Диана Лага
Ангел и Дьявол для Каролины

Пролог. Нужно ли выбирать?

Кабинет Коралины Спаркс был похож на изысканный коктейль — смесь строгого профессионализма и тёплой, почти домашней утончённости. Здесь, на сороковом этаже башни с видом на весь Манхэттен, воздух был пропитан ароматами старых книг, дорогого дерева с едва уловимыми нотами жасмина — её любимых духов.

Полки вдоль стен ломились от каталогов по архитектуре: Ле Корбюзье, Заха Хадид, Норман Фостер — их переплёты, как стражи порядка, стояли ровными рядами. Рядом — книги по маркетингу и психологии продаж, а также коллекционные издания об искусстве, подаренные клиентами. Но взгляд неизменно цеплялся за виниловую коллекцию в углу — наследие отца, страстного меломана. Пластинки The Beatles, Эллы Фицджеральд, Дэвида Боуи, аккуратно рассортированные по жанрам и годам. Над ними, как алтарь, стоял винтажный проигрыватель Thorens TD 124 — подарок на двадцатилетие. Отец говорил: «Музыка, как и недвижимость, — это инвестиция в эмоции».

В центре кабинета, на персидском ковре с витиеватыми узорами, стоял широкий стол из матового венге. Минимализм в каждой детали. На нём нашли свой приют: ноутбук с позолоченным логотипом, смартфон в кожаном чехле, стройные папки с договорами, помеченными цветными стикерами, ручка Parker Sonnet — подарок первой крупной сделки и песочные часы с чёрным кварцем — символ её философии: «Время — единственная валюта, которую нельзя купить».

Коралина стояла босиком, ощущая под пальцами прохладу шерсти ковра. Её деловой костюм — тёмно-бордовый, с игольчатыми плечами — контрастировал с этой маленькой вольностью. Она позволяла себе ходить без обуви только здесь, в святая святых. За порогом кабинета ждали лаковые лодочки на шпильке — доспехи для битв в строгих кабинетах.

А за окном... Город просыпался. Такси, жёлтые, как спелые лимоны, шныряли между небоскрёбами. Офисные работники спешили, спотыкаясь о собственные тени. Где-то там, в этом хаосе, жили два мужчины, подарившие ей две истории, два обещания счастья.

На столе, рядом с песочными часами, лежали два подарка. Такие же разные, как и мужчины, что их преподнесли ей.

Первое издание «Атлант расправил плечи» Айн Рэнд, 1957 год. Тёмно-синий кожаный переплёт с золотым тиснением, почти не тронутый временем. Шёлковое ляссе — цвета стали, как глаза Дэниела Грэма. От книги веяло старой бумагой, натуральной кожей и капелькой бергамота.

Рядом был второй дар – оригинальный винил Фрэнка Синатры «Songs for Swingin’ Lovers!» (Capitol Records, 1956). Конверт с ретро-иллюстрацией — парочка, танцующая под луной. Внутри — засушенная роза, вложенная между пластинкой и конвертом. Лёгкий аромат кофе и цитруса – его аромат, Грегори Ривза.

Коралина провела пальцем по золотому тиснению книги, в памяти всплыли картины. Губы Дэниела на её шее, горячие, требовательные, его сильные руки, вжимающие её ладони в прохладу простыней…

Она коснулась конверта и будто почувствовала нежность пальцев Грегори, что неспешно скользили по её спине от шеи вниз, сладость его поцелуев на губах с привкусом клубники, которой он кормил её в постели, напевая на ухо какую-то мелодию…

Два разных мир, двое разных мужчин, как закат и рассвет. И оба принадлежали ей. Но она не желала принадлежать ни одному из них, и страстно хотела владеть ими обоями. И в последние недели ей это удавалось…

Глава 1. Мистер Дьявол.

Несколько дней назад.

Кабинет Дэниела Грэма был храмом точности — место, где воздух казался отфильтрованным от любых излишеств. Широкие окна от пола до потолка открывали вид на Манхэттен, раскинувшийся внизу, как чертёж, воплощённый в жизнь. Стены, обшитые тёмным дубом, хранили молчаливую роскошь, а на одной из них висел эскиз его последнего творения — небоскрёба «Aurum», обрамлённый в матовый алюминий. Массивный стол из чёрного венге стоял безупречно ровно, без единой бумаги не на своём месте.

Именно здесь, в этом кабинете, где даже тишина казалась выверенной, Каролина Спаркс нарушила порядок.

Она вошла без стука — резким движением распахнув дверь, словно бросая вызов самой атмосфере этого места. Её рыжие волосы, собранные в низкий пучок, не шелохнулись, а изумрудные серьги холодно сверкнули. Чёрно-зелёное платье-футляр облегало фигуру, как вторая кожа, а каблуки стучали по полу с такой чёткостью, будто отбивали такт её уверенности.

Дэниел не встал.

Он сидел за своим столом, застывший, как один из своих проектов — безупречный, холодный, выточенный из мрамора и стали. Тёмно-синий костюм подчёркивал широкие плечи, безупречная белая рубашка оттеняла загорелую кожу, а иссиня-чёрный галстук делал его серые глаза ещё пронзительнее. Его пальцы, длинные и уверенные, лежали перед ним, сложенные в замок.

— Мисс Спаркс. — Его голос был ровным, как линия горизонта. — Ваш клиент хочет пентхаус в «Aurum» за восемнадцать миллионов. Я сказал — двадцать два. Вы пришли, чтобы повторить его ошибку?

Она улыбнулась — губы тронула лишь лёгкая тень насмешки.

— Я пришла объяснить, почему ваш ценник — это грабёж средь бела дня. — Она опустила папку на стол, небрежно, но так, чтобы он видел логотип её компании. — Ваши «эксклюзивные материалы» — это итальянский мрамор, а не лунный камень.

Переговоры о сделке тянулись уже две недели. От пересылок секретарям правок в договор и требований, до встреч в конференц-залах то на территории «Спаркс Инк», то во владениях «Грэмм Индастрис». И с каждой новой встречей лицом к лицу, интерес Каролины к мистеру Грему возрастал. То ли ей хотелось его растоптать за упорство и холодность, за то, как спокойно и невозмутимо он себя ведёт, когда ей уже хочется снять туфлю стучать по столу, доказывая свою правоту. То ли ей хотелось заглянуть дальше корпоративного эго этого сероглазого бизнесмена.

Дэниел не моргнул. Его палец медленно постукивал по столу — ровно, как метроном.

— Вы забыли про вид. И про то, что каждая дверь в этом здании — ручная работа.

Каролина раскрыла папку. Её ногти, тёмно-бордовые, как спелая вишня, скользнули по бумагам.

— Вид есть и в «Monadnock» за пятнадцать. А двери… — Она задержала взгляд на нём. — Дэниел, не заставляйте меня смеяться. Мы оба знаем, что ваш подрядчик экономит на петлях.

Тишина.

За окном город гудел, но здесь, в этом кабинете, время будто замерло.

Дэниел слегка наклонился вперёд — первый признак того, что его безупречный контроль дал микроскопическую трещину.

— Вы провели исследование. Но забыли главное — «Aurum» будет в каждом списке «ТОП-10 Нью-Йорка». А ваш клиент хочет не дом — место в истории.

Она взяла его карандаш — тот самый, что лежал на столе, — и медленно провертела его в пальцах.

— История — это когда платят один раз. А он хочет ещё и не разориться.

Дэниел заметил, как уверенно её пальцы сжимали карандаш. Это не было случайностью.

— Значит, он не ваш уровень. Жаль.

Она положила карандаш обратно — ровно на то же место, откуда взяла.

— Мой уровень — это когда я выжимаю скидку даже из вас.

Их взгляды скрестились, как клинки.

Дэниел откинулся на спинку стула, приняв более расслабленную, но при этом всё ещё властную позу.

— Переговоры зашли в тупик. Давайте сменим обстановку. — Его голос приобрёл лёгкую хрипотцу. — Ужин. «Le Grenouille». Сегодня. Восемь вечера.

Каролина медленно собрала папку.

— Дэниел, не надейтесь. В ресторане я буду так же непреклонна, как и здесь.

Он поправил запонку — крошечный, почти незаметный жест, но она уловила его.

— Я не надеюсь. Я знаю, что вы придёте.

Она уже была у двери, её рука лежала на медной ручке.

— Потому что?

Дэниел улыбнулся — впервые за весь разговор.

— Любопытство.

Каролина не обернулась.

— Место битвы — ваше. Но правила — мои.

Дверь за ней закрылась.

Где-то за окном город продолжал жить, но здесь, в этом кабинете, что-то уже изменилось.

Ресторан встретил их мягким светом хрустальных люстр, отражающимся в позолоченных зеркалах. Стены, обитые тёмно-бордовым бархатом, создавали ощущение приватности, а низкие потолки с лепниной в стиле ар-деко напоминали о старом Нью-Йорке — том, что существовал задолго до стеклянных небоскребов.

Их столик стоял у окна, затянутого тяжёлыми шторами с золотой вышивкой. На столе — белоснежная скатерть, хрустальные бокалы, уже наполненные вином, и букет калл в тон интерьеру. Официант в безупречном смокинге скользил между столиками с той же грацией, с какой Дэниел вел переговоры — без лишних движений, но с абсолютной уверенностью в каждом жесте.

Он уже ждал её, когда она вошла.

Дэниел сидел, откинувшись на спинку стула, его пальцы слегка постукивали по краю стола. На нём уже был другой костюм. В отличие от дневного, сейчас на нем был тёмно-серый пиджак, галстук отсутствовал, верхняя пуговица светло-серой рубашки была расстёгнута. Он выглядел так, будто даже в этом ресторане, где каждый второй гость пытался произвести впечатление, он был здесь единственным, кому не нужно было ничего доказывать. Непринуждённо, но стиль, расслабленно, но властно.

Каролина позволила себе секунду рассмотреть его — в вечернем свете его черты казались резче, а серые глаза — ещё холоднее. Но когда он поднял глаза и встретился с ней взглядом, в них промелькнуло что-то живое — почти неуловимое, но настоящее.

— Вы опоздали на семь минут, — сказал он, но в его голосе не было раздражения.

— Это ещё не рекорд, — она села напротив, поправив складки своего платья — темно-зеленого, такого же глубокого, как цвет моря перед штормом.

— Я уже заказал. Надеюсь, вы доверитесь моему выбору.

Она приподняла бровь.

— А если мне придётся не по вкусу то, что вы выбрали, мистер Грэм?

— Тогда вам придется солгать и сказать, что всё восхитительно.

Уголок её губ дрогнул.

Они говорили о пустяках — о выставке в Метрополитен-музее, о том, как изменился город за последние десять лет. Казалось, это была всего лишь светская беседа, но в каждом его слове, в каждом взгляде сквозило что-то большее. Он не пытался впечатлить её рассказами о своих успехах или отпустить колкость, чтобы проверить её на прочность. Он просто был собой — и в этой уверенности, в этой естественности было что-то, что заставляло её прислушиваться к каждому его слову.

Она ловила себя на том, что следит за движением его рук, за тем, как он на секунду задумывается, прежде чем ответить, за тем, как его голос звучит чуть тише, когда он говорит о чем-то, что его действительно интересует.

И он видел это.

Видел, как её поза становится чуть свободнее, как в её глазах загорается огонёк любопытства, когда он упоминает книгу, которую она не читала, или место, где она не была.

Но ни один из них не спешил признаваться в этом вслух.

Пока что им было достаточно этой игры — тихой, почти незаметной для постороннего глаза, но такой ощутимой для них обоих.

Вино в бокалах постепенно убывало, свечи на столе догорали, а за окнами Нью-Йорк сиял, как драгоценность в бархатной шкатулке.

И что-то между ними уже изменилось — без слов, без жестов, просто потому, что иногда достаточно одного вечера, чтобы понять, что игра только начинается.

— Ещё хотите вернуться к обсуждению сделки, мисс Спаркс?

Его голос звучал ровно, будто он спрашивал о чём-то совершенно обыденном — о погоде, о вине, о последних новостях. Но в глубине этих слов таилось нечто большее.

Каролина медленно подняла глаза, встречая его взгляд. Он сидел напротив, расслабленный, но в его позе чувствовалась скрытая напряжённость — как у хищника, готового к прыжку. Она не спешила с ответом, давая себе время оценить его.

— А чего хотите вы, мистер Грэм?

Её голос был таким же спокойным, но в нём сквозила лёгкая насмешка — вызов, который она бросала ему.

Дэниел чуть наклонил голову набок, и в этот момент в его глазах вспыхнуло что-то тёмное, горячее, что-то, что не имело ничего общего с холодной логикой переговоров.

— Я хочу вас. Прямо сейчас.

Он не повысил голос, не изменил интонацию. Эти слова прозвучали так же просто, как если бы он сказал «я хочу кофе». Но в них не было места сомнениям.

Каролина не шевельнулась. Она лишь слегка прикусила губу, ощущая, как по её спине пробежал горячий трепет.

— Тогда вам стоит попросить счёт, мистер Грэм.

Он легко улыбнулся — одним уголком рта, так, что тень этой улыбки скользнула по его лицу, как молния по ночному небу.

Не говоря ни слова, он поднял руку, ловя взгляд официанта.

И в этот момент между ними повисло нечто большее, чем просто согласие.

Это было начало.

Дверь пентхауса открылась беззвучно, будто и сама не решалась нарушить тишину. Дэниел шагнул в сторону, пропуская Каролину вперёд, его жест был одновременно приглашением и молчаливым вызовом.

Она переступила порог, и первое, что встретило её, была прохлада белоснежного пространства. Прихожая — минималистичная, почти аскетичная: несколько матовых крючков на стене, узкая полка для обуви, встроенная так, что казалась частью самой стены. Ничего лишнего. Ни одной детали, которая могла бы рассказать что-то о хозяине. Каролина наклонилась, лёгким движением освободив ноги от туфель, и босые ступни коснулись полированного бетонного пола. Холодок пробежал по коже, заставив её слегка вздрогнуть — но не от дискомфорта, а от осознания, что здесь, в этом пространстве, все было таким же чётким и продуманным, как сам Дэниел.

Он щелкнул выключателем, и свет мягко разлился по гостиной, открывшейся за прихожей.

Пространство.

Комната дышала холодной элегантностью. Справа — кухня с массивным островом из чёрного мрамора, начищенного до зеркального блеска. В центре — низкий диван, развернутый сиденьями в обе стороны, будто предлагая выбор: смотреть на город или отворачиваться от него. Но главное — окно. Вернее, даже не окно, а вся стена, превращённая в единую стеклянную панель, за которой лежал ночной Нью-Йорк, сверкающий миллионами огней, как рассыпанные драгоценности на чёрном бархате.

Каролина двинулась вперёд, обходя диван, её платье слегка шуршало по полу. Она не оглядывалась, но чувствовала его присутствие за спиной — тяжёлое, неспешное, как дыхание спящего хищника.

Пока она шла, Дэниел снимал пиджак. Одно плавное движение — и тёмная ткань мягко упала на спинку дивана. Затем запонки — он вынул их из манжет, не торопясь, и сунул в карман брюк. Его пальцы нашли верхнюю пуговицу рубашки.

Он расстёгивал их сверху вниз, методично, без спешки. Каждая пуговица освобождала новый участок кожи — сначала ключицы, затем грудь, плоский живот. Когда дошел до пояса, он слегка дернул рубашку, вытаскивая заправленные полы, и последние две пуговицы были также методично расстёгнуты.

Каролина подошла вплотную к окну. За стеклом город жил, дышал, мерцал — но здесь, в этой комнате, время словно замедлилось. Она видела его отражение в стекле: высокое, полуобнаженное, приближающееся.

Ещё один шаг — и он был прямо за ней.

Он сбросил рубашку.

Ткань скользнула по его плечам, упала на пол беззвучно, как тень. Теперь их разделял лишь шаг — и тончайшая нить напряжения, натянутая между ними так сильно, что, казалось, её можно было услышать.

В отражении окна их взгляды встретились.

Город горел внизу.

А они стояли на краю.

В зеркальной глади оконного стекла их силуэты сливались воедино – её стройная фигура в облегающем платье и его мощный полуобнаженный торс, освещённый мерцанием городских огней. Каролина почувствовала, как внутри всё сжалось в сладком предвкушении, когда увидела в отражении, как он делает последний решительный шаг.

Его рука скользнула по её талии с властной нежностью, пальцы впились в тонкую ткань платья, ощущая под ней трепет мышц. Медленно, с хищной грацией, ладонь поползла вверх, к животу, и сильным движением притянула её к себе. Она ощутила, как её спина прижалась к его горячей груди, каждый мускул которого напрягся, как тетива лука перед выстрелом.

Вторая рука взметнулась к её шее – уверенные пальцы запутались в рыжих локонах, отводя их с такой естественной легкостью, будто знали каждую прядь наизусть. Каролина непроизвольно подалась вперёд, её голова склонилась в покорной дуге, обнажая нежную линию шеи – бледную, как лунный свет, и такую уязвимую.

Его дыхание обожгло кожу за секунду до того, как губы коснулись её. Первый поцелуй упал чуть ниже уха – горячий, влажный, заставляющий колени дрожать. Потом они поползли вниз, выписывая замысловатые узоры по чувствительной коже, чтобы вновь подняться вниз, к мочке уха, оставляя за собой след из мурашек.

Она закрыла глаза, вцепившись пальцами в ткань платья, когда его язык обрисовал контур её уха. Внизу, под ними, город продолжал жить – машины ползли, как светлячки, небоскребы сверкали холодными огнями. Но здесь, в этом высоком убежище, существовали только они – его твёрдое тело, прижимающее её к стеклу, его руки, исследующие каждую линию её фигуры, его губы, выжигающие на коже невидимые письмена желания.

Каждое прикосновение было одновременно страстным и требовательным, словно он знал её тело лучше, чем она сама. Его зубы слегка сжали мочку уха, заставив её вздохнуть, но звук потерялся в новом поцелуе, который он разместил на биении пульса у неё на шее.

Она чувствовала, как её платье становится тесным, как кровь пульсирует в висках, как всё внутри сжимается в сладком предвкушении. Его руки скользили по её бокам, поднимаясь к груди, а губы продолжали своё медленное, методичное опустошение, превращая каждую клеточку её тела в огонь.

И где-то в последнем уголке сознания Каролина понимала – это только начало.

Его пальцы, только что освободившиеся от шелковистых пленников-локонов, скользнули вдоль позвоночника, как опытный музыкант, нащупывающий струны перед исполнением страстной мелодии. Металлическая молния поддалась его настойчивому движению с тихим шипением, обнажая кожу дюйм за дюймом – словно раскрывая драгоценный свиток с тайными письменами. Каждое движение бегунка вниз сопровождалось горячими поцелуями, которые он оставлял на освобождающейся коже, будто ставя печати владения на каждом новом участке этой изысканной территории.

Когда молния достигла предела, он выпрямился с грацией большого кота, и в этом движении было что-то торжественное, как будто он готовился к главному действию церемонии. Его руки, сильные и уверенные, взяли в плен тонкую ткань платья, медленно стягивая её с плеч. Большие пальцы скользили по коже вслед за сползающими лямками, оставляя после себя невидимые следы, которые прожигали сознание. Этот двойной контакт – прохлада освобождающейся кожи и жар его пальцев – заставил её вздохнуть глубже, грудная клетка расширилась в немом приглашении.

Ткань, наконец, потеряла последнюю точку опоры и мягко соскользнула к её ногам, образовав шелковый ореол вокруг лодыжек. Его губы тут же вернулись к своей добыче, теперь уже путешествуя от нежной впадины у основания шеи к округлости плеча, а затем вдоль изгиба руки, каждый поцелуй был как клятва, каждый вдох на её коже, как молитва.

Одна его рука обвила её талию, прижимая к себе так плотно, что она почувствовала каждый мускул его тела через тонкую ткань его брюк. Ладонь легла между грудью и животом, словно пытаясь ощутить бешеный ритм её сердца. Вторая рука, властная и нежная одновременно, повернула её голову, заставив встретиться взглядами в тёмном отражении окна, прежде чем его губы нашли её.

Их первый настоящий поцелуй был как вспышка молнии – внезапный, ослепительный, заряженный накопленным напряжением. Его губы захватили её с первобытной страстью, но в этом движении была и какая-то отчаянная нежность, словно он боялся, что она исчезнет, если не удержит её достаточно крепко. Язык скользнул между её губ, требуя ответа, и она ответила тем же – их дыхание смешалось, став единым горячим вихрем. В этом поцелуе было всё – и обещание, и угроза, и вопрос, и ответ, и бесконечное, бесконечное желание.

Каролина едва успевала осознавать происходящее. Всё, что она знала о Дэниэле — его холодная рассудительность, безупречный контроль, размеренность каждого жеста — рассыпалось в прах под напором его желания. Он был словно другой человек — вернее, настоящий, тот, что скрывался за маской безупречного джентльмена.

Его руки не знали колебаний. Они срывали с неё бельё с такой же уверенностью, с какой он подписывал контракты, но теперь в каждом движении была ярость, нетерпение, почти первобытная жажда. Его пальцы скользили по застёжкам, тонким швам её белья, освобождая её тело с методичной точностью, но без намёка на прежнюю сдержанность. Параллельно он избавлялся от собственной одежды — ремень расстёгнут одним резким движением, брюки сброшены, и вот он уже перед ней, полностью обнажённый, его тело — воплощённая мощь, каждая мышца напряжена, как у хищника перед прыжком.

Он взял её руки и прижал её ладони своими к холодному стеклу. Его грудь прижалась к её спине, горячая, влажная от возбуждения, а дыхание обжигало шею. Она видела — их отражение в окне, слившееся в одно. Её рыжие волосы, раскинувшиеся по плечам, его мощный силуэт, обвивший её, как тень.

Его пальцы проскользили по её рукам, затем по бокам вниз. Они сжали её бёдра, пальцы впились в кожу. Казалось, вся дикая страсть, что скрывалась под его ледяной внешностью, выплеснулась наружу и поглотила Каролину и его самого. Его губы не отпускали её шею, дыхание срывалось, его тело дрожало от напряжения.

Она прижалась лбом к стеклу, её дыхание запотело холодную поверхность. Руки, распластанные по окну, дрожали. Город внизу был слеп к тому, что происходило на этой высоте. Огни, машины, люди — всё смешалось в калейдоскопе, но она уже не видела ничего, кроме их отражения, их тел, слившихся в одном ритме.

Он был как шторм — неудержимый, всепоглощающий. И она тонула в этом урагане, не желая спасаться.

Только их дыхание, постепенно выравнивающееся, нарушало покой просторной гостиной. Каролина медленно развернулась, её взгляд скользнул по комнате — диван, на котором висел его пиджак, её одежда, брошенная на пол. Обнажённая фигура Дэниэла, что скрылась за дверью у дальней стены. Каролина улыбнулась, позволив себе секунду на осознание. Теперь можно уходить.

Она наклонилась, подбирая своё платье, и стала одеваться — медленно, с привычной грацией, будто ничего не случилось. Ткань скользила по её коже, ещё чувствительной после его прикосновений, но она не позволяла себе дрожать. Широкие лямки платья легли на плечи, и в этот момент он вернулся.

Дэниэл вошёл так, словно ничего не изменилось — его походка была всё такой же уверенной, взгляд таким же холодным. Только теперь он был без одежды, и это, кажется, нисколько его не смущало. Напротив, он выглядел ещё более властным, ещё более неприступным, будто знал, что его тело — это оружие, и он умеет им пользоваться.

Каролина завела руки за спину, пытаясь поймать бегунок молнии, но платье сопротивлялось, будто издеваясь над её попытками сохранить хладнокровие. Она не моргнула, когда он приблизился, и её голос прозвучал ровно, без дрожи:

— Это ничего не значит. И определённо ничего не меняет.

Он не остановился. Его шаги были размеренными, а голос — таким же спокойным, как если бы они обсуждали погоду:

— Это не значит, что стоит уходить.

Она усмехнулась, всё ещё борясь с молнией.

— Ты что, планировал накормить меня завтраком?

В её тоне была лёгкая надменность, но он не поддался на провокацию.

— И в мыслях не было. Но не обязательно уходить прямо сейчас.

Он подошёл вплотную, и теперь они стояли лицом к лицу. Его серые глаза, холодные, как ледяные озёра, смотрели прямо в её, не позволяя отвести взгляд.

Его руки скользнули по её талии, обхватив её, а пальцы нашли ту самую непослушную молнию. Она инстинктивно опустила руки, позволив ему взять контроль.

Он потянул бегунок вверх, и молния поддалась с лёгким шуршанием. Он застёгивал её медленно, слишком медленно, и его большой палец скользил по её коже там, где вслед за ним смыкались зубцы один за другим — лёгкое, почти невесомое прикосновение, но оно жгло сильнее, чем его поцелуи. Он не отводил взгляд. Когда последний зубец сошёлся, он отпустил ткань и убрал руки. Они всё ещё стояли так близко, что она чувствовала его дыхание на своих губах.

Каролина выдержала его взгляд ещё несколько секунд, стараясь не искать в этих серых глубинах причину остаться. А затем — развернулась и пошла к выходу. Её шаги были спокойными, плечи — прямыми, спина — гордой. Она не оглянулась, не дрогнула, не дала ему ни единого шанса увидеть, что внутри неё бушует буря.

Но он знал. И она знала, что он знает. И игра только начиналась.

Прихожая встретила её прохладной тишиной. Каролина наклонилась, ловко надевая туфли, когда за спиной раздался тот самый голос – бархатистый, с лёгкой хрипотцой, но теперь в нём плескалась капля чего-то нового. Не насмешка, не прежняя холодная уверенность, а игривое, почти кошачье баловство, заставляющее мурашки пробежать по спине.

– Спасибо за приятную компанию за ужином, мисс Спаркс.

Она замерла на мгновение, чувствуя, как эти слова обжигают кожу горячим шёпотом. Затем медленно выпрямилась, поворачиваясь к нему с царственной грацией.

Он стоял в дверном проёме, обнажённый и невозмутимый, плечом прислонившись к косяку. Золотистый свет из гостиной очерчивал каждый рельеф его тела – упругие мышцы пресса, мощную линию бёдер, ту самую опасную грацию хищника, утолившего первый голод. Лёгкая улыбка играла на его губах, и в этом полумраке, с тенью наслаждения в глазах, он выглядел как сам искуситель – прекрасный и невозмутимый в своей дерзости.

«Сам дьявол» – мелькнуло у неё в голове, когда их взгляды скрестились в немом поединке.

Каролина позволила себе последний оценивающий взгляд – медленный, наглый, скользящий по его фигуре с вызывающей откровенностью. Затем, не удостоив ответом, резко развернулась к двери.

Холодный металл ручки под пальцами, лёгкий толчок – и ночной воздух коридора коснулся её разгорячённой кожи.

– До встречи на переговорах, мистер Грэм, – бросила она через плечо, и голос её звучал как отточенная сталь.

Дверь закрылась с тихим щелчком, но эхо их игры ещё долго витало в воздухе – между «до свидания» и «это не конец», между холодом её слов и жаром, оставшимся на её коже.

А он остался стоять в дверном проёме, довольная улыбка играла на его безупречном лице. Партия только началась, и она обещала быть захватывающей. Следующий ход будет за ним.

Глава 2. Господин Ангел.

Солнечный свет, пробивающийся сквозь полупрозрачные шторы, золотистыми бликами скользил по поверхности стола, где лежал нетронутый контракт. Каролина сидела, откинувшись в кресле, босые ноги утопали в мягком ворсе персидского ковра. Пальцы её правой руки бесцельно перелистывали страницы, не задерживаясь на цифрах и пунктах, в то время как левая, словно живя собственной жизнью, то и дело поднималась к шее, касаясь того места, где вчера его губы оставили невидимый след.

Кожа под пальцами казалась горячее обычного, будто пропитанная воспоминаниями о его прикосновениях – настойчивых, властных, лишающих рассудка. Она закрыла глаза, на мгновение позволив себе погрузиться в эти мысли, но тут же резко отдернула руку, словно обожглась.

«Соберись, дура!» – мысленно прошипела она себе, стиснув зубы.

Слабость была недопустима. Зависимость – тем более.

Спасением стал звонок телефона, разорвавший тягостную тишину. На экране весело подпрыгивало имя – Элла. Каролина глубоко вздохнула, собираясь с мыслями, прежде чем поднести трубку к уху.

– Привет, мисс Серьёзность! – раздался на том конце жизнерадостный голос, такой контрастный её нынешнему настроению.

Каролина невольно улыбнулась, чувствуя, как напряжение понемногу отпускает.

– Элла, ты вернулась в город?

– Да, и если у тебя были планы на вечер, отменяй! – не скрывая восторга, продолжила подруга. – Мы идем в одно очень атмосферное место. Ты даже представить не можешь...

Каролина нахмурилась, машинально начиная отказываться:

– Не уверена, что...

Но Элла, как всегда, не собиралась сдаваться.

– Каролина, – её голос стал настойчивее, – Ты не устала от этих мужчин в деловых костюмах и разговоров, состоящих из цифр? Я не приму отказ. Ты знаешь, какая я заноза.

Каролина закатила глаза, но сопротивление уже таяло. В конце концов, возможно, это именно то, что ей сейчас нужно – шум, смех, что-то, что выбьет из головы навязчивые мысли.

– Ладно, ладно, – сдалась она, чувствуя, как где-то внутри уже начинает теплиться любопытство. – Говори время и адрес.

За окном город продолжал жить своей жизнью, не зная, что где-то в его сердце одна женщина только что сделала шаг навстречу чему-то новому. Или, возможно, просто попыталась убежать от себя самой.

Тёмно-бордовые стены, обитые бархатом, впитывали свет, словно старый винил впитывает музыку. Над барной стойкой, отполированной до зеркального блеска, висели неоновые вывески с названиями алкогольных брендов 60-х – их призрачное свечение отражалось в бокалах, расставленных перед барменом.

Сам бармен – мужчина лет сорока с аккуратно закрученными усами и подкатанными рукавами рубашки – ловко жонглировал шейкером, будто дирижируя невидимым оркестром. За его спиной выстроились в ряд бутылки с экзотическими настойками, их стекло переливалось янтарными, рубиновыми и изумрудными оттенками.

В глубине зала теснились столики – маленькие, круглые, с потёртыми медными основаниями. За одним сидела пара влюбленных, их пальцы переплетались над бокалом мартини. За другим – компания девушек в платьях с геометрическим принтом, звонко смеющихся над чьей-то шуткой.

Но главное – сцена. Небольшая, почти игрушечная, она была обтянута чёрным бархатом. На ней уже стояли микрофоны, гитарные стойки, барабанная установка с потрескавшимися тарелками – всё выглядело так, будто музыканты вот-вот выйдут и начнут играть. Пианино в углу сцены, с пожелтевшими клавишами, ждало своего часа. Над всем этим висел старый прожектор, его красный свет уже готов был превратить это пространство в маленький храм музыки.

Где-то в углу играл джаз – томный саксофон переплетался с шёпотом контрабаса. Но все понимали – это лишь прелюдия. Скоро начнется настоящее шоу.

Дверь ретро-бара «Вельвет» с мягким звоном колокольчика пропустила внутрь двух женщин. Каролина вошла первой, её рыжие волны, сегодня свободно ниспадающие на плечи, вспыхнули медным отблеском в свете винтажных ламп. Элла, её подруга, шагнула следом, энергично оглядывая помещение – её короткое платье цвета спелой сливы и дерзкая стрижка казались идеально вписанными в эту обстановку.

Бармен, тот самый усач с безупречной техникой смешивания коктейлей, встретил их одобрительным кивком. Его глаза блеснули узнаванием – Элла явно была здесь частой гостьей.

– Наш угловой столик свободен? – без церемоний спросила она, указывая на небольшой круглый столик у самой сцены.

– Как всегда для вас, мисс Рейнольдс, – бармен сделал галантный жест рукой, в которой всё ещё держал хромированный шейкер.

Столик действительно был лучшим в зале – отсюда открывался идеальный вид на сцену, но при этом он оставался достаточно уединённым. Кожаные банкетки мягко прогнулись под ними, а свет маленькой лампы в виде старинного граммофона создавал интимную атмосферу.

– Две фирменных Вельвет Мун? – предположил бармен, уже доставая высокие бокалы.

Элла утвердительно мотнула головой, но Каролина, неожиданно для себя, подняла палец:

– Для меня – Манхеттен, пожалуйста. Крепкий. С двойной вишней.

Бармен одобрительно поднял бровь, а Элла округлила глаза:

– Ого! Кто-то сегодня решил оторваться по-настоящему, – она игриво толкнула подругу локтем.

Каролина лишь загадочно улыбнулась, её пальцы невольно постукивали по бархатной обивке сиденья в такт джазовому биту, доносящемуся откуда-то из глубины зала.

Когда напитки прибыли – её Манхеттен в классическом треугольном бокале с двумя рубиновыми вишенками на шпажке, и воздушный лавандовый коктейль Эллы в бокале с сахарным ободком – Каролина почувствовала, как напряжение последних дней начинает понемногу растворяться.

– За новые впечатления, – Элла звонко чокнулась с ней, и хрустальный звук будто дал старт чему-то новому.

В этот момент на сцене замигали огни, предвещая начало выступления.

Свет в зале приглушился, оставив лишь мягкое свечение ламп, обрамляющих сцену. Из-за кулис один за другим вышли музыканты – перкуссионист с расслабленной улыбкой, басист, нервно пробежавший пальцами по струнам, и наконец – он.

Грегори появился словно из другого измерения. Его тёмно-русые волосы, слегка растрепанные, падали на лоб мягкими прядями, а карие глаза под густыми бровями сразу нашли Каролину в толпе, будто чувствовали её присутствие. На нём была простая чёрная рубашка с расстегнутым воротом, обнажавшая цепочку с крошечным серебряным медиатором, и узкие джинсы, подчёркивавшие длину его ног. Он нес гитару как продолжение себя – бережно, но с непоколебимой уверенностью.

Сев на табурет, он поправил микрофон, и когда заговорил, его бархатистый баритон разлился по залу густым мёдом:

– Добрый вечер, красавцы и красотки, – улыбка тронула его губы, обнажив белизну зубов. Мы – Виски для Дейзи, и сегодня у нас для вас кое-что особенное.

Каролина почувствовала, как что-то внутри неё сжалось в сладком предвкушении.

Первая композиция была без слов – только музыка, переплетающаяся в сложном, но гармоничном танце. Гитара Грегори плакала и смеялась, то нежно перебирая струны, то взрываясь каскадом звуков. Его пальцы двигались с гипнотической грацией, а лицо отражало каждую эмоцию – то закрывал глаза, погружаясь в мелодию, то смотрел в зал, словно делился с каждым частичкой своей души.

Затем наступила тишина.

Грегори наклонился к микрофону, и его голос, теперь чуть хрипловатый, прошептал:

– Эта песня – о падении. О том, как страшно и как прекрасно – отпустить контроль. Она называется «Бездна».

Первые аккорды прозвучали как капли дождя – отдельные, чистые, наполненные тихой грустью. Грегори склонился над гитарой, его ресницы отбрасывали тени на скулы. Затем мелодия стала набирать силу, как прилив, несущийся к берегу – неудержимый, мощный, прекрасный в своей ярости.

И вот – его голос. Не просто пение, а исповедь, вырвавшаяся из самой глубины. Он не пел – он проживал каждую строчку, его баритон то взлетал чистым серебром, то опускался до хриплого шёпота, заставляя кожу покрываться мурашками. Когда он тянул ноты, в его голосе проскальзывала та самая блэндинговая хрипотца – словно звук терся о края его души, прежде чем вырваться наружу.

«Я падаю в бездну твоих глаз,

Где теряются все мои маяки...»

Каролина не дышала. Его исполнение было настолько проникновенным, что казалось – он поёт только для неё. Каждое слово, каждый вздох, каждый взгляд из-под опущенных ресниц бил прямо в сердце.

Когда последний аккорд растаял в воздухе, в зале на секунду воцарилась тишина – публика замерла, потрясенная. Затем взорвался гром аплодисментов. Но Каролина не аплодировала. Она просто смотрела на него, понимая, что только что стала свидетельницей чего-то по-настоящему волшебного.

А Грегори, вытирая со лба выступившие капельки пота, снова улыбнулся – и на этот раз его взгляд намеренно нашёл её в толпе, будто говорил: «Это было для тебя».

После концерта Грегори растворился в толпе поклонниц, устремившихся к бару вслед за ним. Их восторженные возгласы и нарочито громкий смех создавали вокруг музыканта живое облако обожания.

– Пойдём познакомимся, он явно тебе приглянулся, – Элла игриво подтолкнула подругу локтем, но Каролина лишь одарила её укоризненным взглядом, в котором читалось благородное негодование.

– Я похожа на глупышку, готовую ради пары секунд внимания мужчины растерять всё своё достоинство? – её голос звучал холоднее мартини в их бокалах.

Элла закатила глаза, но улыбка не покидала её губ:

– Ох, простите, мисс Спаркс, я было решила, что, хотя бы на этот вечер ваша гордыня осталась в кабинете.

Они остались сидеть за столиком, наблюдая, как волна восторженных девушек постепенно отхлынула от музыканта. Каролина не замечала, как его взгляд то и дело скользил в их сторону, задерживаясь на её горделивой осанке и рыжих волнах волос, переливающихся в мягком свете ламп.

Когда Элла ненадолго отлучилась, он подошёл с лёгкостью человека, привыкшего чувствовать себя желанным гостем в любом пространстве.

– Вы слишком шикарно одеты для такого простенького заведения, – его голос, тёплый и бархатистый, прозвучал прямо за её спиной. – Похоже, вас сюда затащили против воли, иначе вы бы подобрали более соответствующий наряд.

Каролина медленно повернулась, встречая его улыбку – лукавую, чуть озорную, с едва заметной ямочкой на щеке. Её зелёные глаза скользнули по его фигуре с холодноватой оценкой: растрёпанные после выступления волосы, рубашка, слегка промокшая от пота на груди, гитарный ремешок, всё ещё перекинутый через плечо.

– А вы слишком весёлый для того, кто исполняет грустный блюз, – парировала она, но уголки её губ дрогнули.

Его смех прозвучал неожиданно звонко – искренний, заразительный, как внезапный солнечный луч в пасмурный день. Он ловко перевернул стул и сел верхом, его движения были такими же плавными, как звуки его гитары.

– Грегори, – представился он, протягивая руку.

– Каролина, – её пальцы едва коснулись его ладони, но этого мгновения хватило, чтобы почувствовать шершавость гитарных мозолей.

– Давай на «ты», – предложил он, и в его глазах вспыхнул озорной огонёк. – Я расскажу о грустном блюзе, а ты – как сюда попала.

Их разговор закружился, как вихрь – он рассказывал о своих первых выступлениях в подземных клубах, она – о случайном знакомстве с Эллой в университете. Его жесты были широкими и выразительными, её – сдержанными, но каждое движение выдавало живой интерес.

Элла, вернувшись, на мгновение замерла в нескольких шагах, увидев их склонённые друг к другу головы и оживлённые лица. С улыбкой она развернулась и направилась к бару, оставляя их наедине с зарождающейся симфонией взаимного интереса.

А за окном ночной город продолжал свой бесконечный танец огней, нисколько не подозревая, что где-то в маленьком баре только что началась новая история.

Лампы в баре замигали, сигнализируя о скором закрытии. Последние посетители неохотно собирали вещи, а официанты начали расставлять стулья на столы. В воздухе витал сладковатый аромат смешанных напитков и ностальгии по только что прожитым мгновениям.

Грегори вдруг потянулся в карман джинсов и извлёк слегка помятую брошюру с изображением ананаса – афишу их следующего концерта в джаз-клубе «Тропики».

– Надеюсь увидеть тебя там, – произнёс он, протягивая листовку. Его пальцы на мгновение задержались на её ладони дольше необходимого.

Каролина рассмотрела афишу, затем подняла взгляд, в её глазах играли золотистые искорки:

– Если я приду, ты будешь играть только для меня? – её голос звучал лёгкой шуткой, но в глубине фразы прятался настоящий вопрос.

Грегори склонил голову, будто скрепляя незримый договор:

– Договорились.

Между ними повисла звенящая пауза, наполненная невысказанными предложениями. Он хотел пригласить её к себе – на чашку кофе, на прослушивание новых демозаписей, на что угодно, лишь бы продлить этот вечер. Она мечтала услышать это приглашение – но гордость заставляла её сжимать брошюру в руках, вместо того чтобы протянуть ему навстречу ладонь.

– Значит... до следующей пятницы, – наконец произнесла Каролина, делая шаг назад.

– До пятницы, – кивнул он, понимая, что сейчас не время торопить события.

Она развернулась и пошла к выходу, чувствуя его взгляд на своей спине. В дверях Каролина обернулась – Грегори всё ещё стоял у их столика, освещённый неоновым светом вывески, и смотрел ей вслед.

За окном такси уже ждало, но в этот момент ей вдруг захотелось, чтобы водитель уехал без неё. Чтобы дверь бара захлопнулась, оставив их вдвоём среди пустых стульев и недопитых бокалов. Чтобы этот вечер не заканчивался так... правильно.

