Александр Быков
Дело Варакина
Исторический роман

© Быков А. В., 2024

© Оформление. ООО «ЦКИ Пава», 2024

* * *

Предисловие

Идея рассказать о судьбах вологжан, так или иначе причастных к событиям весны-лета 1918 года, когда в Вологде находились посольства и миссии стран Антанты, появилась после выхода в свет документального романа «Дипломатический корпус». Автор написал продолжение, назвав его по фамилии главного героя: «Дело Варакина». Материалы для книги он обнаружил давно, когда в 1997 году работал с документами в Оперативном архиве ФСБ по Вологодской области по теме пребывания в городе дипломатического корпуса стран Антанты. Именно тогда в поле зрения историка и попали двое молодых людей.

Петька Варакин, студент-медик, приехал в Вологду после эвакуации из Юрьевского (совр. Тарту) университета. Варакины – известная в Вологде семья судовладельцев. Чтобы убить время, он занялся корреспондированием в местную прессу новостей, в том числе и от находившихся здесь весной-летом 1918 года иностранных дипломатов. Варакин был вхож в посольства и оказывал иностранцам разного рода мелкие услуги политического характера. Это стало известно органам Советской ревизии, и Пётр Иванович, спасаясь от ареста, уехал из Вологды. Он как медик успел послужить сначала у белых, потом был мобилизован в Красную армию. После окончания Гражданской войны и демобилизации он вернулся в родную Вологду.

Дочь почётного гражданина города Дмитрия Ивановича Степанова, Августа, познакомилась с Варакиным на выпускном вечере, где он исполнял обязанности дирижёра танцев и знакомил барышень с иностранными дипломатами. Густе достался весьма титулованный кавалер – француз граф Луи де Робиен. Симпатичная барышня понравилась дипломату. Это и сыграло впоследствии роковую роль в судьбе девушки.

В июле 1918 года события в Вологде завертелись со скоростью велосипедного колеса. Дипломаты уехали в Архангельск, чуть раньше отец отправил туда же учиться и Густю Степанову. 2 августа произошёл переворот, и Северная область до весны 1920 года стала независимой от большевиков территорией.

Августа Степанова успела поработать в госпитале, попасть в качестве сестры милосердия на линию фронта под Шенкурск, получить контузию и вернуться в Вологду. А дальше работа на новую власть, встреча с красным командиром, гражданский брак, измены мужа и в итоге – одиночество.

Однажды они встретятся на прогулке на берегу реки Вологды…

В Оперативном архиве хранятся письма молодых людей друг к другу. В этих письмах – вся история любви, закончившаяся обвинительным приговором. Там же в деле, в кармашке на последней странице, автор видел в 1997 году две фотографии Августы Степановой. На первой – круглолицая девушка в шляпке с модной причёской. На второй – старушка с измождённым лицом. Между фотографиями всего 3 года. Но это года Соловецких лагерей, куда в итоге попала Густя Степанова. Попытки получить для книги эти уникальные снимки в 2023 году к успеху не привели. Конверт в деле оказался пустым…

Роман пролежал в столе ровно 10 лет. Несколько отрывков было опубликовано в 2015 году в литературном альманахе. Однажды автору пришла идея создать историческую сагу, где бы события, связанные с приездом в Вологду дипломатов, начинались в 1917 году и заканчивались в наши дни. Роман «Дипломатический корпус» был переработан в 2 книги: «Крах дипломатического «Согласия» и «Секретная должность агента Рейли». Потом была написана и третья часть – «Демократия, не оправдавшая надежд», посвящённая событиям в Северной области и финалу дипломатической одиссеи. «Дело Варакина» стало 4-й книгой серии, но из-за занятости автора в других проектах оставалось в рукописи. В 2023 году роман был завершён и подготовлен к изданию.

Читатель узнает в новой книге многих героев предыдущих частей саги. Главный герой всех книг серии, Иван Петрович Смыслов, продолжает борьбу за «белое дело», находясь по воле случая в рядах чекистов. Он участвует в двух громких событиях того времени: самоубийстве арестованного террориста Бориса Савинкова и убийстве англичанина Сиднея Рейли – секретного агента Его Величества короля Георга V. В том и другом случаях важную роль в событиях играет чекист Григорий Сыроежкин. Именно его портрет вместе с портретом Бориса Савинкова читатель и увидит на обложке книги. Там же помещён и единственный известный портрет Петра Варакина – он крайний слева на групповом снимке футбольной команды «Искра» 1913 года.

Можно ли верить авторской трактовке событий? Безусловно, публика устала от выдуманных историй и очень хочет знать, как было на самом деле.

Ваш Автор, Александр Быков

Глава 1

Август 1923 года в Вологде, как и положено летнему месяцу, радовал граждан тёплыми днями и созревшими в палисадах фруктами. Гремели последние летние грозы, дождевые потоки сносили с улиц в придорожные канавы грязь, и эта работавшая ещё с царских времён ливневая канализация обеспечивала какой-никакой коммунальный порядок на городских улицах.

Шёл шестой год революции. Советская власть, расправившись с белогвардейцами и их пособниками, начинала строительство новой жизни. На просторах некогда простиравшейся от реки Шексны до Уральских гор Вологодской губернии было организовано несколько новых территориальных образований. Вологодская губерния теперь находилась в пределах своих дореволюционных западных уездов: от Грязовца на юге до Каргопольских и Вельских волостей на Севере и Тотьмы – на восточной окраине. Едва ли треть от былой территории.

Промышленности в губернии почти не было, если не считать железнодорожных мастерских и фабрики по производству бумаги: одни кустарные промыслы, земледелие да лесозаготовки. Горожане жили больше своими огородами, чем служебным заработком. Основная масса жителей губернии – по-прежнему крестьяне.

Через северные уезды Вологодской губернии в Гражданскую проходил фронт. Некоторые граждане в те смутные годы успели повоевать на обе стороны, служили и красным, и белым. Линия фронта хоть и была очерчена на оперативных картах, в действительности перейти с одной стороны на другую особого труда не составляло. В прифронтовых деревнях всегда были охотники сходить «на ту сторону», провести нужного человека или совершить какую-либо коммерцию. А чего стоила история с совзнаками, обрушившими экономику Северной области! Их мешками завозили с советской территории. Курс рубля к твёрдой «северной» валюте постоянно падал. Не помогла и маркировка купюр специальным знаком с буквами ГБСО, что означало «Государственный банк Северной области». Всё летело в тартарары, свободная от большевиков территория неуклонно сокращалась.

Весной 1920 года гражданская война на севере закончилась. Советская власть вернулась в Архангельск, и Вологда из места пребывания ставки Шестой армии снова стала обычным городишком, малозначительным на просторах теперь уже Советской России.

В послевоенном городе много новых жителей: одни понаехали из деревень, укрепив ряды пролетариата, кому повезло – стали советскими служащими. Образование – в лучшем случае начальное училище; культура быта всё та же. Город стал похож на деревню, только размером побольше. Появилось много инородцев. Раньше, бывало, людей с иноземной фамилией в Вологде жители знали наперечёт, все как один были уважаемые люди, хоть евреи Раскины, хоть татары Ишмамятовы. Но их давно нет: кто сбежал, кого новая власть ликвидировала. На их место пришли другие, в основном партийные. В каждом учреждении теперь есть товарищи с еврейскими, малороссийскими и прибалтийскими фамилиями, и обязательно на руководящих должностях. Интернационал! Все вместе они строят новую Советскую республику.

Без пришлых в городе никуда: кругом «свои» да «наши», разве можно по-свойски отказать человеку? А раз так, то налицо злоупотребления доверием Советской власти. Их много: разгильдяйство, самоуправство, растраты, кумовство – бытовуха, одним словом. Советская власть к таким преступникам нестрога, особенно если выясняется, что совершивший проступок – классово близкий человек или, того чище, герой войны или революции. Такому могли и простить, дать выговор по партийной или общественной линии.

Но если провинившийся из «бывших», то его наказывали по всей строгости закона. Тюремные сроки, правда, давали небольшие, зато могли сослать на Север, куда Советская власть вскоре после окончания Гражданской с охотой стала отправлять преступников из социально неблагонадёжных слоев.

С приезжими товарищами местным договориться было труднее: встречались принципиальные, которые имели наградное оружие и заслуги перед Советской властью. Их боялись, и благодаря этому в городе поддерживалась видимость революционного порядка.

Здесь не было той жестокости, которая после войны захлестнула Беломорский Север, но память о грозном комиссаре Кедрове, квартировавшем в Вологде в 1918 году, жила в каждой семье. Поговаривали, что он тоже из инородцев, а жена у него, Ревекка Пластинина, – ни дать ни взять библейская Юдифь.

Вместе с Кедровым в городе в 1918 году появилось много латышей. Большинство уехали в Архангельск – очищать от белогвардейцев бывшую территорию Северной области, но кое-кто остался при должностях и здесь.

Несмотря на летнее время, основные цвета в городе – в серо-коричневой гамме. Конечно, виноваты пыль и плохое санитарное состояние улиц, но не только они. Дома уже несколько лет никто не поновлял, краски выцвели, штукатурка начала осыпаться. В городе на транспарантах и вывесках много красного кумача, но он почему-то не добавлял яркости в городской пейзаж.

Стороннему человеку кажется, что все организации в городе на одно лицо: «губпродком», «губфинотдел», «губгол» и так далее, до бесконечности. Вывески написаны абы как: то буквы высокие и тощие, чтобы за рамку не вылезти, то наоборот – толстые и неказистые; а бывает, что слово не поместилось и последнюю буковку, а то и не одну, делают выносной. Издали их не видно, и надпись смотрится очень смешно. Заезжий дизайнер, поглядев на изыски вологодских вывесок, как-то философски заметил: «Арт нуво де ля рюс»[1].

Местные жители, занятые ежедневными поисками хлеба насущного, совершенно не обращали внимания на такие пустяки. Какая разница, в каком городе жить. Главное, чтобы был хлеб и зимой запас дров, остальное, включая мануфактуру, конечно, желательно, но это предметы далеко не первой необходимости.

В Вологде многие одевались плохо, на это были причины. За годы Гражданской войны внешний аскетизм вдруг стал своеобразной модной деталью, обозначающей принадлежность к новой власти. Даже сама Ревекка Пластинина сменила модные шляпки, в которых щеголяла еще летом 1918 года, на простецкую блузу и фабричный платок.

Теперь, после окончания войны, кое-что начало меняться. В губернских учреждениях среди тех, кто имел доступ к распределению продукции, на смену аскетизму военных лет пришли аксессуары благополучия в виде хороших хромовых сапог, добротной материи для гимнастёрок, брюк, платьев, хорошего драпа на пальто для холодного сезона.

Газеты порицали «совчванство», но гражданам, изголодавшимся за годы войны по хорошей одежде и спокойной жизни, очень хотелось походить на новых советских ответработников, так непохожих на комиссаров времён Гражданской войны и военного коммунизма. Всё говорило о том, что настало новое время. Вот такие дела в губернской Вологде.

В один из дней августа 1923 года вологжанин Пётр Иванович Варакин после службы решил прогуляться вдоль набережной реки Вологды. Вдоль по берегу мимо Софийского собора и далее до Нового моста ещё до войны и революции были проложены деревянные настилы с поручнями. Кое-где этот предмет довоенного комфорта ещё сохранился.

У реки не было пыли и удушливого запаха из придорожных канав. Берега Вологды уже начали зарастать ивняком, но необходимость доставки дров водным путём заставляла содержать подъездные пути в рабочем состоянии. На реке было полно «ершей» – плотов, в которых сплавляют по реке брёвна. Часть «ершей» разбирали в городе, пилили, кололи и укладывали тут же на берегу реки в поленницы для распределения по учреждениям и продаже гражданам. Некоторые брёвна цеплялись за дно на обмелевшей к концу лета реке, выбивались из сцепки и загромождали фарватер, упираясь одним концом в ил, а другим чуть показываясь над волнами. Это называлось по-местному «топляк». Налететь на лодке на него было большой неприятностью.

По такой причине власти сквозь пальцы смотрели на то, что предприимчивые вологжане с баграми охотятся за «топляками» и используют ворованный казённый лес для своих нужд. Леса было много, и на эту «противоправную деятельность» никто внимания не обращал.

Пётр Иванович вернулся в Вологду ровно год назад. Он не был здесь с 1918 года и теперь мог сравнить, что было до войны и что теперь. Совсем недавно фамилия Варакиных гремела от Вологды до самого Архангельска. Отец Петра Ивановича имел пристани на реке, вёл большую торговлю, в том числе с заграницей.

Теперь всё в прошлом: нет ни варакинских пристаней, ни торговли, и сам бывший судовладелец доживает век немощным стариком. Их дом – несомненно, один из лучших в заречной части города – теперь национализирован под нужды Советской власти, и законные владельцы занимают лишь несколько комнат на первом этаже, где раньше жила прислуга. Впрочем, о чём жалеть? Всё равно старое уже не вернёшь, зато и расходов на отопление огромного дома существенно меньше, а жить скромно за последние годы Пётр Иванович привык.

Варакин подумал, что сейчас он прогуляется по набережной от Собора к Новому мосту, перейдёт на Заречную часть города, повернёт направо и через несколько минут будет дома. Но тут его взгляд остановился на молодой круглолицей даме в маленькой модной шляпке.