Каролина глубоко вздохнула и шагнула в ночь, сжимая в руке афишу с ананасом – глупым символом обещания, которое они почему-то не смогли озвучить. Дверь такси уже была открыта, когда его голос остановил её, прозвучав сквозь ночную прохладу как тёплый аккорд:

— Не против разделить поездку?

Каролина обернулась. Грегори стоял в трёх шагах, его силуэт вырисовывался на фоне неонового сияния вывески бара. В руках он сжимал чехол от гитары, а взгляд — тёмный, вопрошающий — приковывал сильнее слов.

— Почему бы и нет, — её улыбка расцвела сама собой, будто давно ждала этого момента.

Они сели на заднее сиденье, разделённое внезапной тишиной. Такси рвануло в поток огней, а город за окном превратился в размытое полотно теней и бликов. Его плечо иногда касалось её плеча на поворотах — лёгкое, случайное, но каждый раз от прикосновения по её коже пробегали искры. Он рассказывал о концерте, смеялся над неудачным соло басиста, а она ловила его жесты: как он вскидывал руку, чтобы подчеркнуть мысль, как тень ресниц падала на скулы, когда он смотрел в окно.

— Здесь, — вдруг сказал он, когда машина замедлила ход у старинного кирпичного здания с чугунными балконами.

Грегори расплатился, открыл дверь. Улица здесь была тихой, лишь фонарь бросал дрожащие блики на мостовую. Он взял гитару, но не сделал шага к подъезду. Взгляд его скользнул по её лицу, остановившись на губах.

— Пойдём? — просто предложил он, и в этом вопросе не было давления — только тёплое, ненавязчивое приглашение.

Она почувствовала, как сердце ударило в рёбра. Безумие, — шепнул внутренний голос. Он почти незнакомец. Ты даже не знаешь, где он живёт. Но ноги уже двигались за ним — мимо кованых ворот, через двор с запахом влажного камня и жасмина. Он открыл тяжёлую дверь с витражным стеклом, пропуская её вперёд.

— Предупреждаю, там хаос, — улыбнулся он, и в его глазах вспыхнуло что-то озорное и невероятно притягательное.

Каролина переступила порог. Темнота подъезда пахла деревом и старыми книгами. Где-то вверху заскрипели ступени. Она не оглянулась на улицу, не подумала о такси. В эту секунду существовал только он — его шаги на лестнице, его дыхание за спиной, его обещание хаоса.

И пошла.

Дверь закрылась за ними с мягким щелчком, отделяя их от остального мира. Прихожая встретила их т`плым полумраком, где в воздухе витал тонкий аромат воска для дерева, смешанный с едва уловимыми нотами старого винила. На стене у входа висела грубоватая деревянная вешалка, с которой небрежно свисали кожаная куртка и несколько шарфов. Под ногами уютно расположилась небольшая коллекция обуви — потертые кеды, скальные туфли и одинокий оксфорд, будто случайно затесавшийся в эту компанию.

Гостиная открывалась перед ними как страница дневника — искренняя, наполненная жизнью. Кирпичная стена, не скрытая под отделкой, хранила следы времени и творчества. На ней соседствовали гитары, аккуратно развешенные на специальных крюках, и несколько постеров с концертов. В углу стояло старое пианино, его полированная поверхность блестела в мягком свете, выдавая бережный уход. Клавиши, чуть пожелтевшие от времени, словно ждали прикосновения мастера.

Книжные полки, заполненные до отказа, демонстрировали вкус хозяина — томики классической литературы мирно уживались с коллекцией виниловых пластинок. «Над пропастью во ржи» соседствовала с альбомом «The Beatles», а сборник стихов Цветаевой — с концертным изданием Элвиса Пресли.

В центре комнаты располагался уютный диван, утопающий в подушках и мягком пледе. Рядом — деревянный кофейный столик с аккуратно расставленными предметами: ноутбуком, блокнотом с нотами, парой книг с закладками. У окна стоял высокий стул с микрофоном, создавая импровизированную домашнюю студию.

На подоконнике выстроились в ряд кактусы — единственные растения, способные выжить в его насыщенном графике. Восточный ковер на полу приглушал шаги, создавая ощущение уюта. В воздухе витал аромат свежесваренного кофе с лёгкими нотами цитруса и старых страниц.

Среди этого творческого беспорядка прослеживалась чёткая система — особенно когда дело касалось музыкальных инструментов. Каждая гитара висела на своем месте, пианино было безупречно чистым, а на полке рядом с проигрывателем аккуратно лежали пластинки в защитных конвертах.

— Ты удивительно аккуратен с инструментами, — заметила Каролина, проводя пальцем по крышке пианино.

— Они же живые, — улыбнулся он, поправляя струны на гитаре. — Заслуживают уважения.

Его жилище дышало теплом и историей. Каждая вещь, каждая царапина на деревянных поверхностях, каждое пятно на страницах книг рассказывало свою историю. Это был не просто дом — это было продолжение его души, где каждая деталь, даже самая незначительная, находилась именно там, где должна была быть.

И когда он протянул ей чашку кофе, их пальцы снова встретились, а за окном Нью-Йорк продолжал свой бесконечный танец огней, будто одобряя это неожиданное сближение двух таких разных миров.

Тишина комнаты вдруг стала осязаемой, наполненной лишь звуком их дыхания. Он сделал шаг вперёд, сократив расстояние между ними до ничего. Его ладонь, теплая и чуть шершавая от гитарных струн, скользнула по её щеке с такой нежностью, будто боялась разбить хрупкий фарфор. Пальцы аккуратно вплелись в рыжие пряди у виска, задерживаясь там, словно желая запомнить текстуру каждого волоска.

Он наклонился, и в этот момент его вторая рука обвила её талию — не хватающе, а приглашающе, давая ей возможность отступить. Но она не отступила. Когда его губы коснулись её губ, это было похоже на падение первого снега — мягко, невесомо, без спешки. Его поцелуй не требовал, не торопил, а лишь вопрошал, и она ответила, позволив своим рукам подняться по его шее, пальцам утонуть в густой шевелюре, которая оказалась удивительно мягкой, как шёлк под солнцем.

Его губы начали путешествие вниз, оставляя влажные следы по линии скулы, затем по изгибу шеи, где пульс бился так явственно. Каждое прикосновение было обжигающе нежным, словно он боялся пропустить хоть миллиметр этой кожи. Тем временем его пальцы, ещё недавно ласкавшие её лицо, переместились к спине, нашли молнию платья и начали медленно, с почти мучительной неторопливостью, стягивать её вниз.

Ткань зашелестела, скользя по её телу, и вот уже лямки соскользнули с плеч, а платье упало к ногам, как лепестки с цветка. Её руки начали своё исследование — пальцы скользили по его груди, расстёгивая одну пуговицу за другой, открывая рельефный ландшафт его тела. Когда последняя пуговица освободилась, он стянул рубашку одним плавным движением, и она почувствовала под ладонями его кожу — горячую, слегка влажную, живую.

Но вдруг он отстранился, всего на мгновение, достаточное, чтобы взять её за руку. Его глаза, тёмные и бездонные, словно ночное небо, смотрели прямо в её, а губы тронула едва заметная улыбка. Без слов он повел её за собой, их пальцы переплелись, и шаги слились в едином ритме, как две ноты, наконец нашедшие свою гармонию.

Комната вокруг них перестала существовать — остались только тепло его руки, биение его сердца, которое она чувствовала сквозь кожу, и обещание, витающее в воздухе, что это только начало.

Спальня встретила их мягким полумраком, где единственным источником света была лампа с тёплым жёлтым абажуром, отбрасывающим кружевные тени на стены. Пространство дышало той же творческой небрежностью, что и гостиная, но здесь чувствовалась особая, интимная атмосфера — место, куда редко ступала чужая нога.

Кровать, широкая и низкая, с бельём песочного оттенка, занимала центр комнаты. Простыни, чуть смятые у изголовья, хранили отпечаток его тела — будто он только что встал, хотя на самом деле не спал здесь уже несколько часов. Над изголовьем висела гитара на специальном креплении — последнее, что он видел перед сном и первое — просыпаясь.

У стены притулился небрежно составленный стопками винил — пластинки, обложки которых были слегка потрёпаны от частого использования. Рядом, на тумбочке из тёмного дерева, стоял стакан с недопитым чаем, остывшим ещё с утра, и потрёпанный томик стихов, раскрытый на середине — видимо, последнее, что он читал перед выходом.

Окно, завешенное льняными шторами, приоткрыто — ночной воздух шевелит краями ткани, принося с улицы лёгкий аромат цветущего жасмина. На подоконнике — несколько камешков с дырочками, привезённых с разных побережий, и пара засохших морских звёзд — немые свидетели его одиноких прогулок у воды.

В углу, на вешалке, его любимый свитер, в котором он играет дома, когда пишет музыку.

Эта комната не стремилась впечатлять — она была настоящей. Здесь пахло им — его шампунем, его потом, его творчеством. Каждая деталь, даже самая незначительная, рассказывала историю его жизни — не приукрашенную, не подготовленную для чужих глаз, а такую, какая она есть.

И когда он ввёл её сюда, держа за руку, в этом не было театральности — только искреннее желание поделиться самым сокровенным: местом, где он был самим собой, без масок и прикрас.

Прохлада простыни коснулась её спины, создавая контраст с жаром его тела. Он опускал поцелуи вдоль её шеи, плеч, ключиц – каждое прикосновение было как нота в медленной, сладостной мелодии. Там, где в обычной жизни он говорил быстро, жестикулировал, смеялся громко и без оглядки, теперь в его движениях была почти медитативная неторопливость.

Его губы скользили по её коже, как музыкант, изучающий любимый инструмент перед игрой – с благоговением, с желанием почувствовать каждую вибрацию. Когда он добрался до изгиба груди, его дыхание стало чуть глубже, но темп не изменился – он словно растягивал время, превращая каждый момент в вечность.

Она не заметила, как исчезло её белье – его пальцы освобождали её от последних преград с такой естественной грацией, будто делали это всю жизнь. И так же незаметно исчезли его джинсы, оставив их кожу соприкасаться без барьеров.

Его тело оказалось ещё горячее, чем она представляла – живое, сильное, но не напряженное. Её ладони скользили по его спине, ощущая под пальцами рельеф мышц, каждый изгиб позвоночника, затем опускаясь ниже, к узкой талии, где кожа была особенно чувствительной. Он вздрогнул под её прикосновением, и этот момент искренней реакции заставил её сердце биться чаще.

Время потеряло значение. Где-то за окном шумел город, где-то тикали часы, но здесь существовали только они – два тела, сливающиеся в медленном танце, два дыхания, смешивающихся в едином ритме.

Он не торопился, не пытался ускорить этот момент – напротив, каждый его поцелуй, каждое движение было клятвой, что спешить некуда, что впереди – целая вечность. И она, привыкшая контролировать каждый аспект своей жизни, вдруг с удивлением осознала, что полностью доверяет этому темпу, этому человеку, этой ночи.

И когда наконец их тела соединились, это было не бурное пламя, а медленное, глубокое слияние – как две реки, наконец нашедшие общее русло после долгого пути.

Тепло его тела ещё жило на её коже, когда Каролина скользнула с простыней, остывающих без его присутствия. Она собрала разбросанные по комнате вещи с тихой осторожностью, будто боялась разбудить воспоминания, которые только что были созданы. Платье, сброшенное у дивана в гостиной, всё ещё хранило лёгкий запах его одеколона – древесный, с оттенком чего-то пряного.

Ткань скользнула по её телу, как вторая кожа, когда вдруг за спиной раздался его голос:

— Уже сбегаешь?

Она обернулась. Он стоял в дверном проеме, совершенно голый, загорелый, с волосами, растрепанными их общим порывом. Капли воды ещё блестели на его плечах после душа, скатываясь по рельефу груди. Улыбка на его губах была одновременно невинной и знающей – как у ангела, который вдруг решил соблазнить смертную.

— Я планировала попрощаться, — её голос звучал ровнее, чем она чувствовала.

Он шагнул ближе, и мягкий свет лампы заиграл на его ресницах, делая взгляд ещё более проникновенным.

— Ты же придешь на концерт?

Она позволила себе улыбнуться, чувствуя, как предательское тепло разливается по щекам:

— Не стану давать обещаний.

Её подмигивание было лёгким, почти неуловимым, как взмах крыла колибри. Через мгновение она уже повернулась к выходу, оставляя за спиной его смех – тёплый, как мёд, и такой же сладкий.

Её шаги по коридору были размеренными, гордыми, но сердце билось так, будто пыталось вырваться из груди. Дверь захлопнулась за ней с мягким щелчком, оставляя в воздухе лишь тонкий шлейф её духов и невысказанное «до встречи».

А он остался стоять посреди комнаты, всё ещё улыбаясь, с уверенностью человека, который знает – это не прощание. Это пауза перед следующим куплетом их песни.

Глава 3. Тонкая Грань.

Утро разливалось по Манхэттену золотистыми бликами, а Каролина стояла у панорамного окна, наблюдая, как город оживает внизу – крошечные фигурки людей спешили по своим делам, жёлтые такси ползли, как букашки, а небоскребы сверкали холодным стеклом. В её руке дымился кофе, ароматный и горький, но мысли были далеко – там, где пахло гитарным воском и старыми книгами, где тёплые пальцы оставляли следы на её коже...

Лёгкий стук в дверь вырвал её из воспоминаний.

– Мисс Спаркс, они здесь, – голос Жанны, её секретаря, прозвучал чётко и профессионально, без лишних интонаций.

Каролина медленно повернулась, кивнув в ответ, и дверь снова закрылась, оставив её наедине с собой. Она глубоко вдохнула, закрыв глаза на мгновение, чувствуя, как маска деловой леди – холодной, собранной, безупречной – опускается на её лицо, словно второй слой кожи.

Её каблуки, чёрные и острые, как её решения, ждали у двери. Она наклонилась, чтобы надеть их, и в этот момент они казались не просто обувью, а доспехами, которые защитят её от любых неожиданностей. Каждый ремешок, каждая пряжка застегивались с привычной точностью – так же, как она застёгивала свои эмоции, пряча их глубоко внутри.

Когда она вышла в коридор, её походка была уверенной, а взгляд – ясным. Никто бы не догадался, что несколько часов назад её пальцы запутывались в чьих-то волосах, а губы шептали не деловые термины, а что-то совсем другое...

Но город ждал, бизнес не терпел промедлений, и Каролина Спаркс знала своё место – во главе переговоров, а не в чьих-то объятиях. По крайней мере, до следующего вечера.

А пока – только холодный блеск стёкол, ровный стук каблуков по мрамору и бесконечная игра, в которой она всегда держала себя в руках.

В просторной переговорной, залитой холодным светом сквозь панорамные стёкла, кипела настоящая буря. Юристы с обеих сторон метали аргументы, как кинжалы – точные, острые, нацеленные в слабые места контракта. Голоса то взлетали в страстных возражениях, то опускались до шёпота в поисках компромисса, но каждый раз переговоры снова заходили в тупик.

А посреди этого урагана, будто в эпицентре шторма, царила абсолютная тишина. Два острова спокойствия в бушующем океане дебатов.

Каролина восседала в кресле с королевской непринужденностью, её поза была одновременно расслабленной и безупречно прямой. Перламутровая блуза, облегающая строгие линии тела, переливалась мягкими бликами при каждом едва заметном движении. Чёрная юбка-карандаш, словно вторая кожа, подчёркивала каждый изгиб её ног, сложенных в безупречно профессиональной позе.

Её руки – с безупречным маникюром цвета слоновой кости – покоились на тонких ручках кресла, пальцы лишь изредка постукивали в такт каким-то внутренним размышлениям. Рыжие волосы, собранные в тугой колосок, открывали изящную линию шеи, где бился едва заметный пульс. Ни серег, ни колец – только часы с тонким ремешком, отсчитывающие секунды этого противостояния.

Напротив неё, за сверкающей стеклянной поверхностью стола, Дэниел Грэм сидел, словно высеченный из мрамора – безупречный, холодный, недосягаемый. Его костюм глубокого синего цвета напоминал ночное небо перед грозой – насыщенное, почти чёрное в складках, но переливающееся скрытым блеском при каждом движении. Белоснежная рубашка подчеркивала загар его кожи, а галстук из чёрного атласа лежал идеально ровно, без единого изъяна.

Его правая рука покоилась на столе – длинные пальцы слегка касались поверхности, из-под манжеты выглядывали тонкие золотые стрелки часов, отсчитывающие секунды этой немой дуэли. Левая рука лежала на подлокотнике, расслабленная, но в каждом сухожилии, в каждом суставе чувствовалась скрытая сила, готовая в любой момент превратиться в действие.

Но главное – его глаза.

Серые, как сталь, как лёд на поверхности озера в самый холодный зимний рассвет. Они не отрывались от неё, не выражали ни раздражения, ни нетерпения. Это был взгляд хищника, замершего перед решающим прыжком, взгляд стратега, просчитывающего каждый следующий шаг.

Каролина отвечала ему тем же – её зелёные глаза, обычно такие живые и выразительные, сейчас были холодны, как изумруды в короне ледяной королевы. Они не дрогнули, не отвели взгляд, не выдали ни единой эмоции.

Казалось, что в этой переговорной, где юристы яростно спорили, обсуждая цифры и пункты контракта, идет совсем другая битва – тихая, безмолвная, но куда более важная.

Он выглядел спокойным, уверенным в себе, абсолютно контролирующим ситуацию. Но она видела – в глубине этих серых глаз что-то тлело. Искра, вспышка, что-то живое и горячее, что не смогла погасить даже его железная воля.

Игра продолжалась.

Кто первым дрогнет? Кто первым отведет взгляд? Кто первым признает, что за этими переговорами, за этим холодным противостоянием, скрывается нечто большее, чем просто деловой интерес?

Пока ответа не было. Только стол между ними. Только взгляды, скрестившиеся в немом поединке. Только тиканье часов, напоминающее, что время идет, а битва ещё не окончена.

Каролина чувствовала, как под его взглядом – тяжёлым, как бархатная ночь, пронзительным, как лезвие – весь мир за стенами переговорной перестал существовать. Его серые глаза, обычно холодные, как сталь в декабрьский полдень, сейчас пылали тем самым скрытым огнём, который она узнала позапрошлой ночью. Контракт, цифры, миллионы – всё это растворилось в одном лишь воспоминании о его руках, сжимавших её бедра, о его губах, обжигающих кожу...

Её строгий деловой костюм внезапно стал невыносимой клеткой. Юбка-карандаш, обтягивающая бедра, напоминала о том, как его ладони скользили по её коже. Бежевая блузка казалась душной – ей хотелось сорвать её, почувствовать прохладу воздуха на обнаженных плечах.

И вдруг – едва заметное движение. Уголок его губ дрогнул, намекая на улыбку, которая не появлялась, но уже обжигала её. Он знал. Читал её мысли, как открытую книгу. В его взгляде вспыхнуло что-то дикое, первобытное – то самое, что заставило его в ту ночь прикусить мочку её уха – страстно, но нежно, не оставляя видимых следов.

– Детки, пойдите погуляйте.

Его голос – бархатный баритон, не повышающийся ни на децибел, но перекрывающий все споры – прозвучал, как удар хлыста. Юристы замерли. Его команда начала собираться с привычной покорностью, её люди – с замешательством. Она лишь слегка кивнула, не отрываясь от его глаз, чувствуя, как между ними натягивается незримая нить.

Двери закрылись. Тишина.

Они остались одни – он, всё такой же безупречный в своём темно-синем костюме, и она, с едва заметной дрожью в пальцах, сжимающих подлокотники кресла. Часы тикали, отсчитывая секунды этого молчаливого противостояния. В воздухе витал аромат его парфюма – древесного, с горьковатыми нотками, тот самый, что она вдыхала, когда он прижимал её к стеклу окна...

Он поднялся со стула с той же неспешной грацией, с какой пантера покидает своё логово – каждый мускул под дорогим сукном костюма двигался с хищной точностью. Его пальцы, длинные и умелые, скользнули к пуговице пиджака, застегивая её одним отработанным жестом – Каролина невольно вспомнила, как эти же пальцы расстегивали молнию её платья, с той же безошибочной уверенностью.

Когда его глаза наконец отпустили её, она ощутила это почти физически – будто ледяные когти разжали свою хватку у неё в груди. Воздух снова наполнил лёгкие, но вместо облегчения пришло новое напряжение.

Он шёл к окну, и каждый его шаг отдавался в ней глухим эхом. Темно-синяя ткань пиджака идеально облегала его широкие плечи, подчёркивая атлетическую линию спины. Когда он засунул руки в карманы брюк, пиджак слегка натянулся, обрисовывая рельеф мышц.

Остановившись у панорамного окна, он стал похож на властелина всего этого города, раскинувшегося внизу. Его профиль, чёткий как гравюра, выделялся на фоне облаков – сильный подбородок, прямой нос, губы, которые она помнила горячими и ненасытными. В его позе не было ни капли напряжения – только спокойная мощь, уверенность хищника, знающего, что добыча не убежит.

Каролина встала с нарочитой медлительностью, давая себе время собраться. Её ладони скользнули по юбке, разглаживая несуществующие складки – защитный жест, который он наверняка заметил бы, если бы смотрел. Подойдя к окну, она сознательно повернулась спиной к городскому пейзажу, опершись ладонями о холодную стеклянную поверхность.

Стекло было прохладным под её пальцами, но внутри всё горело. Она чувствовала его рядом – его дыхание, его тепло, тот уникальный аромат дорогого парфюма, который въелся в её память той ночью. Воображение упрямо рисовало картины: как это стекло запотеет от их дыхания, как его ладони прижмут её к этой холодной поверхности, как их отражения сплетутся в одно...

Но пока стояла тишина. Только тиканье часов на запястье, только далёкие гудки машин где-то внизу. Она уставилась в пустой стол переговоров. И ждала. Ждала, когда наконец разорвется эта невыносимая тишина, когда он заговорит тем голосом, от которого у неё по спине бегут мурашки. Ждала, зная, что первые слова будут подобны первому прикосновению – решающим, необратимым, сметающим последние преграды между ними.

Его голос прозвучал, как тёплый ветерок в застывшем воздухе переговорной – бархатистый, с лёгкой хрипотцой, от которой по спине Каролины пробежали едва заметные мурашки. Он говорил, глядя вдаль, будто обращался не к ней, а к самому горизонту, где небо сливалось с городской панорамой.

– Я бы с удовольствием затянул переговоры, чтобы подольше насладиться твоим обществом, Каролина...

Слова повисли в воздухе, обволакивая её, как дым от дорогого виски – медленно, сладко, с нотками чего-то запретного. Она почувствовала, как её сердце сделало резкий толчок, но лицо осталось невозмутимым. Только пальцы, лежащие на стекле, слегка напряглись, оставив на мгновение едва заметные отпечатки.

– Но нам стоит приложить усилия и найти решение.

Пауза. Его голос стал чуть твёрже, но не потерял той скрытой теплоты, которая заставляла её кожу вспоминать его шепот в темноте.

– Компромисс, а не уступки. И уж точно не капитуляция одной из сторон.

Она не подняла глаз, продолжая смотреть на стол. Её ответ прозвучал холодно, но в глубине – где-то под слоями деловой хватки – дрожала та самая Каролина, что два дня назад стонала под его руками.

– Не в моих интересах затягивать процесс. И точно не в интересах моего клиента. У меня есть обязательства. И репутация.

И тогда он повернул голову.

Медленно, словно давая ей время осознать этот жест. Его тело оставалось неподвижным, но взгляд… О, этот взгляд! Он прожигал её, как раскалённое лезвие, и в нём не было ничего от расчетливого переговорщика. Это был взгляд мужчины, который помнит, как она дрожала в его объятиях.

– Каролина… – он произнес это с придыханием, почти шёпотом, и в его голосе прозвучало что-то дикое, необузданное. – Я бы прямо сейчас сорвал с тебя одежду и…

Он замолчал, слегка выдохнув, будто пытаясь сдержать себя. Но она уже слышала продолжение. В его взгляде. В том, как напряглись его челюсти.

Она повернулась к нему.

Медленно, с вызовом. Её губы изогнулись в той самой улыбке – игривой, дерзкой, той, что сводила его с ума той ночью.

– И что, Дэниел?

Он не отвел глаз. Уголок его рта дрогнул в ответной улыбке – знакомой, обещающей.

– Этот стол выглядит весьма привлекательно.

Она рассмеялась. Негромко, но достаточно, чтобы он увидел, как вспыхивают её глаза. Она хотела того же. Но вместо слов просто оттолкнулась от окна и пошла назад к столу, чувствуя его взгляд на своей спине, на каждом шаге, на каждом движении бёдер под обтягивающей юбкой.

Когда она опустилась в кресло, приняв ту же безупречную позу, её голос прозвучал ровно, но с лёгкой насмешкой:

– Начинай предлагать варианты.

Он хмыкнул – низко, глубоко. И, подходя к своему креслу, расстегнул пуговицу пиджака одним точным движением, словно сбрасывая последние преграды.

Деловой ритуал завершился с безупречной точностью. Четверть часа – и все документы были подписаны, рукопожатия обменяны, формальности соблюдены. Юристы расходились, наполняя коридор мерным гулом голосов и стуком каблуков по мраморному полу.

Каролина стояла у двери, словно королева, провожающая подданных. Её осанка была безупречна – прямой позвоночник, поднятый подбородок, руки, сложенные перед собой с изящной непринужденностью. Взгляд – спокойный, почти отстраненный, но в глубине зелёных глаз тлел тот самый огонь, что разгорался в переговорной.

Он подошёл последним.

Его шаги были лёгкими, почти бесшумными, но она почувствовала его приближение ещё до того, как он остановился в дверном проеме. Тёмно-синий костюм подчёркивал его статную фигуру, а белоснежная рубашка делала черты лица притягательными. Он оглянулся через плечо, убедившись, что остальные уже достаточно далеко, чтобы не слышать их разговор, и повернулся к ней.

– Это стоит отметить, – произнес он ровно, но в его голосе звучала та самая уверенность, которая заставляла её сердце биться чаще.

Она не подала виду. Губы сжались в тонкую линию, взгляд скользнул куда-то за его плечо, будто она разглядывала что-то куда более интересное, чем его лицо.

– У меня уже есть планы на вечер.

Её голос был холоден, как лёд, но он знал – под этой ледяной гладью бурлит пламя. Он лишь приподнял бровь. Затем наклонился чуть ближе – всего на пару сантиметров, ровно настолько, чтобы она почувствовала тепло его дыхания на своей коже.

– Ты знаешь мой адрес, Каролина. – он сделал паузу, – Приходи.

И он ушёл. Не дожидаясь ответа, не оглядываясь, с той же неспешной грацией, с какой покидал любое место, зная, что за ним будут наблюдать.

А она смотрела ему вслед. Его спина – прямая, плечи – расслабленные, походка – уверенная, почти хищная. Каждый шаг отдавался в ней слабым эхом, напоминая о том, что между ними было. И о том, что может быть.

Эта игра манила её, как запретный плод. Она любила этот момент – когда все карты уже на столе, но исход ещё не решен. Когда каждый взгляд, каждое слово – это вызов, который она либо примет, либо отвергнет.

Но где-то в глубине души, под слоями уверенности и азарта, тлела тревога.

«А что, если зайти слишком далеко?»

Она сжала пальцы в кулак, чувствуя, как ногти впиваются в ладонь. Но это уже был другой вопрос. И ответ на него она не знала.

«У Антуана» – так называлось это место, где свет всегда был мягким, как шёпот, а музыка – тихой, словно далёкое воспоминание. Не претенциозный мишленовский храм кулинарии, а просто хороший ресторан, где еда умела утешать, не требуя восторженных оваций. Каролина любила эти стены, обтянутые тёплыми деревянными панелями, любила эти льняные салфетки, которые не царапали кожу, любила запах свежего хлеба, смешивающийся с ароматом тимьяна из открытой кухни.

Она сидела у окна, за своим привычным столиком в углу, откуда было видно весь зал и улицу за стеклом. Вечерний город лился перед ней золотым потоком – огни фонарей, мелькающие силуэты прохожих, редкие автомобили, скользящие по мокрому после дождя асфальту. В руке она держала чашку – изящную, тонкую, с остатками остывающего чая, который она уже не пила, а лишь водила по кругу, наблюдая, как янтарная жидкость оставляет на фарфоре едва заметные следы.

«Нет, она не поедет к нему!»

Мысль звучала твёрдо, почти убедительно. Но где-то в глубине, под слоями логики и холодного расчета, что-то шевелилось – назойливое, тёплое, упрямое. Она закрыла глаза, вдыхая аромат чая – бергамот, лёгкая горчинка.

Телефон лежал рядом, чёрный, глянцевый, молчаливый. Она взяла его, пальцы сами набрали знакомый номер.

— Мисс Большой Босс! Чем могу помочь?

Голос Эллы звенел, как шампанское в бокале – игриво, беззаботно, с той самой ноткой, которая всегда заставляла Каролину улыбаться.

— Есть планы на вечер?

Собственный голос прозвучал непринужденно, даже слишком – будто она спрашивала о погоде, а не искала спасения от собственных мыслей.

— Прости, дорогуша, не сегодня! У тебя же не что-то срочное?

Каролина почувствовала, как что-то сжимается внутри – не разочарование, нет... Скорее облегчение.

— Нет, в другой раз.

Где-то на другом конце провода кто-то крикнул что-то веселое, и Элла рассмеялась:

— Тогда пока!

Экран погас. Каролина откинулась на спинку стула, чувствуя, как мягкая ткань принимает её усталое тело. Чашка была пуста – один последний глоток, горьковатый, как несказанное «нет», которое она только что произнесла сама себе.

За окном город жил, дышал, звал куда-то. А она сидела в своем уютном коконе, где пахло хлебом и тимьяном, и думала о том, что иногда самые важные решения – это те, которые ты не принимаешь.

Глава 4. Добровольный Плен.

Дэниел Грэм расположился на полу своей гостиной с той же непринужденной грацией, с какой занимал место во главе переговорного стола. Паркет, прохладный под босыми ступнями, мягкое сидение дивана, служившее опорой спине, рассеянный свет торшера, рисующий золотистые блики на страницах книги в его руках – здесь, в этом приватном пространстве, исчезал тот ледяной магнат, каким его знал деловой мир.

Он был воплощением расслабленной элегантности. Штаны из тонкой льняной ткани пепельного оттенка свободно ниспадали с узких бедер, мягкая резинка покоилась так низко, что обнажала чёткие линии подвздошных костей. Ткань, лёгкая и дышащая, слегка шелестела при каждом движении, намекая на отсутствие под ней каких-либо преград – Дэниел всегда ценил свободу там, где мог себе это позволить.

За окном плыл ночной город, миллионы огней, сияющих, как рассыпанные бриллианты, но его взгляд скользил по строчкам книги, а не по этому сверкающему пейзажу. Влажные после душа волосы, тёмные, как вороново крыло, слегка поблескивали в свете ламп, отдельные пряди падали на лоб, придавая ему непринуждённый вид.

И тогда раздался стук. Уверенный, чёткий, без тени сомнения – будто гость знал, что его ждут.

Улыбка, медленная, как потягивающийся кот на солнце, растянулась по его лицу. Длинные пальцы перекинули атласную ленту-закладку – тёмно-синюю, и книга легла на диван.

Он поднялся с пола с грацией большого хищника – плавно, без усилий, мышцы спины и плеч играли под гладкой загорелой кожей, когда он распрямлялся. Босые ступни бесшумно ступали по паркету, оставляя едва заметные следы – он всегда двигался тихо, будто привык появляться и исчезать незаметно.

Дверь ждала. А за ней – та самая неопределенность, что всегда манила его больше, чем любой контракт, любая сделка. Но пока он лишь шёл навстречу этому стуку, чувствуя, как где-то внизу живота загорается знакомое тепло. Он знал, кто стоит за дверью. Или, по крайней мере, очень на это надеялся.

Дверь распахнулась плавно, без скрипа, словно и сама ждала этого момента. Перед Каролиной предстал Дэниел во всей своей непринужденной роскоши – босой, без рубашки, в тех самых свободных штанах, что так непохожи на его безупречные деловые костюмы. Свет из прихожей мягко обрисовал контуры его торса – каждый мускул, каждую впадинку между ребрами, каждый изгиб ключицы, будто выточенной из тёплого мрамора.

Его улыбка не была торжествующей. В ней не было ни капли «я же знал» – только чистая, неподдельная радость, словно он увидел не просто женщину, а что-то гораздо большее. Он отступил назад, давая ей войти, и в этом движении была вся его суть – он никогда не загонял в угол, лишь приглашал следовать за собой.

Она переступила порог. Её деловой костюм – чёрная юбка-карандаш, блузка, слегка помятая за день, – казался теперь ещё более контрастным на фоне его расслабленной наготы. Каблуки мягко стукнули по паркету, когда она наклонилась, чтобы расстегнуть пряжки. Он наблюдал, как её пальцы ловко справляются с ремешками, как изгибается спина под тонкой тканью блузки.

– Это твой обычный домашний наряд? Или ты ждал меня?

Её голос звенел, как бокал с шампанским – игриво, с лёгкой дрожью смеха где-то в глубине.

Он не ответил сразу. Его губы лишь чуть сильнее растянулись в улыбке, когда он произнес, и его голос был похож на шелест страниц любимой книги:

– Все только для тебя, Каролина.

Она приблизилась. Её ладонь легла на его грудь – прохладная, чуть дрожащая, но уверенная в своем праве быть здесь. Пальцы скользили вниз, исследуя каждый рельеф, каждую линию, будто заново открывая карту его тела.

– Как далеко простирается твоя самоуверенность?

Он молчал. Его глаза, обычно такие холодные, сейчас казались тёмными, как ночное море, говорили за него. В них было столько желания, что Каролина почувствовала, как под её пальцами участился его пульс.

И тогда она сделала шаг в сторону. Её рука скользнула вдоль резинки его штанов, едва касаясь кожи, прежде чем оборвать этот контакт. Она прошла мимо него, оставив за собой шлейф дорогих духов и обещание, что игра только началась.

Он развернулся медленно, как хищник, не спешащий догонять добычу, потому что знает – она сама приведет его туда, куда нужно. Его босые ступни бесшумно ступали по паркету, следуя за ней в гостиную. Он давал ей пространство, время, возможность сделать следующий ход. Потому что в этой игре правила диктовала она. А он лишь с нетерпением ждал, чем всё это закончится.

Она медленно скользила взглядом по интерьеру, будто впервые видя эти стены, хотя каждая линия пространства уже была выгравирована в её памяти. Строгие минималистичные полки, приглушенное золотистое освещение – всё дышало его вкусом, его сущностью. Но сегодня она искала что-то новое, какую-то деталь, способную раскрыть его с неожиданной стороны.

И тогда книга. Тонкий переплет в тёмно-синей обложке, лежащий на диване так небрежно, будто её только что отложили. Она взяла её в руки, ощутив под пальцами гладкость кожицы переплета, и губы её дрогнули в усмешке.

– Никколо Макиавелли. «Государь».

Голос её звучал насмешливо-нежным тоном, в котором читалось: «Конечно, что же ещё?»

Она подняла глаза на него, поймав его взгляд – тёплый, живой, лишённый привычной холодной расчетливости.

– И сколько раз ты её уже прочел?

Он приблизился, и его пальцы – длинные, умелые – коснулись её рук, когда забирал книгу. Намеренно задержавшись на секунду дольше, чем было нужно.

– Я не веду статистику.

Она закатила глаза, но в уголках губ играла улыбка.

– Что-то я сомневаюсь.

И тогда он рассмеялся – искренне, глубоко, так, как смеются только те, кто давно не боится быть настоящим. В этом смехе не было ни капли делового Дэниела Грэма – только человек, который вдруг открыл перед ней ещё одну дверь в свой мир.

И это притягивало её, как магнит.

В следующее мгновение книга вылетела из его рук – она резко выхватила её и швырнула на диван, где та бессильно раскрылась на случайной странице. А потом её руки вцепились в него. Пальцы впились в его затылок, резко притягивая к себе. Их губы встретились в поцелуе, который был больше похож на битву – диком, страстном, лишённом всяких правил. Он ответил ей с той же яростью, руки его сомкнулись на её талии, прижимая к себе так крепко, что она почувствовала каждый мускул его тела через тонкую ткань блузки.

И вдруг – она оттолкнула его. Её дыхание было прерывистым, губы слегка опухшими от поцелуя.

– Хочу увидеть спальню.

В его глазах вспыхнул протест. Он был на грани – его тело напряглось, пальцы сжались в кулаки, будто пытаясь удержать то, что она так легко отняла. Но через секунду он лишь глубоко выдохнул, приняв её правила.

– Как пожелаете, мисс Спаркс.

Его голос звучал низко, хрипло, с той самой ноткой, которая заставляла её кожу покрываться мурашками.

Он жестом указал на дверь у дальней стены гостиной. Она развернулась и направилась туда, чувствуя его взгляд на своей спине – горячий, тяжёлый, полный обещаний.

Она открыла дверь и переступила порог. Пара секунд и он уже стоял рядом, щелчок выключателя и спальня озарилась мягким светом. И мир вокруг изменился.

Спальня встретила её холодным великолепием, словно кристалл, выточенный из ночи и льда. Панорамное окно, чёрное как бездна, растворялось в темноте за стеклом, лишь где-то внизу мерцали огни города – далёкие и ненужные здесь. Белые стены не казались стерильными – они дышали теплом приглушенного света, падавшего от двух лаконичных светильников по бокам кровати.

А кровать...

Массивная, из чёрного дерева, с вертикальными рейками спинки, напоминала то ли тюремную решетку, то ли искусно сделанную клетку для тех, кто добровольно согласился в ней оказаться. Между реек проглядывала вторая часть спинки – гладкая, полированная, без единой резной завитушки, без попытки смягчить свою строгость. Постельное бельё угольного оттенка переливалось шёлковистыми бликами, будто поверхность глубокого озера в лунную ночь.

Ничего лишнего. Ни тумбочек, ни стульев, ни случайных предметов – только пространство, дышащее минимализмом и какой-то почти болезненной чистотой линий.

И тогда она увидела рисунок.

Вся стена напротив кровати была расписана угольным карандашом – не фотообои, не печать, а чья-то кропотливая, одержимая работа. Горный пейзаж. Величественный, холодный, застывший в своём неприступном величии. Вершина вздымалась к небу острыми гранями, словно клык, готовый разорвать облака.

Она замерла, пытаясь вспомнить.

– Маттерхорн, – произнес он тихо, всё ещё стоя в дверном проеме.

Голос его звучал так, будто он не просто назвал гору – а прикоснулся к чему-то личному, сокровенному.

Она кивнула.

Да, конечно. Эта европейская вершина была узнаваема с первого взгляда – её острый профиль, её дерзкий взлет, её одиночество.

Рисунок дополнял комнату, будто был её продолжением – чёрно-белый, как и всё здесь, но в этих штрихах чувствовалась страсть. Кто-то часами выводил эти линии, штрих за штрихом, вкладывая в них что-то большее, чем просто изображение.

Она обернулась к нему. Он стоял в дверях, залитый мягким светом из гостиной, его силуэт – чёткий, как контур той самой горы. Спокойный. Уверенный. Ждущий.

И в этот момент комната, казавшаяся сначала такой аскетичной, вдруг наполнилась оттенками – не цветами, нет, а чем-то более глубоким. Отблесками его взгляда, теплом его кожи, шёпотом его дыхания где-то так близко...

Здесь все было пропитано им. Даже воздух. Даже тишина. Даже эта гора на стене, которая теперь смотрела на них обоих.

– Тебя влекут горы, Дэниел? – голос её звенел игривыми нотками, пока глаза скользили по угольному пейзажу на стене.

Он двинулся к ней, каждый шаг – точный, как удар часового механизма.

– Меня влекут красивые формы, – ответил он, и в его голосе плескалась та самая тёмная сладость, что заставляла её кожу вспыхивать.

Он остановился в сантиметре, не касаясь – его дыхание уже обжигало её губы, но руки оставались в стороне. Он ждал. Ждал, пока она сама не даст то, что он хотел взять.

И она дала.

– На этот раз застежки спереди, мистер Грэм, – её губы изогнулись в лукавой улыбке, а пальцы скользнули по своей блузке, – Похоже, в этот раз я смогу смотреть тебе в глаза.

Этого было достаточно. Его руки – обычно такие точные, расчётливые – теперь двигались с лихорадочной поспешностью. Пуговицы блузки расстёгивались под его пальцами, как спелые плоды, падающие от лёгкого прикосновения. Ткань соскользнула с её плеч, обнажая кожу, уже покрытую мурашками от одного только его взгляда.

А потом его губы. Они опускались на неё, как искры, оставляя следы, которые она будет чувствовать завтра – на сгибе шеи, где пульс бился, как пойманная птица; на мочке уха, которую он зажал между зубами, заставив её вскрикнуть; на ключице, где его язык вычертил линию, по которой её тело вспыхнуло, как сухая трава.

Он не просто хотел её. Он хотел запечатлеть себя на ней – в каждом вздохе, в каждом содрогании, в каждом неконтролируемом движении её бедер, когда его пальцы впивались в её кожу.

И потом – постель.

Они рухнули на прохладный шелк, и угольные простыни вмиг стали горячими под их телами. Его руки – сильные, неумолимые – прижали её, не оставляя шанса на отступление.

Это была не просто страсть. Это было освобождение – всех тех взглядов, что они украдкой бросали друг на друга в переговорных; всех тех слов, что так и не были сказаны; всех тех ночей, когда они оба представляя именно это.

И теперь, когда его губы нашли её губы, а их тела слились в одном порыве, гора на стене наблюдала за ними – холодная, неприступная, и все же... На мгновение покорённая.

Тишина спальни наполнилась лишь их прерывистым дыханием – тяжёлым, горячим, ещё не успевшим успокоиться после бури страсти. Его губы прикоснулись к её уху, и шёпот, обжигающий, как всполох пламени, прошёлся по её коже:

– Даже не вздумай сейчас сбежать. Вечер только начался.

Он поднялся с постели – его силуэт, очерченный мягким светом, казался ещё более рельефным теперь, когда каждая мышца была расслаблена и в то же время напряжена от недавнего наслаждения. Он двинулся к двери, ведущей, судя по всему, в ванную – каждый его шаг был плавным, уверенным, будто даже сейчас, в этой интимной наготе, он оставался всё тем же неоспоримым властителем пространства вокруг.

Каролина перевернулась на живот, уткнувшись лицом в подушку, которая всё ещё хранила его запах – смесь дорогого парфюма, кожи и чего-то неуловимого, что было присуще только ему. Её руки обхватили шелковистую ткань, а взгляд, полуприкрытый тяжёлыми веками, не отрывался от двери.

«Еще один раунд? Почему бы и нет...»

Мысль проскользнула, как кошачья лапа, – игривая, но не лишённая остроты. Она знала, что вечер и правда только начался... но также знала, что позже она уйдет. Это было решено.

И тогда дверь открылась. Её губы сами собой растянулись в улыбке – вид и вправду был шикарный.

Он стоял на пороге, освещенный золотистым светом, вода ещё блестела на его плечах, стекая по рельефу пресса. Его волосы, обычно столь безупречные, теперь были слегка взъерошены, а в глазах читалось то самое – желание, которое не утихло, а лишь разгорелось с новой силой.

Он не говорил ни слова. Но его взгляд говорил за него – горячий, требовательный, полный обещаний. И она уже чувствовала, как где-то внизу живота снова загорается знакомое тепло... Вечер и правда только начался.

Каролина резко распахнула глаза, когда первые лучи солнца, словно золотые нити, коснулись её лица. Она потянулась с непривычной нежностью, но в следующее мгновение тело напряглось, осознание ударило как ледяной душ – это не её кровать, не её простыни, не её спальня.

Она резко села, шелковистая простыня соскользнула с обнаженных плеч, а взгляд устремился к панорамному окну. Восточная стена, обращенная к восходящему солнцу, превратила комнату в волшебный калейдоскоп. Маттерхорн, вчера лишь угольный силуэт, теперь пылал – розовые и золотые лучи играли на его вершине, словно зажигая ледяную корону. Пейзаж ожил, стал объёмным, почти осязаемым, и на мгновение она забыла, где находится.

«В какой момент я уснула?» – пронеслось в голове. Она же собиралась уйти!

– Проклятье – сорвалось с губ шёпотом, но даже в этом слове не было настоящей злости.

Глубокий вдох. Что случилось – то случилось.

Она спустила ноги с кровати, прохладный паркет встретил босые ступни, и направилась к двери в центре стены. Дверь открылась беззвучно, и перед ней возникло небольшое пространство-перекресток: налево – гардеробная, направо – ванная.

Ванная. Она шагнула внутрь, и воздух встретил её свежестью – лёгкий аромат эвкалипта и чего-то древесного, едва уловимый, но стойкий. Комната была залита мягким светом. Стены были выложены крупной плиткой цвета морской волны, матовые, почти бархатистые на вид. Тёплый пол под ногами, полированный бетон с едва заметным мраморным узором.

Главная деталь – ванна. Не просто ванна, а утопленная в пол прямоугольная чаша из чёрного оникса, такая глубокая, что казалось, будто она наполнена не водой, а самой ночью. По краю – тонкая медная окантовка, уже слегка потускневшая от времени, добавляющая тепла холодному камню.

Душ отделяла стеклянная перегородка – не просто лист стекла, а цельное полотно с едва заметным узором, напоминающим морозные узоры. Лейка – массивная, хромированная, с широкой платформой, на которой можно было разместиться вдвоём.

Один строгий умывальник, прямоугольный, из того же чёрного оникса, что и ванна. Над ним – зеркало во всю стену, в тонкой медной раме. На полочке под ним – всего три предмета: флакон парфюма – тёмное стекло, чёрная крышка, лаконичная этикетка; деревянная мыльница с куском мыла, от которого веяло кедром; стальная бритва с ручкой из эбенового дерева – опасная, острая, как и её хозяин.

Белоснежные, пушистые полотенца были сложены стопкой на подогреваемой полке.

Каролина подошла к умывальнику, её отражение в зеркале было слегка размытым – растрёпанные рыжие волосы, следы от подушки на щеке, губы, слегка припухшие от вчерашних поцелуев.

Она глубоко вдохнула и повернула кран. Вода хлынула, сначала ледяная, заставляя её вздрогнуть, но быстро став тёплой, почти обжигающей. Она умылась, смывая остатки ночи, но зная, что некоторые следы не сотрёт никакая вода.

Ванная, как и спальня, дышала им. Каждая деталь, каждый материал, каждый запах – всё говорило о Дэниеле. О его вкусе, его контроле, его страсти к совершенству. И, стоя здесь, Каролина понимала – что бы ни случилось дальше, эта ночь уже изменила всё.

Гардеробная встретила её строгим порядком и роскошной простотой. Пространство, вытянутое в длину, было залито мягким светом, льющимся из скрытых за потолочными карнизами LED-лент. Стены, обитые тканью глубокого графитового оттенка, создавали ощущение кокона – приватного, почти интимного.

Костюмы. Они висели безупречными рядами, словно солдаты на параде – чёрные, как полночь в безлунную ночь; серые, как лондонский туман; тёмно-синие, напоминающие глубины океана. Каждый на своем месте, каждый на деревянных вешалках одинаковой формы.

Рубашки. Разложенные на полках с математической точностью. Белоснежные – хлопок высочайшей пробы, шелковистые на ощупь. Серые – лён, дышащий и благородный, с едва уловимой текстурой. Чёрные – атлас, переливающийся, как крыло ворона. И несколько синих – от небесного до полуночного оттенка.

Несколько футболок для бега, сложенных с армейской аккуратностью. Штаны из той же дышащей ткани, что были на нем вчера – серые, свободные. Все – функциональное, дорогое, без ярлыков, но узнаваемое по крою.

На отдельной вешалке – два пальто: одно чёрное, прямое, без единой лишней детали; другое – серое, с едва заметной текстурой кашемира. Рядом – ветровки для пробежек, лёгкие, словно вторая кожа.

Внизу ряды безупречных оксфордов и лоферов – чёрных, коричневых, двух оттенков синего. И несколько пар беговых кроссовок – последние модели, чистые, будто никогда не касались асфальта.

Каролина провела пальцами по вешалкам, ткань шепталась под её прикосновениями. Выбор пал на чёрную атласную рубашку – она скользнула в рукава, ощущая, как прохладный шелк ласкает кожу. Пуговицы она застегнула небрежно – ровно настолько, чтобы сохранить достоинство, но оставить намек. Грудь дышала свободно, линия декольте змеилась соблазнительной тенью.

Последний взгляд в зеркало. Отражение улыбнулось ей – немного чужое в этой мужской одежде, но от этого ещё более манящее.

Дверь в гостиную манила. Она потянулась к ручке...

Гостиная плавно перетекала в кухню, и Каролина замерла на мгновение, наблюдая за ним. Дэниел стоял у плиты, его спина в белоснежной футболке, чуть свободной, но всё равно обрисовывающей каждый рельеф мышц, была обращена к ней. Он двигался у плиты с той же уверенностью, с какой вел переговоры – точные, выверенные движения, будто даже приготовление завтрака было для него стратегией.

Она подошла ближе, обогнула кухонный остров и остановилась по диагонали от него, опершись о столешницу.

Он повернулся к ней.

– Доброе утро", – его голос был тёплым, как первый луч солнца, а улыбка – такой же искренней, как вчера, когда он смеялся, забыв о своей обычной сдержанности.

Она не собиралась сдаваться так легко.

– Не стоило позволять мне уснуть, – её тон был резковат, но в глубине глаз уже теплилась игра.

Он усмехнулся, и в уголках его губ заплясали те самые чертовски обаятельные морщинки.

– Ну, тогда мы бы оба не выспались.

В его словах был неприкрытый намек. Она скрестила руки на груди, не сдавая позиций.

– Ты понял, о чем я, Дэниел.

Он оперся о столешницу, его пальцы слегка постукивали по поверхности, будто отбивая ритм её мыслей.

– Я не сразу понял, что ты уснула. А когда осознал...

Тут его выражение изменилось – что-то мягкое, почти нежное промелькнуло в его взгляде. Он развел руки в стороны, и в его голосе вдруг появилась та самая капелька заботы, которую она раньше не слышала.

– Прости, Каролина, я не решился вырвать тебя из объятий грёз.

Она смягчилась.

– Неужели есть что-то, на что даже сам Дэниел Грэм не может решиться? – её голос звучал игриво, а губы дрогнули в лукавой улыбке.

Он подошел ближе. И вдруг – её мир перевернулся.

Его руки обхватили её бедра, и прежде чем она успела понять, что происходит, он приподнял её и усадил на столешницу острова. Она даже не успела вскрикнуть – только почувствовала, как холодная поверхность мрамора коснулась её кожи, а его бедра оказались между её коленями.

Его пальцы скользнули вверх по её ногам, медленно, намеренно, а глаза не отпускали её взгляд.

– Ты дразнишь меня, Каролина, – он почти шептал, и в его голосе была та самая хрипотца, которая заставляла её сердце биться чаще.

А потом он прикусил нижнюю губу. Этот жест – такой неожиданный, такой непривычный для него – будто открыл перед ней ещё одну страницу его книги. Он не просто хотел её – он играл с ней, позволяя себе быть разным.

– Мне нравится, – добавил он, и в его голосе уже звучало предвкушение.

Его большой палец провел по выемке её ключицы, скользнул вниз, остановившись у пуговицы рубашки – той самой, что висела чуть выше груди, оставляя соблазнительный просвет.

– Тебе идет моя рубашка.

Она усмехнулась:

– Мне идет фасон или цвет?

Он не ответил, только продолжил водить пальцами по её коже, будто изучая каждую клеточку.

Она оторвала взгляд и посмотрела через его плечо на плиту, где что-то шипело на сковороде.

– Ты умеешь готовить?

Он отстранился. Словно она задела его за живое.

– Я восхитительно готовлю! – в его голосе была напускная обида, но глаза смеялись.

Она рассмеялась – звонко, искренне, и этот звук, казалось, наполнил всю комнату.

Он шагнул к ней снова, уже серьезнее.

– Если ты ещё не поняла – все, за что я берусь, я довожу до предела. До совершенства.

Она покачала головой, улыбаясь.

– О, да, я поняла. Но предпочла бы убедиться лично.

И кивнула в сторону плиты, намекая, что пора бы и позавтракать.

Завтрак действительно оказался произведением искусства. На тарелке перед Каролиной золотистый омлет, нежный как шёлковый платок, укрывали яркие кусочки овощей – рубиновые томаты, изумрудный перец, нефритовая стручковая фасоль. Тончайшие струйки пармезана, словно первый иней, украшали поверхность. Рядом – хрустальные кружочки огурца, изящные веточки базилика и спаржи, выложенные с почти японской точностью.

Кофе. Чёрный, как безлунная ночь, с дразнящими нотками корицы и кардамона, окутывающий пространство тёплым шлейфом. Каждый глоток – баланс горького и сладкого, как их странные отношения.

Она наблюдала, как он ест – с той же хищной грацией, с какой ведёт переговоры. Вилка в его руках двигалась точно, уверенно, без лишних движений. Он не искал её одобрения, не требовал восхищения – просто наслаждался моментом, как и она.

Тишину нарушил его голос:

– Вечером в это воскресенье – открытие фотовыставки Моники Бэлл.

Он поднял глаза – серые, глубокие, как океан перед штормом.

– Раздели со мной впечатления.

Она замерла, чашка кофе застыла на полпути к губам.

– Ты же не думаешь, что я пойду на публичное мероприятие с тобой под ручку? – её голос звучал легко, но в глубине зелёных глаз мелькнула искра беспокойства.

Он отпил кофе, не торопясь, оставив на губах едва заметный влажный след.

– Я не предлагаю тебе пойти на выставку со мной, Каролина.

Он сделал паузу. Тишина между ними натянулась, как струна. И тогда – вспышка в его глазах. Тот самый огонь, что сжигал все преграды прошлой ночью.

– Я хочу, чтобы ты ушла с выставки со мной.

Сказал – и вновь опустил ресницы, сделав глоток, давая словам осесть в её сознании. Когда он поднял взгляд снова, в нём читалось вызов и обещание одновременно.

Она застыла. Чашка в её руках так и не достигла губ. Улыбка – чуть насмешливая, чуть очарованная – застыла на её лице. В воздухе витал аромат кофе, базилика и чего-то неуловимого – электричества между ними, что не поддавалось описанию.

Они смотрели друг на друга – он с холодной страстью, она с тёплым вызовом – и в этом молчании было больше слов, чем во всех их переговорах.

Тишина между ними повисла густая, как невысказанное обещание. Он нарушил её, отставив фарфоровую чашку с характерным лёгким звоном.

– Меня не будет в городе до воскресенья.

Голос его звучал ровно, но в глубине серых глаз мерцало что-то неуловимое — тень предвкушения, намёк на будущее.

– И по возвращению...

Он сделал паузу, намеренно затяжную, позволяя словам осесть в воздухе, как капли дорогого коньяка по стенке бокала.

– ...я хочу тебя увидеть.

Фраза висела между ними, многозначительная и обманчиво простая. Она откинулась на спинку стула, пальцы сомкнулись вокруг ручки чашки.

– Не стану ничего обещать, — ответила она, и её голос был холоден, как лёд в бокале виски.

Он лишь улыбнулся, будто не услышал отказа.

– Готова к десерту?

Вопрос прозвучал так невинно, что она тут же насторожилась. Её взгляд скользнул по его фигуре — стройной, подтянутой, без намёка на излишества.

– Что-то низкокалорийное и без сахара? — поинтересовалась она, поднимая бровь.

Его губы растянулись в улыбке, хитрой и обольстительной, как у лиса, подбирающегося к курятнику.

– О, сладостей не жди.

Он встал, собрав тарелки с грацией пантеры.

– Пойдём, поможешь.

Фраза звучала как приглашение, но в его глазах читался вызов. Она знала — это не просто предложение помыть посуду. Она медленно поднялась, чувствуя, как где-то внизу живота загорается знакомое тепло. Её интерес был разбужен, но инстинкты предупреждали — его слова никогда не стоит воспринимать буквально.

Он уже шёл к кухне, его спина в белой футболке, чуть прозрачной от света, манила за собой. И она последовала. Зная, что этот «десерт» вряд ли будет подаваться на тарелке.

Тишину кухни нарушил лишь мягкий щелчок посудомоечной машины. Он повернулся, и его взгляд – горячий, как расплавленный свинец – встретился с её. Она стояла, держа в руках фарфоровые чашки, их тёплые бока всё ещё хранили аромат кофе с кардамоном.

Он забрал чашки, но вместо того чтобы поставить их в машину, медленно опустил на стол. В следующее мгновение его руки – сильные, уверенные – обхватили её талию, а губы нашли её губы в поцелуе, который был больше похож на заявление прав.

Он поднял её и усадил на столешницу, её ноги инстинктивно обвили его бедра, притягивая ближе. Холод мрамора просачивался сквозь тонкий шелк его рубашки, но его тело – горячее, твёрдое – согревало её.

Его пальцы – ловкие, нетерпеливые – быстро расправлялись с пуговицами. Одна. Две. Три. Шелк соскользнул с её плеч, обнажая кожу, уже покрытую мурашками.

Потом он резко наклонился, его руки скрестились, схватили подол его собственной футболки. Одно движение – ткань взметнулась вверх, обнажив рельефный пресс, широкую грудь, плечи, на которых она так мечтала оставить следы.

Футболка упала на пол бесшумно, словно и она понимала, что сейчас – не её время.

Его руки вернулись к ней, скользя по бокам, впиваясь в кожу с такой силой, будто удерживая весь мир. Его губы – сначала на её шее, потом ниже, к ключице – оставляли влажные следы.

Её пальцы впились в его спину, чувствуя, как под ними играют мышцы – напряжённые, как тетива лука.

Он наклонился вперёд, и она последовала за ним, пока её спина не коснулась столешницы. Мрамор – гладкий, холодный – стал контрастом его горячей кожи.

А его губы... Они двигались вниз, как языки пламени, оставляя ожоги на её коже. Каждое прикосновение – обещание. Каждый вздох – клятва.

Глава 5. Между двух струн.

День растаял, как дымка над городскими крышами, оставив после себя лишь смутное ощущение усталости и несколько подписей на документах, поставленных автоматически. Часы в углу экрана наконец-то отсчитали последнюю минуту рабочей недели, и пятничный вечер распахнул свои объятия, наполненные обещаниями и возможностями.

Каролина вошла в свои апартаменты, сбросив туфли у порога с облегчением. Её взгляд скользнул по знакомым стенам, пока не остановился на яркой листовке, брошенной на тумбу в прихожей.

Концерт.

И вдруг перед глазами всплыл он – густые, слегка вьющиеся волосы, которые так и просились, чтобы в них запустили пальцы; карие глаза, тёплые, как осенний дуб; задорный смех, способный растопить даже самое холодное сердце. Грегори.

Его баритон, исполнявший грустный блюз, его шутки, которые заставляли её смеяться до слез. Его стройная фигура в рубашке на выпуск, с расстегнутыми верхними пуговицами, обнажавшими цепочку и капельку загара на груди. Джинсы, гитара, непринужденная поза – он был воплощением той лёгкости, которой ей так не хватало.

А потом их вечер.

Его прикосновения – нежные, неторопливые, словно он боялся пропустить ни единого вздоха, ни единой дрожи её тела. Его поцелуи – ласковые, но не лишённые страсти, растягивавшие время, как карамельную нить.

Он дал ей эту листовку, с надеждой в глазах, с тихим: «Приходи».

Она улыбнулась. Почему бы и нет? Этот вечер был свободен, а Дэниел Грэм – каким бы обворожительным он ни был – не имел на неё эксклюзивных прав. Как и она на него.

Решение было принято.

Она направилась в душ, чтобы смыть с себя остатки дня, очистить мысли от деловых расчётов, от холодных взглядов, от хищных улыбок.

Вода хлынула горячими струями, смывая усталость, оставляя кожу гладкой, а разум – лёгким. Она закрыла глаза, представляя, как сегодня вечером его руки снова коснутся её, как его голос, низкий и бархатистый, прошепчет что-то смешное на ухо, как его губы найдут её губы...

Она вышла из душа, завернувшись в полотенце, капли воды ещё скользили по её плечам. Вечер только начинался. И он обещал быть незабываемым.

Бар «Полуночник» прятался в переулке за старым кирпичным зданием, словно стесняясь своей неброской красоты. Вывеска — потёртая латунная табличка с силуэтом кота — едва светилась в сумеречном свете.

Через тяжёлую дубовую дверь с витражными стеклышками Каролина попала в пространство, где время текло иначе.

Интерьер дышал теплой ностальгией. Стены из тёмного дерева, испещрённые выбоинами от десятилетий веселья. Барная стойка — массивная, полированная тысячами локтей, с медной окантовкой. Пол — доски, помнящие сотни танцующих ног, слегка поскрипывающие под шагами. Освещение — десятки ламп Эдисона в железных абажурах, отбрасывающих тёплые круги света.

В глубине зала крохотная сцена — просто приподнятый деревянный квадрат, на котором сейчас настраивал гитару Грегори. Его силуэт в мягком свете казался вырезанным из старой джазовой пластинки.

У стены виниловый проигрыватель тихо шипел, прокручивая пластинку Майлза Дэвиса. Запахи переплелись в идеальный коктейль. Дорогой коньяк. Воск для дерева. Кофе из старой эспрессо-машины. Едва уловимый аромат его одеколона.

Несколько столиков с мраморными столешницами стояли хаотично, будто их двигали всю ночь. На одном — стакан виски с единственной льдинкой, уже наполовину растаявшей.

Здесь не было пафоса дорогих клубов — только аутентичная магия места, где музыка и страсти рождались сами собой, без прикрас.

Где-то зазвенел бокал, и первые ноты гитары заполнили пространство, смешавшись с треском дров в камине у дальней стены. Это был не просто бар — это была дверь в другой вечер, другой мир. И Каролина уже чувствовала, как ритм музыки совпадает с биением её сердца.

Каролина сидела за столиком у сцены, словно жемчужина в грубоватой раковине этого заведения. Её образ был слишком утончённым для этих стен, слишком дорогим, но в этом заключалась своя прелесть — она сияла здесь, как алмаз в угольной шахте.

Её платье — из плотного чёрного шелка с едва уловимым переливом — облегало фигуру, как вторая кожа. Глубокий V-вырез обрамлял изящные ключицы, оттенённые тонкой золотой цепочкой с крошечным бриллиантовым подвеском. Тонкие бретели едва держались на плечах, будто в любой момент готовы соскользнуть. Разрез на бедре приоткрывал стройные ноги в лаковых лодочках на шпильке, которые казались слишком изысканными для этого места.

Её волосы — обычно собранные в безупречный деловой пучок — сегодня свободно ниспадали каскадом медных волн до середины спины. Отблески света играли в рыжих прядях, словно языки пламени в полумраке бара. Несколько локонов непокорно падали на лицо, и она время от времени отбрасывала их назад изящным движением пальцев.

Макияж был безупречен. Губы — алые, как спелая вишня, с лёгким глянцевым блеском. Глаза — подчёркнутые дымчатыми тенями, зелёные, как лесные озера. Ногти — короткие, покрытые тёмно-бордовым лаком, почти чёрным в этом свете.

Её поза — слегка небрежная, с локтем на столешнице и бокалом мартини в тонких пальцах — выдавала внутреннее напряжение. Она казалась слишком ухоженной, слишком отполированной для этого места, но в этом был свой шик — как если бы Софи Лорен зашла в деревенский трактир.

Когда Грегори бросил взгляд со сцены, его глаза вспыхнули узнаванием, и уголки губ дрогнули в улыбке.

Она пригубила коктейль, чувствуя, как холодное стекло контрастирует с жаром, разливающимся по телу.

Этот наряд был слишком многозначительным для простого концерта. Слишком откровенным. Слишком... намеренным. Но именно так она хотела себя чувствовать сегодня вечером — роскошной, желанной, свободной.

Сцена озарилась мягким золотистым светом, когда Грегори поправил гитару на колене. Его пальцы скользнули по струнам, извлекая первые томные аккорды, и бар наполнился густым, как старое вино, звучанием.

Бас-гитарист в углу пустил тяжёлую, бархатистую линию, которая вибрировала где-то в районе солнечного сплетения. Ударник отбивал ритм с ленивой грацией, словно нехотя подбрасывая дрова в костер. А потом зазвучал его голос — баритон с лёгкой хрипотцой, будто настоянный на дыме и виски:

«Ты приходишь, как гроза в июле...»

Каждое слово ложилось на кожу, как прикосновение. Он пел о страсти, что вспыхивает внезапно, о желании, которое не спрятать за дежурными улыбками.

И когда песня закончилась, в баре повисла тишина — на секунду, на две... Потом грянули аплодисменты.

Грегори улыбнулся, поправил микрофон и пристально посмотрел прямо на Каролину:

— Следующая песня — для той, что совершенно не вписывается в нашу скромную атмосферу... — его глаза скользнули по её декольте, по волосам, по алой линии губ, — ...но выглядит настолько восхитительно, что просто невозможно оторвать взгляд.

Бас-гитарист фальшиво свистнул, ударник рассмеялся, но Грегори уже заиграл вступление — медленное, томное, как летний зной.

– Ты одета слишком хорошо для этого места... — его голос обволакивал, как шёлк, — ...но я так рад, что ты здесь...

Каролина почувствовала, как тепло разливается по щекам, но не отвела глаз.

Он пел только для неё — и весь бар это понимал. Даже стаканчики на стойке, казалось, замерли, чтобы не пропустить ни слова. А Грегори улыбался в микрофон, зная, что эта ночь только начинается.

Грегори опустился на стул напротив Каролины, гитара всё ещё висела у него за спиной, как верный спутник. Его карие глаза светились тёплым золотом в мягком свете лампы, а на лбу блестели капельки пота после выступления.

— Ты все испортила, — заявил он с ухмылкой, откидывая со лба непослушную прядь волос.

Каролина приподняла бровь, медленно вращая бокал с мартини между пальцами.

— О, виновата? И чем же?

— Ты отвлекала меня. Весь второй куплет я думал не о тексте, а о том, как эти твои локоны падают на плечи, когда ты наклоняешься.

Она рассмеялась, звонко, без притворства, и это звучало почти непривычно после недели вынужденно-деловых улыбок.

— Значит, я должна извиниться?

— Нет. Ты должна заказать мне виски. Потому что теперь я нервничаю.

Он поймал взгляд бармена и жестом показал два пальца — «двойную порцию».

Когда напитки появились перед ними, Грегори поднял свой стакан, лёд зазвенел, как колокольчик.

— За неожиданности.

— За неожиданности, — повторила она, слегка чокнувшись с ним.

Он говорил легко, без пауз, без расчеёливых взвешиваний слов.

— Знаешь, я вчера видел, как воробей дрался с голубем за кусок булочки. И знаешь, что я подумал?

— Что голуби — крысы с крыльями?

— Нет. Что воробей даже не пытался выглядеть благородно. Он просто клевал, дрался и в итоге победил. Потому что был голоден. А голубь... голубь просто ждал, что ему уступят.

Он отхлебнул виски и скривился, но не от горечи, а от мысли.

— Вот так и люди. Кто-то ждет, что мир ему что-то должен. А кто-то просто... берет.

Каролина наблюдала за ним, за его живой, почти детской увлеченностью, за тем, как его руки жестикулируют, когда он говорит, как глаза загораются, когда он находит нужные слова.

— Ты слишком романтизируешь воробьев, — заметила она, но улыбка выдавала её.

— А ты слишком много анализируешь, — парировал он. — Иногда булочка — это просто булочка.

Он откинулся на спинку стула и вдруг его лицо стало серьезным.

— А теперь скажи мне правду. Ты пришла из-за музыки... или просто потому, что я тебе нравлюсь?

Она замерла на секунду, его прямота была обезоруживающей.

— Может, и то, и другое.

Грегори рассмеялся, громко, искренне, и несколько человек за соседними столиками обернулись.

— Вот видишь! А ты говоришь — «слишком романтизирую».

Он дотронулся до её руки, его пальцы были шершавыми от струн, но прикосновение было нежным.

— Я рад, что ты здесь. Даже если твоё платье стоит больше, чем я зарабатываю за месяц.

Каролина покачала головой. Он был другим. Не таким, как все. Не таким, как те мужчины, что её окружали в мире деловых джунглей.

И в этом была прелесть.

Тишина между ними внезапно натянулась, как струна на грифе гитары. Каролина отставила бокал, и хрусталь звонко стукнул о дерево стола. Её пальцы медленно сомкнулись вокруг запястья Грегори, останавливая его жест на полпути к очередной шутке.

— Устрой мне индивидуальный концерт. Прямо сейчас, — её голос звучал низко, приглушённо, с ноткой соблазна, в которой не осталось места для игр.

Грегори замер, его брови поползли вверх, смешивая удивление с внезапным пониманием.

— Здесь? — он машинально окинул взглядом полупустой зал, где бармен лениво протирал бокалы, а пара в углу слилась в поцелуе, совершенно не обращая на них внимания.

Уголок её алых губ дрогнул в уверенной, почти хищной усмешке.

— Не глупи, Грегори. Только ты. И я, — она провела ногтем по его ладони, оставляя невидимый след, который жёг сильнее любого прикосновения.

Мгновение — и его глаза вспыхнули.

— О, прости, теперь я понял, — его голос внезапно стал глубоким, тёмным, как звучание басовых струн.

Он резко поднялся, гитара мягко стукнула о спинку стула, когда он взял её. Он ловко подхватил её за талию, словно боясь, что она передумает.

Улица встретила их прохладным дыханием ночи. Фонари рисовали на асфальте длинные переплетающиеся тени, а где-то вдалеке гудел город, но здесь, в этом переулке, существовали только они.

— Такси — пробормотал он, уже доставая телефон, но она опередила его, взмах руки — и жёлтое пятно автомобиля тут же вынырнуло из темноты.

Дверца захлопнулась с глухим стуком, отрезая их от мира. Салон пахнет искусственной свежестью и чужими жизнями, но её духи — лёгкий жасмин — уже начали переписывать эту историю.

— Адрес, — сухо бросил водитель, даже не оборачиваясь.

Грегори выдохнул короткий набор букв и цифр, а его пальцы беспокойно барабанили по чехлу гитары. В свете фонарей его профиль казался резче обычного — скулы как лезвия, губы плотно сжаты, но в уголках — тот самый намёк на улыбку, что сводил её с ума ещё на сцене.

Она откинулась на сиденье, чувствуя, как мотор передаёт вибрации её бёдрам.

Город за окном расплывался в акварельных пятнах, но она видела только его отражение в стекле — взгляд, уже обещающий, что этот «концерт» не будет иметь ничего общего с музыкой.

А гитара между ними молчала.

Но их сердца уже бились в бешеном ритме, заглушая даже рёв двигателя.

Грегори опустился на узкую лавку перед старым пианино, его пальцы коснулись клавиш с почтительным трепетом, будто приветствуя старого друга. Полированная поверхность инструмента отражала его профиль — резкие скулы, слегка растрёпанные волосы, губы, сжатые в сосредоточенной улыбке.

Каролина пристроилась рядом, развернувшись к нему вполоборота, её локоть оперся о край пианино, ладонь подпирала подбородок.

Его пальцы скользили по клавишам то легко, то властно, вытягивая из инструмента глубокие, томные аккорды. Он то закрывал глаза, полностью отдаваясь музыке, то распахивал их широко, и в тёмных зрачках плясали отблески света, будто искры от костра. Он раскачивался в такт, будто мелодия текла не только через пальцы, а через всё его тело — через согнутую спину, через стук сердца, через сжатые зубы.

А потом он запел.

Голос разлился по комнате, как мёд, густой и сладкий, но с едва уловимой горчинкой. Бархатистый баритон обволакивал каждую фразу, то опускаясь до шёпота, то взлетая к высоким нотам, чистым, как хрустальный бокал. Он пел без усилия, без фальши, будто звук рождался не в горле, а где-то глубже — в душе, в крови, в самой сути его существа.

Каролина замерла, околдованная. Её дыхание замедлилось, губы слегка приоткрылись, а в глазах горел странный огонь — смесь восхищения и желания. Она ловила каждое движение его рук, каждый вздох между фразами, каждое вздрагивание век, когда он уходил в особенно страстный пассаж.

Это была магия. Не просто музыка, а что-то живое, дышащее, пульсирующее между ними. Она чувствовала, как мелодия проникает под кожу, как мурашки бегут по спине, как сердце начинает биться в такт его ритму. А он пел только для неё. Без микрофона, без публики, без всего этого шума мира. Только старое пианино, полумрак гостиной и она — слишком красивая, слишком дорогая, слишком желанная в этом простом, честном пространстве.

И где-то между нотами — между глубоким басом и хрустально-чистой верхней октавой — висело невысказанное. Обещание. Вопрос. Приглашение.

Мелодия перетекала, как река, меняя течение, но не прерываясь. Его пальцы всё так же танцевали по клавишам, но дыхание участилось, когда её рука скользнула к его груди. Первая пуговица расстегнулась с едва слышным щелчком.

Он не остановился. Вторая. Только уголок его губ дрогнул в улыбке, но пальцы продолжали вытягивать из инструмента глубокие, томные аккорды.

Третья. Четвертая.

И вот её ладонь уже скользила по обнажённой коже, ощущая её жар, рельеф мышц, учащенный стук сердца. Пальцы медленно спускались вниз, исследуя каждый изгиб, каждую линию, пока не достигли ремня.

— Ты меня отвлекаешь, — прошептал он, но в голосе не было ни капли упрека. Только хриплое предвкушение.

Она не остановилась. И тогда музыка оборвалась. Он резко оторвал руки от клавиш, звук замер в воздухе, как оборванная струна. В следующее мгновение его пальцы впились в её талию, притягивая к себе так резко, что она едва успела вскрикнуть.

Их губы встретились — сначала нежно, почти робко, как будто он хотел продлить этот миг, насладиться каждым её вздохом, каждым трепетом ресниц. Но потом страсть вспыхнула ярче.

Её руки рванули к его плечам, срывая рубашку, ощущая под пальцами горячую кожу, напряженные мышцы. Она вцепилась в его волосы, запутавшись в этих непослушных прядях, которые пахли деревом, музыкой и чем-то неуловимо его.

Он не отпускал её. Его губы исследовали, пробовали, пили её, как дорогое вино, не спеша, но безжалостно. А потом он перекинул ногу через лавку, оказавшись над ней, словно накрывая её волной. И в этот момент не было ни музыки, ни слов. Только жар, только дыхание, только их тела, слившиеся в одном ритме. И пианино, молчавшее рядом, будто понимало — сейчас звучит другая мелодия.

Его пальцы нашли молнию платья — холодную металлическую змейку, впившуюся в её спину. Медленно, с намеренной неспешностью, он потянул её вниз, и шелковый шёпот расстегивающейся ткани смешался с их прерывистым дыханием.

Она приподнялась, чувствуя, как платье соскальзывает с плеч, как прохладный воздух касается обнажённой кожи. Но вместо того чтобы отбросить его, она задержала ткань на мгновение — позволив ему насладиться этим мигом, когда дорогой шёлк контрастирует с её бледными плечами, с мягким изгибом талии.

Потом — стремительное движение. Она перекинула ногу через скамью, её бёдра скользнули по его ногам, ощущая каждую мышцу, каждую линию его тела.

Кожа к коже.

Она опустилась на него, чувствуя, как его тепло проникает в неё, как их тела сливаются в единый силуэт. Его руки обхватили её бёдра, пальцы впились в кожу, оставляя едва заметные следы. Он был твёрдым, горячим, живым под ней.

Её ладони скользнули по его груди, ощущая биение сердца, которое стучало так же быстро, как её собственное. Ничего лишнего. Только их дыхание, смешанное в едином ритме. Только жар, растекающийся по коже. Только тихий стон, сорвавшийся с её губ, когда он притянул её ещё ближе.

И где-то за пределами этого мгновения — за окном шумел город, на пианино лежала сброшенная рубашка, а в воздухе всё ещё витали отзвуки недопетой песни.

Но здесь, в этом узком пространстве между ними, не было ничего, кроме осязаемой, почти болезненной близости.

И она не хотела, чтобы это заканчивалось.

Тени от абажура рисовали на стенах причудливые узоры, словно кружево, сплетённое из света и тьмы. В этой мягкой полумгле их тела казались единым силуэтом — переплетённые, неразделимые, как ноты в гармоничном аккорде.

Грегори не отпускал, его руки держали её с той же бережной силой, с какой он сжимал гитарные струны — крепко, но так, чтобы не порвать. Его пальцы медленно скользили по её плечу, оставляя на коже невидимые следы, горячие, как воспоминания о только что пережитом.

Голова Каролины покоилась на его груди, слушая глухой, ровный стук его сердца. Её собственные пальцы лениво блуждали по его торсу, словно пытаясь запомнить каждую выпуклость мышц, каждый изгиб.

Он говорил. Голос его был тёплым, как свет лампы, и мягким, как шерсть старого пледа. Он рассказывал о музыке — о том, как впервые услышал пианино в пять лет, и звуки врезались в него, как кинжалы в дерево. О том, как ноты стали языком, на котором он мог сказать то, что не выходило словами.

— Иногда... — его пальцы сжали её плечо на мгновение, — ...когда играешь, можно выплеснуть то, что иначе застряло бы где-то здесь. Он провёл рукой по своей груди, и Каролина почувствовала, как под её щекой учащённо бьётся его сердце.

Она никогда не любила музыку — для неё это был просто фон, декорация, способ заполнить тишину. Но сейчас, прижавшись ухом к его груди, слушая вибрации его голоса, она вдруг поняла. Это было не просто звуками. Это было дыхание его души, вырывающееся наружу через пальцы, через губы, через кожу.

Лампа мигала, будто поддакивая, а тени на стенах тянулись и извивались, как ноты на партитуре. Грегори замолчал, но его руки продолжали говорить — лёгкие прикосновения, тихие обещания, немые клятвы.

А она слушала. Не только ушами. Всей кожей. Всей грудью. Всем телом, которое всё ещё помнило его.

И в этом полумраке, под шёпот старых стен и мерцание лампы, музыка наконец обрела для неё смысл.

Золотистые лучи рассвета прокрались сквозь щель между шторами, словно любопытные пальцы, осторожно коснувшиеся её лица. Каролина моргнула, медленно возвращаясь в реальность, и повернула голову.

Рядом Грегори спал с беззащитностью ребенка – его лицо, обращённое к ней, было смягчено сном. Солнечные блики танцевали на его скулах, подсвечивая золотом ресницы, которые трепетали, будто крылья мотылька. Он лежал на животе, спина обнажена до линии талии, где одеяло замерло в соблазнительном недосмотре, обнажая гладкую кожу.

Она не смогла удержаться – кончики её пальцев скользнули по его щеке, ощущая лёгкую шероховатость небритости.

Он проснулся не сразу. Сначала его губы дрогнули в полусне, потом веки медленно поднялись, открывая карие глаза, ещё мутные от сна. Он моргнул пару раз, и тогда его лицо озарилось той самой улыбкой – тёплой, от которой в животе появлялось странное приятное тепло.

— Доброе утро, — его голос был хриплым от сна, как старый винил в первые секунды игры.

Он смотрел на неё несколько секунд, будто заново узнавая, а потом добавил:

— Ты словно Афродита в лучах солнца.

Она рассмеялась, и звук этот был лёгким и звонким, совсем не таким, как её привычный, чуть насмешливый смех.

— Голодная Афродита!

Он потянулся с кошачьей грацией, мышцы спины напряглись, обрисовывая каждый рельеф. Когда он встал, солнце обняло его силуэт, подсвечивая каждый игзиб.

— Я быстро в душ и приготовлю нам завтрак, — он повернулся к ней, и солнечный свет заиграл в его волосах, создавая нимб из рыжеватых бликов. — Сможешь дождаться?

Он подмигнул, и это было настолько естественно, настолько по-домашнему, что её сердце странно сжалось.

— Я потерплю, — она приподнялась на локте, и одеяло соскользнуло, но ей было всё равно. — Одолжишь свою футболку? Или что-то вроде того?

Он уже шёл к двери, но обернулся, его взгляд скользнул по ней, и в уголках глаз собрались весёлые морщинки.

— Выбирай любую. Только учти – они все пахнут мной.

И исчез в коридоре, оставив за собой шлейф тёплого смеха и ощущение чего-то лёгкого, чего она не могла назвать, но что заставляло её улыбаться в пустую комнату.

А за окном солнце поднималось выше, и его лучи цеплялись за пылинки в воздухе, создавая волшебный свет, в котором даже обычная комната казалась местом, где возможно всё.

Кухня встретила её ароматом свежесваренного кофе и тёплого хлеба. На маленьком столе, застеленном клетчатой скатертью, стояли две миски с дымящейся овсянкой, утопающей в сочных ягодах – рубиновой клубнике, тёмно-синей чернике, нежно-розовой малине, будто кто-то рассыпал по каше драгоценные камни. Рядом – хрустящие тосты с янтарным сливочным маслом и густым вишнёвым джемом, напоминающим по цвету её лак для ногтей.

Каролина поправила футболку с потрёпанным логотипом Нью-Йорка, которая лишь прикрывала самое необходимое, оставляя её длинные ноги обнажёнными до самых бёдер. Ткань была мягкой, пропитанной его запахом – древесным, с нотками мыла и чего-то неуловимо музыкального.

Он обернулся от плиты, в руках – две кружки, и его глаза – тёплые, как летний дождь – сразу же скользнули по ней.

— Ты пьешь кофе чёрный или с молоком? — его голос звучал оживлённо, с лёгкой хрипотцой. — Я люблю с молоком и каплей мёда.