– Я извиняюсь, – галантно, не по-советски обратился к ней Пётр Иванович, – Августа Дмитриевна Степанова, если не ошибаюсь? Моё почтение!

Молодая дама вздрогнула, подняла глаза и, как ему показалось, покраснела.

– Я боюсь ошибиться, но вы Варакин, Пётр Варакин?

– Совершенно верно, – чуть наклонил голову Пётр Иванович.

– Вы же уезжали, и давно! Про вас всякое говорили, – осторожно заметила Августа Степанова.

– Да, меня не было дома более четырёх лет, но вот уже год как я в Вологде.

– Удивительно, но я вас впервые вижу!

– Много работы, знаете ли: я служу губинспектором в губпродкоме, некогда выйти на променад.

Августа понимающе кивнула.

– Занимаемся получением продналога с крестьян, составляем реестры имущества и земель для обложения.

– Это, конечно, важно, – заметила собеседница, – но так утомительно!

– Я последние годы привык к тяжёлой работе и трудностей не боюсь! – бодро ответил Варакин. – А вы – вы всё это время были в Вологде?

– Нет, что вы, я вернулась в город на Рождество в двадцать первом году, а до этого состояла на различной работе по городам.

– Служили, призывались?

– Нет, но моя работа была связана с деятельностью армии.

Пётр Иванович от удивления переступил ногами. Он доподлинно знал, что ещё летом 1918 года бывшую гимназистку Степанову родители отправили в Архангельск, потом там произошёл переворот, интервенция Антанты, и вся Северная область была «белой» до весны 1920 года.

«Значит, девушка была на «той» стороне», – подумал Пётр Варакин. Это придавало разговору совершенно иной, таинственный характер. У самого Варакина тоже была история с политической подоплёкой, и не одна. Но теперь об этом говорить не следовало.

– Вы не поняли, – покраснела Августа Степанова, – я недолго была «там». – Она многозначительно помолчала. – Батюшка настоял, чтобы я вернулась.

– Через линию фронта?

– Я никакого фронта не видела. По зиме меня взяли знакомые отца, посадили в сани и отвезли в Вологду.

– То есть вы никаких дел…? Ну, вы понимаете, – медленно подыскивая слова, спросил Варакин.

– Не понимаю, – беспомощно улыбнулась Августа.

– Ну, может, это и к лучшему, – закончил разговор Пётр Иванович.

Он не знал тогда, что старая знакомая безбожно лгала ему. В её биографии тех месяцев была служба сестрой милосердия у белых, роман с французским дипломатом, линия фронта и счастливое спасение от рук красных во время Шенкурской операции. Белых сестёр милосердия противник не щадил по идейным соображениям.

Варакин раскланялся и хотел уже удалиться, но молодая дама остановила его.

– Приходите к нам в гости, мы живём по прежнему адресу на Малой Обуховской, 14, в собственном доме. Наши будут рады вас видеть. Батюшка – хороший знакомый вашего родителя, он неоднократно рассказывал о нём, всегда с большим почтением и наказывал при встрече кланяться.

– Передам всенепременно, но отец болеет и из дому не выходит.

– У нас всё более-менее благополучно, насколько это возможно, – сказала Августа и выразительно взглянула на Варакина из-под полей своей шляпки.

«Хорошенькая какая!», – подумал Пётр Иванович. Августа очень изменилась за эти годы: остригла косы, сделала модную короткую стрижку. Он помнил её совсем ещё юной гимназисткой, когда в июне 1918 года дирижировал танцами на вечере в гимназии и знакомил девушку с секретарём французского посольства, графом… как же его фамилия? Варакин сдвинул брови, но в ту минуту так и не мог вспомнить, как звали второго секретаря посольства Франции графа Луи де Робиена.

«Вот было времечко!» – подумал Пётр Иванович. В Вологде находился цвет дипломатического корпуса стран Антанты. Он, тогда ещё студент Дерптского университета, был вхож в посольства в качестве репортёра газеты, и его знали на самом высоком уровне.

Она ему нравилась тогда, эта девушка, но куда Петьке Варакину против графа! Пётр Иванович вспомнил, как предлагал де Робиену продолжить знакомство с гимназисткой, настойчиво предлагал, чтобы проверить, как отреагирует женатый француз на возможность легкого флирта. О-ля-ля, галлы – народ свободных нравов, не то что наши, сиволапые. Но граф тогда грубо отшил Варакина с его пошловатыми намёками, и Пётр Иванович, удовлетворившись позицией француза, больше с ним о девушке не заговаривал.

Вскоре началось противостояние с властью, и посольства покинули Вологду. Варакин, опасаясь ареста за свои связи с дипломатами Антанты, тоже уехал из города. С тех пор он Августу не видел, слышал только, что отец отправил её в Архангельск.

«Значит, через полгода она вернулась домой и к «белому делу» отношения не имела», – подумал Варакин. Это было хорошо, хотя сам факт нахождения человека на территории, враждебной Советской власти, мог вызвать «у кого надо» вопросы и подозрения.

Варакин не просто так думал об этом. Он сам был в 1919 году на территории белых и, более того, находился в армии генерала Деникина. Нет, он не убивал красноармейцев, как недоучившийся медик он служил по специальности, военным фельдшером. Но об этом факте его биографии в настоящий момент следовало забыть.

– Так вы зайдете в гости? – улыбнулась Августа Степанова.

– Как-нибудь, обязательно, – рассеянно ответил Варакин. Он понимал: эта встреча может что-то изменить в его жизни. Но был ли он готов к этим изменениям, Пётр Иванович не знал.

Они пошли каждый в свою сторону. Августа Дмитриевна, вернувшись домой, за чаем рассказала родителям о встрече с Варакиным.

– Петя – парень из хорошей семьи. Был непутёвым в молодости, прости господи, – сказал Дмитрий Иванович, – но годы идут, и человеку пора остепениться. Ты, Августа, приглашай его, будем принимать, тебе давно пора решать с замужеством.

– Папа, вы же знаете, что это не-воз-мож-но, – с расстановкой произнесла Августа. – У меня же есть муж.

– Тьфу ты, заладила! – в сердцах бросил чайную ложку Степанов. – Какой муж, где?

– Товарищ Сорокин, мы с ним расписались ещё в двадцать первом. По-советски. Нас и зарегистрировали в исполкоме, и бумага была.

– Была да сплыла, – недовольно заметил отец. – Не венчана – значит, замужем не была. Я эти новые штучки не признаю: грех один, а не женитьба. Впрочем, чего говорить, об этом Сорокине тебе давно пора забыть, как и не было его.

Августа молча допила чай и ушла в свою комнату: для одного дня ей было слишком много впечатлений. Она легла на постель, уткнулась головой в подушку. Конечно, о том, что она была сестрой милосердия в госпитале интервентов, никто не должен знать. Никто ведь и не знает в Вологде, что у неё был роман с графом и тот страдал от любви к русской девушке.

После внезапного отъезда де Робиена из Архангельска – приказ есть приказ: дипломаты, как военные, обязаны подчинять свои чувства долгу – она очень страдала. Потом были фронт, сражение в Усть-Паденьге, ранение и, благодаря местным жителям, пожалевшим «сестричку», эвакуация на санях через леса до станции Коноша и далее в Вологду к родителям.

На советской территории образованная девушка без работы не осталась. Грамотные сотрудники были очень нужны власти, и Августу Степанову устроили в продовольственную комиссию Шестой советской армии в качестве счётного работника. Факт биографии о службе у белых остался тогда неизвестным.

На этой работе она постигла азы «пролетарского» воспитания, научилась разговаривать на новом языке, обращаться к окружающим «товарищ» и даже курила папиросы.

В 1920 году, после возвращения красных в Архангельск, товарищ Степанова в качестве служащей продкомиссии снова оказалась в этом городе. Она видела ужасы красного террора, которые обрушил на побеждённых врагов Кедров со своей новой женой Ревеккой Пластининой, и содрогалась, ведь от рук этой страшной женщины в Вологде ещё в 1918 году погибли несколько её знакомых.

Когда человек ежедневно видит смерть, он черствеет душой. Наблюдать страдания людей, чья вина состояла лишь в том, что они были жителями Архангельска, становилось невыносимо. При белых говорили о каких-то концентрационных лагерях на острове Мудьюг. Теперь весь Север стал сплошным концентрационным лагерем. Сюда свозили «контриков» со всех концов России и здесь же большинство из них заканчивали свой век.

Августа с ужасом думала, что среди этих несчастных могла быть и она. После того как по городу прошёл слух, что Ревекка Акибовна приказала потопить на Двине баржу с белыми офицерами, расстреляв судно из орудий, Августа решила уехать из Архангельска при первой же возможности. Она опасалась быть узнанной, хотя теперь в её облике мало что напоминало о прошлой жизни.

Ей было жалко этот город. Она любила его за просторы огромной реки, холодный ветер с Белого моря, пристани с десятками разных судов, любила говор его жителей и их простодушные нравы. Архангельск казался ей центром, окном в большой мир – против маленькой скучной Вологды. Она сказала себе, что когда-нибудь обязательно вернётся сюда.

Комиссию, где она служила, тем временем реорганизовали и «товарища Степанову» отправили в Петроград на курсы повышения. Три месяца жизни в Петрограде пришлись на события, связанные с Кронштадтским мятежом 1921 года. Слушатели курсов в числе сводных отрядов штурмом брали крепость, некоторых знакомых Августы в те дни убили.

В Питере она познакомилась с товарищем Сорокиным, моряком с Балтики, который также находился на курсах. Он был настойчив в своих ухаживаниях, и тогда же в Питере они расписались. После окончания учёбы Сорокин настоял на том, чтобы её распределили по месту его службы, в Сибирь. Товарищ Сорокин теперь служил при штате уполномоченного Наркомвышторга – НКВТ. Августу Степанову направили туда в качестве секретаря.

Но семейной жизни не получилось. Уполномоченный всё время переезжал из одного города в другой: из Омска в Ново-Николаевск, оттуда в Барнаул, и так по всей юго-западной Сибири. Однажды Августа узнала, что её Сорокин в каждом городе на пути следования имеет как минимум ещё по одной женщине. От горя она заболела и попросила об увольнении. В декабре двадцать первого года Августа Степанова получила расчёт и вернулась к родителям в Вологду. Мужа Сорокина она более не видела. Бумага о заключении брака также потерялась при переезде, но тогда ей казалось, что это значения не имеет.

Отец долго сердился на дочь, но делать нечего, простил.

– Хорошо, хоть не прижила с этим комиссаром ребёночка, – ворчал папаша Степанов, – а то бы можно крест ставить на замужестве. А так, глядишь, кто и возьмёт девку, всё-таки из хорошей семьи и с приданым.

Августа долго болела.

– Это нервишки, – говорил старший врач городской больницы, знаменитый доктор Горталов, который в восемнадцатом году спас в Вологде американского посла от верной смерти, об этом тогда много говорили. Несмотря на этот компрометирующий в глазах Советской власти факт, спустя пять лет доктор всё так же работал в больнице, и большая часть города почитала его как отца родного. После отъезда посольств Горталова арестовали, но быстро отпустили: он же врач, выполнял свой долг.

После выздоровления отец сказал Августе, что пока у него есть силы, на советскую работу он её не отпустит. У почётного гражданина дореволюционной Вологды Дмитрия Ивановича Степанова средства для жизни были. Два дома в городе. В одном, что поменьше, одноэтажном, живут сами Степановы, другой, двухэтажный, доходный, сдают в наём жильцам. Были и наличные средства. Часть денег, оставшихся ещё со времён Северной области в Архангельске, он отдал в доверительное управление, и в связи с новыми веяниями в экономике деньги начали «работать». Степанов регулярно получал из Архангельска переводами дивиденды. В Вологде тоже остались кое-какие средства, в основном в золоте. Старые запасы обеспечивали семье Степановых вполне сытую жизнь.

Появление Варакина смутило Августу: вот она, возможная партия! Кавалер из приличной семьи, не чета немытым «товарищам», обществом которых Августа была сыта по горло. «Как заинтересовать его? – думала она. – Если не придёт в гости, буду искать встречи на улицах». Но брать инициативу в свои руки ей не потребовалось.

Через пару дней после их случайной встречи колокольчик в передней дома Степановых зазвонил и на пороге появился Пётр Иванович Варакин.

– С вашего позволения, зашёл в гости к старым знакомым, – полушутя приветствовал он хозяев.

– Екатерина Филипповна, ставь самовар! – весело крикнул жене Дмитрий Иванович, – будем потчевать дорогого гостя!

Августа, застывшая в дверях своей комнаты, тихо произнесла:

– Проходите, Пётр Иванович, мы рады вас видеть.

Варакин поймал её взгляд и ласково посмотрел на девушку. В гостиную Степановых он вошёл, чувствуя себя долгожданным кавалером. Всё как в приличных домах, чинно и обиходно.

Глава 2

В Вологде ничего не скроешь. Не успел Пётр Варакин отведать чаю в гостеприимном доме Степановых, как соседи стали шептаться: «Густя-то ухажёра завела, да какого – сына самого Варакина!» Богатство Варакиных давно кануло в лету, но в понимании большинства вологодских жителей обладатели этой фамилии по-прежнему считались очень состоятельными людьми. Это порождало зависть и, как следствие, злые сплетни.

«Варакин-то, говорят, у Деникина служил, не иначе как он провокатор!»