Он выглядел как взрослый ребёнок – взъерошенные волосы, след от подушки на щеке, просторные домашние шорты, сидящие на бёдрах так низко, что виднелась тень пресса.

— Я буду чёрный. Без сахара, — её ответ был спокойным, но в уголках губ дрожала улыбка.

— Тогда можно начинать, — он весело поставил кружки на стол и опустился на стул. — Тебе идёт, — его взгляд скользнул по футболке, и в карих глазах смешались шалость и желание, словно он уже представлял, как снимет её с неё.

Она села напротив, чувствуя, как прохладный воздух касается её бёдер под столом.

— Я не самый искусный кулинар, — заметил он, не извиняясь, а просто констатируя факт, как если бы говорил о погоде.

Она мягко улыбнулась.

В этом был шарм чего-то простого, домашнего – в неидеальной овсянке, в криво нарезанных тостах, в его искренности. Это было так далеко от её мира – от идеальных фуршетов, дорогих ресторанов и деловых ужинов – но так притягательно.

Он протянул ей ложку, их пальцы случайно соприкоснулись, и где-то в глубине живота ёкнуло.

А за окном светило солнце, и казалось, что в этой маленькой кухне время замедлилось, давая им возможность просто быть.

Без масок. Без правил. Без необходимости быть кем-то, кроме самих себя.

Последняя ложка овсянки исчезла за его губами, когда он откинулся на спинку стула, обхватив руками теплую кружку. Солнечный луч, пробивавшийся сквозь занавеску, играл в карих глазах, превращая их в жидкий янтарь.

— Проведи этот день со мной, Каролина, — его голос звучал тепло, как вчерашнее одеяло, но в интонации вибрировала едва уловимая нотка надежды. — Прогуляемся по парку, пообедаем вредным фаст-фудом, заглянем в кинотеатр...

Он наклонился вперёд, и солнечный блик соскользнул по его скуле.

— ...не ради фильма, а ради попкорна.

Подмигивание. Лёгкое, озорное, заставляющее её сердце сделать лишний удар.

— А вечером я сыграю для тебя, — его пальцы постукивали по кружке в ритме несуществующей мелодии, — и может, даже приготовлю что-то посложнее овсянки.

Шутка. Но за ней — искренность, обнаженная, как его спина в утреннем свете.

И вдруг — вспышка в глазах.

— А хочешь, сходим на танцы? Как в студенческие годы. О, я давно не бывал в таких местах...

Его голос звучал, как первые аккорды на расстроенной гитаре — немного ностальгично, немного дерзко.

Тишина. Каролина замерла, ощущая, как мысли сталкиваются в голове. Одна ночь — это одно. Но целый день? Прогулки, кино, танцы... Это уже слишком похоже на свидание. На что-то настоящее.

Он уловил её колебания.

— Я слишком давлю? — его брови сдвинулись, образуя морщинку-дорожку между ними. — Для тебя это слишком быстро — из постели на свидание?

Его рука потянулась через стол, но остановилась в сантиметре от её пальцев — давая пространство, оставляя выбор.

— Ты можешь отказаться. Я не обижусь. Но... — губы растянулись в улыбке, в которой было столько обещаний, сколько и принятия, — ...позднее я снова это тебе предложу.

Глубокий вдох.

«Я могу уйти в любой момент», — промелькнуло в голове.

— Ладно, Грегори, — её голос звучал тише, чем обычно, — но сначала мне нужно заехать домой и переодеться.

Его лицо озарилось, как будто кто-то включил солнце.

— Да, — он фыркнул, окидывая её взглядом, — твой вчерашний шикарный «наряд» немного не вписывается в мой простецкий план. Они оба рассмеялись — громко, искренне. И в этом смехе было что-то новое. Что-то лёгкое. Что-то пугающее. Что-то, что пахло не просто страстью, а... возможностью.

День растаял, как сахар на языке, оставив после себя лишь сладкое послевкусие беззаботности. Каролина, привыкшая к чётким графикам и холодному расчету, вдруг обнаружила, что часы потеряли свою власть над ней. Она не следила за временем, не проверяла телефон, не строила в голове планы на завтра.

Парк встретил их шёпотом листвы и тёплым дыханием лета. Они бродили по извилистым тропинкам, их пальцы то смыкались, то расходились, будто вели тихий диалог без слов. Грегори рассказывал о заброшенных скейтбордах в гараже, о первой гитаре со сломанной струной, о мечте стать капитаном корабля, которая разбилась о реальность, но оставила в душе любовь к далеким горизонтам.

Она слушала, улыбаясь его детскому восторгу, и вдруг осознала, что сама уже второй час не думает о контрактах, переговорах, о стенах, которые привыкла выстраивать вокруг себя.

Они сидели на краю фонтана, кроша булку от хот-дога голубям, и смеялись над тем, как одна наглая птица украла целый кусок прямо из рук Грегори.

— Воришка! — он притворно возмутился, но глаза светились теплом и весельем.

Кинотеатр. Пустой зал, полумрак, пахнущий попкорном и старыми креслами. Они целовались на заднем ряду, как подростки, игриво отбирая друг у друга соленые хрустящие шарики. Чей-то возмущенный «тссс!» лишь заставлял их смеяться ещё громче.

Ужин. Его кухня, залитая золотым светом заката. Простые макароны с сыром, но такие вкусные, будто она никогда раньше не ела ничего подобного. Свежие овощи, хрустящие, как первый поцелуй. Хлеб с маслом — он намазывал его с преувеличенной серьезностью, а потом неожиданно поднес к её губам, заставив рассмеяться.

Чай. Травяной, с мёдом, который он добавил ровно на одну каплю больше, чем нужно.

— Слишком сладко? — спросил он, наблюдая, как она морщится.

— Да, — ответила она, но допила до дна.

Вечер наступил незаметно, как тихий гость, который боится потревожить их покой. Каролина не хотела, чтобы этот день заканчивался. Впервые за долгое время ей было просто хорошо.

Пока Грегори возился у раковины, перебирая тарелки под струёй тёплой воды, Каролина позволила себе маленькое исследование. Её пальцы скользнули по полке с фотографиями, касаясь застывших мгновений его жизни, словно перелистывая страницы чужого дневника.

На пожелтевшем снимке мальчишка с гитарой почти в рост — улыбка во всю ширину лица, волосы торчат в разные стороны. Рядом — группа студентов в рваных джинсах, застывших в позе рок-звёзд перед первым выступлением. Но её внимание приковала современная фотография в деревянной рамке: Грегори и женщина с тёмными кудрями, обнимающая его за шею. Её губы прижаты к его щеке, а он смеётся тем смехом, который идёт из самой глубины души.

Что-то холодное кольнуло под рёбра.

— Красивая женщина, — её голос прозвучал ровно, как лезвие ножа.

Он уже стоял за её спиной, пахнущий мыльной пеной и тёплой водой.

— Не ревнуй, — в его голосе звенела лёгкая насмешка, — это моя сестра, Викки.

Он взял рамку, и его пальцы на мгновение сжали её крепче, чем нужно.

— Я всегда буду помнить её такой... Весёлой. Непринуждённой.

Тишина повисла между ними, густая и неловкая.

— Прости, я не хотела... — её слова растворились в воздухе, не найдя продолжения.

Он махнул рукой, жест резкий, но голос мягкий:

— Уже прошло пять лет. Автокатастрофа.

Фотография вернулась на полку с тихим стуком, будто закрывая тяжёлую главу.

— А у тебя есть братья или сестры?

— Нет, Грегори. Я была единственным ребёнком.

Его губы растянулись в улыбке, сглаживая острые углы:

— О, значит всё внимание доставалось лишь тебе.

— Это упрёк или намёк? — её шутка прозвучала чуть резковато, но он лишь рассмеялся, и звук этот заполнил комнату, как солнечный свет.

А потом его руки обхватили её талию, притягивая к себе. Их поцелуй был таким же, как весь этот день — неспешным, сладким, обещающим, что вечер только начинается.

Где-то за окном зажглись первые звёзды, но в этой комнате им хватало света друг друга.

Утро вползло в комнату золотистыми лучами, нежно коснувшись её век, но разбудил её не свет, а его голос, тёплый, как первый глоток кофе, шепчущий прямо в ухо:

— Просыпайся, соня. Солнце уже светит для тебя.

Фраза звучала, как строчка из забытой блюзовой баллады — чуть хрипловато, с лёгкой мелодичностью.

Каролина прикрыла глаза сильнее, делая вид, что спит, но губы дрогнули в улыбке.

Он обнимал её сзади, его тело — горячее, твёрдое — прижималось к её спине, как волна к берегу.

— Тебе есть куда спешить? — её голос был смешан с утренней хрипотцой и намёком на вызов.

Его губы коснулись её плеча, а дыхание обожгло кожу, когда он ответил:

— Вообще-то, да. У меня сегодня насыщенный день. Но...

Пауза. Его ладонь скользнула по её боку, медленно, словно вспоминая каждую линию её тела.

— ...но для тебя, моя Афродита, я выделю это утро.

Его слова растворились в поцелуе, который он оставил на её шее, чуть ниже мочки уха — там, где пульс бился чаще всего. Его руки начали своё путешествие вниз, скользя по животу, оставляя за собой следы из мурашек.

Он не торопился. Каждое прикосновение было осознанным, обдуманным, как нота в идеально подобранном аккорде. Его желание — горячее, настойчивое — передавалось ей через кожу, заставляя сердце биться в унисон с его дыханием.

А за окном солнце поднималось выше, но в этой комнате время словно замерло, давая им ещё один миг, ещё один вздох, ещё одно прикосновение, прежде чем мир снова потребует их назад.

Глава 6. Чёрно-белый мир.

Вода струилась по её телу, словно пытаясь смыть не только следы вчерашнего вечера, но и сами воспоминания. Рыжие пряди, тёмные от влаги, прилипли к шее и плечам, а горячие струи массировали кожу, оставляя её розовой и чувствительной. Каролина стояла под душем, закрыв глаза, позволяя воде уносить мысли, как осенний ветер уносит последние листья.

Но некоторые вещи не так просто смыть.

Образ Грегори — его улыбка, его смех, его руки, которые, казалось, знали её тело лучше, чем она сама — всё это цеплялось за неё, как запах дыма после костра.

Он накормил её завтраком, рассказал о своих планах: репетиции, прослушивания, встречи. Его день был расписан по минутам, как её собственный, но в его глазах не было той холодной расчётливости, к которой она привыкла.

Он отдавал ей кусочки себя — легко, без условий. И это пугало. Она не хотела никому принадлежать. Даже ему. Особенно ему.

Скрипнул кран, вода замолчала.

Каролина вышла из душа, ступни утонули в мягком ковре цвета морской волны. Её ванная комната дышала роскошью и порядком. Стены, облицованные матовой плиткой оттенка слоновой кости, отражали рассеянный свет. Гигантское зеркало во всю стену, обрамлённое тёмным деревом, в котором её отражение казалось ещё более хрупким без привычного слоя макияжа. Мраморная столешница с двойной раковиной, где в идеальном порядке стояли флаконы духов, кремов, масел — дорогих, безупречных, как и всё в её жизни. Глубокая ванна с позолоченными кранами, в которой она редко позволяла себе расслабиться по-настоящему.

Она обернулась полотенцем — большим, пушистым, впитывающим каждую каплю — и провела ладонью по зеркалу, размывая своё отражение.

Капли воды падали с кончиков её волос на плечи, на пол, оставляя тёмные следы на светлом камне. Нужно отвлечься. Обед. Но не в одиночестве.

Она взяла телефон, скользнув пальцем по экрану, оставляя влажные следы.

Кого позвать? Кого-то, кто не будет смотреть на неё так, как смотрел он. Кого-то, кто не заставит её чувствовать. Но даже в этом просторном, безупречном помещении она ощущала его присутствие. Как ноту, которая продолжает звучать, даже когда песня уже окончена.

Кафе в стиле рококо казалось декорацией из забытой королевской оперы — золочёные завитки на стенах, хрустальные люстры, чьи блики дрожали в зеркалах с причудливыми рамами, бархатные кресла с вычурными ножками, будто приглашавшие к неспешным признаниям. Они сидели за центральным столиком из тёмного дерева с инкрустацией, словно перенесённым прямиком из Версаля, и вокруг них витал сладкий аромат розовых макарон, миниатюрных эклеров с золотой пудрой, пирожных, украшенных лепестками фиалок.

Каролина, откинувшись на спинку кресла, лениво водила пальцем по краю фарфоровой чашки, отчего кофе внутри слегка колыхнулся, оставляя на белоснежной поверхности тёмные круги. Её песочное шёлковое платье струилось по фигуре, подчёркивая лёгкость движений, а глубокий V-вырез, обрамлённый тонкой золотой цепочкой, делал её кожу ещё теплее, словно подсвеченной изнутри. Короткие рукава открывали изящные запястья, а юбка, чуть выше колена, мягко шелестела при каждом её движении — небрежная элегантность в каждом жесте.

Элла, напротив, сидела, слегка наклонившись вперёд, её тёмно-бордовое винтажное платье играло контрастами: кружевной воротник был расстёгнут с нарочитой небрежностью, широкие рукава напоминали о богемных 70-х, а пояс, слегка стягивающий талию, подчёркивал её хрупкость. Единственной дерзкой деталью оставались сапожки до колена, в которых она то и дело постукивала каблучком по золочёной ножке стола.

— Ну что, дорогая, чувствуешь себя как на приёме у Людовика XVI?

Каролина покачала головой, но улыбка выдавала её:

— Только если он вдруг решил устроить бранч с десертами вместо политики.

Их смех растворился в позолоченном воздухе кафе, а за окном шёл дождь, но здесь, в этом маленьком мире роскоши и безвременья, это не имело никакого значения.

Элла прищурила свои лукавые, словно кошачьи, глаза, в которых играли золотистые искорки закатного света, пробивавшегося сквозь полупрозрачные шторы. Её губы, выкрашенные в дерзкий алый оттенок, изогнулись в хитрой улыбке, когда она, облокотившись на столик, спросила с напускной невинностью:

— Ну же, чем всё закончилось? В том ретро-баре?

Каролина, отхлебнув из бокала охлаждённого шардоне, сделала вид, что не понимает. Она медленно провела пальцем по краю стекла, оставляя за собой влажный след, а её длинные ресницы опустились, будто занавес, скрывающий тайну. Но Элла не собиралась отступать.

— Тот музыкант с волшебным голосом, вы так оживлённо болтали… — она намеренно протянула слова, наслаждаясь моментом. — Он устроил для тебя персональный концерт?

Каролина резко подняла взгляд, выпрямилась, отодвинув бокал, и её пальцы с безупречным маникюром слегка сжали край стола.

— Я не стану обсуждать…

Но Элла, не привыкшая к отказам, перебила её звонким смехом, похожим на переливы колокольчиков.

— Значит, что-то было! Ну расскажи!

Каролина покачала головой, и её рыжик волны, уложенные в небрежный, но безупречный узел, слегка колыхнулись, словно шепча свои секреты.

— Нет, я не стану ничего рассказывать. Прекращай свои попытки заглянуть в замочную скважину моей спальни!

Элла махнула рукой.

— Ну и вредина ты, Каролина.

Та вздохнула, и в этом звуке было столько усталости, столько недосказанности, что даже Элла на мгновение затихла.

— Я позвала тебя не для обсуждения мужчин, — голос Каролины звучал мягко, но с железной ноткой. — Они окружают меня целыми днями. Я хочу о них забыть. Отвлечься!

Элла закивала, но её глаза блестели с неподдельным азартом. Она склонилась ближе, и её духи — смесь чёрной смородины и дорогого мускуса — окутали Каролину, словно невидимый соблазн.

— Да, да, помню. Один компенсирует свои комплексы банковским счётом. Другой слишком надменный из-за своего банковского счёта. Третий хочет унизить тебя своим превосходством, четвёртый видит в тебе трофей, а не равную себе…

Она разыгрывала целый спектакль, жестикулируя, передразнивая голоса, и Каролина невольно улыбнулась, но в следующее мгновение перед её внутренним взором всплыл образ — высокий, статный силуэт в идеально сидящем деловом костюме, холодные серые глаза, пронизывающие насквозь, и тот голос, низкий, бархатистый, как дорогой коньяк, прошептавший ещё недавно:

«Раздели со мной впечатления…»

Сердце Каролины дрогнуло, и она резко прервала подругу, которая всё ещё перечисляла с насмешливой интонацией:

— Умел красиво говорить…

— Пойдём на фото-выставку Моники Бэлл, сегодня открытие, — прозвучало неожиданно резко, и даже сама Каролина удивилась своему тону.

Элла замерла. Её брови, выведенные с хирургической точностью, поползли вверх, а в глазах застыла капля недоверия.

— Пойдём, я свободна, — наконец выдавила она. — Но с каких пор тебе интересны чёрно-белые фото архитектуры?

Каролина отмахнулась, будто отгоняя назойливую муху, но пальцы её слегка дрожали.

— Я же продаю недвижимость.

Элла прищурилась ещё сильнее. Она знала Каролину слишком хорошо, чтобы купиться на эту отговорку. Но промолчала. В воздухе витало что-то невысказанное, что-то, что заставляло сердце биться чаще, а губы — сжиматься плотнее.

И пока они молчали, в голове Каролины снова звучал тот голос, что только что повлиял на её решение «забыть о мужчинах», сменив его на «увидеть его снова».

— Во сколько открытие? — спросила Элла, обхватив руками фарфоровую чашку.

Каролина неспешно поправила рыжие локоны, отчего её волосы вспыхнули медными бликами в мягком свете хрустальной люстры.

— В шесть, — ответила она, и в её голосе прозвучала лёгкая задумчивость. — Предлагаю переодеться и поужинать в ресторане на Пятой авеню, а на выставку отправиться ближе к семи, когда уже вся официальная часть пройдёт. Тогда можно будет просто насладиться искусством без лишней суеты.

Элла улыбнулась, и её губы приоткрылись в одобрении.

— Отличный план, — согласилась она, отхлебнув кофе. — Успею сделать новую причёску.

Но Каролина уже не слушала. Её мысли унеслись далеко — в гардеробную, где висели наряды, каждый из которых мог рассказать свою историю. Она перебирала их в памяти, словно страницы любимого романа: чёрное бархатное платье, облегающее, как вторая кожа… шёлковое, цвета ночного неба, с переливами, напоминающими звёздную пыль… а может, что-то новое?

— Стоит заглянуть в мой любимый бутик и подыскать платье… — прошептала она больше для себя, чем для подруги, и в её глазах мелькнуло что-то неуловимое — то ли предвкушение, то ли лёгкое волнение.

Но Элла тут же перебила её, хлопнув ладонью по столу так, что фарфоровые чашки дрогнули, а розовые макароны на тарелке слегка подпрыгнули.

— Я с тобой! — воскликнула она, и её глаза загорелись азартом. — Люблю шопинг, ты же знаешь! Можно и туфли глянуть…

В её голосе звучала неподдельная радость, словно она уже представляла, как их каблуки стучат по мраморному полу бутика, как её пальцы скользят по шёлковым лентам и кружевам, как они перебирают туфли на шпильках, от которых ноги кажутся бесконечно длинными, или босоножки с тончайшими ремешками, обвивающими лодыжки, словно изящные змейки.

Каролина улыбнулась, но её взгляд оставался задумчивым. Она снова представила его — тот холодный серый взгляд, который, казалось, видел её насквозь.

А вокруг них кафе в стиле рококо продолжало жить своей изысканной жизнью: золочёные завитки на стенах сверкали, хрустальные люстры переливались, а в зеркалах отражались их силуэты — две женщины, такие разные, но связанные невидимыми нитями дружбы, капризов и маленьких тайн.

Каролина замерла напротив ряда вешалок, будто заворожённая каскадом тканей, струящихся подобно водопаду. Её пальцы медленно скользили по шёлку, бархату, кружеву, ощущая текстуру каждого наряда. В зеркале напротив отражалась её задумчивая фигура — стройная, словно кипарис, с плечами, от которых мог бы соскользнуть лунный свет.

В голове мелькнула предательская мысль: «Какой бы цвет он предпочёл увидеть на ней?»

Но в тот же миг она резко мотнула головой, отбрасывая эту мысль, как ненужный аксессуар.

«Какая разница!» — мысленно отругала себя Каролина, сжимая пальцами складки чёрного бархатного платья. «У тебя есть свой вкус, свои предпочтения. Даже не думай прогибаться...»

Её размышления прервал звонкий голос Эллы, раздавшийся, как фанфары на балу:

— Тебе стоит выбрать что-то из белого или чёрного.

Каролина повернулась, и её брови, тонкие, как крылья чайки, взметнулись вверх.

— А если я хочу зелёное? Или пурпур? — выпалила она, и в голосе её прозвучал вызов.

Элла рассмеялась, и её смех, звонкий и беззаботный, разлетелся по бутику, заставив даже продавщиц улыбнуться.

— Тогда тебя не пустят в галерею.

Каролина подняла бровь ещё выше, уставившись на подругу взглядом, который мог бы заморозить шампанское.

Элла хмыкнула, скрестив руки на груди.

— Да ладно! Ты читаешь мелкий шрифт и все сноски! А сейчас даже не представляешь, куда идёшь?

Каролина вздохнула, словно терпеливый учитель, объясняющий урок непослушному ребёнку.

— Меньше театральности, больше фактов, Элла.

Подруга закатила глаза, но тут же выпалила:

— Дресс-код, дорогуша! Чёрно-белая выставка — чёрно-белый дресс-код! Это было и в статье, анонсирующей мероприятие, и в брошюрах, и...

Она замолчала, внезапно сообразив что-то, и её глаза сузились.

— Откуда ты вообще узнала о выставке?

Каролина отмахнулась, словно отгоняя назойливую муху, и её золотая цепочка на шее дрогнула, поймав блик света.

— Я не могу всё помнить, Элла. Поэтому у меня есть секретарь.

Элла наградила её взглядом, полным недоверия, но промолчала. Вместо этого она протянула руку и провела ладонью по ряду платьев, словно дирижёр, выбирающий нужную ноту.

— Так или иначе, выбирай любой оттенок от белоснежного до чёрного.

Каролина задумалась, её взгляд скользнул по нарядам, как по страницам книги, где каждая глава — это новая возможность.

Каролина замерла перед зеркалом в примерочной, и в её сознании чётко вспыхнула одна мысль: «Идеально».

Платье, словно созданное специально для неё, облегало фигуру с изысканной простотой. Чёрный атлас лямок шириной в четыре пальца контрастировал с её фарфоровой кожей, подчёркивая её холодноватую, почти аристократическую белизну. Квадратный вырез обрамлял ключицы, делая их ещё более изящными, а тонкая атласная лента, обхватывающая талию, подчёркивала её стройность, словно подарок, перевязанный лентой.

Юбка платья мягко облегала бёдра, подчёркивая их линию, но не сковывая движений — не узкая, не широкая, а именно такая, чтобы можно было и дышать, и чувствовать себя соблазнительной. Молочный цвет ткани придавал образу лёгкую нежность, контрастируя с чёрными деталями, но не нарушая гармонии.

Она медленно повернулась, оценивая отражение с разных ракурсов. Да, это было то самое платье. То, в котором она чувствовала себя и уверенной, и женственной, и чуть загадочной.

Решено. Она наденет его.

За дверью примерочной раздался нетерпеливый голос Эллы:

— Ну что, ты уже решила или будешь примерять весь бутик?

Каролина улыбнулась своему отражению, поймав в зеркале искру удовлетворения в собственных глазах.

— Решила, — ответила она, и в её голосе звучала тихая уверенность.

Осталось только добавить правильные туфли — и образ будет завершён.

Галерея «Lumière Noire» встретила их холодным, почти театральным великолепием. Пространство, выдержанное в духе минимализма, казалось, было создано специально для этой выставки – белоснежные стены, полированный бетонный пол, отражавший свет как чёрное зеркало, и тонкие стальные перегородки, разделяющие залы. Но главное – фотографии.

Огромные чёрно-белые снимки, обрамлённые в узкие матовые рамы, висели в идеальном порядке. Готические соборы с их устремлёнными в небо шпилями казались ещё более величественными в монохроме, их острые арки и витражи превращались в графитные узоры теней. Барокко, обычно пышное и перегруженное деталями, здесь выглядело строгим и загадочным – завитки лепнины, скульптуры ангелов и позолота, лишённые цвета, напоминали застывшие музыкальные ноты. Пуританские здания с их лаконичными линиями и аскетичными фасадами казались ещё более торжественными и вневременными, словно вырезанными из мрамора самой историей.

Гости, одетые исключительно в чёрное, белое и все оттенки серого, медленно перемещались между фотографиями, создавая живую часть этой монохромной вселенной. Женщины в платьях-футлярах из плотного шёлка, их силуэты напоминали элегантные тени. Мужчины в классических смокингах или строгих костюмах с галстуками-бабочками казались выходцами из старинного кино. Кто-то носил перчатки до локтя, кто-то – шляпы с вуалью, добавляя образу налёт ретро-загадочности. Даже аксессуары подчинялись правилам – чёрные клатчи, жемчужные нити, серебряные запонки.

Тихий гул голосов, лёгкий звон бокалов с шампанским, шаги по глянцевому полу – всё это создавало атмосферу изысканного, почти ритуального действа. Даже воздух здесь казался другим – прохладным, наполненным ароматом свежих белых лилий, расставленных в высоких чёрных вазах.

Каролина остановилась перед снимком дворца в стиле барокко, его фасад, запечатлённый в игре света и тени, казался живым, дышащим.

— Потрясающе, – прошептала она, и её голос растворился в тишине галереи, словно ещё один оттенок серого в этой чёрно-белой симфонии.

Элла скользнула взглядом по залу, и её глаза, оттенённые дымчатым макияжем, мгновенно выхватили из толпы несколько лиц. Там, у колонны, стояла пара её знакомых — светская львица с безупречной репутацией и её муж, владелец сети отелей. А чуть дальше, возле бара, она заметила двух мужчин в идеально сшитых серых костюмах — потенциальных клиентов, тех самых, чьи капиталы могли бы приумножиться в её инвестиционном фонде.

— Пойду поздороваюсь, — бросила она небрежно, даже не глядя на Каролину, и растворилась в толпе, её белоснежное платье мелькнуло между гостями, как тень, а сапожки на каблуке бесшумно ступали по глянцевому полу.

Каролина осталась одна. Она не спеша двигалась вдоль стены с фотографиями, её платье мягко переливалось в свете софитов, чёрная лента на талии подчёркивала каждый её шаг. Она остановилась перед одним снимком — готический собор, запечатлённый в лунном свете. Его шпили, острые, как лезвия, пронзали низкие тучи, а витражи, лишённые цвета, казались застывшими потоками льда.

Что-то в этом кадре зацепило её. Может, строгость линий, напоминавшая ей о чём-то давно забытом. Или драматизм теней, будто отражавший её собственные мысли. Она задержала дыхание, чувствуя, как мурашки пробежали по её коже.

В этот момент где-то за её спиной раздался знакомый голос — низкий, спокойный, с лёгкой хрипотцой.

— Есть что-то притягательное в этих готических формах…

Он стоял так близко, что она не видела его, но ощущала всем телом – тепло его дыхания, едва уловимое, но от этого ещё более мучительно знакомое, лёгкий шёпот дорогого сукна его пиджака, когда он слегка сместился. Запах его духов – древесных, с горьковатой нотой чего-то неуловимого.

Она выдержала паузу, ровно столько, чтобы не показать, как его присутствие всколыхнуло её кровь, и ответила с нарочитой невозмутимостью:

— До реконструкции он выглядел лучше.

Он сделал крошечный шаг – всего четверть расстояния между ними, но этого хватило, чтобы его голос стал ближе, шершавый, как осенняя листва под ногами, но при этом невероятно мягкий, обволакивающий.

— Как прошли твои выходные, Каролина?

Она почувствовала, как мурашки пробежали по её спине от того, как он произнёс её имя – без фамильярности, просто «Каролина», как будто они одни в этой вселенной чёрно-белых теней.

Она затеяла игру.

— Насыщенно. Разнообразно. Достаточно интересно, чтобы и не вспомнить о твоём существовании, мистер Грэм.

Её голос звучал надменно, чуть насмешливо, и она мысленно уже готовилась к его ответу – к такому же колкому, к такому же отстранённому. К игре, в которой они оба мастерски притворялись, что не горят друг от друга.

Но он нарушил правила.

Его голос стал мягче, теплее, потерял ту ледяную отточенность, с которой он обычно говорил с ней.

— Я рад, что ты хорошо провела время.

И затем – тише, ещё мягче, почти шёпотом, с той самой хрипотцой, которая заставляла её кожу вспыхивать:

— Я скучал. Думал о тебе чаще, чем следовало.

И её мир остановился. Она замерла, глаза расширились, дыхание застряло в горле. Он стоял сзади, близко, слишком близко, и тишина между ними тянулась, как тугая струна, готовая лопнуть от напряжения.

Где-то в галерее звенели бокалы, смеялись гости, шуршали платья, но здесь, перед этой фотографией, время замедлилось. Она чувствовала каждый удар своего сердца, каждый нервный импульс, бегущий по коже.

Он признался. Не в любви, не в страсти – но в том, что она занимала его мысли. И это было гораздо опаснее. Потому что теперь ей предстояло решить – ответить или отступить.

Она медленно повернулась, словно подчиняясь невидимому магниту, каждый её жест был продуманным, выверенным, чтобы ни единым движением не выдать бурю внутри. Молочная юбка её платья мягко колыхнулось вокруг ног, а чёрная атласная лента на талии подчеркнула этот поворот, будто подводя черту под её колебаниями.

И перед ней возник он.

Белоснежный костюм, безупречно сидящий на его широких плечах, оттенял золотистый загар кожи, придавая ему вид человека, привыкшего к власти и солнцу. Чёрная шелковая рубашка, глубокая, как ночь, без галстука, с расстегнутой верхней пуговицей, обнажала сильную шею и намекала на то, что скрывается под тканью. Его дыхание было ровным, но чуть глубже обычного, и она уловила этот ритм, будто он дышал в такт её собственному учащенному сердцебиению.

Она подняла глаза – и встретила его взгляд.

Серые глаза, обычно холодные, как сталь, теперь горели новым оттенком. В них по-прежнему читалась уверенность, спокойствие, железный контроль, но было и что-то ещё – желание, да, но и теплота, та самая, от которой у неё перехватило дыхание. Он смотрел на неё так, будто раздевал взглядом, и она почувствовала, как огонь пробежал по её коже, оставляя за собой мурашки и дрожь.

Ей захотелось сорвать с него одежду прямо здесь, среди этих чёрно-белых фотографий и приглушенных разговоров, и он, будто прочитав её мысли, улыбнулся уголком рта – едва уловимо, но достаточно, чтобы она поняла: он знает обо всех её желаниях.

Знает, что она не так равнодушна, как пытается казаться. Знает, что её тело отзывается на его присутствие. Знает, что эта игра уже давно перестала быть просто игрой.

И в этой тишине, под приглушенный звон бокалов и далекие голоса гостей, они стояли слишком близко, и мир вокруг расплывался, оставляя только его серые глаза, его губы, его дыхание – и её желание, горячее, чем когда-либо.

Он сделал шаг назад, будто соблюдая дистанцию, но на самом деле — чтобы охватить взглядом всю её фигуру целиком. Его серые глаза, обычно такие непроницаемые, теперь медленно скользили по ней, словно тёплые пальцы по шелку — от обнажённых плеч, бледных и гладких, как мрамор, к изящным ключицам, будто выточенным резцом художника, к квадратному вырезу платья, подчёркивающему соблазнительную линию груди. Взгляд опустился ниже — к узкой талии, перехваченной атласной лентой, которая казалась чёрной змейкой, обвившей её стройный стан, затем к плавным изгибам бёдер, очерченным струящейся тканью.

Он оценивал, наслаждался, впитывал каждую деталь, и, хотя лицо его оставалось бесстрастным, как маска, в уголках губ таилась едва уловимая искра удовольствия, а в глубине глаз — явственное восхищение. Когда его взгляд, наконец, вернулся к её изумрудно-зеленым глазам, в них уже не было и тени холодности — только желание, жгучее и не скрываемое теперь.

— Это платье изумительно смотрится на твоем шикарном теле, — произнес он, и его голос, обычно такой ровный и контролируемый, звучал с лёгкой хрипотцой, выдавая напряжение, сдерживаемые эмоции.

Она чуть улыбнулась, и в этом движении губ была едва уловимая победа — ей понравилась его формулировка. Не платье украшало её, а она — платье.

А затем он наклонился чуть ближе, так что его тёплое дыхание коснулось её кожи, и добавил тише, почти шёпотом, не отрывая взгляда:

— Но без него ты выглядишь лучше.

Её губы уже приоткрылись, чтобы ответить чем-то колким, чем-то игривым, но в этот момент к ним подошла женщина — высокая, стройная, с осанкой балерины, в белоснежном коктейльном платье, которое облегало её фигуру, словно вторая кожа. Её движения были плавными, уверенными, а тёмные волосы, собранные в безупречный шиньон, оттеняли светлую кожу и алые губы. Она мягко коснулась руки Дэниела чуть выше локтя — лёгкий, но властный жест, и ееёголос прозвучал мелодично, но с ноткой требовательности:

— Дэниел, представь меня.

Он едва заметно кивнул, словно принимая правила новой игры, и повернулся к Каролине, его лицо снова стало непроницаемым, голос — ровным и формальным:

— Каролина, позволь представить — Моника Бэлл.

Затем он развернулся к Монике, и в его интонации не дрогнуло ни единой ноты, когда он произнес:

— Моника, Каролина Спаркс.

И в этот момент воздух между ними стал густым, как мёд, наполненным непроизнесёнными словами, невысказанными вопросами. Моника улыбалась, но в её карих глазах читался живой интерес, аналитический блеск. Каролина сохраняла лёгкую, почти светскую улыбку, но взгляд её оставался холодным, оценивающим.

Моника оживилась, словно вспыхнув от внутреннего света, её голос зазвучал легко и непринуждённо, но с нотками делового интереса:

— Вы же занимаетесь недвижимостью, я слышала только восторженные отзывы о вас, мисс Спаркс. И я бы хотела найти, с вашей помощью, идеальное место!

Её слова повисли в воздухе на мгновение, и в эту короткую паузу Дэниел вступил с холодной грацией отстранённого джентльмена:

— Я вас оставлю.

Он лишь слегка кивнул, едва заметный жест, скорее привычка, чем проявление вежливости, и развернулся с той самой кошачьей грацией, которая делала его движения почти гипнотическими — плавными, уверенными, без единого лишнего усилия.

Каролина смотрела ему вслед.

Его спина в белоснежном пиджаке казалась ещё шире на фоне чёрно-белых фотографий, походка — лёгкой, но неспешной, будто он давал ей время передумать, окликнуть его. Но она не поддалась импульсу, лишь сжала пальцы вокруг бокала, ощущая, как хрусталь чуть дрожит от напряжения.

Потом она перевела взгляд на Монику.

Та наблюдала за Дэниелом с явным интересом, губы её были слегка приоткрыты, а в тёмных глазах плескалось восхищение — слишком откровенное, слишком личное.

Каролина изобразила полное равнодушие, будто его уход не вызвал в ней ни единой волны.

Но Моника, словно читая её мысли, повернулась и улыбнулась — сладкой, почти хищной улыбкой, полной скрытых намёков:

— Согласитесь, Каролина, Дэниел Грэм шикарно смотрится в костюмах.

Голос её звучал как шёлковый нож, мягкий, но острый.

Каролина всячески старалась сохранять холодность, но внутри уже бушевал шторм.

— Это всё шарм классических костюмов, — язвительно ответила она, поднимая бокал к губам, чтобы скрыть дрожь в голосе. — Одень таксиста в дорогой пиджак и рубашку, и даже с трёхдневной щетиной он будет выглядеть презентабельно.

Моника усмехнулась, словно оценивая её попытку отшутиться:

— Возможно, вы правы.

А затем наклонилась чуть ближе, и в её глазах вспыхнул тот самый огонёк — игривый, самодовольный, слишком уверенный в своей победе.

— Но, мистер Грэм и без костюма выглядит шикарно.

Каролина почувствовала, как что-то внутри неё сжалось — горячее, острое, почти болезненное.

Она подняла бровь, изображая полное равнодушие, но голос её звучал ледяными осколками:

— Видимо, вам виднее, мисс Бэлл. Но вы хотели поговорить о недвижимости.

Моника рассмеялась — звонко, беззаботно, будто они делились какой-то шуткой.

— Ах, да, вы же воплощаете мечты! Давайте расскажу о своей…

Каролина слушала, кивая, улыбаясь, но внутри неё бушевал огонь. Её задевало. Задевало, что эта женщина — уверенная, красивая, явно привыкшая к вниманию мужчин — видела то, что по мнению Каролины, сейчас принадлежало ей одной.

Но хуже всего были вопросы, роящиеся в голове, как осы, жалящие снова и снова. Какими были их отношения? Одна ночь? Мимолётное увлечение? Настоящий роман? Сколько страниц книги под названием «Дэниел Грэм» она успела прочесть? Ей досталась лишь обложка? Эпиграф? Пара глав? Дошла ли она до середины? Или прочла все примечания в конце повествования? А на какой странице была сейчас она сама? И главное — будет ли продолжение?

Вопросы жгли, как раскалённые угли, но лицо её оставалось безупречным — холодным, как мрамор, и таким же непроницаемым.

Моника, словно бабочка, уставшая задерживаться на одном цветке, наконец сделала изящный жест рукой и весело объявила:

— Что ж, другие гости тоже требуют моего внимания, это же всё-таки моя выставка! — Её губы растянулись в лукавой улыбке, когда она игриво подмигнула, словно делясь какой-то тайной. — Увидимся, мисс Спаркс.

Каролина учтиво кивнула, сохраняя безупречную светскую маску, пока высокая фигура Моники растворялась в толпе.

Она направилась к барной стойке, где хрустальные бокалы сверкали, как застывшие слезы, но едва открыла рот, чтобы сделать заказ, как рядом материализовалась Элла — оживлённая, с горящими глазами, полными хищного интереса.

— Это был Дэниел Грэм? — прошептала она, хватая Каролину за руку. — Тот, в белом костюме с чёрной рубашкой, с кем ты говорила?

Каролина медленно подняла брови, в голове мелькнула ироничная мысль: «Он, кажется, нарасхват».

— Да, — холодно ответила она, отхлебнув шампанского, чтобы скрыть дрожь в голосе.

Элла оживилась ещё больше, её пальцы сцепились вокруг бокала, словно когти хищной птицы, учуявшей добычу.

— Ты даже не представляешь, его компания растёт, как на дрожжах! За год капитализация и выручка...

Каролина резко подняла руку, останавливая этот поток слов.

— Ты хочешь затащить его в свой фонд? — её голос звучал резко, как удар хлыста. — Элла, я не стану в этом участвовать. Да и он вряд ли согласится.

Подруга фыркнула, скрестив руки на груди.

— Откуда тебе знать?

Каролина одарила её взглядом, полным терпения и превосходства — тем самым, каким мать смотрит на непослушного ребенка.

— Я вела с ним переговоры. Долгие... — она сделала паузу, давая словам нужный вес. — И знаешь, чем они закончились?

Элла небрежно махнула рукой, но в её глазах читалось любопытство.

— Полагаю, ты мне сейчас скажешь, — бросила она, складывая руки на груди.

Каролина многозначительно наклонила голову, и губы её дрогнули в едва уловимой улыбке.

— Компромиссом, дорогуша. — Её голос звучал мягко, но в нём явно читался вызов. — Разве я привыкла идти на компромиссы?

Элла на мгновение сникла, но быстро оправилась.

— И всё же, представь меня.

Каролина махнула рукой, будто отмахиваясь от назойливой мухи.

— Если представится случай. Но не обещаю.

Элла ухмыльнулась, словно и этого было достаточно.

— Ну хотя бы так.

Она схватила со стойки бокал и растворилась в толпе, оставив Каролину одну.

Каролина прикрыла глаза. Казалось, она стояла так целую вечность — в этом море звуков, среди звонких голосов, смеха, шуршания платьев.

И вдруг... Голос. Тот самый. Холодный, бархатистый, пронизывающий до мурашек. Он прошептал, проходя мимо, так, чтобы услышала только она:

— Иди за мной.

Она открыла глаза. Повернула голову. И увидела его силуэт — высокий, статный, в безупречном белом костюме — направляющийся к дальней двери галереи. Он не оглянулся. Не проверил, следует ли она за ним. Он просто исчез за дверью, оставив за собой лишь лёгкий шлейф дорогих духов и невысказанное обещание.

И теперь ей предстояло решить — последовать ли за ним... Или остаться.

Глава 7. На Грани.

Каролина вышла за дверь в полумрак коридора галереи, где тишина была настолько густой, что казалось, можно разрезать её ножом. Небольшой холл с приглушённым освещением расходился в две стороны: справа — двери в уборные с блеклыми табличками, за ними коридор резко поворачивал направо, теряясь в тени. Именно у этого поворота, сливаясь с полутьмой, стоял Дэниел — его белый костюм призрачно светился в темноте, как луна в предрассветных сумерках.