Слово «провокатор» в те годы имело несколько иное значение, чем впоследствии. Провокатор выступал с акциями против власти, состоял в руководстве тайной организации. Всем был известен знаменитый русский провокатор Борис Савинков. Он много раз бывал в Вологде, и кое-кто из местных с гордостью и страхом рассказывал о знакомстве со знаменитым террористом.

В начале двадцатых годов его следы затерялись где-то за границей, то ли в Польше, то ли в Италии, но в любой момент он мог снова оказаться в СССР и начать действовать.

«Может быть, Варакин тоже «из этих», заслан с тайной целью! Куда же власть смотрит, ГеПеУ что себе думает?»

Новое название организации по борьбе с контрреволюцией произносилось вологодскими жителями по-северному мягко, но от этого страх перед её сотрудниками меньше не становился. Как бы то ни было, всё равно это ЧК, и держаться от зловещей конторы надо бы подальше.

«Слышали, будто Варакин бумагу имеет от самого товарища Троцкого с приказом его не трогать за какие-то заслуги. И впрямь, Петька – провокатор, не иначе!»

Пересуды доходили и до Степановых, порождая сомнения. Августа не решалась спросит его обо всём прямо и только повторяла: «Кто вы? Что вы»? Варакин с явным удовольствием усмехался в усы и взглядом показывал, что в его жизни существует некая, недоступная другим, тайна. Кроме неё, препятствий для развития их отношений, казалось, не было. Дмитрий Степанов строго-настрого наказал дочери ни словом, ни намёком не упоминать о законном муже «товарище Сорокине», как будто его совсем не существовало.

«А может, и вправду ничего не было? Может, уж и не жив дорогой «товарищ матрос», защищавший завоевания революции в Сибири? Может, он не единожды снова женился? К чему поднимать этот вопрос и осложнять жизнь?»

Осенью начался сбор продналога, и работы Варакину привалило столько, что из кабинета можно было не уходить. Ладно бы только бумажная писанина – губинспектору необходимо лично выезжать в деревни и следить за ходом сбора продовольственного налога.

Августа часто по вечерам приходила к Петру Ивановичу в контору и помогала оформлять бумаги, надеясь, что Варакин закончит дела побыстрее и они будут иметь возможность провести остаток вечера вместе.

– Ну вот и всё на сегодня, – губинспектор снял нарукавники. – Иди ко мне, милый Густёныш!

Августа послушно приблизилась к Варакину, дала себя обнять, подставила шею под поцелуи.

«Ох, как щекочут его усы! – сладко думала она. – Это совсем не то, что было у Сорокина». Тот не признавал ухаживаний, для него общение с женой являлось актом насилия, и она должна была этому акту подчиняться. Варакин был ласков. Он не трогал её, не касался запретных мест; если целовал, то всегда в щёчку, в шею или в нос и при этом смешно называл её Густёнышем.

– Расскажите о себе, – просила его Августа. – Я о вас совсем ничего не знаю, в городе болтают разное, кто что скажет, а я должна знать правду!

– Правду знает только Бог, и тот не всегда может определить, где истина, а где искушение.

– Что вы такое говорите, Пётр Иванович?!

– Как что говорю? Всё так и есть! Вот, например, днями встретил в городе отца Иоанна Мальцева, моего старинного знакомца.

– Священника, который обновленец? Я его знаю, он ещё в гимназии раньше преподавал Закон Божий, смешной такой был, молоденький, кареглазый и уши оттопыренные.

– Того самого: идёт, головой кивает, здоровается со мною, думает, я к руке его для благословения подойду. Не дождётся! Обновленцы против истинной церкви восстали, гонят народ во тьму лютеранскую. Ну откуда, скажи мне, Густя, в отцах-обновленцах столько яри? Народ их веру не принимает, скоро партийных к ним в церковь погонят, чтобы не пустовала во время службы. А они всё гонорятся!

– Партийные-то причём? Вера – личное дело каждого.

– Глупая ты, Густя. Обновленцы – они поддержаны на самом верху. Вот там, в Москве. Оттого им и дозволено всё. Понимаешь? Религия – это тоже партийная задача.

– Так коммунисты же против Бога.

– Правильно говоришь, они против, но временно, на период перехода сознания граждан от старого к новому. Обновлённая церковь, лояльная Советской власти, не повредит.

– Не пойму я этого, Пётр Иванович, и страшно даже подумать о том, что праздники отмечают в разные дни и посты тоже. Столько всего, что голова кругом!

– А ты когда у красных служила, посещала церковь?

– Спрашиваете! С утра до ночи в вагоне над бумагами, лоб втихую перекрестишь – и снова за работу.

– Грешница ты, Августа! А вот я истинной вере не изменял, еженедельно на службе бывал во всякое время.

– Даже когда в Красной армии служили?

– Откуда ты знаешь?

– В городе говорят, что будто вы были провокатором у белых, а потом служили красным и благодарность имеете от товарища Троцкого, личную.

Варакин снова загадочно улыбнулся и, посмотрев в сторону, ответил:

– Разное люди мелют, но не каждому слуху верь, хотя и дыма без огня не бывает!

– Загадками говорите, Пётр Иванович!

– Ну что ты, Густя, все загадки спрятаны в надёжном месте, а бумажки, где отгадки записаны, сожжены, так что получается – не было никаких загадок.

Он снова обнял Августу и стал её целовать. Она хотела что-то сказать, но он прижал её губы своими и долго, долго не отпускал, пока у неё не сбилось дыхание.

– Вы любите меня? – спросила она Варакина.

– Я люблю многое в тебе, – ответил Пётр Иванович, – люблю твою покорность и желание быть рядом со мной.

– Петя, милый, и я вас люблю, я скажу что-то важное, но не сейчас, потом. И когда вам всё будет известно, то решите, быть ли нам вместе навеки.

– Хорошо, Густёныш! Так и будет.

На следующий день на машине организации Варакин выехал в пригородные деревни – наблюдать, как идёт сдача продналога. Газеты писали об инициативных крестьянах, которые где-то сдали государству продналог раньше срока, что было это их крестьянскому хозяйству не в тягость и после сдачи налога остались деньги на покупку инвентаря и даже на подарки близким.

– Ну что, товарищи, – бодро начал он совещание в сельсовете, – какие виды-планы по досрочному сбору продналога?

– Товарищ дорогой, никаких у крестьянина перспектив с этим продналогом нет, погибаем, – ответил председатель.

– Как же так, товарищи? – изумился Варакин. – Партия несёт облегчение трудящемуся крестьянству, продразвёрстка отменена, продналог рассчитан согласно реестру и должен быть уплачен в срок. В чём дело?

– Так-то оно так, товарищ губинспектор, – продолжал председатель, – только трудности у нас с денежной наличностью. Кооперативы цены установили такие низкие, что сдавать туда совсем для крестьянина разорение, а поедешь в город – там жулики, на базаре торгуют одни спекулянты! Они крестьянину не дают продать, получить за товар сполна и заплатить продналог.

– Как же помешать можно? – удивился Варакин. – Встал в рядах и торгуй.

– Не тут-то было, мест торговых свободных нет. Предлагают сдать всё коштом за полцены или за треть, а кто не соглашается, мордуют, с имуществом озоруют.

Варакин не особенно понимал деревенский говор и переспросил:

– Как так озоруют?

– Да так, один отвлекает, другой с возу тащит. Один за полцены сторговывает, другой в это время лошадь чем-нибудь угостит, ту и проберёт, или, ещё хуже, колики начнутся. Куды податься – надо скотину спасать, поневоле отдашь товар за бесценок. И всё у них договорено, кто к кому подходит и за какую цену берёт, не отвертишься. А как продал крестьянин своё, получил деньги, пришёл в лавку, а там нужный товар втридорога. Получается, ни на что не хватает, а тут ещё налог заплати.

– Надо жаловаться в милицию!

– Сколько раз жаловались, всё без толку. Документы у «спекулей» в порядке, где-то они числятся по кооперативам и командированы для торговли сельхозпродукцией, а на самом деле все барыши кладут себе в карман. Оттого крестьянству великая тягость, особо бедному. Получается, что Советская власть ему что дала, то и взяла.

– Но-но, товарищ, вы же активист, как же так можно говорить?!

– А почему нельзя, коли это правда?

– Сами посудите, товарищ уполномоченный, – вступил в разговор другой крестьянин. – Партия, она чья? Рабоче-крестьянская!

– Совершенно верно, – кивнул Варакин.

– Так почему же она против крестьян политику ведёт? В этом году весна была поздняя, озимые поднялись плохо, лето тоже гнилое выдалось, дожди, червобой. Почитай, треть озимого клина повыбило. А налог надо отдать по всей полноте. Какая же это забота о крестьянстве? Вот вы грамотный, объясните нам, непутёвым.

– Товарищи, – Варакин чувствовал себя непривычно в роли пропагандиста, – я думаю так, в Москву надо писать про неурожаи, там разберутся и снизят налог, если действительно то, о чём вы говорите, имеет место.

В контору зашла молодая баба в обносках и с маленьким ребёнком.

– Что тебе, Иванова?

– Пришла узнать насчёт послабления по налогу для неимущих.

– Пока ничего, разбираются, вот товарищ из Вологды с портфелем приехал, мы ему всё обсказали, он всё услышал и кому надо передаст.

– Да, да, граждане крестьяне, – кивнул Варакин, – я напишу докладную о состоянии дел в волости.

Он встал из-за стола и поспешно стал собирать бумаги. Никакого душевного подъёма по поводу продналога он в крестьянстве не заметил. Увидел вопиющую бедность и отчаяние. Но это было не то отчаяние, которое он наблюдал в глазах «белого воинства», когда красные войска входили в Ростов-на-Дону. Там были апатия и безысходность, а здесь непонимание. Как может народная власть идти против народа? Такие крестьяне могут и за вилы взяться, если их пережать. Сколько примеров было в Гражданскую и после! Тамбовское крестьянство недавно бунтовало, да так, что весь юг России трясло.

Варакин поёжился. Он должен написать об этом в отчёте по командировке. Должен, но где гарантия, что его непосредственный начальник, малообразованный деревенский мужик-партиец, всё правильно поймёт и передаст по инстанции. Мала вероятность: скорее всего, начальник выматерит подчинённого и объявит на первый раз выговор за срыв плана сбора продналога.

– До встречи, товарищи, – Варакин надел кепи и вышел из сельсовета.

– Едем назад в контору, – сказал он водителю, – ситуация ясна, работа ведётся.

– Узнала я этого представителя, – сказала председателю крестьянка Иванова, как только дверь за Петром Ивановичем закрылась.

– Откуда тебе знать его, дура баба?

– Узнала, – Иванова приосанилась. – Я не всё время этаким полохолом ходила, как сейчас. Было время, у меня дюжина шёлковых платьев была.

– Ишь ты! – председатель сел за стол, где только что располагался губинспектор. – Расскажи, Калисфена Дмитриевна, а то мы не поверим! – спросил он с явным подвохом в голосе.

– И расскажу, – Иванова встала в позу, руки по бокам. – В революцию я у барина работала по найму.

– В прислугах, что ли?

– В горничных! Это тебе не прачка и не поломойка. Одета чисто, всего и делов-то – подать господам еду и пыль протереть. Так вот, когда я была у барина, то к нему много всякого народу приезжало, потому что в доме квартировали англичане.

– Врёшь, Иванова!

– Вот тебе крест, не вру, – бывшая горничная перекрестилась. – Так вот, этот уполномоченный – тогда, правда он был помоложе и щеголеватей одет – приходил к нам в дом за каким-то делом.

– Врёшь, – снова повторил председатель.

– Как хочешь, не веришь – не верь, но у меня глаз верный. Один раз увижу, на всю жизнь запомню.

– И что, – председатель свернул цигарку, – уполномоченный-то?

– А кто его знает, шептались они. По-своему, по-аглицки говорили. Мне ни к чему. Я только знаю, что он это был, – Калисфена снова перекрестилась.

Председатель покачал головой.

– Бывает же так: и при той власти, и при этой всё одни и те же управляют, а крестьянину как был край беды, так и остался.

Вернувшись в город, Варакин сел писать отчёт. В нём он сообщал руководству, что в пригородных волостях ведётся большая работа по своевременной сдаче государству продналога, что крестьяне, несмотря на плохой урожай, с пониманием относятся к нуждам государства и охотно сдают сельхозпродукцию в кооперативы на реализацию. Отчёт начальнику понравился, он дополнил его сведениями по другим волостям и отослал в губком.

Через несколько дней Варакин увидел свои материалы напечатанными в газете «Красный Север». Прочитав статью, человек мог только порадоваться за крестьянство и за то, как хорошо им живётся при Советской власти.

«Гонорар наверняка корреспондент получит, – про себя сокрушался Варакин. – Вот в былые годы – платили по рублю за строчку, так весело жить было. Сейчас тоже хотя бы по рублю заплатили, всё-таки подспорье, хотя рубль не тот и близко».

Совзнаки, выпускавшиеся новой властью с 1919 года, регулярно обесценивались, и хотя правительство сокращало инфляцию, ежегодно изменяя стоимость денежной массы, но стихия рынка, ставшая главенствующим фактором после провозглашения НЭПа, сводила все накопления на нет за счёт постоянного увеличения цен.

Золотой червонец, введённый в 1923 году, был твёрдой валютой. Но он ещё больше обесценил совзнаки. Получалось, что твёрдый курс сам по себе, а зарплата выдаётся в советских кредитных билетах, курс которых к червонцу постоянно падает. «Для тех, кто получает жалование, такая политика – сущее разорение», – вздохнул Пётр Иванович.