В этот момент дверь мужской уборной распахнулась с лёгким скрипом, и оттуда вышел мужчина в чёрном костюме в серую полоску. Его быстрые шаги звонко отдавались по каменному полу, а взгляд, скользнув по Каролине, оценил её с холодной деловитостью, прежде чем он исчез в дверях, ведущих обратно в зал.

Она перевела взгляд на Дэниела. Он лишь кивнул — коротко, без слов — и растворился за углом, словно тень.

Каролина осталась одна в холле. Она огляделась — инстинктивно, настороженно.

Потолок здесь был усеян встроенными лампами, но они не горели, будто кто-то намеренно выключил их, оставив только тусклое мерцание аварийной подсветки. Где-то впереди, в глубине коридора, виднелся тупик — узкий, тёмный, словно ловушка.

Она сделала шаг. Ещё один. За поворотом её ждала дверь с яркой табличкой, на которой были фамилия, инициалы и должность: «Куратор галереи».

Рядом с ручкой светился электронный замок — синим неоновым светом, холодным и безжизненным.

Дэниел стоял перед дверью, его профиль был резким в полумраке, а серые глаза, казалось, впитывали каждый её шаг.

В голове Каролины мелькнула безумная мысль:

«Неужели он намерен сделать это здесь? В этом тёмном закоулке, где в любой момент может появиться кто угодно?»

Её тело отозвалось на эту мысль — то ли возмущением, то ли предвкушением. Но прежде чем она успела что-то сказать, Дэниел спокойно достал из кармана брюк ключ-карту. Лёгкий взмах руки — и замок отозвался глухим щелчком, словно сдавшись под его напором.

Он толкнул дверь, и тьма за ней показалась ещё гуще, чем в коридоре.

— Заходи, — произнёс он, и его голос звучал тихо, но с непререкаемой уверенностью.

Каролина не стала возражать. Хотя удивление и недоверие всё ещё стучали в её висках, ноги сами понесли её вперёд — к этой двери, к этой тьме, к нему. Она переступила порог. И дверь закрылась за ней с тихим, но окончательным стуком.

Щелчок выключателя разорвал темноту, залив комнату резким светом. Небольшое помещение предстало перед Каролиной во всей своей прозаичности: стол, заваленный бумагами, у дальней стены, под потолком – узкое окно, за которым чернела безликая тьма ночного переулка. Боковая стена была занята шкафом с открытыми полками, где в художественном беспорядке громоздились папки с документами, свернутые проекты и случайные канцелярские принадлежности. Это был кабинет куратора галереи – место для работы, а не для страсти.

Каролина замерла в недоумении, её изумрудные глаза скользили по непримечательным деталям комнаты, пытаясь понять, зачем он привел её сюда. Но Дэниел уже двигался к ней – стремительно, без колебаний. Он оказался неприлично близко, нарушая все границы. Она открыла рот, чтобы спросить о ключе, о комнате, о смысле всего этого – но её вопросы растворились в горячем поцелуе, который обрушился на неё, как ураган.

Этот поцелуй был огненным вихрем, смесью нетерпения и страсти, точно отражая всё, что было между ними – импульсивное, необузданное, не поддающееся логике. Его руки мгновенно нашли её талию, сжимая её крепко, но без болезненного нажима, словно он одновременно и притягивал её, и удерживал от бегства. Он сделал шаг вперёд – она машинально отступила, пока её спина не упёрлась в дверь. Твёрдая поверхность стала её опорой, когда он прижался всем телом, а его губы соскользнули с её губ на подбородок, затем на шею, оставляя горячие, влажные следы, которые заставляли её кожу гореть.

Она закрыла глаза, погружаясь в ощущения: его жаркие, нетерпеливые поцелуи, сильные руки, мощное тело, которое она чувствовала даже через слои одежды. Каждый мускул, каждый изгиб его фигуры отпечатывался в её памяти, как раскалённое железо оставляет след на коже.

Его язык начал вычерчивать ровную линию вдоль широкой лямки её платья, двигаясь от плеча к ключице, затем ниже, следуя прямому вырезу платья. Каждое прикосновение было настойчивым, требовательным, словно он метил её, как свою территорию. А тем временем его пальцы уже вцепились в подол юбки, медленно поднимая её вверх. Ткань скользила по её бёдрам, обнажая кожу, дюйм за дюймом, пока не достигла атласной ленты на её талии, освобождая пространство для его прикосновений.

Когда юбка больше не представляла препятствий, Каролина сорвала с него белоснежный пиджак. Дорогая ткань осталась в её руках, и она на мгновение заколебалась, не решаясь бросить его на пол. Рядом не было ничего, что могло бы принять эту безупречную вещь – ни стула, ни вешалки. Но он решил эту проблему за неё. Одним лёгким движением он выхватил пиджак из её рук и, даже не удостоив его взгляда, швырнул в сторону. Его не заботила судьба наряда – у него был лишь один приоритет. Он отдавал всё своё внимание только ей, её телу, её дыханию, каждой дрожи, которая пробегала по её коже под его прикосновениями.

Её это позабавило – его стремительное безразличие к дорогой одежде, это бесцеремонное швыряние пиджака, словно он был всего лишь досадной помехой. В ответ она решила действовать с той же дерзкой стремительностью. Её пальцы – ловкие, горячие от нетерпения – устремились к пуговицам его чёрной шёлковой рубашки. Одна расстёгнута. Вторая. Третья.

Но затем она упёрлась в ремень – широкий, кожаный, холодный под пальцами. Не раздумывая, она схватилась за уже расстёгнутые полы рубашки и резко дёрнула их вверх, вырывая ткань из-под пояса брюк. Движение было настолько резким, что его тело слегка отшатнулось назад – всего на пару дюймов, но этого хватило, чтобы он на мгновение оторвался от её кожи.

Он отстранился от её уха, где только что оставлял жгучие поцелуи, и коротко, искренне усмехнулся – низкий, хрипловатый смешок, в котором слышалось одобрение. Ему это понравилось. Её напор, её нетерпение, её дерзость.

Не теряя темпа, она высвободила рубашку полностью – спереди, сзади, последние пуговицы поддались её натиску. И тогда её ладони – горячие, жаждущие прикосновений – прильнули к его животу. Кожа под её пальцами была гладкой, горячей, напряжённой. Она провела руками вверх, чувствуя каждый рельеф его мышц, каждый изгиб пресса, каждую выпуклость рёбер под тонким слоем кожи.

А затем – резко вниз. К ремню. К пряжке. Её пальцы вцепились в металл, торопясь расстегнуть его, словно это был последний замок, отделяющий её от чего-то запретного. Пуговица брюк. Молния. Ткань поддалась, и она потянула её вниз, но тут же поняла – её помощь уже не нужна. Сила притяжения завершила начатое.

Её руки скользнули по его талии, пальцы встретились на пояснице – твёрдой, мускулистой. Она провела ими вниз, по последним позвонкам, по копчику, ниже…

Он ответил мгновенно.

Одной сильной рукой он подхватил её правую ногу за бедро, приподнял, согнув в колене, и прижал к себе ещё сильнее.

Их дыхание смешалось – сбивчатое, прерывистое, горячее. Кровь гудела в висках, как штормовой прибой. Тела слились в едином порыве – динамичном, неистовом, неудержимом.

Каролине казалось, что она горит. Не просто горит – сгорает дотла.

Каждое прикосновение, каждый вздох, каждый стук сердца подбрасывали новые угли в этот костёр. Но этот пожар был сладким, опьяняющим, головокружительным. И она не хотела, чтобы это когда-нибудь закончилось.

Он всё ещё прижимал её к двери, его горячее дыхание обжигало её шею, оставляя на коже влажный след, но постепенно его ритм замедлялся, становился глубже, ровнее. Каждый вдох теперь был осознанным, каждый выдох — возвращением в реальность. Ещё пара мгновений — и он отстранился, разомкнув их тела, но не взгляд. Капли пота блестели на его лбу, как роса на мраморе, стекая по груди и животу, подчёркивая рельеф мышц, ещё не остывших от страсти.

Наступило время возвращения.

Они одевались молча, каждый жест был размеренным, почти ритуальным. Он поднял пиджак с пола, но не стал надевать, лишь перекинул его через руку с небрежной грацией, будто эта дорогая вещь не стоила его внимания. Ключ-карта скользнула в его пальцах, и дверь открылась с тихим щелчком.

Но прежде чем Каролина сделала шаг к выходу, он повернулся к ней, его ладонь прикоснулась к её щеке, пальцы слегка впились в кожу, будто он хотел запомнить её очертания. Его губы были так близко, что она уже ощущала их тепло, уже готовилась к новому поцелую, но…

— Каролина, — его голос был низким, осипшим от страсти, слова звучали как признание, вырванное силой. — Все два дня я мечтал снова ощутить твой вкус на губах.

И вместо поцелуя — он отстранился, широко распахнув перед ней дверь, предоставляя выбор.

Она помедлила.

Всего пару секунд. Достаточно, чтобы понять, что каждая клетка её тела кричит «останься». Но она вышла.

Холл галереи встретил их холодным светом и далёкими голосами гостей. Он шёл впереди, его силуэт — уверенный, незыблемый — остановился у поворота. Она замерла следом, её каблуки чётко отстукивали по полу, выдавая напряжение.

Он повернулся.

— Я ухожу, — его голос был спокойным, как поверхность озера перед бурей. — Жду тебя у себя дома.

И, не дожидаясь ответа, развернулся, направившись к залу, будто не сомневался, что она последует за ним. Но она не была той, кто подчиняется. И эта фраза, скорее даже команда, её задела.

— С чего ты решил, что я приеду к тебе домой? — её голос звучал ледяными осколками, в нём плескался вызов. — Ты уже дал мне то, что я хотела.

Он остановился. Медленно. Словно давая ей время передумать. Повернулся.

Она стояла прямо, подбородок гордо поднят, взгляд — холодный, надменный. Но он знал эту игру. Знал её лучше, чем она сама.

Его глаза скользнули по ней, оценивающе, будто разглядывая картину, в которой уже нет тайны.

— Ты права, — его голос прозвучал так равнодушно, что у неё по спине пробежали мурашки. — Всё уже произошло.

Он отвернулся с той же уверенностью, с какой вошёл в её жизнь, взялся за ручку двери — и, уже исчезая в проёме, бросил последнюю фразу, словно подбрасывая монету в игре, где ставки были слишком высоки:

— Не приезжай.

И дверь закрылась за ним. Осталась только тишина. И выбор, который теперь был только за ней.

Горячие струи воды стекали по его коротко остриженным волосам, по напряженным мышцам спины, обрисовывая каждый рельеф, прежде чем исчезнуть в сливе душевой кабины. Дэниел стоял, упираясь ладонями в стеклянную дверь, его мощные плечи слегка напряглись под напором воды, словно он пытался сдержать невидимую бурю внутри себя. Его дыхание было медленным, размеренным – каждый вдох максимально глубокий, каждый выдох до предела, будто через лёгкие он выталкивал наружу все сомнения, все эмоции, которым не было места в его тщательно выстроенном мире.

Ещё пара вдохов – и он повернул кран. Вода прекратила свой бег, оставив после себя лишь тишину и пар, медленно рассеивающийся в воздухе, как его собственное напряжение.

Он вышел, крупные капли воды скатывались по его телу, оставляя влажные следы на кафельном полу. Полотенце скользнуло по волосам, затем по лицу, стирая последние следы страсти, что ещё пылала в его памяти. Обернув полотенце вокруг бедер, он босыми ногами прошелся по прохладному паркету гостиной, где панорамные окна открывали вид на ночной город – море огней, такое же беспокойное, как его мысли.

И тут – стук. Уверенный. Короткий. Без колебаний. Уголки его губ дрогнули в улыбке.

«Видимо, получила не совсем всё, что хотела», – промелькнуло в голове, и он усмехнулся сам себе, вспоминая её колкую фразу в галерее.

Он направился к входной двери, его шаги были лёгкими, почти бесшумными, но в груди что-то сжалось – то ли предвкушение, то ли последний бастион сопротивления, готовый рухнуть.

Дверь открылась. Она стояла на пороге. Её зелёные глаза встретились с его серыми – и в них не было ни надменности, ни игры. Только правда.

Он отступил, давая ей пространство, свободу выбора – войти или остаться снаружи. Она переступила порог. Дверь закрылась с тихим щелчком. Молчание.

Она сбросила туфли – один за другим, будто скидывая последние оковы. Он наблюдал, облокотившись о дверной проём, его взгляд скользил по её фигуре, по каждому изгибу, не скрывая восхищения, не пряча желания.

Она прошла мимо него гордо, как королева, направляясь к двойному дивану, что стоял у панорамного окна. На полпути, не оборачиваясь, она бросила через плечо:

— Будь гостеприимным. Угости меня чаем.

Он улыбнулся – она этого не видела. Но он послушался.

Пока она усаживалась на диван, почти по центру, будто занимая место, которое всегда было её, он направился к плите, где чайник уже ждал своего часа.

Город за окном продолжал жить, но здесь, в этой комнате, время словно замерло, ожидая, что будет дальше.

Он протянул ей фарфоровую чашку с изумрудным отливом, где дымился ароматный зелёный чай, прежде чем опуститься на диван ближе к краю. Его движение было рассчитанным — достаточно далеко, чтобы закинуть локти на спинку, заняв пространство с непринужденной грацией хозяина, но без тени высокомерия. Его обнаженный торс, подсвеченный мягким светом торшера, демонстрировал каждый рельеф мышц, ещё влажных после душа. Полотенце на бедрах лежало складками, словно случайно обернутая вокруг бёдер античная тога.

Его взгляд был спокойным, но неотрывным. Он смотрел на неё не как на гостью, а как на равную, достойную противницу в их изысканном поединке, где ставкой были не тела, а души. В серых глазах, обычно холодных как сталь, плескалось тепло — настоящее, не притворное, словно где-то в глубине его строгой натуры пробился родник, который он больше не желал скрывать.

Она сделала глоток, чуть прикрыв глаза, позволяя терпковатому вкусу элитного чая разлиться по нёбу. Когда веки поднялись, её изумрудные глаза впились в него с прямотой, от которой даже он слегка дрогнул:

— Что у тебя было с Моникой Бэлл?

На его лице появилось выражение, которого она никогда прежде не видела. Удивление — искреннее, почти детское — приподняло одну бровь, смягчив обычно непроницаемые черты. В этот миг он выглядел почти мило, что явно противоречило его образу холодного стратега. И от этого он стал ещё опаснее — ведь теперь она знала, что за стальной маской скрывается живой человек.

— Я даже не стану спрашивать, как ты узнала... — его голос звучал приглушенно, с лёгкой хрипотцой. — Моника не из тех, кто хранит тайны.

— Так что у вас было? — она не отводила взгляда, играя пальцем по ободку чашки.

Его лицо вновь обрело привычную сдержанность, лишь в уголках губ дрогнула тень улыбки:

— Я с ней спал. Это уже очевидно.

Тишина повисла между ними, густая, как чайный пар. Она продолжала испытующе смотреть на него, а он лишь выдерживал этот взгляд, его улыбка становилась чуть шире, словно он наслаждался её ревностью, этой неожиданной уязвимостью в обычно неприступной женщине.

Наконец он нарушил молчание:

— Что ты хочешь услышать, Каролина? — его голос был мягким, но в нём чувствовалась сталь. — Что тебе нет причин ревновать, ведь у тебя нет соперниц? Или что мы уже настолько близки, что я готов выложить тебе всю свою прошлую личную жизнь?

В его тоне появилась игривая нотка, когда он продолжил:

— Давай возьмем по листу бумаги и накидаем списки своих бывших, а потом за чашкой чая их обсудим?

Она рассмеялась, и этот звук разлился по комнате, как солнечный свет сквозь тучи:

— Ладно, твоя взяла.

— О, так у нас викторина! — он подхватил весело, разводя руками. — Если бы знал, надел бы галстук.

— Да, — её смех стал ещё звонче, — сейчас он был бы уместен к твоему изысканному наряду. — Она кивнула в сторону полотенца, едва державшегося на его бёдрах.

В этот момент они оба понимали — игра продолжается. Но теперь правила устанавливались вместе, и в этом была своя, особенная сладость.

Она приподняла чашку к губам, но прежде чем сделать глоток, задала вопрос, который терзал её с момента их страстного побега из галереи:

— Откуда ты знал, где в галерее комната куратора? И откуда у тебя ключ от этого помещения?

Он ответил с невозмутимостью человека, сообщающего прогноз погоды:

— Это моя галерея.

Брови Каролины взметнулись вверх, нарушая её обычно безупречную маску контроля. В глазах вспыхнуло настоящее удивление, смешанное с внезапным пониманием.

Он продолжил тем же ровным тоном, будто обсуждал деловые активы:

— Всё здание принадлежит мне. Поэтому у меня есть ключи ото всех дверей в нём.

Удивление на её лице сменилось озорной ухмылкой. Она ещё не успела сформулировать язвительный комментарий, но он уже прочитал её мысли по лёгкому блеску в изумрудных глазах.

И прежде чем он смог подготовиться, она выпалила:

— А ты дал скидку Монике на аренду галереи? По старой памяти?

Он покачал головой, но в уголках его глаз собрались смешинки:

— О, Каролина, это было предсказуемо. Ты можешь лучше, — подначивал он, наслаждаясь их словесным поединком.

Она сделала вид, что задумалась, затем спросила уже серьёзнее:

— Ладно. Какое фото на выставке понравилось тебе больше всего?

Он ответил без колебаний:

— Нотр-Дам. А тебе?

Она выстрелила без паузы:

— Санта-Мария-делла-Салюте.

Его реакция была неожиданной — громкий, искренний смех, который эхом разнёсся по просторной гостиной. Она даже вздрогнула от неожиданности — ещё одна грань его личности открылась перед ней. Он не пытался сдержаться, не надевал маску — просто смеялся, свободно и непринуждённо, словно они были старыми друзьями.

— Каролина, как ты вообще смогла это выговорить! — сквозь смех он с трудом выдавил: — Санта-Мария-как-там-её-дальше?

Она подхватила его веселье, кокетливо склонив голову набок:

— Ты же учился на архитектора. У вас что, не было уроков истории по венецианской архитектуре в стиле барокко?

Его смех постепенно стих, сменившись профессиональной серьёзностью. Он выдохнул и спокойно, почти лекторским тоном пояснил:

— Стиль барокко в своём классическом понимании в Венеции не получил достаточного развития. Так что церковь во имя Святой Марии условно называется барокко. Хотя для венецианской архитектуры XVII века композиция этой церкви необычна.

Каролина тоже вернулась в спокойное состояние, но в глазах светился интерес:

— Вот и урок истории архитектуры. Что же в ней необычного, профессор?

Его пальцы непроизвольно постукивали по спинке дивана:

— Центрическое строение. Не привычная базилика. Октогон — восьмиугольник.

Она мягко улыбнулась, и в её голосе прозвучала непривычная нежность:

— Ты весьма привлекателен, когда искренен.

Он замер, его серые глаза впились в её зелёные:

— Я всегда был с тобой искренен.

Она подняла одну бровь — немой вопрос, полный сомнений.

Он покачал головой, признавая:

— Да. Кроме нашего последнего обмена колкими фразами в холле галереи.

Время текло, как чай в их чашках — незаметно и сладко. Они говорили обо всём — о архитектуре, о бизнесе, о нелепых случаях из прошлого. Казалось, они могли бы проговорить всю ночь, пока город за окном не начал бы светлеть.

Но он нарушил этот уютный мирок, поднявшись с дивана и протянув ей руку:

— Завтра начало недели. Стоит хотя бы несколько часов провести в постели.

Она приняла его руку, вставая, и не удержалась от колкости:

— С тобой в одной постели? Разве можно выспаться?

Он оценил её шутку, чуть кивнув. Уголок его губ дрогнул, и в глазах вспыхнул знакомый огонёк:

— Продолжай. Мне нравится, когда ты дразнишься.

Назойливые лучи утреннего солнца, словно настойчивые любовники, пробивались сквозь полупрозрачные шторы, лаская лицо Каролины тёплыми пальцами. Она нехотя зашевелилась, не желая покидать объятия сна, и лениво потянулась, её пальцы скользнули по простыням в поисках тепла его тела. Но шелковистая ткань под ладонью была холодна, как зимнее озеро на рассвете.

Она открыла глаза, медленно, словно боясь разочарования, и повернула голову на соседнюю подушку.

Пусто.

Не только его самого не было – даже вмятины от головы уже расправились, словно ночь стёрла все следы его присутствия. Лишь лёгкий аромат его одеколона, смешавшийся с запахом их страсти, напоминал о том, что это не сон.

Она перевела взгляд на стену напротив, и губы её дрогнули в улыбке. Лучи солнца скользили по угольному наброску Маттерхорна, выведенному уверенной рукой на белоснежной стене. Чёрно-белые штрихи оживали в утреннем свете, будто горные вершины действительно проступали сквозь штукатурку.

Она села, и только тогда заметила аккуратно сложенную чёрную шелковую рубашку на краю кровати. Тот самый наряд, что она надела в прошлый раз, когда оставалась у него.

«А вот и мой халат», – пронеслось в голове с лёгкой иронией.

Она накинула рубашку на плечи. Шёлк, прохладный и скользкий, обволок её кожу, как второе прикосновение его пальцев. Ткань была слишком велика для неё, рукава свисали, и она закатила их, подвернув в несколько слоёв. Вырез открывал куда больше, чем следовало, и она не стала застегивать пуговицы.

Она вышла в гостиную, ожидая увидеть его за приготовлением завтрака – возможно, сковорода будет шипеть, а кофе уже наполнит воздух горьковатым ароматом.

Но квартира встретила её тишиной. Пусто.

Солнечные блики играли на поверхности стола, на полу лежала тень от торшера, будто забытая актриса после спектакля. Даже воздух казался неподвижным, застывшим в ожидании.

Она замерла на мгновение, затем направилась в гардеробную. Одна пара беговых кроссовок отсутствовала. Всё ясно. Она вернулась в гостиную и опустилась на диван. Оставалось только ждать. Но в этом ожидании не было тревоги – лишь лёгкое, почти игривое раздражение.

Но долго сидеть не смогла. Она подошла к панорамной стене, где внизу раскинулся проснувшийся город, и кончиками пальцев коснулась прохладного стекла. В памяти всплыли образы их первой страсти – именно здесь, у этого окна, он прижимал её ладони к холодной поверхности, а она видела в отражении его глаза, горящие как угли.

Она мотнула головой, прогоняя воспоминания, и вдруг её взгляд зацепился за едва заметную деталь. Между последним белоснежным шкафом кухонного гарнитура и стеклянной стеной была дверь. Не просто часть стены, как она думала раньше, а настоящая дверь, так искусно вписанная в интерьер, что заметить её можно было лишь при ярком дневном свете.

Любопытство вспыхнуло в ней, как пламя. Может, просто кладовка, – подумала она. Но почему бы не проверить, пока ждёшь?

Она толкнула дверь. Ни замков, ни защёлок – она поддалась легко, словно ждала этого момента. За ней открылась целая комната. Каролина сделала несколько шагов вперёд, вдоль такой же прозрачной панорамной стены, и замерла.

Она ожидала увидеть что угодно – кабинет, тренажерный зал, даже винный погреб. Но не это. В этот момент она поняла, что дочитала до одной из ключевых глав книги «Тайны души Дэниела Грэма».

На противоположной стене горел камин – декоративный, созданный скорее для атмосферы, чем для тепла. Белые стены. А вдоль них – десятки холстов, аккуратно расставленных рядами и стопками. Разных размеров. Разных стилей.

Посередине – мольберт с чистым холстом. Рядом – подставка с красками, кистями, пастелью, простыми и угольными карандашами.

Она бросила взгляд направо. В первом ряду, прямо на полу, стояла картина – акварель. Океан. Ночное небо. Млечный путь, растянувшийся над серебристым песком. Потрясающе!

За ней скрывались другие – пейзажи, наброски, зарисовки.

Рядом – другой ряд. Впереди – картина в пастели: узкие мощёные улочки, похожие на старую Хорватию или какой-то другой европейский город.

Дальше – водопад Виктория в графике, насыщенный, почти дышащий.

Она шла вдоль рядов, заглядывая за картины, отодвигая их, словно листая страницы его души.

И тут – портрет. Красивая женщина. Большие глаза. Вьющиеся волосы. То ли с натуры, то ли выдуманная – но она показалась Каролине знакомой. Где-то я её видела...

Она двинулась дальше. Рисунки угольными карандашами – горная долина. И тут в её голове щёлкнуло. Маттерхорн в его спальне – не фотообои, а реальный рисунок, сделанный его рукой. Именно его рукой! Не на заказ. Он нарисовал его сам. Мастерский. Точный.

Он не просто коллекционировал искусство. Он его создавал.

И в этот момент голос – холодный, спокойный – вырвал её из мыслей:

— Я помню, что просил остаться. Но не помню, чтобы говорил чувствовать себя как дома.

Она зажмурилась. Чувство стыда разлилось по телу, как чернильное пятно. Она только сейчас поняла, что вторглась в нечто личное. В ту часть Дэниела, которую он пока не хотел открывать. И, возможно, уже всё испортила.

Она медленно повернулась. Он стоял у двери, опершись предплечьем о дверной проём. На нём были только беговые шорты. Лучи солнца, косые и резкие, играли в капельках пота на его лице, груди, животе. Он смотрел на неё спокойно. Холодно. Равнодушно. Высшая степень самоконтроля.

Она хотела что-то сказать – извиниться, пошутить, отвлечь.

Но он опередил её.

— Я иду в душ. Свари нам пока кофе.

И вышел, не дожидаясь ответа. Каролина почувствовала себя ребёнком, пойманным за проказой. Она ещё раз окинула взглядом его мастерскую. Белые стены. Без полок. Камин. Мольберт. И куча картин – разных техник, разных стилей. Потрясающе!

И лицо женщины, которое кого-то напоминало...

Но теперь главный вопрос был не в том, кто эта женщина. А в том – простит ли он её за это вторжение?

Каролина замерла у кофемашины, её пальцы сжали чашку, но не нажали кнопку. Мысли пульсировали в висках – стыд, любопытство, желание. Внезапным движением она развернулась, шёлковая рубашка Дэниела скользнула по её коже, как его собственные прикосновения ночью.

Она вошла в ванную без стука.

Дэниел стоял под водопадом струй, яростно бьющих по его затылку. Его ладони были прижаты к кафелю, мускулы спины напряжены, как у хищника перед прыжком. Вода стекала по рельефному силуэту, подчёркивая каждый изгиб, каждую вену, будто сама стихия поклонялась его телу.

Он не услышал её шагов сквозь шум воды. Но почувствовал.

Лёгкий холодок скользнул по его позвоночнику, когда дверь приоткрылась. Он хотел обернуться – но её тело уже прижалось к его спине, нежное, горячее. Её руки скользнули по его бокам – медленно, словно изучая каждый сантиметр, – и сомкнулись на нижней части живота.

А губы… Они прильнули к тому месту, где шея переходит в плечи – ровно посередине, на позвонках. Точно в самую уязвимую точку.

Он замер. Она знала. Знала, что этот участок кожи – как кнопка, запускающая его потерю контроля. Её улыбка прижалась к его мокрой спине.

Предвкушение.

Её руки поползли ниже. Губы последовали за ними.

Он не двигался. Позволял. Позволял ей вести, доминировать, выплачивать долг за своё вторжение в его святая святых.

Вода продолжала литься, но теперь её шум казался далёким – как гром за горизонтом. Единственное, что он слышал – это собственное сердцебиение. И её дыхание – горячее, прерывистое – на своей коже.

Она вела игру. И в этот момент он был готов простить ей всё.

Она выскользнула из душевой кабинки, словно русалка, покидающая морскую пучину, оставив за собой лишь облако пара и искрящиеся капли на стекле. Дэниел последовал за ней, его взгляд прилип к её фигуре, пока она просушивала рыжие локоны полотенцем, закинув голову назад с грацией кошки. Капли воды скатывались по её плечам, исчезая в складках белого полотенца, как утренняя роса на солнце.

Вытерев последние капли с тела, она протянула ему полотенце с вызывающим взглядом. Он сделал шаг ближе, чем требовалось – так близко, что их дыхание смешалось, а капли с его груди падали ей на босые ноги. Его серые глаза, обычно холодные как сталь, теперь напоминали дымчатый кварц – глубокие, спокойные, пленяющие.

— Ты могла просто извиниться за вторжение, — прошептал он, намеренно понизив голос так, что слова вибрировали у неё под кожей.

Она лукаво улыбнулась, приподняв один уголок губ выше другого:

— О, Дэниел, это такое сложное слово... У меня никак не получается его выговорить.

Он нарочито нахмурил брови, изображая строгость, но искра в глазах выдавала его:

— Не сложнее, чем «Санта-Мария-кто-там-ещё-был?»

Она рассмеялась – звонко, беззаботно, как весенний ручей. И он не удержался, подхватив её смех своим, низким и бархатистым.

Потом, стараясь сохранить напускную серьёзность, он проворчал:

— Я что-то не чувствую аромата кофе!

Она небрежно махнула рукой, брызги воды с кончиков её пальцев сверкнули в воздухе:

— Твоя кухня, ты и готовь кофе... и прочее.

Резко развернувшись, она вышла из ванной, оставив за собой шлейф влажного воздуха. Её походка была горделивой, но в каждом движении читалась игра – то, как она слегка покачивала бёдрами, как озорно вздымались пряди ещё влажных волос.

Он остался стоять с полотенцем в руках, наблюдая, как она исчезает в коридоре. На его губах застыла улыбка, которую он даже не пытался скрыть.

Где-то в глубине души он уже знал – этот день будет совсем не таким, как планировалось. И это было прекрасно.

Глава 8. Тёплый Дождь.

Каролина сидела в такси, прислонившись лбом к прохладному стеклу, наблюдая, как городские пейзажи мелькают за окном, словно кадры немого кино. Утреннее солнце играло в капельках дождя, оставшихся после ночного ливня, превращая их в крошечные алмазы на асфальте. В её ушах ещё звенел смех Дэниела, а на коже — будто бы оставались следы его пальцев.

И вдруг — телефонный звонок. На экране вспыхнуло имя: «Грегори».

Она нахмурилась на долю секунды — совсем забыла, что дала ему свой номер. Пальцы её на мгновение замерли над экраном, но затем она провела по нему, принимая вызов.

— Доброе утро, прекрасная Афродита! — раздался в трубке его голос, тёплый, как летний бриз, и игривый, как шампанское.

Она усмехнулась, невольно сравнивая его лёгкость с глубокой, почти магнетической серьёзностью Дэниела.

— Поздновато у тебя утро начинается, Грегори, — пошутила она, проводя пальцем по конденсату на стекле.

Он рассмеялся — звонко, беззаботно, как ребёнок, которому подарили новую игрушку.

— Ты найдёшь для меня время в своём плотном графике? — продолжил он, и в его голосе появились нотки надежды, смешанной с дерзостью. — Обед. Подари мне обеденное время!

Она застыла. Мысли проносились в её голове, как молнии. Её кожа ещё помнила прикосновения Дэниела. Его губы. Его руки. Но она не давала ему обещаний. И он их не требовал. Они не принадлежали друг другу. Хотя… Хотя в его глазах читалось что-то большее. Но разве это её проблема? Мужчины вечно получают всё, что хотят, и никто их за это не осуждает. Почему она должна быть другой? Почему не может быть с ними обоими? Или… ни с одним из них?

— Алло? Ты ещё там, Каролина? — голос Грегори вырвал её из водоворота размышлений.

Она быстро ответила, почти не задумываясь:

— Да. Обед. В час. Скинь мне адрес.

— Отлично! — его радость была такой искренней, что она невольно улыбнулась. — До встречи, Афродита!

Она опустила телефон на колени, глядя в окно. Город продолжал жить своей жизнью. Люди спешили по делам. Машины сигналили в пробках. А у неё теперь было два мужчины — совершенно разных, но одинаково притягательных. И она не собиралась выбирать. По крайней мере, не сейчас.

Каролина замерла перед тяжёлой металлической дверью, ведущей на крышу, перечитав сообщение в телефоне еще раз. «Крыша?» – губы её дрогнули в улыбке, когда пальцы сжимали холодную ручку. Лёгкий толчок – и дверь поддалась, впуская порыв свежего ветра, который игриво запутался в её рыжих локонах.

Она сделала шаг вперёд, и город распахнулся перед ней во всем своем великолепии. Высокие здания, как стальные великаны, подпирали свинцовое небо, а где-то вдали серебристой лентой извивалась река. Ветер, ещё пронизанный утренней свежестью, обнял её, заставив непроизвольно содрогнуться. Пальцы автоматически сжали тонкий шелк блузки цвета утреннего тумана – изящной, но совершенно бесполезной против внезапного похолодания.

И тогда она увидела его.

Грегори уже ждал, устроив на бетонном покрытии импровизированный пикник. Разноцветное покрывало, несколько картонных коробочек с ароматным тайским карри, термос и две незамысловатые чашки – всё это выглядело так просто, так... искренне.

Он заметил её дрожь и мгновенно вскочил, схватив с подстилки клетчатый плед. Его движения были стремительными, как у спасателя, бросающегося на помощь.

– Ты замерзла, – произнес он, и в его голосе звучала такая забота, что у Каролины неожиданно сжалось сердце.

Прежде чем она успела ответить, тёплая шерсть пледа уже обвила её плечи, а его руки – сильные, но нежные – задержались на мгновение дольше необходимого. И в этот момент его губы нашли её – внезапно, но без натиска, словно проверяя разрешение.

Этот поцелуй был совсем не таким, как те, что наполнили её сегодняшнее утро.

Не было в нём яростной страсти Дэниела, нет – только медленное, внимательное исследование, словно он боялся пропустить малейший оттенок её реакции. Его губы скользили по её с нежностью, с какой перебирают страницы древнего фолианта, боясь повредить хрупкий пергамент.

Она почувствовала, как по жилам разливается тепло, совсем не связанное с шерстяным пледом. Её пальцы непроизвольно вцепились в складки его рубашки, когда сознание услужливо подсунуло воспоминание о другом – о горячих, требовательных прикосновениях, о губах, что брали своё без спроса...

Каролина резко отогнала мысли о Дэниеле.

Сейчас здесь был он – Грегори, с его беззаботной улыбкой и глазами цвета весенней листвы. С его простым обедом на крыше и заботливыми руками. И этот момент тоже заслуживал её внимания целиком, без призраков других мужчин.

Она ответила на поцелуй, позволяя новым ощущениям затопить её, как первый весенний дождь затопляет пересохшую землю.

Они устроились на расстеленном покрывале, как два кочевника, разбивших лагерь среди городских джунглей. Картонные коробочки с тайским карри источали пряный аромат, смешиваясь со свежестью воздуха. Грегори наполнил простые керамические чашки кофе – напиток оказался неожиданно изысканным, с нотками корицы и кардамона.

— Я всегда беру этот сорт у одного маленького обжарщика, — пояснил он, заметив её удивленно приподнятую бровь. — Он говорит, что добавляет щепотку любви в каждую партию.

Она рассмеялась, и звук этот растворился в ветре, как конфетти из смеха.

Разговор тек непринужденно, как ручей по гладким камням. Он рассказывал о своей страсти к скалолазанию, его глаза загорались, когда он описывал ощущение гранита под пальцами.

— Но последние годы только скалодром, — вздохнул он, его палец нежно провел по её запястью, оставляя след из мурашек. — Горы требуют времени, а его вечно не хватает.

Она слушала, обмакивая кусочек риса в соус, а он между фразами украдкой касался её – то поправит прядь, сбежавшую из-за уха, то проведет тыльной стороной пальцев по щеке, словно проверяя, реальна ли она.

— А ты? — спросил он вдруг, его большой палец задержался на её подбородке. — Есть что-то, что заставляет твоё сердце биться быстрее?

Она задумалась, наблюдая, как солнечный луч играет в его карих глазах.

— Высоты, — неожиданно призналась она. — Но не скалолазание. Просто... ощущение, когда стоишь у края и понимаешь, что мир огромен, а ты – всего лишь песчинка в нём.

Он улыбнулся, и в этот момент его губы снова нашли её – лёгкий, мимолетный поцелуй, сладкий, как капля мёда на языке.

— Значит, тебе понравится то, что я придумал на вечер, — прошептал он, его дыхание пахло кофе и чем-то неуловимо тёплым.

Они говорили о путешествиях – о том, как он однажды потерялся в Барселоне и нашёл лучший в жизни топаз в крошечной забегаловке. О книгах – оказывается, он обожал Борхеса. О глупых детских страхах – он боялся садовых гномов, а она в шесть лет была уверена, что в сливном отверстии ванной живет акула.

Между историями были поцелуи – нежные, как лепестки пиона, и такие же мимолетные. То он целовал её пальцы, пока она рассказывала о первом выигранном деле, то губы, когда она замолкала, чтобы попробовать том ям.

Ветер играл салфетками и её волосами, а они все сидели там, на крыше, словно в своем собственном пузыре, где время текло медленнее, а мир состоял только из смеха, случайных прикосновений и вкуса тайского имбиря на губах.

Никаких обещаний. Никаких обязательств. Только здесь и сейчас – просто, легко и так, будто так и должно было быть.

Час пролетел незаметно, как сон на рассвете. Летний ветерок после дождя всё ещё нес прохладу, играя с рыжими прядями Каролины и оставляя на коже мурашки. В воздухе витал сладковатый аромат тайского карри, смешанный с терпким кофе и чем-то неуловимо её.

И вдруг — звонок. Голос секретаря прозвучал как назойливый будильник, возвращающий в реальность: «Мисс Спаркс, совещание через пять минут.»

Каролина бросила взгляд на Грегори.

Он сидел, подперев голову рукой, его карие глаза ловили каждый её жест, словно пытаясь запечатлеть этот момент навсегда. Солнечный луч, пробиваясь сквозь облака, озарял его лицо, делая его моложе, беззаботнее. В его улыбке не было ни капли деланности — только искреннее восхищение, смешанное с тихим восторгом.

«Так просто. Так... по-настоящему.»

— Я проведу совещание через час, — сказала она, не отводя от него глаз. — Передай всем.

– Да, мисс Спаркс.

Телефон опустился на покрывало, словно последний барьер между ней и этим моментом. Она окинула взглядом дверь на крышу — массивную, неподвижную, хранящую их уединение. За час сюда никто не зашел. Возможно, и не зайдет.

Она повернулась к Грегори. Он смотрел на неё так, будто она была единственной женщиной в мире. Его взгляд скользил по её лицу, как художник, запоминающий каждую деталь — изгиб губ, игру света в глазах, лёгкий румянец на щеках.

И тогда она придвинулась к нему вплотную.

Её губы нашли его — сначала нежно, почти вопросительно, затем с нарастающей страстью. Он ответил немедленно, его руки обвили её талию, прижимая так близко, что между ними не осталось места даже для воздуха.

Она оторвалась, оставив его губы слегка приоткрытыми от неожиданности.

— Готов к безумству? — прошептала она, её голос звучал низко, соблазнительно, как шелест шёлка в темноте.

Его дыхание участилось, грудь поднималась и опускалась в такт бешено колотящемуся сердцу.

— С тобой я готов на любые безумства, — ответил он, и его голос, обычно такой лёгкий и звонкий, теперь хрипел от желания.

Ветер подхватил её смех и унес его над городом, где-то там, внизу, кипела жизнь, а здесь, на крыше, время словно остановилось, подарив им ещё один час — час, который мог изменить всё.

Они двигались медленно, словно боялись спугнуть хрупкую магию момента. Его пальцы скользнули к пуговицам её шелковой блузки, касаясь каждой так бережно, будто развязывали драгоценный сверток. Ткань, пропитанная солнечным теплом, соскользнула с её плеч, обнажая кожу, по которой тут же пробежали мурашки — то ли от ветра, то ли от его взгляда, горячего, как летнее солнце в зените.

Она ответила тем же. Её пальцы расстёгивали пуговицы его рубашки с почти археологической аккуратностью, ладони скользили по груди, запоминая каждый изгиб мышц, каждую родинку, как будто составляя карту сокровищ. Рубашка упала бесшумно, словно и она понимала важность этого момента.

Поцелуи их были неспешными, как танец двух бабочек в лучах заката. Он целовал внутреннюю сторону её запястья, где пульс бился чаще обычного, затем поднимался по руке к локтю, оставляя на коже невидимые следы, которые жгли сильнее любого огня. Она в ответ прикусила его нижнюю губу, но тут же смягчила укус ласковым движением языка, чувствуя, как он дрожит под её прикосновениями.

Юбка-карандаш расстегнулась с лёгким шуршанием, его пальцы скользили по её бёдрам, снимая ткань с такой нежностью, будто раздевали цветок от лепестков. Её руки тем временем расправлялись с его поясом, металлическая пряжка звякнула тихо, как колокольчик, возвещающий начало чего-то прекрасного.