Престарелый отец спрашивал его, будет ли Пётр жениться на Степановой. Соседи постарались, доложили. «Жениться, – думал Варакин, – не долго, только вот что потом?». Он не мальчик. В жизни своей повидал немало женщин, в годы революции и войны совершенно потерявших былую щепетильность и ставших более чем доступными. Сколько ошибок он совершил из-за них, не перечесть! Но за одну Пётр Иванович корил себя особенно сильно.

Дело было зимой 1920 года, когда Варакин в составе Добровольческой армии генерала Деникина готовился покинуть Ростов-на-Дону, спасаясь от наступления красных. Об этом периоде его жизни никто в Вологде не знал. В 1919 году Пётр Иванович оказался на территории белых в освобождённом от большевиков Воронеже. Он, как медик, был призван на службу в качестве фельдшера и добросовестно исполнял свои обязанности в рядах армии генерала Деникина. Тогда, во время похода на Москву, победа, казалось, была так близка, и Варакин уверовал в справедливость белого дела.

Но обстановка изменилась: бандит Махно уничтожил тылы добровольцев на Украине, красные создали преимущество на основном направлении, и наступление захлебнулось. Потом были долгие недели отхода к югу и тяжёлая моральная обстановка в войсках.

«Где они, боевые добровольцы 1918 года? Убиты на поле боя! Командование для пополнения состава начало призывать всех подходящих по возрасту».

Варакин задумался: он же не сам пошёл к белым, а по принуждению, по призыву, в боях не участвовал и поэтому, как считал сам Пётр Иванович, вины никакой у него перед Советской властью нет. А раз так, то и покидать страну вслед за регулярными частями бывшей Добровольческой армии нет смысла. Кроме того, в Ростове-на-Дону у него была дама.

«Боже мой, – вспоминал про себя бывший белогвардеец, – артистка театра, красавица. Добрая половина гарнизона готова была пасть к её ногам, а она выбрала его, военного фельдшера Варакина». Их лазарет был готов к эвакуации. Имущество размещено на корабле, все ждали команды к отплытию, но вдруг его милая прима падает в тифозной горячке.

«Петя, милый, не бросайте меня, иначе я погибну», – шептала она Варакину. И он остался, по существу дезертировал из армии. Правду сказать, дезертиров тогда были большие тысячи, армия разбегалась, и никто о нём не вспомнил.

Приход красных Пётр Иванович встретил в Новороссийске, куда вместе с дамой сердца отправился, как только ей стало лучше. Но там уже царила неразбериха, и они не смогли попасть на корабль, хотя Варакин уверял начальство, что его вещи уже на борту вместе с имуществом военного госпиталя.

Так Пётр Иванович избежал участи стать эмигрантом. Сейчас, осенью двадцать третьего, спустя более чем три года после тех событий, он безумно жалел, что вынужден коротать время в Вологде, тогда как многие из его однополчан сейчас в Париже.

«Эх, – думал Варакин, – сейчас бы туда, заявиться в министерство иностранных дел Франции, найти бы господина Нуланса и спросить насчёт долга». С бывшим послом в России он был хорошо знаком со времён пребывания дипломатического корпуса в 1918 году в Вологде. Нуланс, конечно, забыл про долг, но он, Варакин, помнит, что посольство задолжало ему за услуги некую сумму, которая теперь, в переводе на франки, Варакину очень бы пригодилась. А если бы Нуланс отказал, он устроил бы скандал в эмигрантской прессе.

Но, увы, Париж далеко, а суровая советская реальность и пожираемая инфляцией зарплата губинспектора не позволяли ему надеяться на что-то лучшее. Он снова вспомнил, как после регистрации у красных был отправлен на службу фельдшером в санитарный поезд, как пытался восстановиться на медицинском факультете в университете Ростова-на-Дону, чтобы снова быть рядом со своей возлюбленной, игравшей теперь на подмостках уже нового, советского театра, но подхватил брюшной тиф и едва не сгинул.

Три месяца Варакин провёл в клинике и после излечения был отправлен на две недели в Вологду в отпуск для восстановления сил. Родной город не отпускал Петра Ивановича ещё два месяца, и когда, наконец, он смог вернуться в Ростов, то застал свою артистку в фаворитках у представителя новой власти, начальника отдела Ростовской ЧК.

От горя у Петра Ивановича случилась депрессия. Он возненавидел всех женщин на свете и поклялся никогда больше не влюбляться.

Чтобы как-то выйти из ситуации, он попросился на работу в военно-медицинский госпиталь и был принят на службу по мобилизации. В течение двух лет Варакин на разных должностях боролся с холерой в Северо-Кавказском военном округе, служил в образцовом госпитале заведующим лабораторией, потом был направлен санитаром в госпиталь для детей голодающих губерний.

Столько горя и ужаса, как в эти годы, Варакин не видел даже во время войны. Нервная система его пребывала в постоянном напряжении, и двухмесячный отпуск в 1922 году он воспринял как подарок судьбы. Куда ехать? Конечно, домой, в Вологду!

Здесь Пётр Иванович узнал о расформировании госпиталя по случаю победы над голодом и был демобилизован. Возвращаться снова в Ростов для окончания учёбы, видеть свою, теперь уже недоступную, любовь в объятиях чекиста было выше его сил. Он решил остаться в Вологде, поступив на службу в должности губинспектора в губпродком.

Рассказать о своей жизни Августе Степановой, открыться ей во всём он пока не решался. Она нравилась ему, но любви к ней Варакин не чувствовал. Конечно, если бы это была прежняя Густя, та гимназистка с косами, которую он весной 1918 года на вечере знакомил с французским дипломатом, то, конечно, он бы влюбился без памяти, но нынешняя Августа была уже взрослой дамой и у неё, конечно, до него были свои мужчины. Варакин не спрашивал об том, но чувствовал по поведению родителей Августы, что они согласны принять его в качестве зятя без каких-либо условий. Это настораживало Петра Ивановича. А вдруг Августа уже не невинна? Что тогда? Он хотел бы взять в жёны юное создание и быть у неё первым и единственным. Он, после стольких романов, желал чистоты и непорочности в отношениях!

Глава 3

В Вологде приличные люди давно в общественных местах не собирались. В обществе были ещё свежи воспоминания о тотальной слежке и агентуре чекистов по выявлению инакомыслящих. Встречались в основном в тесном кругу люди, хорошо друг друга знавшие, и только там могли говорить о наболевшем.

Поговорить было о чём. С одной стороны, «военный коммунизм» ушёл в прошлое, на дворе новая экономическая политика, кооперация и возвращение к частной торговле. С другой – как всё это сочетается с идеями новой власти о царстве трудящихся? Ведь нэпманов они трудящимися не считают; более того, все, кто торгует и использует наёмный труд, лишены избирательных прав. Конечно, это небольшая беда, ведь выбирать всё равно не из кого, но само обидное слово «лишенец» и постоянное упоминание в анкете о том, что ты не имеешь избирательных прав по каким-то там обстоятельствам, было крайне неприятным.

Многие по этой причине отказывались от наёмной рабочей силы, предпочитая вести дела своей семьёй. Формально лица, не использующие наёмный труд, «лишенцами» не считались.

Фотограф Василий Фёдорович Гончарук принадлежал к людям старой формации. Его ателье стало известно в городе ещё в начале века. Фотографии с виньетками В. Гончарука имелись в каждом вологодском доме. Упадок революционных лет коснулся и его дела. Плохо было с плёнкой и реактивами, но фотокарточки нужны всем, поэтому трудности фотограф преодолевал с помощью старых связей и новых знакомств. Он работал на дому, иногда на выезде, но против довоенных времён, когда к нему стояла очередь из желающих сделать у модного мастера визит-портрет, размаха не было.

Новую экономическую политику Василий Фёдорович встретил с энтузиазмом. Появилась возможность снова легально открыть фотографическое ателье и продолжить любимое дело. Чтобы не попасть в списки «лишенцев», Гончарук выписал себе в качестве помощника племяша из деревни. Пусть парень учится стоящему делу. И опять-таки родственник, член семьи – следовательно, нет найма, эксплуатации и позорного статуса «лишенца».

В ателье Василия Фёдоровича на Московской улице клиенты заходили нечасто, студийная фотокарточка – штука дорогая и не каждому по карману. Некоторые, бывало, просили напечатать необходимое количество снимков со старых негативов, доподлинно зная, что они сохраняются. Выручали фотографа разного рода советские мероприятия: конференции, съезды, совещания и тому подобное. На них всегда приглашали человека с камерой, и тот, усадив перед собой несколько десятков участников, делал снимок «на память». Чем больше на фото людей, тем лучше фотографу, ведь каждому обязательно нужна фотокарточка. Тем и жили.

Ещё выручали обязательные кадры на похоронах. Вологжане любили запечатлеть себя в минуты горя у гроба покойного и потом показывать это знакомым – тем, кто не смог прийти на прощание. Зная, что будет фотограф, на похороны старались хорошо одеться, в особой моде у женской части были чёрные кружевные платки из «бумажной» нити: красиво и траурно.

У Гончарука скопился огромный фотоархив. Кажется, вся Вологда за последние 20 лет представлена на этих негативах, да что там Вологда! Гончарук в глубине души считал себя вологодским светописцем выдающихся политический событий.

Среди его достижений в этой области особое место занимали снимки иностранных посольств.

Весной 1918 года, когда дипломатический корпус прибыл в Вологду, он сразу же предложил свои услуги в качестве фотографа и получил разрешение на съёмку. Сначала его клиентами были французы, прибывшие в город в первых числах апреля. Василий Фёдорович сделал два групповых снимка. На одном – члены посольства в салон-вагоне. Кругом беспорядок: какие-то корзины с бумагами, всё завалено предметами багажа. Сотрудники посольства, голова к голове, едва разместились перед объективом. Но снимок, без сомнения, получился, ведь в каждом из присутствующих на фотокарточке фотограф увидел характер.

Вот посол Нуланс смотрит в камеру, не мигая, своим решительным взглядом. Этот человек готов идти напролом во имя поставленной цели. За ним его личный секретарь, малыш «пети», как называли его между собой французы. Он тоже носил фамилию Нуланс, но это была полная противоположность послу: осторожный взгляд из-под пенсне, чиновничье желание быть удобным. Даже поворот головы чуть с наклоном: чего изволите?

«Кто же ещё на фото?» Гончарук нахмурил лоб. Вот этот чернявый с кудрями, похожий на цыгана, кажется, заведовал у них архивом. Рядом с ним у окна – секретарь посольства, граф де Робиен. Об этом графе фотограф потом слышал много восторженных отзывов от девочек-гимназисток, которые танцевали с ним на выпускном вечере. Негативы их портретов в белых пелеринах тоже хранятся у Гончарука.

А вот ещё фото с французскими дипломатами. Вся группа стоит у вагона поезда, а на переднем плане, рядом с послом, дама с собачкой – французским бульдогом. Это мадам Нуланс, жена посла. Боже, как давно это было! Тогда Гончарук, вдохновлённый профессиональной удачей, не просто размножил фотографии и передал их французам – он сделал увеличение и поместил одну из двух в витрину ателье: знай наших! Ну чем он, Гончарук, не вологодский Карл Булла!

В архиве фотографа были и ещё снимки с дипломатами. На сей раз позировали американцы у своего дома на Екатерининско-Дворянской улице. Эти всегда и везде развёртывали свой звёздно-полосатый флаг. В конце апреля, когда ещё было холодно, он сделал фото членов посольства перед входом в дом, а в мае, когда уже в палисаднике пробивалась зелёная травка, сфотографировал их у колонн дома. Американцев Гончарук помнил плохо, узнавал только самого посла, и то потому, что ему сказали, будто этот джентльмен перенёс смертельно опасную болезнь.

Где-то на фотографии должен быть и его слуга – негр. Гончарук привычно пригляделся к стеклянному негативу: чернокожий должен выглядеть светлее остальных. Но тщетно – все в одной тональности. Чтобы определить, кто есть кто, надо делать контактный оттиск.

Был в архиве фотографа и ещё один негатив. На нём запечатлён американский офицер со своей русской женой. «Сейчас, наверное, они в Нью-Йорке или в Калифорнии, – почему-то подумал Гончарук, – и уже забыли о Вологде, а вот снимки, теперь уже исторические, у меня сохранились».

Во время Гражданской войны Гончарук убрал увеличенную фотографию французского посольства с витрины как политически опасную. Теперь, когда мир и новая экономическая политика, почему бы не вернуть её на старое место! Не каждый фотограф может похвастаться подобным снимком.

Василий Фёдорович достал картон с фотографией французского посольства и поставил его в витрину среди прочих своих шедевров.

– Дядя, кто это? – спросил фотографа племяш-помощник.

– Это важные люди, – охотно объяснил ассистенту Василий Фёдорович. – Тот, что в центре с усами, – французский посол, а тот, что слева, – французский граф.

– Как граф де ля Фер из «Трёх мушкетёров»? – проявил осведомлённость племянник.

– Ну да! – улыбнулся фотограф. – Только этот – не выдумка литератора, а самый что ни на есть настоящий!

Зазвенел входной колокольчик – значит, пришел посетитель и будет работа.

– Здравствуйте, Василий Фёдорович, как здоровье?

В передней стоял старший врач губернской больницы Сергей Фёдорович Горталов.

– Вашими молитвами, всё благополучно, – поклонился Гончарук. – Чем могу быть полезен?

– Молитвами здоровье не поправишь, разве только поклонами, и то не от каждой болезни помогает, – отшутился Горталов. – Рекомендую принимать пилюли по назначению врача и соблюдать режим. А к вам я по делу.

– Изволите сниматься?

– Да, требуется фотокарточка в какое-то личное дело, а у меня только в мундире при орденах, старорежимные фотографии, сказали, что не годятся.

– Сделаем, Сергей Фёдорович, в пиджаке, по-советски, в лучшем виде.

Горталов прошёл в студию, где окна были наглухо завешаны чёрными гардинами, а освещение полагалось только ламповое, сел на стул. Гончарук быстро вставил фотопластину, приладился. Вспыхнула магниевая вспышка – и фото доктора для советских документов было готово.

– Приходите завтра, будет напечатано в лучшем виде. Вам на картоне?

– Зачем же, это будут куда-то вклеивать, так можно и на тонкой бумаге. – Сделаем-с…

Гончарук в общении с клиентами никак не мог отвыкнуть от старорежимных привычек, говорил подобострастно, старался угодить и всё время вставлял на концы слов эту неуместную букву «с».

– Василий Фёдорович! А что это вы французов опять выставили?

Горталов увидел в витрине фотографию членов посольства.

– Так дело идет к улучшению отношений. РСФСР участвует в конференциях, ведутся переговоры. Скоро восстановят дипотношения. Я газеты читаю, там про всё это пишут.

– Много чего пишут в газетах, – ухмыльнулся Горталов. – Всему верить, так давно бы уже при социализме жили, а посмотришь кругом, плюнуть хочется от бессилия и злобы.

– Не надо так грустно, доктор, – успокоил главврача фотограф, – сравните с тем, что было три, четыре года назад, и увидите – стало лучше.

– А я сравниваю с тем, что было до войны, в 1913 году, и вижу, что всё очень плохо.

Горталов раскланялся и вышел на улицу.

«Доктор недоволен Советской властью, – подумал Гончарук, – а кто из «прежних» сейчас доволен? Но надо надеяться на лучшее, и тогда всё образуется».

– Дядя, когда будем фотографии проявлять?

– Подожди, из-за одной карточки химию разводить не стоит, может, ещё кто зайдёт. А нет, так вечером напечатаем карточки губернского съезда представителей, им не хватило и как раз на днях хотели зайти за новой партией.

В тот день к Гончаруку больше никто не приходил, зато он, сидя у окна, видел, как по улице громыхали украшенные кумачовыми транспарантами телеги. Это кооперативы везли сдавать государству зерно, купленное у крестьян в счёт продовольственного налога. Гончарук вышел на улицу с камерой и сделал ещё пару снимков для истории. Теперь можно было идти проявлять пластины и печатать фотографии.

Старший врач губернской больницы Сергей Фёдорович Горталов был, без преувеличения, одним из самых уважаемых граждан города. За долгие годы практики редко кто не побывал у доктора на приёме. Вот и теперь к нему шли партийные с жёнами и детьми, военные, городские, из деревень, старые и молодые. Доктор никому в лечении не отказывал.

До революции у него, кроме основной работы, была ещё частная практика, дававшая солидный доход. Теперь практика оказалась под запретом, и если Горталов брался кого-то лечить в свободное от службы время, то делал это бесплатно, от широты сердца. Люди не понимали такого бескорыстия, обижались и всё равно несли в дом Сергея Фёдоровича благодарности в коробьях, сумках и кульках. Супруга врача, Варвара Николаевна, чтобы не обижать пациентов, принимала дары и часто делилась добром с соседями, у которых такого источника пропитания просто не было.

В доме росли двое сыновей-погодков. Старший, Василий, учился в медицинском, младший, Миша, мечтал стать зоотехником. Доктор женился поздно, и в 1923 году ему шёл уже шестьдесят первый год. Впрочем, стариком Горталов не выглядел, был всегда бодр, любил сделать окружающим ехидные замечания и заставить покраснеть на приёме даму, задавая ей важные, но весьма скабрёзные вопросы.

Этот человек постоянно видел смерть, провожал в её объятия неизлечимо больных, говоря им на прощание слова утешения, но при этом не очерствел душой. Старшего врача в больнице все без исключения любили за широкую натуру и добродушный характер. Когда Сергей Фёдорович сердился, то слышно было по всем этажам больничного комплекса, и каждый знал: что-то не в порядке, это надо найти и непременно исправить.

Февральскую революцию главный врач, к тому времени уже снискавший славу специалиста своего дела и заслуженные ордена, встретил с насторожённостью. Политически ему наиболее близки были кадеты, и на выборах в Учредительное собрание он голосовал за эту партию. Но кадеты обманули ожидания вологодского доктора и оказались в числе проигравших. Приход к власти большевиков он воспринял как неизбежность. Когда власть валяется под ногами, её забирает наиболее сильный.

Большевики лишили дворянина Горталова обширных земель в Грязовецком уезде и реквизировали в Вологде два доходных дома. По этой причине никакой симпатии к новой власти у него не было. Эту власть доктор Горталов переносил как данность, как хроническую болезнь, от которой избавиться нельзя, но можно попытаться облегчить приносимые ею страдания. Надо было как-то существовать в новых условиях, растить детей, и Сергей Фёдорович решил больше о политике не думать. Правда, политика почему-то постоянно заставала его на рабочем месте.

В апреле 1918 года ему пришлось лечить американского посла Френсиса, тяжело заболевшего во время пребывания посольства в Вологде. Горталов подозревал отравление, хотя публично со своими выводами не спешил. Он назначил послу лечение голоданием и промывку желудка. Терапия оказалась эффективной, и важный пациент вскоре поправился.

Доктора Горталова чуть было не расстреляли тогда, осенью 1918 года, как пособника империалистов – врагов Советской власти, но помогли известность и уверенное объяснение, что помощь больному – его долг как врача и он превыше политических симпатий.

Большевики тогда отпустили Сергея Фёдоровича. Началась война, и Вологодская губернская больница превратилась в госпиталь. Врачей не хватало, и умелые руки Сергея Фёдоровича стали просто незаменимыми. Сам Кедров, гроза Севера, приходил к нему на приём. Видел Горталов и его сожительницу Пластинину, молодую женщину с горящим безумным взглядом и явными признаками психического расстройства.

В 1920 году эти страшные люди из Вологды исчезли, но спокойствие так и не наступило. Советская власть продолжала над населением разного рода социальные эксперименты. Доведя ситуацию с продразвёрсткой до массовых выступлений, она заменила её на продовольственный налог. Но этот налог можно было уплатить только в хороший, урожайный год, а на Севере, как известно, такие годы нечасты. Как следствие – недоборы, волнения и даже голод, разразившийся в 1922 году в Каргопольском уезде Вологодской губернии, прежде слывшем одним из самых зажиточных.

Всё это Горталов знал не понаслышке. Через него ежедневно шли люди не только с физической болью, но и с тяжёлыми душевными ранами. Доктору они верили куда больше, чем священнику, и рассказывали всё то, что наболело.

– На сегодня последний пациент, – открыв двери кабинета, сказал Сергей Фёдорович, – и приём окончен.

Со стула поднялась молодая женщина и направилась к выходу.

– Постойте, – спросил Горталов, – куда же вы?

– Сказали, что приём окончен, – тихо произнесла женщина.

– Что ж вы, миленькая, за слухом не следите? – мурлыкнул доктор. – Я сказал, последний пациент – и всё, так что проходите, я вас приму.

Женщина вошла в кабинет.

– На что жалуемся? – привычно спросил Горталов.

Пациентка посмотрела на доктора и вдруг спросила:

– Сергей Фёдорович, а вы меня не помните?

– Простите? – Горталов улыбнулся. – Дайте намёк, и я постараюсь вспомнить.

– Лето 1918 года, Клуб приказчиков, вечер у американского посла, вы с каким-то военным пьёте коньяк, а я тут же в зале у фортепиано!

– Вы? Не может быть! – Горталов положил пенсне на стол. – Вы пели американцам русские романсы, я помню. Правда, тогда все мы были чуть-чуть моложе, – добавил он, слегка прищурив глаза. – Сейчас я припомню, как вас звали. Лиза! Правильно? Вы, кажется, не местная.

– Узнали, – женщина улыбнулась. – Всё так и было. Как можно забыть такое!

– А что было потом? – спросил доктор. – После отъезда, я знаю, многих арестовали и даже расстреляли.

– Мне тяжело об этом говорить: расстреляли моего отца. Он был генерал в отставке. Старый заслуженный человек. Расстреляли без суда.

– Простите, милая, я не знал, – смутился Горталов. – Как же вы спаслись?

– Меня тоже арестовали и приговорили к расстрелу за пособничество американцам. Могли и не расстреливать – я бы сама умерла у них в камере. Меня Пластинина била на допросе смертным боем.

– Известная садистка, – тихо заметил доктор.

– Ночью нас вывели за станцию к кладбищу, – продолжила Лиза. – Я не помню, как шла, что думала, помню выстрелы и крики. Я упала и лишилась чувств, была ранена. Ночью на кладбище орудовали мародёры, они и нашли меня. Воры оказались лучше большевиков. Рана была лёгкой, скорее даже царапиной. Меня перевязали, вытащили с кладбища и, получается, спасли от смерти. Я оказалась в Ковырино, пригородной деревне, там было спокойнее. В Ковырино я и мужа себе нашла, простого парня. Обвенчались, как положено, и теперь я Мишенникова Елизавета, фамилия даже чем-то похожа на прежнюю.

– Напомните мне вашу прежнюю фамилию, деточка? – шутливо поинтересовался Горталов.

– Мизенер Елизавета, дочь генерала Мизенера.

– Ах да, конечно. Но мы отвлеклись. Вы, кажется, пришли на приём?

– Доктор, у меня деликатный вопрос: я могу иметь детей?

– Почему нет?

– Во время ареста меня били в живот. Пластинина приказала солдатам издеваться надо мной.

– Над вами надругались?

– Да, – Лиза горько заплакала. – Я думала, что умру от ужаса и позора. Прошло уже 5 лет, у меня есть муж, но детей нет. Помогите, доктор.

– Знаете, милая, – Горталов принял свой обычный несколько шутливый, с менторскими нотками тон, – вас надо обследовать в стационаре. Я вам выпишу направление, и божьей помощью мы вас проверим. Может быть, всё не так страшно, бывает по-разному.

– Спасибо, доктор, вы уж извините, что задержала.

Посетительница ушла. Горталов надел пальто, калоши, вышел на улицу. Он знал, что помочь дочери генерала, увы, очень непросто. Пять лет – слишком большой срок для временных аномалий, но вполне обычный для хронической болезни. Конечно, он сделает всё возможное для этой несчастной женщины, распорядится, чтобы провели обследование, назначит лечение, но результата, скорее всего, не будет никакого.

«Она же замечательно пела, у неё был такой чудный оперный голос», – вспомнил он. Теперь сидевшая перед ним женщина говорила чуть с хрипотцой, выглядела простовато, не так, как положено дочери генерала императорской армии, и, судя по всему, вела пролетарский образ жизни. «Обстоятельства правят миром», – философски рассудил врач.

Сегодня за день ему дважды напомнила о себе дипломатическая история пятилетней давности. Для Гончарука она осталась всего лишь фактом фотосъёмки, которым можно похвастаться перед коллегами. Для дочери генерала – это сломанная жизнь. Удивительно, что она вообще осталась жива.

Доктор Горталов стал вспоминать тех, кто бывал в посольствах. В Вологде остались немногие, всего-то на пальцах одной руки перечесть. Кто-то отошёл в мир иной, некоторые были убиты, часть разъехалась по городам. Были и те, кто оказался за границей.

«И всё-таки пребывание иностранных дипломатов было для Вологды событием! – заключил он. – Когда-нибудь об этой истории напишут книги. Впрочем, – доктор хмыкнул, – наверняка кто-нибудь из дипломатов успел издать свои мемуары. Для них это главная задача после выхода на пенсию. Но мы эти книги вряд ли прочтём».

Мелкий осенний дождь не располагал к размышлениям на свежем воздухе, и главный врач поспешил домой. «Где-то у меня был портрет американского посла, – подумал доктор, – надо найти и освежить воспоминания о том времени, когда в городе жили дипломаты. По-своему оно было очень приятным».

Глава 4

Вологда – город православный. Церквей здесь на каждом углу. Перед Великой войной в 1914 году на 40 тысяч жителей приходилось 65 храмов.

– Зачем столько? – спросил заезжий москвич вологодского богомольца.

– Так повелось, – ответил тот. – У нас у каждого своя церква, в чужую не ходим. В чужой вдруг да нечисто али причетник какой разбойный заведётся, откуда знаешь, а своя – она родная! Батюшка, может, проповеди говорить и не мастак, может, за воротник закладывает или, того хуже, – прелюбодей. Но всё это пустяки, все люди – и попы, и миряне. Кто сказал, что попы должны быть лучше? Они такие же, как и мы, и тоже грешат. Просто Бог обделил их ремеслом, и окромя службы они ничего и не знают. Но службу править тоже кому-то надо, крестить, отпевать, поминать. Да и ходить все дни в подряснике не каждый согласится. К тому же с нашим народом терпение надо иметь великое. Все эти заботы на попе лежат. Если честно исполнять, то прихожане простят прегрешения малые, но если без удержу грешить, то можно того – с приходу слететь; на то есть староста и «двадцатка»[2]. Скажут «не любо» – и катись куда подальше.