Когда последние преграды исчезли, они на мгновение замерли, любуясь друг другом в золотистом свете полуденного солнца. Ветер, внезапно оживившийся, заставил её вздрогнуть, и он тут же укутал их обоих в мягкий плед.

Они лежали, сплетясь телами под пледом, как два корня одного дерева. Небо нависало над городом плотным покрывалом, а солнце, словно капризный художник, безуспешно пыталось пробиться сквозь облачную пелену золотистыми мазками. Холодный ветерок шевелил край пледа, но под его покровом царило свое лето — тепло их тел, смешанных дыханий, приглушенных стуков сердец.

Грегори повернул голову, его губы коснулись её виска — лёгкое прикосновение, оставляющее на коже воспоминание теплее любого солнца.

— Я бы остался здесь навсегда, — прошептал он, и в его голосе звенела та чистая романтика, что бывает только у тех, кто ещё не разучился мечтать.

Она улыбнулась в ответ, но промолчала. Вместо слов прижалась к нему сильнее, закрыв глаза, чтобы запечатлеть в памяти каждый миг: ткань пледа под пальцами, ритм его дыхания, совпадающий с её собственным, стойкий аромат кофе и дождя, вплетенный в его кожу.

Минуту спустя он заговорил снова, его пальцы лениво чертили круги на её плече:

— Нас пригласили выступать на одном мероприятии. Хорошие деньги. Но... — он сделал паузу, собирая мысли в аккорд, — это за городом. Сегодня.

Его рука сжала её чуть крепче, словно боясь, что она исчезнет вместе с облаками.

— Давай завтра проведем вместе вечер. Ужин. Прогулка. Может... — его губы изогнулись в озорной ухмылке, — что-то безумное.

Она рассмеялась, и этот звук смешался с шумом города где-то внизу — жизнью, которая продолжалась, но больше не имела над ними власти.

— Отличный план, Грегори, — прошептала она, целуя уголок его губ, солоноватый от пота и ветра.

И в этот момент, под капризным небом, на холодной крыше, им обоим казалось, что время остановилось, подарив им вечность — одну-единственную, но уже их общую.

Вечер медленно угасал за панорамными окнами кабинета Каролины, окрашивая небоскребы Манхэттена в глубокие пурпурные и золотые тона. Она стояла босиком на мягком ковре, его ворс нежно щекотал кожу, создавая ощущение домашнего уюта среди холодного блеска стекла и стали.

День выдался насыщенным — переговоры, звонки, бесконечные документы. Тело ныло от усталости, но здесь, в своем кабинете, она позволяла себе расслабиться. Сбросив туфли, она наслаждалась свободой, чувствуя себя не только успешной бизнес-леди, но и просто женщиной, которая может позволить себе минуты слабости.

Ещё полчаса — и рабочий день закончится. Но судьба, как всегда, распорядилась иначе. Тихий стук в дверь нарушил умиротворение.

— Мисс Спаркс, к вам мисс Нордис. Она без записи, — секретарь говорила мягко, но в её голосе читалось понимание: сопротивляться бесполезно.

Каролина закатила глаза. Элла. Конечно, она явилась лично — наверняка чтобы снова напомнить о своём навязчивом желании заполучить Дэниела в свой фонд.

— Сказать, что меня нет на месте, уже не получится? — пошутила Каролина, проводя рукой по волосам.

Секретарь улыбнулась, слегка пожав плечами:

— Пригласить её?

Каролина вздохнула, но в уголках её губ дрогнула улыбка.

— Да, разве она оставила нам выбор?

Дверь приоткрылась, и в кабинет ворвался знакомый аромат дорогих духов — смесь черной смородины и мускуса. Элла Нордис вошла с той самой уверенностью, с какой шторм врывается в тихую гавань.

— Ну наконец-то! — её голос звенел, как хрустальный колокольчик. — Я уже думала, понадобится личный детектив, чтобы найти тебя в этом твоём стеклянном дворце!

Каролина скрестила руки на груди, но улыбка не сходила с её лица.

— Элла, ты как всегда вовремя… ровно тогда, когда никто не ждал.

За окном город загорался огнями, а в кабинете начинался новый акт их вечной игры — где каждая знала правила, но предпочитала их нарушать.

Элла с размахом опустилась в кожаное кресло Каролины, развалившись с таким видом, будто это её законный трон. Её пальцы барабанили по подлокотникам, а взгляд излучал решимость, граничащую с одержимостью. Каролина, в свою очередь, откинулась спиной к холодному стеклу, скрестив руки на груди — поза одновременно расслабленная и защитная.

— Ты обещала представить меня Грэму! — Элла выпалила, как прокурор, предъявляющий обвинение.

Каролина медленно приподняла бровь, её голос звучал ледяной гладкостью:

— Странно, я точно помню, что сказала, что не стану обещать тебе...

Элла резко перебила, вскинув руку:

— У тебя же есть его контакты! Давай, набери номер и договорись!

Каролина глубоко вдохнула, чувствуя, как терпение начинает трещать по швам.

— Элла, успокойся. На Манхэттене полно богачей с толстыми кошельками и тощими мозгами — выбери любого.

Но подруга уже вскочила, её голос зазвенел:

— У него есть влияние! На него равняются! Если он присоединится, остальные сами принесут свои деньги в мой фонд!

Каролина попыталась остудить её пыл, слегка наклонив голову:

— Элла, он не мессия бизнес-индустрии, а просто человек, который...

— Ты читала недавнюю статью в Times о нём?! — Элла перебила, её глаза горели, как у фанатика. — Я должна его заполучить!

Каролина поняла, что логика здесь бессильна. Она закрыла глаза на секунду, смиряясь с неизбежным, затем резко выдохнула:

— Ладно. Я попробую устроить тебе встречу в ближайшие дни. А сейчас — иди. И не доставай меня этим больше.

Она указала на дверь, жест был чётким, как указ судьи.

Элла встала, поправив юбку, но не сдавая позиций.

— Ты дала обещание, подруга!

Каролина закивала, уже мысленно составляя список аргументов для Дэниела:

— Да, да, да. Иди.

Дверь закрылась за Эллой с мягким щелчком, но в воздухе ещё витало её настойчивое присутствие, как запах дорогих духов после бурного спора. Каролина осталась одна, глядя на город, который теперь казался немного более... сложным.

Глава 9. Трещина в Мраморе.

Теплый свет встроенных потолочных ламп струился вниз, как жидкое золото, окутывая кухонный остров мягким сиянием. На белоснежном столике, который Дэниел мастерски выдвинул из скрытого отсека, стояли два изысканных сервиза — тонкий фарфор с позолоченной каймой, будто созданный для королевских приёмов.

Ароматы витали в воздухе, сплетаясь в соблазнительный танец. Запеченные баклажаны, наполненные расплавленным сыром и дроблёными орехами, источали дымчатые нотки. Нежные кусочки мяса, томлённые в белом вине с травами, соседствовали с квадратиками молодого картофеля, обжаренного до хрустящей корочки, и шариками брюссельской капусты, которые таяли во рту, как осенние листья на воде. Посередине красовалась тарелка с овощами — идеально ровные ломтики огурца, сладкий перец, нарезанный соломкой, листья базилика, сверкающие каплями оливкового масла, и квадратики пармезана, острые, как его взгляд.

Каролина медленно подносила ко рту кусочек мяса, чувствуя, как соус, бархатистый и чуть терпкий, раскрывается на языке. Её платье цвета дубовой коры облегало фигуру, подчёркивая изгибы, а свободная юбка колыхалась при каждом движении, как шелковый парус на лёгком бризе. Волосы, собранные в высокий хвост, обнажали шею, по которой Дэниел то и дело проводил взглядом, словно мысленно повторяя вчерашние поцелуи.

Он сидел напротив, в серой атласной рубашке, которая переливалась, как река в лунном свете. Закатанные рукава обнажали крепкие предплечья, а расстегнутая верхняя пуговица позволяла разглядеть загорелую кожу. Его движения были точными, элегантными — вилка в его руках казалась продолжением пальцев.

Между ними текли разговоры — лёгкие, как пена на вине, тонущие в тихом потрескивании свечей и шёпоте ночного города за окном.

Она рассказывала о сделке, которую наконец закрыла, и он слушал, кивая, но в его глазах читалось что-то большее — не просто интерес, а восхищение.

Он, в свою очередь, делился планами на новую недвижимость, и его голос, обычно такой холодный, теперь звучал тепло, с той самой страстью, которую он так тщательно скрывал от мира.

Чай в заварнике остывал, но они не спешили — время здесь, за этим столом, казалось, замедлило свой бег.

И в этом уюте, среди вкусов, запахов и приглушенного света, они находили то, что редко позволяли себе днём — просто быть. Без масок. Без игр. Без необходимости что-то доказывать. Только он, она и этот вечер, который, казалось, мог длиться вечно.

Ужин закончился, оставив после себя лишь пустые тарелки да лёгкий аромат трав, витающий в воздухе. Дэниел собрал чашки с тихим звоном фарфора и переместился на диван, его движения были такими же точными и выверенными, как всегда. Каролина же подошла к нему не спеша, с хитрой искоркой в изумрудных глазах.

Вместо того чтобы сесть рядом, она опустилась прямо на его бёдра, лицом к нему, словно занимая законное место. Его руки тут же нашли её обнажённые ноги, ладони скользнули по коже, горячей даже сквозь тонкий шёлк платья. Она не спешила, проводя пальцем от выемки ключицы вниз, пока не упёрлась в пуговицу его рубашки.

— Тебе идёт этот цвет, Дэниел, — прошептала она, голос звучал чуть глубже обычного, с лёгким придыханием, которое заставляло его пальцы непроизвольно сжиматься на её бёдрах.

Он наклонил голову, изучая её с тем же вниманием, с каким разглядывал бы редкую картину.

— Ты чего-то от меня хочешь, Каролина? — его слова прозвучали скорее, как утверждение, чем вопрос, и в них читалась та самая проницательность, которая так бесила и восхищала её одновременно.

Она даже отпрянула слегка, делая вид, что оскорблена.

— Как ты мог так обо мне подумать! — воскликнула она, прикладывая руку к груди с театральным ужасом.

Но он лишь приподнял бровь, и в его взгляде читалось столько неверия, что её спектакль тут же рассыпался.

Она сдалась, надув губы в игривой гримасе.

— Ну, ладно... есть кое-что.

Его улыбка стала мягче, без тени укора.

— Рассказывай.

И в этот момент, сидя у него на коленях, чувствуя тепло его рук на своей коже, она понимала — он знает её лучше, чем она сама. И всё равно позволяет ей играть эту игру. Потому что ему нравится смотреть, как она пытается его обхитрить. А ей нравится, что он всегда на шаг впереди.

Её голос звучал, как тёплый шёпот в полумраке комнаты, обволакивая каждое слово лёгкой дрожью соблазна. Пока она говорила, её пальцы — изящные, с маникюром цвета спелого граната — медленно скользили по пуговицам его рубашки, расстёгивая их одну за другой. Атласная ткань, холодная и скользкая, будто серебристая чешуя, поддавалась её прикосновениям, обнажая полоску загорелой кожи, на которой играли блики мягкого света.

Он не спешил останавливать её. Его ладонь, широкая и тёплая, лежала на её бедре, лениво поглаживая шёлковую ткань платья, то слегка сжимая, то отпуская, будто проверяя, насколько далеко она позволит ему подойти. Другая рука блуждала по её плечу — то опускаясь к хрупкой ключице, то поднимаясь к основанию шеи, где пульс бился учащённо, словно маленькая птица в золотой клетке. Отсутствие бретелек делало её кожу беззащитной перед его прикосновениями, и он пользовался этим, словно художник, исследующий холст перед тем, как нанести решающий мазок.

– У меня есть подруга… Элла Нордис, — продолжала Каролина, но её мысли явно были далеко от этой темы. Она оторвала взгляд от последней расстёгнутой пуговицы и подняла глаза к его лицу. Его серые глаза, холодные, как дымчатый кварц, скользили по линии её декольте, задерживаясь на мягких изгибах, где белизна кожи оттенялась лёгким румянцем.

– Ты вообще меня слушаешь? — спросила она, и в её зелёных глазах мелькнула игривая искорка.

Он не отрывал взгляда от того места, где его пальцы чертили невидимые узоры по её коже.

– Каждое слово, мисс Спаркс, — ответил он, но его голос звучал рассеянно, будто он действительно ловил лишь обрывки фраз, а всё его внимание было приковано к чему-то другому.

Потом его брови слегка сдвинулись.

– Ты сказала Нордис? Фонд Нордис Делюшен?

Она вздохнула, и её грудь при этом едва заметно колыхнулась.

– Ты о нём слышал, — констатировала она, но он уже качнул головой, прежде чем она успела продолжить.

– Нет. Мне не интересно.

Её пальцы, тонкие и упрямые, раздвинули полы его рубашки чуть шире, едва касаясь его кожи кончиками ногтей — настолько лёгкое прикосновение, что оно могло показаться случайным, если бы не едва уловимая дрожь в её руках.

– Я так ей и сказала… — её губы, влажные и мягкие, как лепестки пиона, искривились в лукавой улыбке. – Но у неё какая-то странная болезнь — её слух отключается, когда произносишь слово «нет» вслух.

Дэниел усмехнулся, и в уголках его глаз собрались лучики мелких морщинок.

– Я знаю ещё пару таких людей… Похоже, это заразно.

Она не стала спорить. Вместо этого её руки скользнули к его плечам, стягивая ткань рубашки вниз с нарочитой медлительностью, словно давая ему время передумать, остановить её. Но он не шевелился, лишь следил за ней, и в его взгляде читалось любопытство — что же она задумала?

– Откажи ей лично, Дэниел, — прошептала она, и её голос звучал почти умоляюще, но в нём таилась и капля вызова. – Она не оставит меня в покое… Я буду тебе признательна.

И вот тогда он наконец оторвал взгляд от её груди, встретившись с ней глазами. В его серых, как грозовое небо, глазах вспыхнул огонёк — смесь предвкушения и самоуверенности, будто он уже знал, чем закончится эта игра.

– Насколько сильно ты будешь мне признательна, Каролина?

Он слегка прикусил нижнюю губу — жест, который она уже не раз замечала, но который, казалось, он совершал неосознанно.

– Мне нравится, когда ты так делаешь» — прошептала она, наклоняясь ближе, так близко, что её дыхание смешалось с его, тёплое и сладкое, как вино.

Он искренне удивился.

– Делаю что?

– Прикусываешь нижнюю губу, — она улыбнулась, проводя пальцами по его щеке к шее, ощущая под подушечками гладкость тщательно выбритой кожи. – Похоже, ты делаешь это неосознанно… Это добавляет тебе ещё больше шарма.

Он рассмеялся, но почти мгновенно его лицо вновь стало невозмутимым — таким, каким бывало во время важных переговоров, когда каждая секунда молчания значила больше, чем сотни слов.

– Я пожалуй поужинаю с твоей подругой… — произнёс он, и его голос звучал уже холоднее, расчётливее. – Если отказывать, то лучше за изысканными блюдами. Заодно наслажусь шедеврами кулинарии.

Каролина не заставила себя ждать.

– Завтра.

Он пристально посмотрел на неё, и в его взгляде читался немой вопрос.

– Чем раньше ты решишь этот вопрос, тем раньше я смогу тебя отблагодарить, — поспешно добавила она, и в её глазах промелькнуло что-то неуловимое — то ли вызов, то ли обещание.

Дэниел изучал её несколько секунд, будто пытаясь разгадать скрытые мотивы. Он знал её слишком хорошо, чтобы не замечать, когда она лукавила. Но после паузы он лишь кивнул.

– Хорошо. Завтра. Я сам с ней свяжусь.

И в воздухе между ними повисло невысказанное «но», словно тонкая нить, которая рано или поздно должна была либо порваться, либо затянуться ещё туже.

Дэниел медленно оторвал спину от дивана, сокращая расстояние между ними с той же неспешной уверенностью, с какой хищник подбирается к добыче. Его губы оказались в паре сантиметров от её шеи — так близко, что она уже чувствовала тепло его дыхания на своей коже, словно лёгкое дуновение летнего ветерка, обещающее бурю. Но прежде чем он успел коснуться, её пальцы мягко, но твёрдо упёрлись в его грудь.

— Стой, Дэниел.

Он замер, подчиняясь её голосу, но в его серых глазах вспыхнула искра недовольства — будто её остановка нарушила какой-то негласный договор между ними. Она знала: если его губы коснутся её кожи, его уже будет не остановить. А у неё были другие планы.

Она чуть отклонилась назад, разрывая эту опасную близость, и он, не сопротивляясь, отступил с той же грацией, с какой двигался вперёд. Его тело снова растворилось в мягких линиях дивана, руки раскинулись вдоль спинки, заняв позу, одновременно расслабленную и властную. Он молчал, но его взгляд, холодный и нечитаемый, говорил яснее слов: «Ты играешь с огнём, Каролина.»

Она смотрела на него почти по-детски — с той наигранной невинностью, с какой капризная девочка выпрашивает сладости. Её голос звучал неестественно мягко, настолько, что даже её собственные уши уловили фальшь. Это было не по-Каролински — обычно её слова были острыми, как лезвие, а интонации — уверенными, даже дерзкими. Но сейчас она говорила так, словно боялась спугнуть его.

— Устрой мне экскурсию по твоей художественной мастерской.

Его лицо оставалось каменным, без тени эмоций. Он не шевелился, лишь его пальцы слегка постукивали по спинке дивана — единственный признак того, что он вообще её слышит.

— Ты уже устроила себе экскурсию этим утром, билеты только забыла купить.

Даже шутка, которая в устах другого человека могла бы прозвучать игриво, из его уст обрела ледяную отточенность. Будто он не смеялся, а выносил приговор.

Она понимала свою ошибку. Вторжение в его личное пространство без спроса — это одно. Но просить его добровольно раскрыться после этого — совсем другое.

— Я не снимаю с себя ответственность за то, что в силу любопытства вторглась в твоё личное пространство, — её голос звучал тише, почти что, извиняясь. — Но я не знала о запретах.

Она наклонила голову набок, словно пытаясь разглядеть в его глазах хоть каплю снисхождения, и снова провела пальцами по его груди — лёгкое, почти невесомое прикосновение, которое обычно заставляло его реагировать. Но сейчас его выражение не изменилось.

— Дэниел, ты пустил меня в свой дом. Я свободно перемещалась по комнатам, по тем, о которых знала. Если бы ты указал на дверь и сказал, что туда вход закрыт — я бы не стала нарушать этот запрет.

Она замолчала, вглядываясь в его глаза, пытаясь уловить хоть что-то — вспышку гнева, намёк на уступку, даже мимолётную усмешку. Но там была только непроницаемая стена.

— Но раз уж я уже там побывала… раскрой эту часть себя на своих условиях. Со своими комментариями. Не оставляя места для додумывания.

Тишина.

Она не торопила его. Не нарушала эту хрупкую паузу, зная, что одно неверное слово — и он окончательно захлопнется, как книга с запечатанными страницами.

Он смотрел на неё, не моргая, и в этой тишине можно было почти услышать, как в его голове перебираются аргументы «за» и «против». Она не вмешивалась. Не пыталась повлиять. Просто ждала.

А он…

Он молчал.

Наконец он заговорил, и его голос, низкий и ровный, разрезал тишину, словно лезвие по шёлку:

— Ладно, Каролина. Пойдём, удовлетворим твоё любопытство.

Она грациозно соскользнула с его колен, словно тень, отделяющаяся от стены, и выпрямилась, чувствуя, как воздух между ними сгущается от невысказанных слов. Он поднялся с дивана с той же неспешной уверенностью, с какой движется крупный хищник — мышцы играли под тонкой тканью рубашки, каждый жест отточенный, почти бесшумный.

Не оборачиваясь, он направился к двери, скрытой между стеклянной стеной и кухней, и бросил через плечо:

— Хоть один из нас будет удовлетворён.

Её губы уже приоткрылись, готовые выстрелить язвительным ответом, но она сжала их в последний момент. Не сейчас. Не здесь.

Дверь открылась беззвучно, и он шагнул внутрь, щёлкнув выключателем. Комната вспыхнула, залитая холодным, почти хирургическим светом встроенных в потолок ламп. Белые стены и потолок, лишённые каких-либо украшений, отражали этот свет, делая пространство стерильным, словно операционная. И только за панорамным стеклом клубилась ночь — тёмная, глубокая, как бездонный колодец.

Электрокамин включился с тихим потрескиванием, имитируя живой огонь, но его искусственное пламя лишь подчёркивало искусственность этого места.

Ни полок, ни шкафов. Только картины — десятки, если не сотни, аккуратно расставленные вдоль стен и сложенные стопками на полу. В центре — одинокий мольберт, рядом с ним подставка с красками, кистями, пастелью, угольными карандашами, разложенными с почти военной точностью. Ничего лишнего. Аскетизм, доведённый до утончённости.

Он опустился на пол прямо по центру, прислонившись спиной к холодному стеклу. Одна нога вытянута, другая согнута в колене, стопа упёрта в пол. Одна рука лежала на колене, кисть расслабленно свисала, пальцы чуть шевельнулись, будто перебирая невидимые нити. Другая рука покоилась на полу рядом с вытянутой ногой — ладонью вниз, словно пригвождённая невидимым гвоздём.

Его рубашка, расстёгнутая ещё в гостиной, открывала полоску загорелой кожи, но сейчас в этом не было ни капли соблазна — только обнажённая откровенность.

— Изучай, — произнёс он холодно, откинув голову назад, чтобы затылок коснулся стекла.

И замер, закрыв глаза.

Его серые глаза, обычно такие выразительные, сейчас казались пустыми — словно он намеренно стёр с них все эмоции, оставив лишь ледяную гладь озера в безветренный день. Он не смотрел на неё, не следил за её реакцией. Просто ждал.

Каролина стояла на пороге, ощущая, как её собственное дыхание стало чуть чаще. Эта комната была словно зеркало его души — безупречное, лишённое хаоса, но и лишённое тепла. Каждая картина, каждый карандаш, каждый сантиметр пространства кричали о контроле. О том, что здесь всё подчинено его воле.

И теперь он позволил ей войти. Но на своих условиях.

Каролина медленно скользила между рядами картин, будто блуждая по залам невидимой галереи. Её пальцы, лёгкие и осторожные, едва касались краев холстов, словно боясь нарушить хрупкую гармонию этого места. Их было слишком много – десятки, сотни работ, аккуратно расставленные, будто солдаты на параде. Дойти до последней в ряду казалось невозможным – каждая картина манила, требовала внимания, затягивала в свой мир.

Первый ряд – акварель.

Она замерла перед потрясающей работой в стиле марины: ночной океан, бескрайний и таинственный, сливался с небом, где Млечный Путь рассыпался миллиардами сверкающих искр. Песок на берегу казался живым – каждый кристаллик сиял, будто присыпанный алмазной пылью. За ней – пейзаж, напоминающий бескрайние поля лаванды в лучах заката. Фиолетовые волны травы переливались под золотым солнцем, и казалось, что ветер доносит до неё этот пряный, терпкий аромат. Следующая картина перенесла её в хвойный лес, где сквозь густые кроны пробивались солнечные лучи, создавая на земле узор из света и теней.

Всё было не просто красиво – это было гениально. Каждый мазок, каждый оттенок говорил о мастерстве, о страсти, о том, что рука художника не просто рисовала – она чувствовала.

Следующий ряд – пастель, затем графика.

Она молча скользила взглядом по работам: заснеженные горные вершины, городские улочки, залитые дождём, тихие водоемы, в которых отражалось небо. И вдруг – портрет.

Та самая женщина. Вьющиеся волны волос, обрамляющие лицо, словно шёлковый шарф. Большие, выразительные глаза, в которых читалась глубина – то ли печаль, то ли тайна. И улыбка – мягкая, озорная, будто зовущая в какую-то давно забытую историю.

Каролина на мгновение задержала дыхание.

— Почему тут нет полок? — спросила она, отрываясь от портрета.

Его спокойный, ровный голос, будто доносился из другого измерения. Он даже не пошевелился, не открыл глаз, затылок по-прежнему покоился на холодном стекле.

— Потому что они тут не нужны. Это же художественная мастерская. Здесь должен быть творческий беспорядок.

Она резко повернулась к нему, бровь взметнулась вверх, а в глазах вспыхнула искра недоверия.

— Это ты называешь беспорядком? — в её голосе звенела ирония. — Готова поспорить, если взять линейку и замерить расстояние между рядами картин, цифры будут одинаковы!

Уголок его губ дрогнул, но глаза оставались закрытыми.

— У каждого своё понятие мысленного хаоса.

Она усмехнулась:

— Так вот каков хаос твоих мыслей – ровные, чёткие линии!

Он не ответил.

Каролина вздохнула и подошла к следующему ряду, чувствуя, как под пальцами оживают новые истории – те, что он, возможно, никогда никому не рассказывал. А он все так же сидел, прислонившись к стеклу, будто застывшая тень среди этого безупречного, холодного порядка.

Ее голос, игривый и звонкий, будто капли дождя по стеклу, нарушил торжественную тишину мастерской:

— Дай угадаю, твоим любимым предметом в школе было черчение!

Уголок его губ дрогнул, но глаза оставались закрытыми, словно он наблюдал за ней сквозь веки, видя каждую её улыбку, каждый взмах ресниц.

— Вообще-то литература, — ответил он с той же ледяной невозмутимостью, но затем добавил, и в голосе его зазвучали нотки сарказма, густые, как чернила: — Но ты почти угадала, Кролина. Похоже, ты стала большим знатоком моей души.

Она рассмеялась, и звук этот был мягким, словно шёлковый шарф, скользящий по обнаженной коже.

— Из твоих уст, Дэниел, сарказм звучит весьма соблазнительно!

Её слова повисли в воздухе, наполненном запахом масляных красок и старой бумаги. Он не спешил отвечать, наслаждаясь паузой, как гурман смакует редкое вино. Наконец, он произнес, и каждый слог был отточен, как лезвие:

— Я знаю.

Она лишь подняла бровь, в её зеленых глазах вспыхнул огонёк вызова. Он был уверен в себе — не просто так, а с холодной, незыблемой уверенностью человека, который знает себе цену. И самое главное — эта цена соответствовала реальности.

Он не хвастался, не преувеличивал. Он просто был.

Как картина, написанная мастером — без лишних мазков, без ненужных деталей. Только суть. Только истина.

Каролина вернулась к портрету, её пальцы скользнули по краю, будто касаясь чего-то хрупкого и запретного. Она аккуратно переставила холст вперёд, и женщина с вьющимися волосами и озорной улыбкой словно ожила в лучах холодного света.

— Здесь столько разных техник, разных видов живописи: пейзажи, натюрморты... и даже портрет, — её голос звучал мягко, но в нём уже зрел вопрос, который она не могла удержать. — Ты неплохой портретист, Дэниел. Это рисунок с натуры или ты её выдумал?

Он резко открыл глаза, словно её слова дернули за невидимую нить. Его затылок оторвался от стекла, и в его обычно бесстрастных серых глазах мелькнуло что-то неуловимое — словно он забыл, что оставил эту картину здесь, на виду, и теперь жалел об этом.

— С натуры, — ответил он, и в его голосе была лёгкая хрипотца, будто эти слова прошли сквозь песок. — Поставь на место, пожалуйста.

Но его напряжённость только подогрела её любопытство. Она прищурилась, изучая портрет с новой тщательностью.

— Что-то мне подсказывает, что это не просто натурщица. У тебя с ней был роман? Она красивая. И... кажется знакомой.

— Ты вряд ли с ней встречалась, — его ответ был холодным, как сталь, но в нём дрожала едва уловимая нота.

Каролина небрежно провела пальцем по краю холста:

— Почему? Её лицо точно кого-то напоминает.

Он замолчал на мгновение, и в тишине мастерской стало слышно, как потрескивает электрокамин, имитируя уют, которого здесь не было.

— Это было давно. И она не из нашего с тобой мира, — наконец произнёс он, и напряжение в голосе было едва уловимо, как трещина в идеально отполированном стекле.

Каролина усмехнулась, но в её улыбке не было прежней игривости:

— Мира расчётов и крупных сделок?

А затем, не в силах остановиться, начала выспрашивать:

— Где она сейчас? Почему портрет у тебя, а не у неё?

— Здесь много и других картин, — его голос стал резче. — Ты пришла изучать творчество, а не мою прошлую личную жизнь.

Но она не сдавалась.

— Так значит, у вас что-то было. И что? Она разбила тебе сердце, мистер невозмутимость? Ушла к другому? Бросила без объяснения причин? — её слова лились быстро, будто она боялась, что он снова замкнётся. — Она явно задела твои чувства. Так что она сделала?

Тишина.

Потом он произнёс всего одно слово, но оно повисло в воздухе, как нож, воткнутый в холст:

— Умерла.

Каролина застыла. Всё её веселье, вся лёгкость исчезли в одно мгновение, словно сдутые резким порывом ветра. Она стояла, растерянная, не зная, что сказать, куда деть руки, как дышать.

Он же, напротив, казался спокойным — слишком спокойным, будто это слово вырвало из него последнюю эмоцию.

— Это было уже давно, Каролина. И ты точно с ней не была знакома. Поставь картину на её место.

Она медленно повернулась и вернула холст обратно, её движения были осторожными, почти благоговейными. Потом тихо прошептала:

— Просто... я не ожидала такого. Я даже не знаю, что сказать. Я задела тебя? Я не хотела.

Он смотрел куда-то мимо неё, его взгляд был устремлён в ночь за стеклом.

— Ты всё посмотрела?

Его голос был ровным, но в нём не осталось ни сарказма, ни холодной насмешки — только пустота.

Каролина бросила взгляд на угольные карандаши, лежащие в идеальном порядке на подставке. Кончики их были заточены с хирургической точностью, будто готовые в любой момент ожить под рукой мастера. Её глаза сверкнули внезапной догадкой, и она быстро спросила:

— Я правильно поняла, что рисунок в спальне — твоя работа?

Его губы дрогнули в едва уловимой усмешке, но в серых глазах плескалась ирония, глубокая и бездонная, как океан на искусно нариованной акварели.

— Как же ты пришла к этому выводу? — его голос звучал томно, будто он заранее знал ответ, но получал удовольствие от того, что заставлял её произнести его вслух.

Она улыбнулась, и в этом движении губ было что-то кошачье — хищное и грациозное одновременно.

— Ты не думал устроить выставку своих работ, учитывая, что у тебя есть собственная галерея?

Он встал, медленно, как тень, отделяющаяся от стены. Каждое движение его тела говорило о том, что экскурсия подходит к концу, что границы дозволенного сегодня уже достигнуты.

— Я рисую для себя, Каролина. Это не выражение амбиций. Мне не нужны чужие одобрения.

Но она не собиралась сдаваться. Приближаясь к нему медленной, соблазнительной походкой, заставляющей шёлк платья шептаться вокруг её бедер, она игриво спросила:

— А меня нарисуешь?

Он задержал взгляд на её фигуре, скользя по изгибам, как художник, оценивающий будущий холст. Его глаза, тёмные от внезапно вспыхнувшего желания, ждали, когда она подойдет достаточно близко, чтобы он мог прикоснуться.

— Только если будешь позировать голышом.

Её ладони легли на его обнаженную грудь, где под тонкой кожей стучало ровное, но участившееся сердцебиение.

— Я хочу портрет: голова, плечи, — прошептала она, чувствуя, как его тело отвечает ей теплом.

Его руки скользнули по её рукам, поднялись к плечам, затем опустились к ребрам, где задержались на талии, сжимая её с такой силой, что у неё перехватило дыхание.

— Это не меняет моих условий.

И затем, резким, точным движением, он притянул её к себе так близко, что между ними не осталось места даже для воздуха. Она рассмеялась, и её смех звенел, как хрустальный колокольчик, нарушая торжественную тишину мастерской.

— Тогда я рассмотрю твоё предложение.

Он наклонился к её уху, и его губы едва коснулись нежной кожи, когда он прошептал хрипло, с той самой хрипотцой, которая выдавала его предвкушение:

— Только не зови юристов на переговоры, нам не нужны лишние взгляды.

И в этот момент мастерская, с её безупречным порядком и холодными белыми стенами, вдруг перестала быть местом для творчества.

Она стала ареной. Где холсты были свидетелями, а кисти — молчаливыми соучастниками той игры, в которую они играли уже слишком долго. Игры, где ставки росли с каждой минутой. А главный приз всё ещё оставался неразыгранным.

Шёлковые простыни цвета ночного неба ещё хранили тепло их страсти, пропитанное тонким ароматом дорогих духов и кожей, вспотевшей от взаимного желания. В мастерской он подхватил её с такой лёгкостью, будто она весила не больше пачки пастели, перекинул через плечо, и она, смеясь этим звонким, чуть хрипловатым смехом, позволила унести себя в царство широкой кровати и полумрака.

Теперь она лежала на животе, подбородок опирался на сложенные руки, а глаза следили за танцем городских огней за панорамным окном. Они мерцали, как рассыпанные бриллианты, и казалось, будто весь мир остался где-то там, за стеклом, а здесь, в этой комнате, время застыло.

Он расположился сзади, его тело, тёплое и тяжёлое, слегка прижимало её к матрасу. Пальцы скользили по её позвоночнику, будто читая невидимые письмена. От затылка, где рыжие волосы растрепались в страстной схватке, вниз, к самой чувствительной точке у копчика, и обратно. Каждое прикосновение было лёгким, как падение пера, но от него по коже бежали мурашки, заставляя её слегка вздрагивать.

Голос его, низкий, с лёгкой хрипотцей, лился, как дорогой виски — обволакивающе, с послевкусием чего-то запретного. Он рассказывал о книгах, которые перевернули его мир, о том, как в восемнадцать лет случайно попал на лекцию по архитектуре и понял, что линии зданий могут быть такими же совершенными, как строчки стихов. О Калифорнийском университете, где солнце палило так же нещадно, как и амбиции его однокурсников.

Он отвечал на все её вопросы, даже те, что она не успела задать, будто наконец решил приоткрыть дверь в тот самый внутренний мир, который так тщательно охранял.

А она слушала, закрыв глаза, растворяясь в его баритоне. Холодноватом, как морской бриз, но таком интригующем, что хотелось нырнуть в него с головой и не всплывать.

Их тела, всё ещё липкие от пота, постепенно остывали, но тепло между ними не угасало. Оно пульсировало в каждом его прикосновении, в каждом выдохе, в каждом слове, которое он, кажется, впервые в жизни произносил без привычной защитной маски.

А за окном ночь становилась всё глубже, и звёзды, если приглядеться, складывались в узоры.

Глава 10. Столкновение Миров.

Новый день развернулся перед Каролиной как плотный свиток пергамента, испещренный бесконечными встречами, цифрами и подписаниями контрактов. Каждая минута была расписана с военной точностью — деловые переговоры, где её голос звучал как отточенная сталь, обед с партнерами, во время которого она ловила на себе восхищенные взгляды, но отвечала на них лишь холодноватой вежливостью, новые проекты, требовавшие не только её внимания, но и части души. Она была в своей стихии — собранная, безупречная, с острым умом, способным в мгновение ока разложить любую проблему на составляющие и найти решение.

Но когда солнце начало клониться к горизонту, окрашивая небо в тёплые тона спелого персика, в её стройный мир цифр и амбиций вкралась едва уловимая нота ожидания. Вечер. Грегори. Он обещал, что сегодня не будет ни расчетов, ни игр, только то, что люди так редко позволяли себе — искренность.

Перед зеркалом Каролина сбросила с себя дневную маску, как змея сбрасывает старую кожу. Простое платье бежевого оттенка, мягкое, как первый луч солнца, облегало её фигуру, подчёркивая изгибы, которые днем скрывал строгий костюм. Ткань, тонкая и податливая, шепталась с её кожей при каждом движении, словно боясь нарушить тишину предстоящего свидания.

Она распустила рыжие волосы, и они рассыпались по плечам волнами, напоминающими языки пламени, — живые, непокорные, пахнущие дорогим шампунем с нотками ванили и чего-то неуловимого, что было присуще только ей.

Низкие каблуки, изящные, но удобные, будто намекали на то, что сегодня она готова променять скорость на неспешность, а целеустремленность — на умение просто быть.

В зеркале на неё смотрела уже не та Каролина, что утром диктовала условия на переговорах. В её зелёных глазах, обычно таких расчётливых, теперь плескалось что-то тёплое, почти трепетное. Губы, лишённые яркой помады, казались мягче, уязвимее. Она провела пальцем по своей щеке, словно проверяя, действительно ли это она — та самая женщина, которая всего несколько часов назад холодно разбирала конкурентов на составляющие.

За окном город зажигал огни, и где-то среди них был он. Грегори. Человек, который, казалось, знал её лучше, чем она сама. Что он приготовил для неё? Может, ужин при свечах, где пламя будет отражаться в его карих глазах? Или прогулку по ночным улицам, где их тени сольются в одну?

Она глубоко вдохнула, ловя в груди это странное чувство — смесь волнения и покоя, будто после долгого пути она наконец-то приблизилась к чему-то важному.

Сегодня вечер не принадлежал бизнес-леди Каролине Спаркс. Он принадлежал только ей — женщине, которая, забыв про амбиции, решила позволить себе просто чувствовать.

Выставка «Midnight Blues» расположилась в старинном лофте с кирпичными стенами, где когда-то гремели станки, а теперь звучала музыка. Пространство освещалось приглушенными медными лампами, отбрасывающими тёплые блики на винтажные афиши Мадди Уотерса и Би Би Кинга. В воздухе витал аромат старого дерева и виски — будто сама история блюза материализовалась в этом месте.

Грегори встретил Каролину у входа, его карие глаза искрились азартом. На нём была тёмно-синяя рубашка с расстегнутым воротом, обнажавшая цепочку.

— Готовь уши, Афродита, сегодня мы не просто смотрим, — его баритон прозвучал как первые ноты настройки гитары.

Первый зал был посвящен легендарным гитарам. За стеклом красовался «Люсиль» — точная копия гитары Би Би Кинга, рядом — потертый «резонатор» 30-х годов. Но главной фишкой были интерактивные станции: можно было снять любую гитару со стены и сыграть.

Грегори ловко подхватил полуакустику Gibson ES-335 цвета вишневого дерева. Его пальцы скользнули по струнам, извлекая бархатистый пассаж.

— Этот звук... как расплавленный шоколад, — прошептала Каролина, невольно прикрыв глаза.

Он улыбнулся и нежно обнял её за талию, направляя её руки к грифу:

— Попробуй сама. Здесь нет правильных нот.

Её неуверенные переборы превратились в простой ритм, а Грегори добавил к нему мелодию, создав их первый общий музыкальный момент.

Следующий зал поразил коллекцией гармоник. Сотни «губных органов» в стеклянных витринах сверкали хромом. Интерактивная стена проецировала ноты на пол — шагая по ним, можно было «играть» всем телом. Грегори, смеясь, провел Каролину через «Cross Road Blues», а когда она наступила на «фальшивую» ноту, игриво легонько ущипнул ее за плечо:

— Роберт Джонсон продал душу дьяволу, а ты просто наступила на си-бемоль!

В зале ударных их ждал сюрприз — гигантская инсталляция «Блюзовый потоп»: подвешенные кастрюли, ведра и прочий хлам, превращенный в арт-перкуссию. С палочками в руках они устроили джем-сессию, где звон крышек смешивался с ее смехом.

— Вот что значит играть на всем, что не приколочено, — Грегори ловко поймал летящую ложку, его волосы слегка растрепались от движений.

Кульминацией стал «Зал Исповеди» — круглая комната с вращающимся роялем. Посетители садились за инструмент, а датчики движения проецировали на стены их «музыкальные портреты» — абстракции, меняющиеся от стиля игры.

Когда Грегори заиграл «Sweet Home Chicago», стены вспыхнули медными спиралями. Каролина, завороженная, прижалась к его плечу:

— «Я и не знала, что ты так... виртуозен.

— О, это только прелюдия, — он провел пальцем по её запястью, вызывая мурашки.

На выходе их ждал неожиданный экспонат — «Дерево желаний» с металлическими листьями. Гостям предлагалось написать желание и повесить его под музыку.

Грегори быстро нацарапал что-то, не давая ей прочитать:

— Когда оно сбудется — узнаешь.

Его губы коснулись её уха, повторяя ритм только что сыгранного блюза, а вдалеке зазвучала старая пластинка с хриплым голосом, певшим о любви, которая приходит как внезапный аккорд в тишине.

И в этот момент Каролина поняла — лучшая музыка рождается не из нот, а из этого: из смеха между тактами, из случайных прикосновений, из двух людей, создающих свою мелодию среди вековых аккордов истории.

Квартира Грегори дышала тёплым сумраком, где свет единственной лампы в форме старинного глобуса отбрасывал янтарные блики на стены, украшенные винтажными пластинками. Воздух был пропитан ароматом его кожи с лёгкими нотами бергамота и чего-то неуловимого — возможно, воспоминаний о только что прожитом вечере.

В спальне, где окно открывало вид на ночной город, мерцающий, как рассыпанные бриллианты, кружилась пластинка Синатры. Его бархатный голос, словно выдержанный в дубовых бочках виски, наполнял пространство историей о любви, которая «не знает слов, но говорит на языке прикосновений».

Грегори стоял посреди комнаты, сбросивший рубашку, обнажив торс, на котором играли тени от танцующего пламени свечи. Его тёмные, чуть вьющиеся волосы были слегка растрепаны, а на скулу легла непослушная прядь, будто подчёркивая небрежность момента. Карие глаза, обычно такие озорные, теперь горели глубоким, почти гипнотическим огнём. Он протянул руку Каролине, и его пальцы, привыкшие к струнам гитары, обвили её запястье с такой нежностью, будто боялись оставить след.

— Танцуй со мной, Каролина, — прошептал он, и его голос, обычно такой уверенный, теперь звучал чуть хрипло, словно отсылая к тем самым блюзовым балладам, что они слушали на выставке.

Она позволила ему притянуть себя ближе, ощущая, как шёлк её белья скользит по коже, будто вторя каждому движению. Его руки опустились на её талию, пальцы впились в неё с такой силой, что она едва не застонала, но вместо этого лишь прикусила губу. Он начал медленно раскачиваться в такт музыке, его бёдра двигались в унисон с её, создавая ритм, который был куда откровеннее любых слов.

— Ты знаешь, что у тебя нет шансов устоять, когда я так близко? — он наклонился к её уху, его губы едва коснулись мочки, прежде чем он начал напевать строчки Синатры, но между словами «fly me to the moon» и «let me play among the stars» его губы нашли её шею.

Его поцелуи были медленными, исследующими, будто он читал её кожу, как ноты любимой мелодии. Каждое прикосновение губ оставляло за собой след, будто обжигающий, будто ледяной, заставляя её тело дрожать в ответ. Она запрокинула голову, обнажая горло, и он не преминул воспользоваться моментом, пробежавшись языком по пульсирующей вене.

— Грегори… — её голос сорвался в шёпот, когда его руки скользнули вверх по её спине, расстёгивая застёжку бюстгальтера с мастерством человека, знавшего женское тело лучше, чем аккорды на грифе.

Ткань соскользнула на пол беззвучно, как лепесток розы, сорванный ветром. Он отстранился на мгновение, чтобы взглянуть на неё — её грудь, поднимающуюся в такт учащённому дыханию, её губы, слегка приоткрытые, будто готовые произнести его имя снова.

— Ты — самая красивая мелодия, которую я когда-либо слышал, — прошептал он, прежде чем снова притянуть её к себе, и на этот раз их тела слились так плотно, что между ними не осталось места даже для вздоха.

Пластинка заиграла следующую песню, но они уже не слышали музыки. Их танец теперь подчинялся только стуку сердец и шёпоту кожи, говорящей на языке, который не нуждался в словах.

Его голос проник в её сон, как первые лучи солнца, пробивающиеся сквозь полупрозрачные занавески. Тёплое дыхание на её ухе, слова, произнесённые с той же мелодичностью, с какой он пел под гитару прошлой ночью, разбудили её мягко, но неумолимо.

– Проснись, красавица…

Каролина медленно открыла глаза, и мир предстал перед ней в золотисто-розовых тонах. Солнечный свет, словно предатель, уже заливал комнату, напоминая, что время их уединения подходит к концу. Она повернулась к нему, и её пальцы сами потянулись к его лицу, скользя по щеке, где за ночь появилась лёгкая щетина — тёплая, колючая, такая живая.

Её кончики пальцев задержались на его виске, потом запутались в тёмных, чуть вьющихся прядях, что мягко ниспадали к уху. Она нежно потянула за них, заставив его улыбнуться — той самой улыбкой, которая делала его глаза моложе, а в уголках губ появлялись едва заметные ямочки.

– У нас есть пять минут на поцелуи, пока завтрак не остыл, — сказал он, и его голос звучал как обещание, как начало чего-то, что они ещё не успели исследовать.

Она не ответила словами. Вместо этого её губы нашли его — сначала лёгкое прикосновение, потом глубже, увереннее.

– Не будем терять время, — прошептала она уже между поцелуями, чувствуя, как его руки обвивают её талию, притягивая ближе.

И пока солнце поднималось выше, а за окном город начинал свой шумный день, они создавали свою тихую мелодию — из смеха, прерывающегося дыхания и шёпота, который не нуждался в словах.

Завтрак мог и подождать.

Кухня была наполнена уютным шумом утра – лёгкое позвякивание посуды в руках Грегори, бульканье кофейника, источающего густой аромат свежесмолотых зёрен. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь полупрозрачные занавески, рисовали на полу золотистые узоры, а где-то за окном беззаботно чирикали воробьи.

Каролина медленно поднялась из-за стола. Её босые ноги бесшумно скользили по прохладному паркету, пока она направлялась к полкам с фотографиями. Эти снимки она уже видела мельком, но сейчас что-то потянуло её рассмотреть их внимательнее, как будто в них была скрыта какая-то тайна.

Её пальцы скользнули по рамке с фотографией Грегори и его друзей-музыкантов – все они смеялись, обнявшись на какой-то уличной сцене, гитары блестели на солнце, а глаза сияли той самой беззаботной радостью, которая бывает только в молодости. Улыбнувшись, она перевела взгляд на соседний снимок – и вдруг замерла.

Мир вокруг словно остановился.

На фотографии Грегори стоял рядом с девушкой – его сестрой. Её вьющиеся волосы, большие выразительные глаза, та самая мягкая, но озорная улыбка… Каролина почувствовала, как по спине пробежали мурашки.

Это она!

Та самая женщина, чей портрет она видела в мастерской Дэниела. Та, чьи глаза с холста смотрели с такой глубиной, что Каролина не могла их забыть. Та, о которой Дэниел сказал лишь одно слово – «умерла».

В голове пронеслась тысяча мыслей, сплетаясь в клубок непонимания. Как? Почему? Какая связь между сестрой простого музыканта и холодным, расчётливым бизнесменом? Что за история скрывается за этим портретом?

Она стояла, вцепившись в рамку, не в силах оторвать взгляд от фотографии. Солнечный свет, ещё минуту назад казавшийся таким тёплым, теперь резал глаза. В ушах стучала кровь, заглушая все остальные звуки.

И вдруг её ступор прервал нежный баритон, прозвучавший с кухни:

— Кофе готов, моя сладкая мелодия.

Грегори стоял в дверном проёме, держа в руках две дымящиеся чашки. Его карие глаза сияли привычной теплотой, но в них не было и намёка на то, что он только что стал невольным ключом к разгадке какой-то тайны.

А Каролина, всё ещё сжимая в руках фотографию, пыталась понять – как сказать ему, что она только что обнаружила? И стоит ли говорить вообще?

Кофе был допит незаметно – глоток за глотком, механически, пока губы ощущали лишь горьковатый вкус, а не обжигающую температуру. Чашка опустела, но Каролина этого не заметила. Перед глазами всё ещё стоял тот портрет, та женщина, её улыбка...

Грегори что-то говорил, его голос лился мягким баритоном, сопровождаемый привычной лёгкой улыбкой. Но слова не долетали до неё – будто кто-то выключил звук, оставив лишь немое кино, где её мысли кружились в бешеном вихре.

«Как? Почему? Что между ними было?»

Лёгкое прикосновение его пальцев к её плечу встряхнуло её, словно током.

— Ты в порядке? Ты побледнела, — его брови сдвинулись, в глазах мелькнула тревога.

Она встала так резко, что стул скрипнул по полу.

— Мне что-то нехорошо. Я поеду домой. Мне пора.

Её голос прозвучал чужим – плоским, безжизненным, будто выдавленным из себя. Она уже двигалась к выходу, сбрасывая с плеч его рубашку, которая ещё минуту назад казалась такой уютной, а теперь вдруг стала чужой.

— Каролина, подожди...

Но она уже не слушала. Пальцы натягивали платье, ноги сами несли к двери, а в голове звенело: «Надо уйти. Сейчас же.»

Такси ждало у подъезда. Она втиснулась в сиденье, и только когда машина тронулась, достала телефон. Пальцы дрожали, когда она набирала сообщение помощнице:

«Остаюсь дома. Не беспокоить по пустякам.»

Экран погас, отразив её лицо – бледное, с тенью в глазах.

За окном мелькали улицы, люди, жизнь – обычная, знакомая. Но где-то там, в этой реальности, теперь была ещё одна правда. И она не знала, что с ней делать.

Плед, мягкий как облако, окутывал Каролину, но не мог укрыть от мыслей, роящихся в голове. Горячее какао в её руках уже почти остыло, но она всё ещё сжимала чашку, будто черпая из неё не тепло, а силы для принятия решения.

Факты.

У Грегори была сестра – Викки. Она погибла.

Дэниел хранил её портрет в мастерской, а его реакция выдавала нечто большее, чем просто дружеские чувства.

Вывод.

Между ними был роман.

Но как? Они были из разных миров – он, холодный и расчётливый бизнесмен, и она… Кем была Викки? Простой девушкой? Музыкантшей?

Каролина усмехнулась.

Они с Грегори тоже из разных миров. Случайная встреча – и вот уже они просыпаются в одной постели. Возможно, так же было и с Дэниелом и Викки.

А потом её не стало. И теперь два этих мужчины, связанные одной женщиной в прошлом, снова объединены – но уже ею, Каролиной.

Ирония судьбы.

Она откинулась на спинку дивана, закрыв глаза. Нужно ли ей копаться в этом? Искать ответы на вопросы, которые, возможно, лучше оставить без ответа?

Нет! Она не спросит Грегори о сестре. Не станет выяснять у Дэниела, как он с ней познакомился. Пусть прошлое останется прошлым. Ей не нужны драмы, слёзы, расковыривание старых ран.

Она хотела их обоих – таких разных: Грегори с его страстной душой музыканта и Дэниела с его холодной, неукротимой силой.

Она эгоистка. И сейчас она позволяла себе быть ею в полной мере. Без обещаний. Без обязательств. Она не принадлежала ни одному из них – но желала обоих. И пусть их миры никогда не пересекутся. Пусть они не узнают друг о друге. Пусть всё останется так, как есть. Какао было до этого.

За окном дождь стучал по стеклу, словно пытался что-то сказать, но Каролина его не слушала. Решение было принято. Тайна. И она останется таковой.

День тянулся медленно, словно густой сироп — сладкий, но удушающий своей тягучестью. Каролина механически перелистывала страницы книги, не вникая в смысл, заказала обед, но ела без аппетита, ощущая, как стены квартиры начинают давить.

Но вот дождь прекратился, и город, вымытый до блеска, задышал свежестью. Она резко встала — хватит. Пора вырваться из этого плена мыслей.

Кроссовки, облегающие шорты, свободная футболка, наушники — и вот она уже на улице, вдыхая полной грудью влажный воздух, пропитанный ароматом мокрой листвы и асфальта.

Парк встретил её шелестом деревьев и пустынными дорожками — вечер только начинался, и людей было мало. Она бежала. Бежала, не считая шаги, не замечая усталости, чувствуя только, как мышцы напрягаются и расслабляются в идеальном ритме.

Музыка в наушниках заглушала всё — и голос разума, и шепот совести, пытавшейся пробиться сквозь её решимость.

Прочь от драмы. Прочь от мыслей. Прочь от сомнений.

Ветер свистел в ушах, ноги сами находили путь, а сердце билось ровно и сильно, будто подтверждая: «Ты права. Ты свободна. Ты можешь брать то, что хочешь, не спрашивая разрешения.»

Она ускорилась, чувствуя, как пот стекает по спине, как волосы прилипают к шее, как лёгкие горят от прохладного воздуха. И в этот момент всё стало ясно.

Они не спрашивают. Почему я должна? Я тоже могу брать. Я тоже могу хотеть. Я тоже могу не объяснять.

Парк растворился вокруг, оставив только её, бег и эту новую уверенность, твёрдую, как земля под ногами. Она не остановилась, даже когда ноги начали ныть. Потому что сейчас, в этом беге, она была по-настоящему свободна. Свободна от правил. Свободна от ожиданий. Свободна выбирать — или не выбирать вовсе. И это было прекрасно.

Телефон вибрировал в кармане спортивных шорт, когда Каролина закрывала за собой дверь. Капли пота ещё стекали по шее, а сердце постепенно успокаивалось после пробежки. На экране светилось сообщение от Грегори:

«У тебя всё хорошо, моя мелодия? Тебе уже лучше?»

Губы сами растянулись в улыбке. Он действительно был невыносимо мил в своей заботе — как тёплый плед в промозглый вечер. Пальцы быстро набрали ответ:

«Всё в порядке, ничего значительного. Просто нужно отдохнуть.»

Ни лжи, ни правды — золотая середина, оставляющая пространство для манёвра.

Она бросила телефон на диван и потянулась, чувствуя, как приятно ноют мышцы. Да, сегодняшний день начался с хаоса мыслей, сомнений, неожиданных открытий — но теперь, после пробежки, всё встало на свои места.

Завтра. Это слово звенело в голове, как обещание.

Завтра не будет ни Грегори с его гитарой и карими глазами, ни Дэниела с его ледяными намёками и мастерской, полной тайн.

Завтра будет только она. Каролина Спаркс, которая слишком долго растворялась в этих двух мужчинах, забывая, что самое важное — это она сама.

Душ смыл остатки пота и напряжения. Обернувшись в мягкий халат, она налила бокал вина — терпкого, с нотками чёрной смородины.

Завтра — СПА, массаж, новая книга, которую она давно хотела прочесть, и, возможно, тот самый десерт в кондитерской, куда всегда было «некогда зайти».

Она сделала глоток, чувствуя, как вино согревает изнутри. Последние дни она принадлежала им — их желаниям, их страстям, их мирам. Но завтра — только её день. И это решение было слаще любого вина.

Глава 11. Танец с собой.

Утро началось с блаженного ничегонеделания. Каролина потянулась в простынях, не спеша открывая глаза. Солнечные лучи мягко стелились по комнате, золотя край одеяла. Она позволила себе поваляться лишний час, наслаждаясь тем, как тело медленно пробуждается без спешки и обязательств.

Когда наконец решила встать, первым делом заказала завтрак из того самого ресторана, где подают идеальные круассаны — хрустящие снаружи и тающие внутри, с лёгкой ноткой миндаля. И, конечно, кофе — крепкий, с бархатистой пенкой, как она любила.

Пока ждала доставку, налила в бокал свежевыжатый апельсиновый сок и включила пластинку, подаренную отцом на 21-й день рождения. Мелодии старого джаза наполнили комнату, и Каролина не удержалась — слегка пританцовывала босиком по паркету, напевая знакомые строчки. В этот момент она чувствовала себя легко, как будто сбросила с плеч все заботы.

После завтрака отправилась в СПА — храм расслабления, где её ждал массаж с ароматными маслами. Теплые руки мастера разминали напряженные мышцы, а тихая музыка и аромат лаванды уносили мысли далеко-далеко. Она почти задремала, полностью отдавшись этому блаженству.

Выходя из СПА, Каролина уже строила планы на обед — собиралась в своё любимое заведение, где подавали воздушные суфле и шоколадные десерты, от которых невозможно отказаться. Но как только она достала телефон, чтобы заказать столик, раздался звонок.

— Каролина, милая! Я так соскучилась! Ты же не откажешься от совместного обеда? — в трубке звучал жизнерадостный голос подруги.

Каролина заколебалась на секунду — ведь сегодня был её день. Но потом улыбнулась.

— Только если ты согласна на одно важное правило!

Элла засмеялась:

— И что же это за правило, мисс деловитость?

— Никаких разговоров о мужчинах! Только пустяки и всё такое, но не мужчины!

Элла весело ответила:

— Договорились! Где встретимся?

Ресторан «Эврика» был задуман как полемика с самой идеей еды. Это не было место для утоления голода — это был выставочный зал съедобного искусства, где каждое блюдо представляло собой доказательство неочевидной теоремы. Интерьер напоминал футуристическую оранжерею, спроектированную математиком. Стены представляли собой панели из матового чёрного стекла, на которые проецировались абстрактные, медленно трансформирующиеся узоры — то спирали Фибоначчи, то фрактальные снежинки, то волновые уравнения. Потолок был полностью зеркальным, отражая и умножая пространство, создавая иллюзию бесконечного колодца, уходящего вверх. Столы — излюбленные острова в этом цифровом океане — были вырезаны из цельных кусков молочно-белого оникса, подсвеченного изнутри мягким свечением, будто в них было заключено собственное, холодное солнце. На каждом лежал единственный столовый прибор, сложный гибрид из полированного вулканического камня и хирургической стали, и меню, вшитое в прозрачный футляр из силикона.

Официанты, одетые в униформу, сшитую из ткани, меняющей цвет в зависимости от угла зрения – от графитового до тёмного аметиста, двигались с тихой, почти церемониальной плавностью. Их речь была сведена к минимуму: каждое блюдо они представляли одним термином — «Контрапункт», «Диссонанс», «Синтез» — и исчезали раньше, чем гость успевал задать вопрос. Запахи были столь же приглушёнными и изысканными: нота обожжённого дубового мха, едва уловимый флер шафрана, холодный пар жидкого азота.

За одним из ониксовых островков сидели две женщины, составлявшие собой столь же контрастную и продуманную композицию, как и окружающее их пространство.

Каролина восседала с прямой, почти отстранённой спиной. На ней было платье-футляр из плотного шёлкового крепа цвета «гнилой вишни» — глубокий, сложный бордово-коричневый оттенок, который на свету отливал старым золотом. Ткань, матовая и не отражающая бликов, идеально облегала её фигуру, подчёркивая линию плеч и талии, но не делая ни единой уступки кокетству. Единственным украшением служили длинные, острые серьги из чёрного оникса, почти сливавшиеся с прядями её рыжих волос, собранных в безупречно гладкий низкий пучок. Её макияж был идеален и минималистичен: лишь стрелка угольной подводки, удлиняющая разрез изумрудно-зелёных глаз, и матовая помада почти того же оттенка, что и платье. Её руки с маникюром цвета венге лежали на столе неподвижно, пальцы лишь изредка касались тонкой ножки бокала с мускарином — белым вином, обладающим лёгким ароматом жжёной коры. Она не смотрела на меню, её взгляд был расфокусированным, устремлённым куда-то сквозь зеркальный потолок, будто она изучала отражённую геометрию собственных мыслей.

Напротив неё Элла была живым воплощением «квантовой суперпозиции» — одновременно хаоса и стиля. Её платье представляло собой асимметричный кокон из множества слоёв прозрачного органзе кислотно-лимонного и электрически-синего цветов, сквозь которые просвечивало тело, обтянутое чёрным катсютом. На ногах — ботфорты из лакированной кожи рептилии с массивными пряжками. Её короткие, окрашенные в платиновый блонд волосы были взъерошены искусственной небрежностью, а лицо украшал грим в стилистике кибер-глэм: серебряные графичные линии на скулах и флуоресцентные тени, светящиеся в ультрафиолетовом свете ресторана. Она постоянно двигалась: её руки с ногтями, раскрашенными под голографическую пленку, жестикулировали, она меняла позу, её взгляд, подчёркнутый синими стрелками, жадно сканировал зал, тарелки, соседей. Перед ней стоял коктейль «Энтропия» в колбе Эрленмейера, внутри которой бурлила сухая дымка.

Первое блюдо, «Изотропия», было подано на прямоугольной пластине из замороженного чёрного хлеба. На ней лежали идеальные сферы из йогута с ферментированной морошкой, полупрозрачные листы картофельного крахмала с икрой арктического гольца и пыль из сушёного кимчи. Каролина пробовала его методично, разделяя компоненты вилкой, словно проводя анализ. Элла же смешала всё в одно яркое месиво, получив непредусмотренное шефом, но очевидно доставляющее ей удовольствие сочетание.

Десерт, «Квантовая запутанность», стал главным событием. На чёрную керамическую пластину в форме листа Мёбиуса поместили две идентичные полусферы из белого шоколада. К ним подали шприц с тёплым апельсиновым кули. Нужно было ввести начинку в одну из полусфер. В тот же миг, благодаря скрытым капиллярам в шоколаде и пластине, вторая полусфера, лежащая в сантиметре от первой, тоже «наполнялась» оранжевой жидкостью, выступающей каплями на её поверхности. Физика демонстрировала иллюзию связи.

Каролина наблюдала за этим процессом с отстранённым, почти научным интересом, но в глубине её зелёных глаз что-то дрогнуло — слишком прямая метафора. Элла же рассмеялась громко и звонко, нарушая тишину зала, и тут же сделала селфи с десертом, поймав в кадр и своё сияющее лицо, и задумчивый, слегка отражённый в ониксовом столе профиль подруги.

Их совместная тишина за этим необычным ужином была наполнена не общением, но контрастом. Они были двумя разными формулами, выведенными на одной доске. Одна — сложное, зашифрованное уравнение, стремящееся к нулевой точке. Другая — яркий, нестабильный химический реактив, жаждущий взрыва. И зеркальный потолок «Эврики» безмолвно множил это противостояние, уводя его в бесконечность.

Десерты были давно съедены, остались лишь абстрактные разводы шоколада и ягодного кули на белых тарелках, похожие на карты неизвестных архипелагов. В воздухе повис аромат свежесмолотого кофе — два эспрессо в миниатюрных чашках из чёрной керамики дымились тонкими струйками, как два маленьких вулкана после извержения.

Каролина обхватила свою чашку ладонями, наслаждаясь жаром, пробивающимся сквозь тонкую глину.

— Знаешь, что я сейчас подумала? — её голос потерял привычную стальную оправу, стал тише, задумчивее. — Что мы с тобой, кажется, сто лет не занимались полной ерундой. Целенаправленной, спланированной ерундой.

Элла, развалившись в своём кресле и крутя в пальцах пустую колбу от коктейля, фыркнула:

— Дорогая, вся наша жизнь — это спланированная ерунда высокого полёта. Фонды, контракты, галереи…

– А я говорю о настоящей. О такой, чтобы мозги набок и совесть в спящем режиме.

Она потянулась взяла в руки смартфон и ловкими движениями пальцем открыла афишу.

— Смотри-ка, — её голос зазвенел азартом. — В старом кинотеатре «Орион» на 8-й улице — марафон фильмов ужасов 80-х. С розовым лимонадом и попкорном с карамелью по цене 1985 года.

Элла подняла бровь, но уголки её губ дрогнули.

— Фильмы ужасов? Это похоже падение в кроличью нору.

— Именно! — Каролина стукнула ладонью по столу так, что чашки звякнули. Прилежный официант в ткани-хамелеоне на миг замер в тени, но, видя, что это не зов, растворился снова. — А после кино — я видела анонс — в галерее на Мерсер открывается выставка. Не фото, не инсталляции. Ткани. Ручная работа из Раджастана. Километры шёлка, расшитого вручную, какие-то невероятные цвета… Пахнет сандалом и пылью дорог. Прямо как в той поездке на четвёртом курсе, помнишь?

Элла закрыла глаза, и на миг перед ней действительно встали жаркие улицы Джайпура, увиденные десять лет назад, и она с Каролиной в цветастых юбках, купленных на базаре за бесценок.

— Помню, — выдохнула она с лёгкой улыбкой. — А потом мы нашли ту лавчонку с самосами и ели их, сидя на тротуаре, боясь, что нас хватит солнечный удар.

— Вот! — Каролина сияла, словно изобрела новую финансовую пирамиду. — Вот он, план! Кино с лимонадом. Выставка тканей — трогаем всё, что не приколочено. А потом… — она понизила голос до конспиративного шёпота, — …потом находим самую занюханную забегаловку с хот-догами и картошкой фри такой жирности, что у кардиолога слёзы навернутся. И несём это добро в тот бар… как его… «Голый Джентльмен»! Где играет слишком громкая музыка, а пиво наливают в литровые кружки.

Элла рассмеялась. Звонко, неожиданно для себя самой. Этот звук казался чужим в её собственном горле.

— Ты хочешь, чтобы нас вынесли оттуда под руки? Мы же не двадцатилетние студентки, отрабатывающие летнюю практику.

— А кто нам запретит ими притвориться на один вечер? — Каролина подняла свой эспрессо, как бокал шампанского. — Без звонков. Без обсуждения сделок. Без взглядов на часы. Просто… поток. Как тогда.

Они замолчали, но тишина между ними была уже другой — не тяжёлой и напряжённой, а звенящей от предвкушения. Каролина смотрела на свою отражённую в чёрной керамике улыбку. Это было странно. Как надеть старое, забытое в глубине шкафа платье и обнаружить, что оно всё ещё сидит идеально.

— «Голый Джентльмен», — повторила Элла, пробуя название на вкус. Оно пахло пивными бочками, деревянными столами и беззаботным юношеским бунтом против всего правильного. — Ладно. Давай попробуем уместить в один вечер десять лет взрослой жизни. А потом будем три дня отходить.

— Решено! — Каролина чуть не опрокинула стул, вскакивая. Она поманила того самого официанта. — Счёт, пожалуйста! Нам нужно спешить — сеанс через сорок минут, а я уже чувствую вкус того дешёвого карамельного попкорна.

Они вышли из стерильного, умного пространства «Эврики» на улицу. Воздух был прохладным. Элла тут же залезла в приложение, чтобы поймать такси, её лицо, освещённое экраном, сияло азартом первооткрывателя.

– Я тебя не узнаю, подруга! – смеясь сказала Элла, – Но мне нравится твой настрой!

В прохладном, чуть затхлом кинозале пахло старым бархатом, маслом для проектора и сладким карамельным попкорном. Каролина и Элла, в своих явно некинематографичных нарядах, устроились на потрёпанных плюшевых креслах. Между ними стояло ведёрко липкого попкорна. Они ели его прямо руками, смеясь над крикливыми спецэффектами фильма категории «Б» и шепча друг другу язвительные комментарии. В эти моменты Каролина чувствовала себя не владелицей компании, а студенткой, укравшей вечер у серьёзной взрослой жизни. Липкие пальцы и кисловатый розовый лимонад были лучшими приправами.

В белом зале, где под мягким светом струились водопады шёлка, бархата и парчи, их охватила игривая ирония. Элла, накинув на плечи тяжелённое, расшитое золотом палантино, приняла позу наложницы из гарема, томно закатывая глаза. Каролина, драпируясь в изумрудную ткань с серебряными нитями, изображала утомлённого властью падишаха, снисходительно взирающего на свои богатства. Они шептались, выдумывая нелепые истории для каждого полотна, а их смех, приглушённый, но искренний, вызывал улыбки у немногочисленных посетителей и самого смотрителя.

В баре «Голый Джентльмен» здесь их внезапный порыв столкнулся с реальностью. Войдя в царство тёмного дерева, медных поручней и густого запаха пива и пота, они оказались словно инопланетянками. Роскошное платье цвета «гнилой вишни» и кислотно-лимонный кокон из органзы смотрелись здесь вызовом. Но они уже вошли в образ — образ себя прежних. Устроившись за барной стойкой, отполированной тысячами локтей, они с вызовом заказали не пиво, а «что-нибудь, что горит и имеет не менее пяти слоёв». Удивлённый, но опытный бармен, усмехнувшись, приготовил им «Огненный Нью-Йорк» — слоистый коктейль в бокале для мартини, который он поджёг прямо перед ними. Синее пламя отразилось в их широких глазах — Эллы с восторгом, Каролины с лёгким удивлением и той самой давно забытой дерзостью. Они чокнулись раскалёнными бокалами над стойкой, залитой вековой липкостью, празднуя свою маленькую, абсурдную и безупречную победу над правильностью этого летнего нью-йоркского вечера.

Следующие три шота коктейля с забавными названиями и слишком резким послевкусием сделали своё дело. Точность движений сменилась весёлой расхлябанностью, а холодная элегантность окончательно растворилась в густом, тёплом мареве джаза, пива и всеобщего несерьёзного гула.

Они переместились вглубь зала, устроившись за липким, исцарапанным столиком с двумя огромными бокалами «Лонг-Айленда», в которых лёд уже давно потерял битву с тёплым алкоголем. Каролина, облокотившись на стол, чувствовала, как маска безупречности сползает с её лица вместе с тушью, смытой парой неловких движений руки. Было хорошо. Было просто.

И тут Элла, раскачивая свой бокал так, что жёлтая жидкость грозила выплеснуться через край, лукаво прищурилась. Её платиновые пряди прилипли ко лбу.

— Знаешь, Каролина, — начала она, голос её звучал чуть громче, чем нужно, и был окрашен той искренней, пьяной откровенностью, перед которой бессильны любые правила. — Я тут подумала… а чёрт с твоим запретом. Я всё же должна поблагодарить тебя.

Каролина медленно подняла на неё взгляд, в котором смешались расслабленность и внезапная настороженность. Тихий тревожный звоночек прозвенел где-то в глубине её опьяневшего сознания.

Элла широко улыбнулась, её синие стрелки под глазами чуть поплыли.

— За Грэма. Спасибо, что замолвила словечко.

Следующие несколько секунд повисли в воздухе, густом от табачного дыма и громкой музыки. Слова Эллы ударили по Каролине с неожиданной силой, пробивая слой алкогольной неги.

— Он сам позвонил и позвал на ужин. Весьма удачный! — Элла подмигнула, и в этом жесте была неподдельная, пьяная гордость.

Каролина почувствовала, как что-то холодное и тяжёлое капнуло ей в самое нутро, прямо сквозь тепло «Лонг-Айленда». Она сделала глубокий, почти болезненный вдох, пытаясь вернуть себе контроль. Она не хотела думать о нём. Не хотела возвращаться в тот мир холодных расчётов и горячих тайн. Но любопытство, остроконечное и ядовитое, уже впилось в неё. Неужели он согласился вступить в фонд? Он ведь был категоричен в вопросе данной инвестиции. Она вздохнула, и голос её прозвучал ровнее, чем она ожидала.

— Ладно, Элла. Но вкратце. Как прошёл ужин?

Вопрос словно открыл шлюзы. Элла оживилась, её глаза засверкали, но язык, отягощённый алкоголем, начал заплетаться, а мысли путаться.

— О, он был... он был учтив. И холоден, — она сделала паузу, словно смакуя это слово. — Но знаешь, в этом было что-то... соблазнительное. Как от лезвия. Опасное, но... манящее. Я бы даже н епрочь… – она подмигнула, – Ну, ты поняла. А выглядел! — её голос поднялся на полтона от восторга. — Безупречно! Не тот повседневный деловой костюм, а... другой. Чёрный, идеального кроя. И под ним — рубашка из того самого матового хлопка, который облегает, но не блестит. Безупречный вкус. Совершенно безупречный...

Она продолжала расписывать детали: как он поправил манжету, какой у него был взгляд через бокал вина, как звучал его голос. Каролина слушала, и внутри неё нарастало раздражение — не ревность, а скорее усталость от этого спектакля, от этого восторга перед фасадом, за которым она знала совсем другого Дэниела. Ей надоело это бесконечное описание оболочки.

— Элла, — перебила она резче, чем планировала. — Так он отдаст свои деньги в твой фонд?

Вопрос прозвучал как удар по столу, чтобы остановить водопад слов. Элла на секунду заморгала, сбитая с толку. Потом махнула рукой, чуть не опрокинув бокал.

— А, нет! Нет, конечно нет. Ему это... неинтересно. — Она понизила голос до конфиденциального шёпота, хотя вокруг и так было невероятно громко. — Но! Он порекомендует мой фонд. Паре-тройке толстосумов. С влиянием... — она закатила глаза к потолку, подбирая слова, — ...ну, не меньшим, чем у него. Так что это... победа. Да. Можно, так сказать. Неплохая победа.

Она улыбнулась самодовольной, пьяной улыбкой и потянулась за своим бокалом. Каролина откинулась на спинку стула, глядя на подругу сквозь полумрак бара. Мысль закралась в пьяную голову: «Он сделал это для неё? Или поступил бы так из учтивости?».

Остаток вечера превратился в густой, цветной туман, где грани между смехом и тоской, между ярким светом неоновых вывесок и темнотой салона такси были стёрты.

После слов Эллы в воздухе повисло что-то невысказанное. Они заказали ещё пару шотов — «для дороги», как безапелляционно заявила Элла. Жгучая жидкость не принесла ясности, а лишь усугубила кашу в голове. Смех стал громче и чуть истеричнее, разговоры — бессвязнее. Каролина кивала, улыбалась, иногда не понимая ни слова.

В такси её укачало. Город за окном плыл бесконечной вереницей размытых огней, а в ушах стоял назойливый гул — то ли от мотора, то ли от собственных мыслей. Она прижалась лбом к прохладному стеклу, пытаясь поймать отрывки трезвости, но они ускользали, как вода сквозь пальцы.

Дома, в своей безупречной ванной из мрамора и хрома, она включила душ на максимум. Горячие, почти обжигающие струи хлестали по коже, смывая запах дыма, липкого попкорна и дешёвого алкоголя. Но они не смывали главного. Голова не прояснялась, лишь пульсировала тяжёлой, тупой болью в висках. Отражение в запотевшем зеркале было чужим — растрёпанная, с подтёкшей тушью женщина с пустыми глазами.

Она повалилась на кровать, не в силах бороться с тяжестью век. Объятия шелковистых подушек, обычно такие успокаивающие, сегодня казались удушающими. В полубреду, на грани сна и забытья, перед её внутренним взором мелькали обрывки: смеющаяся Элла в кино, холодный профиль Дэниела в свете торшера, тёплые руки Грегори на гитаре. Они смешивались, накладывались друг на друга, создавая невыносимый, дисгармоничный аккорд. Последней мыслью, уплывающей в небытие, было смутное, но неотступное чувство: баланс нарушен. Игра вышла из-под контроля. А завтра… завтра придётся разгребать последствия этого вечера, который должен был стать побегом, а стал ловушкой. Сон накрыл её чёрным, беспробудным, но не мирным покрывалом.

Глава 12. Без Права на Сон.

Будильник оказался не просто неприятностью — он был врагом, лично настроенным на её полное и безоговорочное уничтожение. Пронзительный трель разрезал тишину спальни, впиваясь прямо в мозг. Каролина, не открывая глаз, резким, почти агрессивным движением шлёпнула ладонью по тумбочке, нащупала смартфон и с силой, достойной лучшего применения, выключила мерзкий звук, проворчав себе под нос что-то несвязное и откровенно нецензурное.

Ещё несколько минут она лежала в состоянии полной капитуляции, надеясь, что мир растворится. Но реальность была неумолима. Собрав волю в кулак, она, не открывая глаз, нащупала телефон и одним пальцем, через силу, набрала секретарше: «Сегодня остаюсь дома. Все дела перенести.»

Облегчение было мимолётным. Она уже потянулась, чтобы утонуть в мягком, прохладном плену подушки, как телефон отозвался короткой, но убийственной вибрацией.

Жанна: «У вас встреча с мистером Симонсом в 3:00 pm. Вы лично отметили её как критически важную, непереносимую и запланировали под неё презентацию.»

«Чёрт!» — ясно и чётко прозвучало у неё в голове, заглушая пульсацию в висках. Пальцы, ещё не слушавшиеся, вывели ответ:

«Я буду на встрече.»

Вот и всё. Побег отменён. Теперь предстояла миссия по возвращению себе человеческого облика и, хотя бы подобия работоспособности. Ещё пара часов тягучего, тревожного полусна, где кошмары переплетались с обрывками вчерашних разговоров.

Потом — душ. Не расслабляющий, а карающий. Контрастный: ледяная шокотерапия, заставляющая вскрикнуть и перехватить дыхание, сменялась обжигающими струями, которые должны были распарить и выгнать яд. Она стояла, упираясь ладонями в кафель, пока вода не смыла последние следы липкого похмелья с кожи, оставив после себя лишь ломоту в мышцах и хрустальную, болезненную чистоту в голове.

Завтрак был лёгким и безрадостным: яичные белки, авокадо, стакан зелёного сока, который казался ей жидкой травой. Она запила это крепчайшим чёрным кофе, в который тайком от самой себя капнула безрецептурное обезболивающее. Горький коктейль медленно, но верно начал отвоёвывать у тела контроль.

Окончательно придя в себя, она подошла к панорамному окну. Город внизу кипел своей деловой жизнью, безучастной к её личной битве. В груди было пусто и тяжело одновременно. Мысли вертелись вокруг вчерашнего вечера, вокруг слов Эллы.

«Нужно подышать!» — приказала она себе мысленно, осознавая, что у неё есть ещё несколько часов до встречи. Не для прогулки — на это не было ни сил, ни желания. А чтобы собрать себя по кусочкам. Чтобы та женщина, которая придёт в три часа на встречу с мистером Симонсом, была безупречной, холодной и неуязвимой Каролиной Спаркс. А не той, что вчера пила дешёвые коктейли и слушала, как восхищаются её любовником. Она медленно, глубоко вдохнула, глядя на горизонт, собирая свою маску, деталь за деталью.

Встреча прошла с безупречной, почти механической точностью. Каролина, собранная в тугой узел волевым усилием, была холодна, остра и неумолима. Мистер Симонс, вначале пытался торговаться, но к концу второго часа уже лишь кивал, соглашаясь с её условиями. Она не просто победила — она продемонстрировала безраздельное владение ситуацией. Новая победа. Гладкая, как отполированный мрамор, и такая же холодная.

Вернувшись в свой кабинет на сороковом этаже, она позволила себе глубокий, невидимый для мира выдох. Теперь она была в своей крепости. На ней были её доспехи победы: облегающая блузка из лёгкого молочного шёлка, ткань которой мягко струилась по линиям тела, не стесняя движений. Под ней угадывался изящный силуэт, но ни намёка на вульгарность. Юбка-карандаш цвета тёмного графита идеально сидела на бёдрах, подчёркивая строгость и профессионализм. Её держал не ремешок, а тончайший пояс из матовой кожи чёрного цвета — чисто декоративный акцент, подчёркивавший линию талии, как рама подчёркивает картину. Волосы были заплетены в тугой, безупречный колосок, открывавший шею и изящные мочки ушей, отягощённые небольшими жемчужными серьгами. На запястье лежали тонкие часы с чёрным кожаным ремешком — инструмент, отсчитывающий её успехи. Завершали образ в лаковых лодочках на шпильке чёрного цвета, блестящих, как её только что подписанный контракт, что теперь стояли у двери.

Она стояла у своего стола, её пальцы слегка касались прохладной поверхности. За окном дышал, сверкал и гудел город, который только что стал чуть больше её владением. В этот момент тишину разрезал ровный, настойчивый звонок смартфона. На экране горело имя: «Дэниел Грэм».

Взгляд её стал острее. Она взяла трубку, и её голос прозвучал ровно, профессионально, без тени утренней слабости.

— Каролина Спаркс.

— Каролина. — Его голос был таким же, как всегда: бархатистым, с лёгкой хрипотцой, пронизывающим насквозь даже через динамик. — Я хочу украсть твой вечер. Не говори, что у тебя есть планы.

Она почувствовала, как по спине пробежал холодок — не страха, а того самого знакомого напряжения, что всегда возникало между ними.

— Это зависит от предложения на вечер, мистер Грэм.

— Тебе понравится. У моего друга сегодня открытие ресторана. Он просил составить мнение. Я подумал о тебе. В шесть. Я вышлю адрес.

Пауза. Она смотрела на два подарка на своём столе — книгу Рэнд, которую Дэниел преподнёс ей, когда она уже стояла в прихожей, покидая его пентхаус в их последнюю встречу, и винил Синатры, что вручил ей Грегори в то утро, ещё до того, как она узнала девушку на фото.

— Не стану ничего обещать, мистер Грем. До вечера ещё долго, мне могут сделать более привлекательное предложение.

— Мне нравится, когда ты дразнишься, мисс Спарк. До вечера. — И он отключился.

Она медленно опустила телефон на стол. Всё её безупречное спокойствие, её деловая броня вдруг показались ей хрупкими. Она подошла к панорамному окну, обхватив себя за локти. Город расстилался внизу, бесконечный и безразличный. И на секунду ей показалось, что её игра с этими мужчинами ведёт куда-то не туда, что победа не будет за ней.

Ресторан «Атриум Минервы» был тихим вызовом времени. Войдя внутрь, Каролина попала не в шумный зал, а в пространство, напоминавшее библиотеку великого античного учёного, совмещённую с современной квинтэссенцией вкуса.

Интерьер дышал изящной стариной, лишённой музейной пыли. Стены были отделаны панелями из тёмного ореха, между которыми располагались ниши с подсветкой. В них стояли не книги, а ряды бутылок редкого вина, их стекло и этикетки превращались в произведения искусства. Повсюду — лёгкие нотки античности: барельефы с геометрическими греческими орнаментами на потолочных карнизах, колонны, стилизованные под дорические, но тонкие и вытянутые, служившие скорее эстетическим разделителям пространства, чем опорами. Пол был выложен крупной плиткой цвета слоновой кости с инкрустацией из медных прожилок.