Священников, некогда составлявших в России обширное духовное сословие, в стране Советов после Гражданской войны поубавилось. Те, кто перешёл к белым, пали в бою от рук безбожных коммунистов, покинули пределы Отечества, приняли мученическую кончину вместе со своей паствой или разделили их горе в «красных» исправительных лагерях.

То священство, что благоразумно не приняло участия в войне, пережило эти годы в общем-то вполне сносно. Они и составили основной костяк возобновлённой Московской Патриархии. Советская власть, отделив церковь от государства, ненадолго затаилась.

Первые репрессии новой власти в губернии коснулись монастырей. В 1918 году официально прекратили существование все вологодские монастыри. Правда, насельников не трогали, а в храмах продолжались службы. Второй удар пришёлся по духовному образованию. Советская власть закрыла за ненадобностью семинарию, духовное и епархиальное училища.

Времена были тяжёлые, шла война, и в церквях, куда ни глянь, полно народа. Прихожане искали в молитве утешение и надежду для новой жизни. По-прежнему сверкали драгоценностями оклады икон, в алтарях было немало предметов, представляющих большую материальную ценность. Люди продолжали нести Богу и его служителям то, что, по страстному желанию власти, население должно было нести ей.

И тогда по церкви решили ударить с новой силой. Беда пришла в приходы с окончательной победой красных и укреплением диктатуры пролетарской власти. От церкви потребовали сначала добровольно поделиться изделиями из драгоценных металлов, а потом и просто отдать награбленные у народа ценности. Сам патриарх Тихон в 1921 году призвал откликнуться на просьбу власти и помочь голодающим. Из храмов потекли ручейки драгоценностей. Но власть требовала ещё: не только на борьбу с голодом, но и на восстановление народного хозяйства.

В марте 1922 года начала работу Вологодская городская комиссия по изъятию культурных ценностей, не использующихся в богослужении. За несколько месяцев государству были сданы пуды серебряных изделий, тысячи единиц драгоценных камней и золота. Ризницы опустели.

В пылу борьбы за план сдачи погибло огромное количество культурных ценностей. Никто на это внимания не обращал, ведь на каждом партийном собрании присутствующие хором исполняли магические строчки гимна угнетённых: «отречёмся от старого мира, отряхнём его прах с своих ног, нам не нужно златого кумира…»

Журналист партийной газеты «Красный Север» писал тогда размашисто и уверенно: «Если пропадут старинные безделушки, не проявятся божьи лики, от этого дело революции не пострадает!». Он не сам сделал столь смелый вывод – такая была установка.

Не ограничившись реквизицией ценностей, партия решила сделать церковь на этапе переходного периода ближе к Советской власти. Прежде всего, верующие должны признать новый календарь и начать жить с государством по одному времени, как это сделано во всём мире.

Не тут-то было! Православные ортодоксы упёрлись: горой стоят за старый стиль и юлианский календарь, как будто какая-то есть разница, когда праздновать условные церковные даты. Конечно, для коммуниста разницы нет, но для православного верующего она всё-таки существует: не может еврейская пасха совпадать с православной. Если по юлианскому календарю считать, то никогда не совпадёт, а если по григорианскому, то в иные годы обе пасхи приходятся на один день, а это истинно православному принять невозможно.

Понятно теперь, почему юлианский календарь – единственно верный, а все остальные от лукавого?! Но тогда почему во всём мире христиане перешли на новый стиль? Нет ответа для власти, хоть и учились некоторые её представители в семинариях.

Их было много, церковных реформаторов. Одни, как Мартин Лютер, Жан Кальвин и патриарх Никон, имели политический успех, другие, и таких большинство, были подвергнуты анафеме и физически уничтожены. Но это в давние времена.

В просвещённом XX веке сразу же после Февральской революции заговорили о церковном обновлении. После того как большевики в январе 1918 года заменили гражданский календарь и ввели, как во всём мире, исчисление по григорианскому, новому стилю, вопрос о церковных праздниках получил актуальность. Всё больше священников стали задумываться над реформами. Церковь им виделась не застывшей догмой, а живым духовным организмом, где высшие должности должны быть доступны любому активному священнику безо всякого там монашества.

Патриарх Тихон возражал обновленцам, но многие, в том числе и среди епископов, их поддерживали. В 1922 году обновленчество показало свою силу. Две трети приходов по стране принадлежали новому течению. В Вологде приверженцы нового течения захватили Софийский и Воскресенский соборы, несколько приходских церквей, открыли своё епархиальное управление и даже выпускали журнал. Новый епископ Александр Надеждин перешёл на сторону обновленцев. Власть благоволила к новой структуре, признавая её законные канонические права. Повсеместно наступил очередной религиозный раскол.

Иван Николаевич Мальцев, или отец Иоанн, настоятель небольшой Пятницкой церкви, стоящей на перекрёстке дорог по соседству с южной стеной бывшего Архиерейского подворья, ставшего в 1923 году музеем, был идейным обновленцем. Он примкнул к реформаторам ещё в двадцать первом году, когда власть думала, поддержать ей новое течение в церкви или нет. Мальцев не колебался: церковь должна быть «живой»! Долой устаревшую догматику, веру необходимо приблизить к людям, сделать понятной и доступной.

Через год, в 1922 году, обновленцы получили официальное признание Советской власти, и отец Иоанн вместе с другими известными священниками «живой церкви», такими как протоиерей Тихон Шаламов, миссионер и вольнодумец, известный своими высказываниями ещё с дореволюционных времён, вошли в руководство епархиальным управлением.

Иерею Мальцеву тридцать три, возраст Христа, и хочется много сделать для блага православия. Отец Иоанн служит не только в Пятницкой церкви – он помогает в Софийском соборе, читает лекции по истории христианского учения. Советская власть его не беспокоит. Для себя он давно решил, что всякая власть от Бога, то же говорил и на проповедях пастве.

Понимание догмата о власти пришло не сразу. Было время, в 1918 году, когда он сочувствовал идее восстановления монархии и помогал тем, кто боролся с большевиками. В церкви в надёжном месте были спрятаны деньги, которые шли на борьбу с красными. Потом в Вологду приехал комиссар Кедров со своей Советской ревизией, начались аресты. Вскоре в Архангельске случился переворот, и все те, кто обращался к отцу Иоанну за помощью, очутились по ту сторону фронта или в большевистских застенках. В тайнике осталось двести двадцать тысяч рублей казённых денег.

Недолго думая и понимая, что инфляция быстро обесценит денежные суммы, отец Иоанн решил сохранить средства. Для этого он нанял мужика, и тот привёз на всю сумму из деревни зерна. Мешки складировали прямо в храме в углу в алтаре. Туда, кроме настоятеля, никто войти не посмеет, а значит, будет сохранно. Уже осенью цена на муку удвоилась, а к весне 1919 года выросла ещё больше. За сохранность наличности можно было не сомневаться. Мука шла на просфоры и отпускалась добрым прихожанам по надобности в обмен на царские золотые.

Однажды в храм ворвались солдаты и – прямо туда, где было спрятано зерно. Донесли, богохульники! Отец Иоанн был арестован. Через некоторое время он вернулся на свободу в твёрдом убеждении законности новой Советской власти, правильности идей обновлённой церкви и стал активным сторонником этого направления. Никто тогда не знал, что спасла отца Иоанна от пули беседа в Особом отделе Шестой Армии, после которой он изменил своё отношение к власти. Нет, он не давал никаких подписок о сотрудничестве, зачем… Просто обещал чекистам не выступать против Советской власти и сдержал своё слово.

Несмотря на поддержку большевиков, проблем у обновленцев было полным-полно. В «тихоновских» храмах яблоку негде упасть, а у них свободно. Нет прихожан – нет и треб и, соответственно, нет денег. На курсах, где преподавал отец Иоанн, среди слушателей всё больше девушки. Он растолковывал им основы православия, они с ними соглашались, но внутренне он чувствовал: верят курсистки далеко не всему. Не единожды было, когда выпускницы, получив аттестат об окончании курсов, бежали петь на клирос или прислуживать в «тихоновскую» церковь.

«Почему? – не понимал отец Иоанн. – Что хорошего в этой старине, почему к ней так тянет людей?».

За ответом он пошёл к бывшему протоиерею Софийского собора отцу Тихону Шаламову. Отец Тихон несколько лет назад ослеп, по этой причине был выведен за штат, но сохранил ясность ума и широту мысли. Когда-то он был миссионером в Америке. Потом, после возвращения на родину, занимал видные должности в епархиальной иерархии, пока не стали известны его слишком свободные взгляды на мир. Неудивительно, что и сыновья у него выросли вольнодумцами.

Сейчас отец Тихон – слепец, но по-прежнему участвует в заседаниях обновленческого епархиального управления в должности члена совета. К нему часто приходят свои, поговорить, что и как. Батюшка Тихон Шаламов всегда имеет особое мнение и любой вопрос разъяснит: хоть тебе о стельной корове, хоть об изготовлении деревянной вёсельной лодки. Поговаривали, что в Америке он общался с индейцами-людоедами, и те уважали его за твёрдый характер.

Но то Америка, а здесь – Святая Русь, где всё дышит стариной и почитанием того, как «прежде бывало».

– Здравствуйте, батюшка, – приветствовал Мальцев отца Тихона Шаламова.

– Здравие, оно от Бога. Бог даст – будем здравствовать, – отвечал бывший кафедральный протоиерей.

– У меня, батюшка Тихон Николаевич, вопрос, – Мальцев сделал паузу, – нет ли каких известий о низложении патриарха Тихона?

– Он по-прежнему в заточении в Москве, ибо шёл против власти. Тихон Белавин – отыгранная карта, наши отцы-иерархи полагают, что надо перестать его чтить и предать анафеме.

– Как бы он нас всех не предал анафеме, он же патриарх! – возразил Мальцев.

– Ничто, не посмеет: власть, чай, нас поддерживает.

– Поддерживает, но всё больше на словах, – сказал отец Иоанн, – патриаршие приходы не запрещает, народ туда ломится, а у нас в церквах пустота.

– Тёмен народ русский, на темноте своей и упрямстве стоит крепко. Иного бы не худо батогом, чтобы дурь выгнать, но времена нынче не те, нельзя. Кто больше патриаршие приходы посещает? Бабы дуры. Им не понять, что только живая церковь спасёт человека от адского огня!

– Там у них, – Мальцев показал рукой на воображаемые ортодоксальные приходы, – говорят то же самое, но про нас. Я вот на днях старого знакомого встретил, росли вместе, Ивана Фёдоровича Варакина сына, так он от меня шатнулся как от чумного. Он не баба. Образование имеет медицинское, должен бы понимать, что к чему, а туда же, к старине льнёт.

– Тяжело не нам одним. Первых христиан зверьми дикими в цирках травили, жгли и резали, но те в вере своей устояли, – Тихон Шаламов назидательно поднял указательный палец, – и мы должны устоять, на то мы и православные христиане.

– Отец Тихон, у меня на курсах одна барышня спросила, кто больше Христа любит – мы или патриаршие прихожане?

– И что ты сказал?

– Сказал, что любят все одинаково, но одни заблуждаются, а другие нет.

– Правильно, но как объяснил, кто заблуждается?

– Никак, не могу объяснить!

Шаламов замолчал. Пожалуй, и сам он, если отбросить трескучую риторику, не смог бы ответить, почему еврейскую и христианскую пасху следует праздновать раз в несколько лет вместе. Ведь рассуждения о вере всегда ведут к одному – к сомнению, а сомневаться в этом деле нельзя. Сомнения порождают ереси, они губят веру почище тёмных солдат, которым во все времена приказывали уничтожать инакомыслие.

Тихон Николаевич разнервничался. Он не мог объяснить себе эти простейшие вопросы. И никто не мог. Оставалось слепо верить.

– Ты, отец Иоанн, всё правильно говоришь и впредь так говори, но прибавляй, что Господь видит, кто его больше любит, и сам решит, кому в рай идти, а кому в другое место. Бабы – народ боязливый, на них это подействует.

– Значит, власти нам не помогут? – надевая шапку, спросил Мальцев.

– Благодари, что не мешают, – ответил Шаламов.

Отец Иоанн раскланялся и вышел из дома причта, где жили Шаламовы. Он подошёл к реке, посмотрел на серые осенние воды. Кто-то с удочкой на противоположном берегу пытался ловить рыбу. Ему вспомнилась притча о ловцах душ человеческих, коими являлись все проповедники веры Христовой. «Важно завлечь к себе как можно больше паствы и усиленно окормлять её, приучая к повиновению и доверию ко всему тому, что скажет батюшка», – подумал он.

Сегодня у отца Иоанна была ещё одна встреча. Третьего дня ему принесли письмо, в котором просили сегодня быть в условленное время на Соборной Горке и ждать, когда подойдут для разговора. Конечно, отец Иоанн знал, откуда ветер дует. Ему неоднократно именно таким образом назначали свидания представители сначала Особого отдела Шестой Армии, потом вологодского отдела ЧК и ОГПУ. Беседы, как правило, ни к чему не обязывали, и поэтому Иван Николаевич смотрел на них как на обычную формальность: надо людям работать, писать отчёты, так пусть трудятся.

Он прогуливался вдоль берега и ещё не успел замёрзнуть, как его окликнули по имени-отчеству. Священник обернулся. Перед ним стоял молодой человек в модном пальто и кепи.

– Здравствуйте, это я вас попросил прийти, меня зовут Евгений Евгеньевич.

«Странно, – подумал Мальцев, – раньше называли либо товарищ такой-то, либо просто по имени».

– Здравствуйте, – вежливо ответил священник. – Чему обязан?

– Не торопитесь, Иван Николаевич, спешить некуда, пойдёмте прогуляемся, народу нет и нас никто не услышит.

– У меня служба вечерняя, успеть бы, – почему-то сказал Мальцев.

– Не беспокойтесь, мы всё успеем. Скажите, как давно в среде священства ведутся разговоры о низложении патриарха?

Мальцев покраснел: только сегодня они говорили об этом с Шаламовым, не мог же он так скоро доложить? Может, специально затеял этот разговор? Вот тебе и слепец! С другой стороны, он же не знал, что Мальцев зайдёт к нему в гости, он и зашёл-то потому, что встреча была назначена рядом с домом причта. Значит, Тихон Николаевич ни при чём. Тогда кто?

– Не мучайте себя догадками, уважаемый Иван Николаевич, – продолжил человек, назвавшийся Евгением Евгеньевичем, – мы обладаем всей полнотой информации и нисколько не нуждаемся в вас как в осведомителе.

Мальцев покраснел, и его оттопыренные уши приобрели вид жухлых осенних листьев.

– Я пригласил вас, чтобы посоветоваться.

– Я вас слушаю, – Иван Николаевич напрягся.

– Партия ставит перед нами задачу покончить с церковным мракобесием, но не сразу – это долгий путь, рассчитанный, может быть, на несколько лет и даже десятилетий. В этом вопросе мы должны опираться на священников, которые понимают задачи текущего момента и зовут не назад, в средневековье времён царя Алексея Михайловича с его расколом, а вперёд, в царство будущего.

– Понимаю, товарищ Евгений Евгеньевич.

– Я слышал, что в обновленческой церкви есть трудности?

– Где их нет!

– Вы проигрываете борьбу с «тихоновским» уклоном за умы и сердца прихожан?

– Мы ведём работу. Успехи есть, но они скромнее, чем нам хотелось бы.

– Вот и я о том же. Советская власть, не сомневаясь в лояльности «Живой Цркви», хочет помочь в вашей работе.

– Благодарим, – поспешно сказал Мальцев.

– Подождите благодарить, – ответил Евгений Евгеньевич, – нам нужны фамилии настоятелей, кто плохо отзывается об обновленцах.

– Так любой, кто не наш, плохо и отзывается!

– Нет, нужно конкретно, кто что говорил и с какой целью. Ваши враги – это наши враги, Иван Николаевич.

Мальцев сглотнул слюну.

– Что я должен сделать?

– Только то, что слышали: составить списки тех, кто плохо говорит о «Живой Церкви», и передать их мне. Это ваш долг как пастыря и как гражданина. И ещё: если вдруг увидите кого в городе из бывших дворян или белогвардейцев – их сейчас много изо всех щелей повылазило, – то сообщайте. Видеться будем здесь или где назначу, нечасто, раз в две – три недели. И, пожалуйста, если кто спросит, с кем это вы тут прогуливались, скажите, что знакомый коммерсант из Питера приехал на родину и случайно встретились.

– Вы меня считаете агентом? – выдохнул Мальцев.

– Ни в коем разе, уважаемый Иван Николаевич, только другом и помощником в борьбе с врагами Советской власти. Вы же обещали в восемнадцатом году помогать Советской власти, не забыли?

– Я всё помню, разрешите откланяться? – попросил Мальцев. – У меня скоро вечерня, надо подготовиться.

– Я понимаю, Иван Николаевич, конечно, ступайте.

Собеседник приподнял кепи в знак прощания и пошёл в сторону моста.

Иван Николаевич был расстроен. Опять ему не дают покоя чекисты. Кажется, война позади и его услуги более не нужны: контрреволюция разбита, сопротивление буржуазии сломлено. Зачем опять эта агентурная работа?

Но выбора у священника-обновленца Мальцева не было. Единожды попав в объятия Чрезвычайной комиссии, как бы она потом ни называлась, человек попадал навсегда.

«Может, сообщить им про Варакина? – подумал Мальцев. – Приехал неизвестно откуда, ведёт себя вызывающе. Может, враг? И про попов-«тихоновцев» надо написать: кто им дал право называть «Живую Церковь» антихристовой?»

После вечерни, придя домой, он спросил жену:

– Никто не интересовался?

– Да нет, а что так?

– Ничего, дела старые.

– Боязно мне, Иван Николаевич!

– Дура, языком не мети, беду накликаешь, а у нас дитё малое. Я не хочу, чтобы доча в приюте росла.

Сотрудник Вологодского отдела ОГПУ Евгений Евгеньев – этот звучный псевдоним он придумал себе вместо глупой местечковой фамилии – в тот же вечер составил рапорт, где сообщил, что произведена вербовка агента, которому дан оперативный псевдоним Малец. С кличками агентов в отделе не мудрили – это служебная информация, и никто чужой её знать не будет, можно бы и вообще обойтись без клички, но такие правила.

Москва поставила задачу – разложить изнутри православную церковь, лишить её единства и по частям, объявив врагом нового строя, покончить с проклятым наследием прошлого. Вера должна быть одна – в построение социализма, остальное – это опасные заблуждения. Борьба с врагом вступила в новую стадию, и органы внутренних дел советской страны к этой борьбе были готовы.

Глава 5

Советская власть любила создавать новые организации и ликвидировать, по её мнению, неэффективные. Смотришь, бывало, – разрастается контора, обзаводится отделениями на местах, получает отчёты, пишет директивы, а потом раз – и упраздняют её за ненадобностью и создают нечто новое.

Пётр Варакин за годы работы в советских учреждениях насмотрелся на эти мероприятия. Власть нисколько не смущало, что при ликвидации надо выплачивать выходные пособия, определять сокращённых на биржу труда, делать ревизии, писать итоговые отчёты, решать вопрос с имуществом. Когда создавалась новая контора, всё то же самое приходилось делать в обратном порядке, неразберихи хватало. Не было особой проблемы и с получением должностей, особенно если у человека всё в порядке с биографией и есть образование.

Не успел Пётр Иванович привыкнуть к работе губинспектора губпродкома, как организацию ликвидировали, а сотрудников трудоустроили в губернский финансовый отдел – ГубФО. Варакин получил не слишком высокую должность делопроизводителя по сельхозчасти. Можно сказать, вышло понижение, так как не стало контрольных функций. Но зато теперь не было необходимости выезжать по волостям для работы с людьми. Получилось, что командировка Варакина в Молочное под Вологдой оказалась для него последней. «Ну и слава Богу, – решил Пётр Иванович. – С бумагами-то оно спокойнее».

Августа Степанова, узнав о закрытии губпродкома, расстроилась, но, получив объяснения, что Петра Ивановича переводят в губфинотдел, снова повеселела. В Вологде биржа труда редко предлагала хорошие места для работы; чтобы устроиться куда-либо «потеплее», надо иметь знакомство. Нет, вакантных должностей имелось предостаточно: хочешь, иди в работницы на производство, хочешь – мой полы или посуду. Есть и ещё вакансии, но все для физического труда. Но разве пойдёт бывшая секретарша, поработавшая у высокого начальника, куда попало? Нет, если уж работать, так в кабинете на ответственной должности.

Ответственные работники могут сами ничего не делать, они должны обеспечивать выполнение задач и в случае срыва – подставить свою голову под карающий меч. Но известно, что повинную голову меч не сечёт. Проштрафившегося, как правило, переводили на другую, ещё более ответственную работу, полагая, что он, как опытный управленческий кадр, теперь будет относиться к выполнению обязанностей более внимательно.

Мужчине устроиться было проще, хотя, конечно, при приёме смотрели на происхождение и «бывшим» высоких должностей старались не предлагать. Варакин, несмотря на службу в Красной армии, как сын известного в городе судовладельца тоже относился к этой категории и был у новой власти под подозрением. Августа Степанова, дочь бывшего почётного гражданина Вологды, и вообще не могла рассчитывать на какую-либо ответственную советскую работу. И хотя отец был против её трудоустройства, в глубине души она желала иметь какую-либо должность – секретарши, делопроизводителя или счетовода, но таких вакансий для неё в Вологде не было.

– Пётр, давайте уедем отсюда? – Августа наклонилась к Варакину и прижалась щекой к его плечу. – Здесь у нас нет перспектив, прошлое, как оковы, не пускает вперёд к новой жизни.

– Куда ехать, Густя, я полстраны объехал. Хорошо там, где нас нет.

– Надо ехать туда, где не знают, кто мы и откуда. Например, в Архангельск. Я там работала в двадцатом году, и никто не интересовался, чья дочь. Наоборот, вокруг было много военных, которые делали весьма интересные предложения.

– Да? – Варакин ревниво отстранился. – И что же?

– Не сердись, Петя, – она впервые позволила себе назвать его на «ты», – я ничего себе не позволила, не подумай.

– Я и не думаю, – обиженно отозвался Варакин, – и всё-таки, что это были за предложения?

– Когда весной двадцатого года красные вошли в город, появилось много военных: командиры рот, дивизионов и даже полков. Все они приходили по делам к нам в комиссию по продовольствию, многие ухаживали за мной, звали замуж.

– А ты?

– Что я? Мне было тогда мало лет, я думала, что пойду учиться, а замужество подождёт.

– Расскажи, как ты жила, чем?

– Думаешь? Мы с тобой встречаемся недавно, а ты хочешь знать обо мне всё. Я тоже хочу о тебе знать, давай сначала ты расскажешь, потом я.

– Милый Густёныш, – Варакин обнял девушку и поцеловал в губы, – мне так хорошо с тобой, что я, право, не знаю, к чему все эти воспоминания.

– Вы делаете мне предложение? – спросила Августа, снова перейдя на «вы»?

– Может, и так, я и сам не знаю, – Варакин чувствовал тёплую волну по всему телу. Такое уже бывало с ним, и он знал, что сейчас перейдёт к решительным действиям.

Он снова поцеловал девушку в губы, потом в шею, потом расстегнул пуговку на вороте блузки и снова поцеловал в шею за ушком, уже чуть ниже.

– Не надо, Пётр Иванович, – заволновалась Августа.

– Почему же? – шепнул он ей. – Как же мне понять, люблю я тебя или нет?

– Вы не знаете всего, Пётр Иванович!

– Что я не знаю? Может, сейчас я понял, что люблю тебя с того самого вечера в гимназии, когда подводил тебя на танец с французом. Может, сердце моё в тот момент горело огнём.

– Не надо, Пётр Иванович, это в прошлом, и француз тот был женат, и вообще все эти воспоминания ни к чему, надо жить настоящим.

– Я тоже так думаю, – шепнул Варакин и расстегнул ещё пару пуговок на блузе. Теперь он мог достать губами её перси.

– Я люблю тебя, Августа! – сказал он, как коршун упал к ней на грудь и принялся лобызать.

– Пётр Иванович, не надо, я должна сказать вам… Я обязана сказать… я была замужем!

– Что? – Варакин отстранился. Поправил волосы, перевёл дух. – Когда, где, за кем?

Августа стала рассказывать ему про «товарища Сорокина», про их гражданский брак и его бесследное исчезновение. Варакин, ошалев, слушал.

– Вы считаете меня порочной?

– Как же можно, Густя, без церковного венчания?

– По-советски можно, нас в Совете расписали и бумагу дали.

– Где она?

– Нету, потеряна, – Августа покраснела.

– А где сейчас этот Сорокин?

– Кто его знает, может, и не жив. Там в Сибири война не закончена. По зимовьям отряды казаков и белых скрываются, рядом Монголия и Китай, есть где укрыться им. А он такой бесшабашный!

– Ладно, – прервал Варакин, – что теперь делать будем, раз так получилось?

– Я не знаю. Я люблю вас, Пётр Иванович, и готова идти за вами, куда скажете.

Варакин молча расстегнул оставшиеся пуговицы и энергично принялся снимать с Августы блузу.

– Что вы, Пётр Иванович?!

– Молчи, Густёныш, доверься мне. Теперь уж все равно.

В тот вечер из влюблённых они превратились в любовников. Это была их тайна, и никто, даже родители Августы, ни о чём таком не догадывался.

Никогда они не ночевали вместе, Пётр Иванович всегда провожал её до дома и в те минуты был галантен, как и прежде.

Августе казалось, что она счастлива. Теперь, когда Варакин стал её невенчанным мужем, она хотела как можно скорее оформить их отношения. Она сказала отцу, что любит Петра Ивановича, а он любит её и готов сделать официальное предложение.

«Ну слава Богу, свершилось! – выдохнул Степанов старший. – Надо к свадьбе готовиться»!

– Скажите, Пётр Иванович, – Августе было до жути любопытно узнать о его прошлом. – А ведь тогда, летом 1918 года, вы состояли в тайной организации?

– Что было, то было, Густёныш, теперь уж не вернуть. Скажу тебе одно, – Пётр Иванович горделиво приосанился, – если бы мне сейчас представился случай побывать в Париже, то некоторым людям было бы стыдно.