Столики стояли далеко друг от друга, каждый — словно в собственном уединённом зале. Они были круглыми, из матового чёрного мрамора, окружённые низкими кожаными креслами глубокого бордового оттенка. На каждом столе горела единственная свеча в высоком медном подсвечнике, а рядом лежало меню, переплетённое в мягкую кожу, напоминающее древний свиток.

Официанты двигались в этом пространстве как тени. Их униформа была нарочито простой и неприметной, но безупречно изящной: свободные льняные брюки и туники песочного цвета, подпоясанные тонким верёвочным поясом. Ткань была лёгкой, почти невесомой, а крой намеренно не подчёркивал фигуру, делая персонал частью нейтрального, но эстетичного фона. Их обувь — бесшумные матерчатые мокасины.

Центральным элементом зала была кухня за огромным, от пола до потолка, стеклянным окном. Оно не было шумным и хаотичным аквариумом, а напоминало сцену или лабораторию. Под мягким, сфокусированным светом повара в белых фартуках совершали точные, почти ритуальные движения. Кухня была европейской, но с явными нотами прошлого: дымящиеся глиняные горшки в печи-тандыре, открытый огонь для гриля, ступки для растирания трав. В меню угадывались отсылки к античной кухне — много зелени, мёда, орехов, рыбы, запечённой в соли, мяса на кости, но всё это препарированное, доведённое до совершенства современными техниками. Запахи доносились нерезкие, сложные: тлеющие ветки розмарина, пар от только что вынутого из печи хлеба на закваске, тонкая кислинка ферментированных овощей.

В этом месте царила тишина, нарушаемая лишь приглушённым перезвоном стекла, тихим гулом вентиляции и шелестом страниц кожаного меню. Здесь не приходили, чтобы быть увиденными. Здесь приходили, чтобы вкусить — пищу, атмосферу, собственные мысли.

Каролина была безупречным алмазом, огранённым для этого вечера. Она сменила свой деловой доспех на оружие иного рода — изысканное, молчаливое и невероятно мощное.

На ней было платье из гладкого, переливающегося атласа глубокого изумрудно-зелёного цвета — на тон темнее, чем её собственные глаза, что делало её взгляд ещё более пронзительным и загадочным. Фасон был образцом сдержанного соблазна: квадратный вырез, достаточно глубокий, чтобы обнажить изящные ключицы и начало линии груди, но не переходивший в откровенность. Платье держалось на широких, но тонких лямках, мягко лежащих на загорелых плечах. Ткань, облегающая и податливая, как вторая кожа, идеально повторяла каждый изгиб её тела, подчёркивая тонкую талию и плавные линии бёдер.

Юбка, облегая бёдра, к коленям слегка расширялась, создавая элегантный силуэт-футляр и позволяя свободно двигаться. Длина — ровно по колено — была безупречно выверена. Вся ткань была мягкой, матово-блестящей, подчёркивающей изящество фигуры без малейшей вульгарности.

Украшения были подобраны с холодной точностью: в ушах сверкали перламутровые жемчужные гвоздики, а на шее лежала нитка мелкого речного жемчуга того же нежного, холодного оттенка. Она обрамляла основание шеи, опускаясь чуть ниже яремной впадины между ключицами, подчёркивая их хрупкую красоту.

На запястье — те же часы с тонким чёрным кожаным ремешком, что и днём, связывая две её ипостаси. Ноги были обуты в изящные туфли-лодочки чёрного лака на широком, устойчивом каблуке средней высоты — выбор, говорящий об уверенности, а не о желании любой ценой казаться выше.

Но главным акцентом была причёска. Все её рыжие волосы были беспощадно выпрямлены, затянуты и собраны в низкий, невероятно гладкий и тугой пучок на затылке. Ни одной выбившейся пряди. Гладкость была такой, что волосы казались шлемом, обтягивающим череп. Эта суровая, почти аскетичная укладка полностью открывала лицо, шею и линию плеч, превращая её черты в чистый, бескомпромиссный холст, на котором играли свет и тени. Это был вызов. Это было заявление.

Переступив порог «Атриума Минервы», она на миг замерла. Её зелёный взгляд, холодный и оценивающий, медленно окинул полумрак зала, скользнул по столикам, по силуэтам других гостей, по стеклянной стене кухни, ища один-единственный силуэт. Она не просто вошла в ресторан. Она явилась, как являются на дуэль или на подписание важнейшего договора. Тишина библиотеки-ресторана приняла её, и стало ясно — вечер начался не с первого блюда, а с этого её бесшумного, величественного появления.

За дальним столиком, у стены с барельефами, сидел он. Тёмный силуэт на фоне тёмного дерева, неподвижный, спиной к залу, как правитель, уверенный, что ничто за его спиной не представляет угрозы. На спинке его кресла висел изящный классический пиджак матового чёрного цвета.

Каролина направилась к нему. Каждый её шаг на изящном каблуке был медленным, весомым, полным безмолвного достоинства. Её платье мягко шелестело, а жемчуг на шее слегка покачивался в такт шагам. Она обогнула столик и, прежде чем сесть в кресло напротив, совершила маленький, совершенно осознанный ритуал: медленно повернулась к нему лицом, описав плавную дугу. Сначала он видел её спину — гладкую кожу под широкими лямками, тугой шёлк, облегающий изгибы, строгую геометрию причёски. Затем — профиль, резкий и чистый. И наконец, она завершила поворот, представая перед ним во фронтальном великолепии.

В этот момент он встал. Жест безупречного джентльмена, приветствующего даму. Или, возможно, стратега, предоставляющего ей — и себе — момент для полной оценки противника. Каролина воспользовалась этой паузой.

Сегодня он был непостижимо, почти опасно великолепен в своей кажущейся простоте. Основой был абсолютный чёрный цвет. На нём была рубашка из тончайшей, полупрозрачной чёрной ткани — не сетки, а чего-то воздушного, словно дымка или тень. И свет, падавший сверху, был его союзником: он просвечивал сквозь ткань, отчётливо обрисовывая рельеф широкой груди, линии пресса, силуэт плеч. Это не было вульгарно — это было откровенно, как факт природы. Соблазнительно и абсолютно элегантно.

На манжетах сверкали чёрные, квадратные, матовые запонки, обрамлённые тончайшей полоской металла цвета платины. На запястье — часы с матовым чёрным циферблатом в таком же платиновом обрамлении, ремешок — чёрная кожа. Тонкий кожаный пояс, единственная цель которого — подчеркнуть стиль и линию талии, а не удержать чёрные брюки из матовой ткани. Те сидели на нём идеально, мягко обтягивая бёдра, не стесняя движений, но безжалостно подчёркивая атлетическую фигуру.

И на фоне всей этой бездонной темноты — его холодные серые глаза. Они смотрелись особенно ярко и пронзительно, как два ледяных озера в безлунную ночь, отражающие далёкие звёзды. Его волосы, как всегда, были уложены с небрежной, но безупречной точностью — идеально, но не прилизано, сохраняя естественную текстуру и лёгкую волну.

Они замерли друг напротив друга на мгновение — тёмный ангел и изумрудная богиня — в тихом поединке эстетики и воли, прежде чем мир предложил им опуститься в кресла и начать вечер.

— Твой шикарный образ на секунду стёр из моей памяти тот факт, что ты опоздала. Снова, — произнёс он.

Голос его звучал не холодно и не расчётливо. В нём была бархатистая, чуть томная тягучесть, предвкушающая, словно он уже заранее знал вкус этого вечера и наслаждался им.

Каролина, не смутившись, изящно откинулась на спинку кресла, позволив свету сыграть на изумрудном атласе её платья.

— Давала тебе время подумать обо мне, — парировала она. Голос её звучал игриво, даже лукаво, в нём плескался вызов и привычная, отточенная игра слов, их излюбленный танец-фехтование.

Он в ответ лишь улыбнулся, задействовав только один, соблазнительный уголок рта. Но затем чуть наклонился вперёд, сокращая расстояние между ними. Его пронзительные серые глаза приковались к её изумрудным, не отрываясь.

— Это было ни к чему, — произнёс он тише, но так, чтобы каждое слово легло прямо ей в душу. — Я и так слишком часто думаю о тебе, Каролина.

Это была не игра. Не очередной хитрый ход. Это была голая, неоприходованная откровенность. И от этого его слова прозвучали в тысячу раз сексуальнее любого намёка и в то же время пугающе. Потому что в них не было дистанции. Не было безопасной игры в кошки-мышки. Было признание в одержимости. Он хотел быть ближе. Не просто физически — ментально, эмоционально. Это уже намекало на отношения. На те самые обязательства, которые были для неё лишним грузом, клеткой, в которую она так боялась попасть.

Напряжённую тишину между ними, заряженную этим внезапным признанием, мягко разрезало появление официанта. Тот, невозмутимый и бесшумный, как тень, поставил перед каждым из них тяжёлое, кожаное меню.

— Добрый вечер. Шеф приготовил для вас дегустационный сет «Диалог» — произнёс он нейтрально, сделав легкий кивок, и так же бесшумно отступил, оставив их наедине с меню и невысказанным продолжением его слов.

Блюда появлялись на столе с бесшумной церемониальностью — крошечные тарелки с архитектурными композициями из еды, которые требовалось не столько съесть, сколько расшифровать. Тёмное, терпкое вино, отливающее гранатовыми бликами в бокалах, лишь подчёркивало глубину полумрака.

Каролина почти не замечала еды. Её взгляд, снова и снова, украдкой и намеренно, скользил по нему. Эта чёрная, полупрозрачная ткань и силуэт под ней — мощный, чёткий, податливый и твёрдый одновременно — будоражили её воображение сильнее любого вина. Она видела это тело и раньше, но сейчас, в этом публичном, но интимном уединении, облечённое в столь дразнящую оболочку, оно казалось новым, запретным плодом.

Он был спокоен, как ледяная глыба в центре океана. Отпив вина, он поинтересовался, как прошли её дни без него, добавив в конце с лёгкой, почти неосязаемой усмешкой в голосе:

— Хотя, полагаю, без меня ты явно скучала.

Он принимал её игру, но вёл её на своей территории.

Каролина усмехнулась, позволив себе дерзость в ответ:

— Напротив, я давно так не развлекалась. И хорошо, что тебя не было рядом. Иначе моя маленькая шалость вряд ли бы удалась.

На её губах играла та самая вызывающая улыбка, что сводила его с ума. Он ответил тихим, одобрительным усмешливым выдохом. Игра продолжалась, но ставки росли.

Потом, отодвинув тарелку с недоеденным десертом из розового грейпфрута и тимьяновой карамели, она перешла в атаку, её голос приобрёл лёгкие, игольчатые нотки:

— А что, собственно, подвигло тебя дать обещание моей подруге? Порекомендовать её фонд? Неужели ты, такой неумолимый, проникся финансовыми чарами Эллы? Или решил впечатлить меня?

Он не торопился с ответом. Сделал ещё глоток вина, поставил бокал с отточенной точностью.

— Ты обещала отплатить за мою встречу с мисс Рейнольдс, — напомнил он спокойно, его взгляд был тяжёлым и прямым. — Данное ей обещание — это заслуга исключительно её... настойчивого красноречия.

Пауза. Он позволил словам повиснуть в воздухе, а потом добавил, и его голос стал холоднее, теряя игривые обертоны:

— А может, я сделал это из жалости. К её... старательным попыткам описать свой фонд как новое золотое руно для аргонавтов с Уолл-стрит. Или я просто джентльмен.

Каролина громко рассмеялась — звук был хрустальным, насмешливым и невероятно живым в этой тихой библиотеке вкуса.

— Ты? Джентльмен? — она откинула голову, и жемчуг на её шее дрогнул. — О, Дэниел, ты много чего, но джентльмен — точно нет. По крайней мере, когда одежды покидают твое тело.

Она отпила из своего бокала, не отводя от него взгляда, и подмигнула с вызывающей откровенностью:

— Сексуальное тело, надо признать.

Он посмотрел на неё, и в его серых глазах вспыхнуло явное, безудержное довольство. То самое, с каким кот, слизавший сметану и избежавший наказания, наблюдает за хозяйкой.

— Если снова хочешь увидеть меня голым, дорогуша, — произнёс он низко, почти шёпотом, но так, чтобы каждое слово было отчеканено и долетело до неё сквозь тишину, — просто попроси.

Ещё пара фраз, обмен колкостями, которые были лишь шифром для совсем других посланий, пара взглядов, затянувшихся на секунду дольше приличия. Соблазнительное напряжение между ними сгустилось, стало почти осязаемым, тяжёлым, как бархатный занавес перед кульминацией.

Каролина почувствовала, что её хладнокровие трещит по швам под напором этого молчаливого вызова. Она подалась вперёд через стол, оперевшись на локти, и с откровенной, почти вызывающей дерзостью спросила, глядя прямо в его холодные серые озёра:

— Дэниел, когда ты уже отвезешь меня к себе. Мне становится тесно в этом платье.

Он не ответил сразу. Его лицо оставалось безупречно спокойной маской. Он обвёл её взглядом, медленно, оценивающе, задержавшись на линии декольте, где жемчуг лежал на нагретой коже. Затем он произнёс тихо, ровно, без единой эмоции:

— Мы не поедем ко мне.

Пауза. Каролина почувствовала, как внутри что-то споткнулось. Неужели он отказывает? Но прежде чем успела проступить досада или задать вопрос, он добавил:

— Мы поедем к тебе, Каролина. И это не подлежит обсуждению.

Её будто окатили ледяной водой. Паника, острая и беззвучная, сжала горло. Её квартира... Это было её последнее, самое личное убежище. Там всё было расставлено так, как нужно ей. Там витали её запахи, лежали её книги, стояли её вещи — немые свидетели её настоящей, неприкрытой жизни. Пустить его туда означало впустить в самое святилище. Он будет оценивать, разглядывать каждую деталь, как чертёж, пытаясь через обстановку понять её, разгадать, получить над ней ещё большую власть. Она не была готова.

Он видел. Видел, как на долю секунды в её изумрудных глазах мелькнула чистая, животная паника. Но отступать не собирался. Он просто откинулся на спинку кресла, сложив руки, и ждал. Спокойно, непоколебимо. Ждал, пока она переборет себя, пока её гордость и желание столкнутся со страхом, и одно из них победит.

Каролина сделала пару глубоких, почти незаметных вдохов, пытаясь вернуть контроль. Она старалась сохранять на лице маску достоинства, не выдавать бурю, хотя понимала — он видит её насквозь, как рентген.

Прошло несколько мучительных секунд. В голове пронеслись мысли: Главное — быть спокойной. Не показывать, что это важно. Не давать ему ударяться в изучение обстановки. В душу я его не пущу. Но в свою постель... а почему бы и нет? Это было неизбежно в любом случае. Просто место поменялось.

И наконец она нашла в себе силы ответить. В голосе дрожала мелкая, почти неосязаемая стальная струна, но она старалась говорить холодно, будто это была сущая мелочь:

— Проси счёт, мистер Грэм. — Она подняла подбородок. — Но ты должен понимать. Моя территория — мои правила. Тебе придётся подчиниться.

Он не стал спорить, не улыбнулся торжествующе. Лишь один уголок его соблазнительных губ дрогнул в едва уловимой улыбке — удовлетворённой, предвкушающей. И он поднял руку, поймав взгляд официанта, — безмолвный, но неотразимый приказ принести счёт. Игра входила в новую, непредсказуемую фазу, и все козыри были ещё в воздухе.

Нью-Йоркским летним вечером воздух был тёплым и густым, пахнущим асфальтом, цветущими липами и далёким океаном. Грегори припарковал свой потёртый мотоцикл на противоположной стороне улицы от внушительного жилого комплекса — того самого адреса, который Каролина как-то небрежно обронила в разговоре. Он был полон нервного, сладкого возбуждения. В чехле за спиной лежала гитара, а в голове — новая песня, которую он написал для неё. Мелодия была нежной, полной надежды, совсем не похожей на блюзовые тягучие баллады. Он хотел сделать сюрприз. Сказать ей то, чего ещё не говорил.

Он уже собирался снять гитару, когда к подъезду плавно подкатило такси. Грегори замер, наблюдая. Из машины вышел он.

Сначала Грегори не поверил своим глазам. Дэниел Грэм. В своём безупречном, словно вылитом из ночи, костюме. Он заплатил водителю и обернулся к машине, ожидая.

И тут из такси вышла Каролина.

Она была ослепительна. В платье того глубокого зелёного цвета, что сводил с ума, с собранными волосами, открывавшими шею. Она улыбалась, что-то говоря Дэниелу, и тот небольшой, интимный смех, который Грегори слышал только для себя, теперь был обращён к другому.

Они направились ко входу. Грегори почувствовал, как что-то тяжёлое и холодное упало ему в желудок. Он наблюдал, как походка Каролины была уверенной, но в ней появилась какая-то новая, кошачья грация.

И тогда это случилось. Подойдя к стеклянным дверям, Дэниел опередил её, чтобы открыть. И в тот самый миг, когда Каролина переступала порог, его рука легла ей на поясницу. Не на спину, не на плечо. А именно поясницу, чуть ниже, чем полагалось бы деловому партнёру или просто другу. Жест был быстрым, властным, полным неоспоримого права. Права собственности.

Сначала Грегори просто опешил. Мозг отказался обрабатывать картинку. Потом его сковало оцепенение, ледяное и парализующее. А затем, из самой глубины, поднялся гнев. Белый, чистый, яростный.

«Как он посмел её тронуть? Почему он здесь, у её дома? Почему она позволяет?»

Его романтичная, ранимая душа отказывалась верить в самое очевидное. Не может быть. Не она и этот... этот ледяной монстр в костюме. Не Каролина, которая смеялась на его кухне, слушала его песни с закрытыми глазами, которую он кормил клубникой. Это какая-то ошибка. Мистификация. Дурной сон.

Но двери закрылись, поглотив их обоих. Свет в окнах её этажа через несколько минут зажёгся.

Грегори не ушёл. Он остался. Оцепеневший, прикованный к месту, он стал ждать. Ждать, когда этот чёрный костюм выйдет обратно. Ждать объяснений, которых, он знал, не будет. Гитара в чехле за спиной вдруг стала невыносимо тяжёлой, как гроб. Песня, которую он хотел для неё спеть, застряла в горле комом из невысказанных слов и горя. Он стоял в летней ночи, а внутри у него бушевала зима — холодная, беспощадная и полная гнева.

Глава 13. Погасший Свет.

Каролина вошла в своё жилище с видом безраздельной владелицы, сбросила туфли-лодочки у двери двумя лёгкими движениями и, не оглядываясь, направилась вглубь квартиры, бросив через плечо:

— Не заставляй меня ждать, мистер Грэм.

Её тон был лёгким, но в нём вибрировала стальная струна приказа. Она не собиралась давать ему ни секунды на изучение её мира. Он последовал за ней — беззвучно, как тень, но его присутствие ощущалось спиной, заполняя пространство за ней.

В спальне царил приглушённый, тёплый полумрак от единственной лампы с абажуром цвета старого пергамента. Она остановилась перед кроватью, спиной к нему, лицом к простыням. Чувствуя его на пороге, она бросила взгляд через плечо, чтобы убедиться. Увидев его силуэт, она заявила:

— Молния сама себя не расстегнёт!

Он подошёл. Медленно, нарочито, словно отмеряя властью каждую секунду ожидания. Его пальцы — длинные, уверенные — нашли холодный металл бегунка. И, как она и ожидала, он начал вести бегунок вниз с невыносимой медлительностью. А его большой палец двигался следом, касаясь только что освобождённой кожи, проводя по позвоночнику горячую, чёткую линию, следуя за шелестящим шипением расстёгивающейся молнии. Каждый сантиметр обнажения был его маленькой победой, отмеченной прикосновением.

Когда молния достигла предела, его руки переместились к её плечам. Пальцы нарочно касались кожи, скользя под широкими лямками, прежде чем взять ткань. Затем он медленно, почти церемониально потянул их вниз. Атласное платье, лишённое опоры, бесшумно соскользнуло с её тела, как вторая кожа, и мягко упало к её ногам, образовав изумрудное озерцо на полу.

Только тогда она вальяжно, с кошачьей грацией повернулась к нему. Теперь она была обнажена, но в её позе и во взгляде, пылавшем вызовом и жгучим предвкушением, была не уязвимость, а сила.

Он встретил её взгляд. Его серые глаза были тёмными, а голос прозвучал низким, почти шёпотом, с хриплой ноткой сдержанного возбуждения:

— Пуговицы сами себя не расстегнут, мисс Спаркс.

Намёк был прозрачен. Она ответила лукавой, хищной улыбкой и, не отводя глаз, протянула руки к его рубашке. Её пальцы двигались быстро, решительно, расстёгивая одну пуговицу за другой, спеша к цели. Он следил за её поспешностью, и один уголок его рта дрогнул в одобрительной, понимающей улыбке.

Дойдя до последней пуговицы у пряжки ремня, она, наученная опытом, схватила обе полы тонкой ткани и резко дёрнула вверх, освобождая их из-под пояса и расправляясь с оставшимися двумя пуговицами одним движением. Не дожидаясь дальнейших инструкций, её пальцы тут же нашли холодную металлическую пряжку его ремня.

В этот момент он начал лёгким, небрежным движением сбрасывать рубашку с плеч, ткань начала соскальзывать, обнажая рельеф.

— Нет, — её голос прозвучал властно, отсекая действие. — Оставь рубашку.

Дэниел замер в позе полураздевания, рубашка сползла до локтей. Одна его бровь взметнулась вверх в искреннем, мгновенном удивлении. Но это длилось лишь секунду. Затем на его лицо легло выражение глубочайшего, тёмного удовольствия. Он набросил рубашку обратно на плечи. Тонкая, почти прозрачная ткань теперь лишь призрачно прикрывала его тело, подчёркивая, а не скрывая то, что было под ней. Его взгляд говорил яснее слов: её новая игра ему нравилась, и он был более чем готов играть по её правилам.

По другую сторону бетонных стен в липком летнем полумраке, Грегори не отрывал взгляда от окон. Он знал этаж и понимал, где её окна. Свет в почти слепил его, становясь пыткой. В одном окне — слабый, теплый отсвет, вероятно, от лампы. В другом — резкий, яркий свет. Эти два источника света, как два обвиняющих глаза, смотрели на него из тьмы. Он не знал, какие это комнаты, но фантазия сама давала ответ на этот вопрос.

Мысли жгли его изнутри, яростнее любого солнца:

«Как долго он там пробудет? На час? На ночь? С какой целью?»

Каждая возможная цель была ударом.

«Деловая встреча? В такой час? В её доме? Смешно. Неформальные переговоры? С тем, кто положил руку ей на поясницу таким жестом? Ещё смешнее.»

Время, обычно летящее в его мире нот и аккордов, здесь растянулось, стало тягучим и резиновым. Каждая минута казалась часом. Он слышал внутри себя тиканье невидимых, разбитых часов. Шум города — гул машин, далёкий смех, сирена — всё это сливалось в один оглушительный гул в его ушах, заглушаемый только рёвом собственных мыслей.

Но хуже всего была отказывающаяся верить душа. Его романтичная, страстная натура отчаянно цеплялась за образы: её смех за чашкой кофе на его кухне, её глаза, закрытые от наслаждения под его пальцами на гитаре, её искреннее удивление простым вещам. Его Афродита, явившаяся из моря его одиночества.

Не может быть.

Она не могла. Не просто предать эту зарождающуюся, хрупкую связь. Но предать её — с ним. С этим воплощением всего чужеродного, холодного, расчётливого. С человеком из жестокого мира, который, как он был уверен, не способен увидеть в ней ничего, кроме ещё одного трофея, ещё одного актива.

Он стоял, прикованный к месту, как приговорённый, наблюдая за светом в окнах, который мог в любой момент погаснуть, ознаменовав конец. Конец его иллюзий. Конец песни, которую он так и не успел для неё спеть. Гнев медленно кристаллизовался в сердце, превращаясь из горячего пламени в тяжёлый, острый и невероятно холодный лёд.

Каролина прильнула щекой к его груди. Кожа под её щекой была горячей, влажной, и сама грудь вздымалась в такт частому, ещё не успокоившемуся дыханию — отголоску бури, утихшей всего несколько мгновений назад. Его руки покоились на её бёдрах, но теперь пальцы не впивались в кожу в страстном порыве, а просто лежали, нежно, почти благоговейно, будто впитывая остаточное тепло и мягкость её кожи через подушечки.

В комнате стояла тишина, нарушаемая только их синхронизированным дыханием, постепенно замедляющимся. Каролина, чувствуя, как восстанавливается ритм, не отрывая щеки от его кожи, произнесла. Её голос звучал с дерзким вызовом и лёгким укором, пробиваясь сквозь тишину:

— Ты обещал мне портрет. Хотелось бы получить его ещё в этой жизни.

С этими словами она оторвала щеку и чуть приподнялась, чтобы встретиться с его глазами своими изумрудными, теперь блестящими от влаги и победы.

Он смотрел на неё томно, с нежностью, которой в его взгляде раньше не было. Его руки соскользнули с её бёдер, и он повёл пальцами по её коже, прокладывая медленный маршрут вверх, к основанию её шеи. Пальцы осторожно скользнули в её волосах, нашли невидимую заколку и освободили пленённые пряди. Через мгновение рыжие локоны, как живые, рассыпались по её плечам и спине, обрамляя лицо диким, прекрасным ореолом. Он чуть улыбнулся, и в этой улыбке было явное, глубокое удовольствие от его участия в её преображении, в том, чтобы видеть её растрёпанной и настоящей.

И наконец ответил. Его голос был необычайно мягким, с бархатной хрипотцой, оставшейся после страсти:

— К следующей нашей встрече подготовлю холст. И… — он сделал драматическую паузу, — ты хочешь акварель или пастель?

Каролина приподнялась выше, усевшись верхом, и её кончики пальцев принялись водить по чётким контурам его пресса, вычерчивая невидимые узоры. Он продолжал лежать, закинув одну руку за голову, а вторую положив на её бедро, пальцы слегка вцепились в кожу.

— Карандаш, — ответила она без колебаний, её взгляд стал твёрдым. — Я хочу свой портрет в графике. Чёрный и белый. Без полутонов. Без компромиссов.

Он чуть прикусил губу, и в его глазах мелькнула искра — не удивления, а глубокого интереса и уже зреющего замысла. Он явно уже представлял линии, штриховку, контраст.

Она улыбнулась, наблюдая за ним, и произнесла почти ласково:

— О, Дэниел, ты такой милый, когда делаешь это.

Он поднял на неё невозмутимый взгляд:

— О чём ты?

В ответ она наклонилась, и её губы впились в его — нежно, но требовательно, с обещанием новой бури. Все разговоры, все намёки, все договорённости о будущих портретах потеряли смысл. В комнате снова воцарилась тишина, но на сей раз — звенящая от предвкушения. Настало время второго раунда.

Грегори казалось, что прошла вечность, отмерянная ударами его собственного сердца о рёбра. И вдруг — свет погас. Сначала яркий, а потом и тусклый. Весь этаж погрузился в густой, непроглядный мрак, будто кто-то выключил саму реальность. Его сердце ёкнуло. Он уставился на парадный выход, глаза впились в стеклянные двери, ожидая увидеть знакомый высокий силуэт, выходящий в ночь.

И вот — движение. Чей-то силуэт вышел из подъезда. На миг Грегори почти выдохнул с облегчением, но тут же его дыхание перехватило. Нет. Это был не Грэм. Просто незнакомый мужчина в сером костюме. Не он.

Надежда, ядовитая и ненужная, испарилась, оставив после себя вакуум. Грегори снова напрягся, ощущая, как каждая мышца его тела застывает в ледяном ожидании.

Минута. Две. Десять.

Тишина. Только ночной городской гул. Свет не зажигался.

Всё стало очевидно, ужасающе, неопровержимо очевидно. Он не ушёл. Он остался. Остался у неё. В её стенах. В её постели. Под её одеялом. В её объятиях, которые ещё вчера, казалось, принадлежали только ему.

Боль, острая и режущая, как стекло, пронзила грудь. За ней, горячей волной, накатила ревность — слепая, удушающая, превращающая внутренности в кипящую смолу. А следом, обволакивая и сжимая всё, поднялся гнев. Чистый, первобытный, направленный и на неё, и на него, и на весь этот проклятый, лживый мир.

Первый, яростный порыв — ворваться туда. Снести дверь, ворваться в её спальню, вытащить этого… этого… и столкнуть с лестницы. Обвинить её во лжи, в предательстве, в том, что она разбила что-то хрупкое и настоящее. Выгнать его силой, заявить свои права.

Но он отмёл этот порыв прочь, с силой, заставившей его содрогнуться. Нет. Он не предстанет перед ней таким — исступлённым, неконтролируемым, слабым. Это именно то, что оттолкнёт её окончательно. Он должен быть другим. Холодным. Расчётливым. Он пойдёт другим путём. Но для этого нужна ясность. А сейчас в голове — только рёв.

Сейчас ему нужно забыться. Заглушить этот ад внутри. Он сделал несколько резких, глубоких выдохов, пытаясь вернуть контроль над дрожащими руками, вытеснить из лёгких воздух, отравленный горечью. Дыхание вырывалось с присвистом. Спокойствие не приходило, но пришло ледяное, мрачное решение.

Он резко развернулся, оседлал свой мотоцикл. Металл был прохладным под ладонями. Не глядя больше на тёмные окна её этажа, он резко ударил по газам. Двигатель взревел в ночи — дикий, отчаянный, полный ярости звук, заглушающий на миг всё остальное. Мотоцикл рванул с места, оставляя за собой лишь запах жжёной резины и вихрь горячего летнего воздуха, в котором растворилась последняя капля его наивной веры. Он мчался не просто по улицам — он мчался прочь от этой картины, от этой боли, в пустоту ночи, надеясь, что скорость и рёв мотора смогут если не стереть, то хотя бы временно заглушить рёв у него внутри.

Утро. Свет, ещё не яркий, а молочный и рассеянный, медленно растворял пелену сна. Каролина открыла глаза. Она лежала на животе, утопая щекой в подушке, ещё не вполне сознавая, где находится. Первое, что она ощутила сквозь остатки сна — тепло. Широкое, тяжёлое, уверенное. Это была его ладонь, лежащая плашмя на её обнажённой спине, чуть ниже лопаток. Не обнимала, не ласкала — просто лежала. Будто даже во сне, в бессознательном покое, он заявлял свои права, метил территорию. От этого осознания она невольно улыбнулась в подушку, и улыбка эта была смущённой, женственной, лишённой привычной защиты.

Она повернула голову в его сторону, щекой ощущая прохладу шелковистой наволочки. Он тоже лежал на животе, повернувшись к ней. Его лицо в утреннем свете было неузнаваемо спокойным, почти безмятежным. Все резкие, отточенные линии, что обычно складывались в маску холодного расчёта, сейчас были смягчены. Сомкнутые ресницы отбрасывали тени на скулы, губы были расслаблены. И в этой безмятежности было что-то невероятно соблазнительное и притягательное. Дикий в страсти. Холодный в будни. А сейчас — просто спящий человек, уязвимый и настоящий.

Каролина чуть приподняла голову, чтобы рассмотреть его лучше. Предательское покрывало полностью сползло, открывая взгляду его спину — широкую, мускулистую, с чёткими линиями плеч и позвоночника. Кожа, гладкая и загорелая, лишь слегка поднималась и опускалась в такт его мирному, глубокому дыханию. Он был красив. Красив своей силой, своей завершённостью, своей… опасностью.

И снова, как эхо давней мысли, в её сознании проскользнуло: «Сам дьявол!»

Соблазнительный. Но возможно — разрушительный.

Она изучала его сонное лицо. Да, здесь был всё тот же холодный расчёт, та же железная воля, что возводила небоскрёбы. Но теперь, в тишине её спальни, сквозь эту непробиваемую, казалось бы, броню просачивались крупицы чего-то иного. Нежности? Нет, не совсем. Искренности. Глубины, которую он так тщательно скрывал. Того, что он позволил себе уснуть здесь, рядом, и его рука всё ещё лежала на ней.

Ей это нравилось. Нравилось с болезненной, запретной остротой. Это была новая грань в их игре, новая победа — увидеть его таким. Но это же пугало. Пугало не физической близостью — к ней она была готова. А возможностью близости другого рода. Близости душ, а не только тел. Заглянуть за его барьеры означало рискнуть позволить ему заглянуть за её собственные. А это было страшнее любой сделки, опаснее любого вызова. Она смотрела на спящего «дьявола», чувствуя, как под его ладонью на её спине кожа горит уже не от страсти, а от этого нового, тревожного и невероятно сладкого понимания.

Она старалась, чтобы он покинул её дом как можно скорее. Не потому что его присутствие было ей в тягость — напротив, тишина после него казалась бы слишком громкой. А потому что она не хотела давать ему шанс. Шанс узнать её не через поцелуи или деловые переговоры, а через те мелочи, что хранили её душу. Книга на тумбочке с закладкой на определённой странице, коллекция ракушек с того пляжа в Тоскане, неудачное фото в серебряной рамке, где она смеётся с Эллой, ещё студентками, старый свитер на стуле в углу… Каждая вещь была щелью в её броне, и он, с его хищной наблюдательностью, мог бы заглянуть в них.

Первым делом она отправила его в душ, указав направление с беспечным жестом. А когда он, уже стоя в дверном проёме, полуобернулся и с лёгкой, соблазнительной ухмылкой предложил: «Составишь компанию?», она, к собственному удивлению, с удовольствием приняла приглашение. Это был безопасный способ продлить близость, не допуская его к своим мыслям и вещам.

Потом, когда он, уже одетый в свои вчерашние, но всё ещё безупречно выглядящие чёрные штаны и наброшенную на плечи полупрозрачную рубашку, спросил, что на завтрак, она выпалила слишком быстро:

— Мой холодильник пуст. Я создана не для готовки, а для более… приятных вещей, — добавив к словам явный, неприличный взгляд. — Но рядом есть отличное кафе. Подают потрясающие блинчики и ароматный кофе.

Она быстро облачилась в свои «доспехи» — строгий деловой костюм, юбку-карандаш и блузку, — торопясь, не давая ему ни секунды, чтобы достойно рассмотреть гостиную, оценить, вникнуть в атмосферу. Она шутила, улыбалась, старалась быть естественной, лёгкой, непринуждённой.

Но он явно всё понял. Понял её внезапную суету, понял замысел с завтраком вне дома, понял её поспешность. Он видел её мотивы и её страхи, как на ладони. Его спокойный, всё понимающий взгляд скользил по ней, и в нём читалась не досада, а глубокое, почти аналитическое понимание.

И она, чувствуя этот взгляд на своей спине, продолжала делать вид, что всё так и задумано. Что она просто женщина, которая не любит готовить и опаздывает на работу. Что она не пытается выдворить его, не пытается поскорее захлопнуть дверь в свой маленький, тщательно охраняемый мир.

И, кажется, он принял это. Не стал настаивать, не стал медлить, разглядывая фотографии. Он просто принял её условия. Принял, что доступ к её телу не означает автоматического доступа к её жизни. Принял, что она не готова открываться. И в этом принятии была новая, ещё более сложная форма власти — власть терпения, понимания и, возможно, ожидания своего часа. Он ушёл с утренним поцелуем у двери, коротким и властным, отказавшись от блинчиков, оставив после себя в пустой квартире не только запах своего дорогого парфюма, но и тяжёлое, невысказанное знание: игра стала ещё тоньше, а ставки — ещё выше.

Первая половина дня пролетела в вихре цифр, встреч и телефонных звонков. У Каролины не было ни секунды, чтобы думать о мужчинах — её мир сузился до контрактов, графиков и холодного экрана компьютера. Обед был запланирован с потенциальным клиентом из Швейцарии, но в последний момент тот отменил, сославшись на непредвиденные обстоятельства. Однако столик в престижном ресторане на Манхэттене был уже забронирован, и Каролина, пожав плечами, решила подарить себе час тишины вместо очередного делового разговора.

Ресторан был залит светом, льющемся из огромных, от пола до потолка, окон. Интерьер — выдержанный, дорогой минимализм с налётом европейской классики. Аромат свежего хлеба, трюфелей и жареного на углях мяса витал в воздухе. Она заказала лёгкий салат, а на десерт — нежнейший мусс из белого шоколада с клубникой и базиликом.

Именно в тот момент, когда вилка с кусочком сладкой, тающей во рту ягоды коснулась её губ, в памяти всплыл образ. Не холодный, аналитический, а тёплый, живой. Карие глаза, смотрящие на неё с восхищением и смехом. Мягкая, открытая улыбка, что заставляла её улыбаться в ответ. Широкие, но не такие подавляющие, как у Дэниела, плечи. Нежные пальцы, перебирающие струны гитары. И бархатистый, чуть хрипловатый голос, способный спеть о боли так, что сжималось сердце. Грегори.

Её рука, будто сама по себе, потянулась к телефону, лежавшему рядом на белоснежной скатерти. Пальцы быстро нашли контакт: «Грегори». Почти без раздумий, поддавшись порыву ностальгии и желанию чего-то простого, она набрала сообщение:

«У тебя свободен этот вечер?»

Она отправила его и отложила телефон, продолжая есть десерт, но вкус клубники уже казался пресным. Время тянулось. Она допила свой ароматный травяной чай, расплатилась. Сообщение не приходило. Чувство лёгкой досады и сомнения начало подкрадываться. Может, он занят? Может, обижен? Она собрала вещи, уже готовая уйти в офис, смирившись с тишиной в ответ.

И тут смартфон тихо, но выразительно пропищал. Она резко открыла сообщение.

«Прости, сегодня не могу.»

Коротко. Без объяснений. Без смайликов. Без характерного для него восклицательного знака или шутки. Просто чёткий, холодный отказ.

Она вздохнула, но не от разочарования, а скорее от осознания какой-то неизбежной логики. Что ж. Значит, не судьба сегодня погрузиться в мир гитар и простых радостей. Она опустила телефон в сумку, её лицо вновь обрело привычное, деловое выражение.

У неё, в конце концов, был и другой вариант на вечер. Не такой тёплый, но зато предсказуемый, интенсивный и не требующий душевных усилий. Она уже представляла, как набирает другой номер, слышит низкий, бархатистый голос и договаривается о встрече. Мир снова вставал на свои, хорошо знакомые ей рельсы. Но где-то глубоко внутри, под слоями практичности, крошечный осколок того утреннего образа с карими глазами всё ещё кололся, напоминая о другом возможном пути. Пути, который, похоже, сегодня был для неё закрыт.

Каролина уже мысленно примеряла вечерние платья и строила планы, как будет дирижировать новой встречей в привычной, безопасной для неё атмосфере холодной страсти. Она уже представляла, какой именно ресторан выберет — не слишком пафосный, но безупречный, где они могли бы говорить о чём угодно, кроме дел, и при этом делать вид, что дела — это единственное, о чём они думают.

Но судьба, казалось, решила проверить её приоритеты на прочность.

Тихий, но настойчивый сигнал рабочего телефона разрезал воздух. Это была её ассистентка.

— Мисс Спаркс, господин Бреннер на связи. Он хотел бы извиниться за утреннюю отмену и предлагает компенсировать это ужином сегодня.

Каролина нахмурилась.

— Сегодня? В какое время?

— В восемь вечера, мисс. В «Ля Перголе». Он настаивает.

Восемь вечера. Поздно. Очень поздно для делового ужина. Это был явный намёк на долгий, неторопливый вечер, полный не только переговоров, но и светской игры. Швейцарец был известен своей педантичностью и… тонким пониманием светских ритуалов.

На мгновение в голове мелькнуло искушение отказать. Сослаться на другие планы. Но она тут же отмела его. Господин Бреннер был не просто клиентом. Он был ключом к целой сети контактов в Европе. Его рекомендация стоила миллионов. Отказать ему, особенно после того как он проявил инициативу исправить свою же оплошность, было бы непростительной слабостью.

Бизнес прежде всего. Эта фраза, высеченная где-то глубоко в её сознании, прозвучала железным колоколом. Личные желания, какими бы острыми они ни были, отступали перед холодной логикой выгоды и стратегии.

— Передайте господину Бреннеру, что я буду счастлива принять его приглашение, — её голос прозвучал ровно, без тени разочарования. — «Ля Пергола» в восемь. Подтвердите бронь от моего имени.

Она положила трубку и откинулась на спинку кожаного кресла. Предвкушение сменилось другой, более знакомой энергией — сосредоточенностью на предстоящей битве. Вечер с Дэниелом отодвигался. Возможно, на пару часов, а возможно, и вовсе. Она не стала ему звонить. Не стала ничего объяснять. Он и сам прекрасно понимал язык приоритетов.

Она посмотрела на часы. До восьми ещё было время. Достаточно, чтобы завершить все текущие дела, заглянуть домой и переодеться в совершенно другой наряд — не для соблазнения, а для впечатления. Для демонстрации силы, вкуса и безупречного профессионализма. Её губы тронула лёгкая, почти невидимая улыбка. Один вечер страсти мог подождать. А вот возможность завершить сделку века — нет. Игра продолжалась, просто поле боя неожиданно сменилось.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.