– Почему стыдно? – поинтересовалась Августа.

– Они мне не заплатили деньги, – отвечал Варакин. – Припоминаю даже сумму – что-то около 600 рублей.

– Золотом?

– Ну да, в пересчёте на нынешний курс.

Пётр Иванович подошёл к письменному столу, достал какие-то потрёпанные бумаги, долго рылся и наконец показал Августе затёртый листок с едва читаемым машинописным текстом.

– Эта бумажка подтверждает некоторые твои предположения, моя милая.

– Так вы действительно были провокатором? Как Савинков?

– Тише, тише, не надо шуметь! Скажу тебе по секрету: может быть, даже значительнее, чем он.

Пётр Иванович пригладил усы. Августа смотрела на него как заворожённая. Савинков был героем целого поколения образованной публики: организатор громких терактов, знаменитый писатель! «Неужели Петя был, как он?» – Августа верила и не верила, ей было лестно, что она находится рядом с таким человеком, и одновременно страшно.

– Расскажите, Пётр Иванович! Я никому, никому об этом, дело прошлое… Но мне очень интересно, как это ты смог, тебя же наверняка искали? – она снова незаметно для себя перешла на доверительное «ты».

– Искали не то слово, за мою голову была обещана награда. Члены «Общества спасения России» все без исключения подлежали аресту и уничтожению. Помнишь Турбу Александра Владимировича, из наших? Его схватили на улице и расстреляли.

– Я ничего об этом не знаю, я же с июля восемнадцатого была в Архангельске.

– Тебе повезло. В городе проходили облавы. Хватали всех, кто прилично одет и на кого донесли. На станции был штаб Советской ревизии Кедрова, там допрашивали и приводили приговоры в исполнение. Расстреливали на кладбище за пакгаузами. Там же и зарывали. Я вынужден был скрываться, потом уехал в Москву и далее на Юг.

– Но как вам удалось, раз вас искали?

– Искали Варакина, а я представлялся Ворониным. Вот, смотри, – он показал Августе ещё один свёрнутый вчетверо документ, – как ни читай, фамилия выходит Воронин. Это и спасло. Многие наши были расстреляны, царствие им небесное!

– Какой ужас! – всплеснула руками Августа. – А я в это время работала в госпитале для раненых, недолго, – она замолчала в смущении: не сказала ли что-то лишнее?

– А хорошо было при белых?

– Хорошо, – Августа мечтательно закатила глаза, – как при старом режиме: все ходили нарядные, обращались друг к другу на «вы», называли по-благородному. Было много союзников.

– А дипломаты, которые в Вологде находились, они же в Архангельск уехали. Никого знакомых не встречала?

– Встречала! – Августа покраснела. – Того французского графа, он приходил в госпиталь проведать своих, и мы говорили.

– Ах вот оно что! – Пётр Иванович не на шутку рассердился. – Говорили? О чём? Он признавался тебе, звал замуж?

– Ну что ты, Петя. Повторяю, он женат.

– Тогда, может быть, он предлагал тебе связь? Знаю я этих французов. О-ла-ла, поедем, красотка, в Париж! Было?

– Не скрою, граф мне очень нравился, – неожиданно сказала Августа, – но ничего такого, о чём вы говорите, он себе не позволял.

– Так всё-таки вы встречались?

– Несколько раз, в основном в госпитале.

– Замечательно! – Варакин был в бешенстве. – Я скрываюсь от власти в подполье, ежеминутно рискую жизнью, а она развлекается с французом!

– Что ты такое несёшь! – Августа вспыхнула и отвернулась к стене. – Мы с тобой тогда даже не были знакомы.

– Ну как же, а кто подводил тебя к иностранцам на вечере для танцев?

– Так это же просто светские приличия, формальность.

– Для кого как, а может, я уже тогда тебя любил?

– Откуда ж мне было знать, Петя? Странный ты какой-то!

– Я странный? Нет уж, позвольте! – Варакин всем своим видом стал показывать крайнюю степень обиды. – Вы, женщины, все такие, сколько раз я обжигался с вами! Сколько раз женщина меняла мою жизнь! Я тебе расскажу: когда я выполнял одно задание в Ростове-на-Дону, у меня была знакомая актриса. Из-за неё я отказался от места на пароходе и не отбыл в эмиграцию. Я спас её от тифа, а она в благодарность променяла меня на чекиста. Какой позор!

– Я не такая, Пётр Иванович!

– А какая? Флирт с французом – это что?

– Какой флирт, просто знакомство!

– Не перечь, это был флирт, француз ещё в Вологде говорил мне, что имеет на тебя виды.

– Ничего не было!

– Не верю, сто раз не верю!!! А твое замужество? Разве это не измена?

– Помилуйте, Пётр Иванович, что вы такое говорите, я вас не знала тогда!

– Почему тебя вернули в Вологду? Догадаться нетрудно, ты вела в Архангельске неподобающий образ жизни!

– Всё. Я больше так не могу, – Августа стала одеваться.

– Нет, ты никуда не пойдёшь, ты будешь со мной, не прекословь, я так решил.

Он потащил её в соседнюю комнату и там долго наслаждался её покорным телом. В тот момент он напомнил ей «товарища Сорокина», такой же грубый и эгоистичный.

– Теперь можешь идти, – сказал Варакин, удовлетворив свою похоть, – сегодня я не буду тебя провожать, а завтра в семь вечера ты снова придёшь сюда и мы продолжим нашу беседу.

Августа шла по городу и не видела дороги. Что он с ней делает! Он превратил её в наложницу и, как восточный сатрап, с наслаждением терзает молодое тело. Чем дальше, тем хуже! Что за приступы ревности, причём совершенно необоснованные? Какой француз, причём здесь её мужчины, которые были до их знакомства? Да, её невинность давно в прошлом, но и он тоже не мальчик и не скрывает своих любовных историй. В газетах пишут о равноправии полов, об избавлении женщины от домашнего рабства. Когда она ездила с уполномоченным по Сибири, у них в поезде среди сотрудников вообще были свободные отношения, и никто никого не упрекал. Разумеется, её это не касалось, она была замужем, но «товарищ Сорокин» в общении с женщинами себя ограничивать не хотел и, если бы даже она позволила себе флирт, отнесся бы к этому как минимум равнодушно. Он рассказывал, как в Саратове в восемнадцатом году всех женщин обобществили и обязали принимать любого мужчину без ограничения за фиксированную почасовую плату. Дело чуть не кончилось восстанием, скандальный указ пришлось отменить. Но это крайность, перегиб революции. Он, Варакин, тянет её в другую крайность, в старый патриархальный домостроевский быт.

Августа желала любви, но не такой, как хотел Пётр Иванович: она думала о равноправии и взаимоуважении. Поначалу так и было, но как только он узнал её тайну, всё пошло по-иному. «Неужели эта пресловутая невинность имеет для мужчин такое значение? – думала она. – Теперь, когда революция разрушила устои старого мира, зачем цепляться за отвергнутые обществом предрассудки?»

– Батюшка, я хочу спросить: может, зря я зимой девятнадцатого года вернулась в Вологду? – завела разговор с отцом Августа.

– Не зря, тут тихо, спокойно, а там, где ты была, – война. Мне знакомые написали, что ты работала в инфекционном госпитале, я испугался, что можешь заразиться.

– Папа, девушки «испанкой» обычно не болеют!

– Откуда мне знать! Бог так судил, что вернул тебя. К тому же скучали мы без нашей Густи!

– Если бы я осталась на той стороне, может, сейчас была бы в Париже.

– Или лежала б в земле мёрзлой – вон скольких положили большевики, никого не жалели, тем более тех, кто помогал союзникам! А так никто не знает, что ты была у белых, зато есть послужной список у красных!

– Какой вы, батюшка! Сами, небось, капиталы перевели в Архангельск, а меня пристроили служить к красным.

– Дура девка! Благодаря этим капиталам живём сейчас сносно, англичане-то наши деньги на фунты стерлингов меняли – я всё, ну почти всё и сохранил. Часть денег здесь, часть в Архангельске у надёжных людей. Теперь НЭП, торговля разрешена, а складочный капитал всегда был в почёте. Если рачительно тратить, то хватит и тебе, и сёстрам. Скажи лучше, Пётр твой Иванович когда сватов засылать собирается?

– А вы его об этом спросите!

– А что так? И спрошу, конечно, спрошу! Они, Варакины, в слове своём всегда были твёрды. Раз вы встречаетесь, значит, должен жениться. Я собираюсь к его отцу, Ивану Фёдоровичу, с визитом, пора уже говорить о приданом!

Августа вдруг зарыдала и бросилась прочь из комнаты.

– Видно, что-то не так, – заключил папаша Степанов. – Ужо я с этим Петькой по-свойски поговорю.

Прорыдав всю ночь, Августа Степанова решилась. Хватит ей сидеть у отца на шее, надо работать. Поскольку в Вологде для неё работы нет, она уедет. Куда? Конечно, в Архангельск, там, может быть, служит или работает кто-нибудь из прежних знакомых по продовольственной комиссии. Там много новых людей, большой портовый город, не то что Вологда, где кораблей-то всего несколько посудин бывшего пароходства Варакиных. Она забудет этого Петьку и больше никогда не поверит пустым обещаниям. Набравшись смелости, Августа сообщила о своём решении отцу.

– А как же Пётр? У вас что-то не так?

– Всё так, я устроюсь, а он потом приедет.

– А как же свадьба?

– И свадьба потом, сейчас и без свадьбы живут, распишутся и живут.

– Негоже так, Августа, неуважительно, ты уже однажды меня огорчала.

– Ничего и не огорчала. Это моя жизнь, и я распоряжусь ей, как считаю нужным.

– С Варакиным всё закончено? – не унимался отец.

– Нет, – соврала Августа, – просто мы так решили.

– Ну ладно, коли так.

Через несколько дней, незадолго перед новым 1924 годом, Августа Степанова выехала в Архангельск. Перед отъездом она написала Петру Ивановичу несколько обидных слов и послала в конверте на домашний адрес.

Дмитрий Степанов передал с дочерью записку своему компаньону, и тот быстро устроил девушке быт: нашел комнату с дровами и дал денег на проживание. Денег отвалил щедро, с отцовской доли, и Августа, привыкшая в Вологде к скромности, снова попала в мир, где всё можно было купить.

Она смущалась, видя в коммерческих магазинах иностранные материи, модные шляпки, духи с невозможно привлекательными ароматами. В Вологде этого не было, но здесь портовый город. Более того, всё это теперь оказалось ей по карману. «Эх!», – подумав, решила Августа и пошла обновлять гардероб. Через несколько дней никто в этой модной дамочке в фасонной французской шляпке не узнал бы скромного Густёныша, жившего ещё совсем недавно в Вологде на иждивении родителей. Мужчины стали обращать на неё внимание, а на танцах от кавалеров не было отбою. Один уже немолодой следователь ОГПУ предлагал руку и сердце, обещал ради Августы развестись с женой.

Как-то раз, уже после Рождества, она обнаружила в ящике конверт. Там было письмо от Варакина.

«Августа!

Поймёшь ли ты меня или нет, не знаю, поверишь ли в то, что я буду говорить? Никому я не доверял и ни с кем не говорил так откровенно, как с тобой. Я совершенно одинок. Я запутался в самом себе, в своих противоречиях и не верю больше себе. Как искренне я жалею, что тебя нет здесь – не смейся, Августа, это правда. Ты так умело могла ободрить, а твоя покорность давала мне уверенность. Со времени твоего отъезда я не узнаю себя, я какая-то мокрая дрянь»!

Далее Пётр Иванович просил его простить, сообщал, что хранит её жестокую записку вместе с вещами, которые были в комнате в день их последней встречи, жаловался на скудость финансового состояния.

Августа хмыкнула. Она хотела немедленно сжечь письмо в печке, но передумала.

Перед глазами у неё встал Петька Варакин из 1918 года, в хорошем костюме и лакированных штиблетах, дирижирующий танцами на гимназическом балу. Он был дорог Августе за те воспоминания, ведь если бы не он, то не было бы в её жизни французского графа, о котором она всегда помнила.

«Напишу дурачку такому, пусть… Будет знать, как фасонить по-пустому». Ей казалось, что теперь она будет играть с ним и дёргать за верёвочки, как дёргают Петрушку в кукольном цирке. У неё не было на него злобы: в конце концов, несколько месяцев ей было хорошо с этим человеком, пусть теперь он поймёт, как ему худо без неё.

Глава 6

Умер товарищ Ленин, председатель Совнаркома, глава советского правительства. Официальную телеграмму об этом в Вологде получили 22 января. От неожиданности город затих. Печные дымы в оцепенении подпирали низкое небо, завывал ветер под крышами домов, свирепый мороз не давал выйти на улицу. Так прошли первые часы. Постепенно граждане, преодолев потрясение, стали собираться вместе. Что теперь будет? Все ждали приказов и разъяснений. На удивление, никакой паники не случилось. Из столицы вскоре стали поступать бодрые реляции, где говорилось о том, что «трудящиеся должны чтить заветы Владимира Ильича и дружно стремиться к укреплению союза рабочих и крестьян». Сообщалось, что «ленинская гвардия», состоящая из закалённых в борьбе «старых большевиков», уверенно понесёт знамя Ленина к новым победам социалистического строительства.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Новое русское искусство – фр.

Вернуться

2

Приходская община

Вернуться