Оксана Жем
Взгляд Джоконды: сбежавшая невеста

Глава 1: Архивная пыль и кудрявый детектив

Лофт Моны был похож на её мысли – просторный, светлый, слегка хаотичный, но с безупречным чувством стиля. Бывшая фабричная чердачная площадь с кирпичными стенами и высокими окнами, залитыми янтарным светом осеннего полдня.

Это было не рабочее место, а её мир, разделенный на зоны.У окна, на старом, но отполированном до блеска заводском подоконнике, стоял её главный инструмент – мощный ноутбук с двумя дополнительными мониторами. На экранах – карты города, открытые вкладки с базами данных и соцсетями.

Рядом, в каменной кружке ручной работы, остывал латте. Не кофейня «У Архива», но почти.За спиной – зона отдыха: глубокий диван цвета хаки, заваленный десятками подушек в этнических наволочках, и низкий стол из слэба дерева, где лежали стопки папок. Не клиентские дела – те были в зашифрованной облачной папке. Это были её «хобби-дела» – распечатки старых, нераскрытых историй, которые она собирала из открытых источников. Для тренировки ума, для того, чтобы не терять нюх.Напротив, на стене, вместо картин – огромная пробковая доска. И она была пуста. Мона терпеть не могла визуальный хаос во время работы. Все схемы и связи жили у неё в голове. На доске красовалась лишь одна вещь – её лицензия частного детектива в узкой раме. Не как трофей, а как напоминание: «Ты можешь помогать. Легально».Сама Мона, в мягких джоггерах и объемном свитере, сидела, поджав ноги, и листала очередную папку. Она была той самой «яркой и громкой» тишиной: русые кудри, сбежавшие из пучка, искрились на свету, а выражение лица – живое, заинтересованное – могло бы осветить и комнату потемнее.

Она не просто читала – она впитывала истории.И вот одна зацепила. Старая газетная вырезка, уже оцифрованная, из архива региональной прессы за 1987 год. Заголовок: «Свадьба без невесты? Молодая женщина пропала в канун торжества». Стандартная история для того времени: Анна Ковалева, 24 года, инженер-технолог, исчезла вечером 16 мая. Личные вещи, включая паспорт и свадебное платье, остались дома. Заявление приняли, провели опрос. Версия: «Добровольный уход из семьи в связи с личными обстоятельствами». Дело прикрыли через полгода.Мона откинулась на спинку кресла, задумчиво покрутив на шее серебряный «ловец снов». Её внутренний детектив, тот самый острый ум, что прятался за улыбкой, уже щелкнул, как взведенный курок.«Слишком чисто», – прозвучало у неё в голове первым.

Она развернула на мониторе сканы нескольких документов, которые ей удалось найти в открытом доступе при прошлом, поверхностном, запросе. И начала вслух, тихо, перечислять зацепки – те самые мелкие детали, которые не сошлись в ее личную картину идеального побега:

1. «Парадокс паспорта». Если планируешь сбежать и начать новую жизнь – паспорт берёшь в первую очередь. Это ключ к любой легализации. Его оставление – либо признак паники, либо… признак того, что он тебе больше не понадобится. Версия паники не сходила: согласно опросу соседей, накануне Анна была спокойна, забирала торт из заказной кондитерской.

2. «Синдром нераспакованного подарка». Среди вещей, оставленных дома, фигурировал дорожный чемодан – модная по тем временам «дипломат» на замках. Он был пуст и стоял в шкафу. Если готовишься к побегу – ты либо уже сложил туда самое необходимое, либо чемодан вообще изъят из поля зрения, чтобы не вызывать вопросов. Пустой, но на виду – это как незаконченное предложение.

3. «Свидетельство без мотива». Главным свидетелем «подавленного состояния» невесты выступил… свидетель со стороны жениха, его лучший друг. Показания самой близкой подруги невесты, которая утверждала, что Анна «светилась от счастья», были признаны «субъективными» и оставлены без внимания. Смещение акцента в протоколах – красный флаг для любого следователя.

4. «Хронометраж последнего дня». Анна была замечена в 17:30 выходящей с работы. В 18:15 она, согласно показаниям матери, зашла домой, сказала, что бежит за «последними цветами для прически», и ушла. Цветочный магазин в двух остановках. Её не видели ни в магазине, ни по дороге. Пропала на отрезке в 15-20 минут пешего пути, в светлое время суток, в спальном районе. Для спланированного побега – слишком резкий и рискованный старт. Для похищения – идеальная точка.5. «Молчание жениха». В единственном кратком комментарии для прессы жених, Сергей Петров, выразил «недоумение и боль». Но Мона, пробежав глазами его дальнейшую, уже современную, биографию (благодаря старой привычке проверять всех), отметила: он переехал в другой город через полгода после исчезновения, женился через два года. Быстро для «разбитого сердца». Слишком быстро для человека, чья невеста просто «сбежала».Воздух в лофте стал густым от мыслей. Моне нужно было движение.

Она резко встала, натянула кроссовки, вцепилась в наушники, и через минуту уже выбежала на набережную. В ушах гремел мощный электронный бит, но он не заглушал, а, наоборот, ритмизировал её внутренний диалог.Бег. Шаг. Вдох. Паспорт. Шаг. Выдох. Пустой чемодан. Ритм. Свидетель-друг.

Мосты, вода, вечерние огни проплывали мимо, не задерживаясь в сознании. Внутри же выстраивался четкий «мозговой файлик».«Это не побег, – стучало в такт шагам. – Это театр. Кто-то очень старался, чтобы это выглядело как побег. Слишком старался. Оставил дыры. Паспорт – дыра. Чемодан – дыра. Акцент на показаниях друга против подруги – дыра. Маленькая, аккуратная, но дыра в версии о «счастливом побеге»».

Она свернула в тихий сквер, сбавила темп. Пар изо рта смешивался с прохладным воздухом.«Почему закрыли? Давление? Нехватка ресурсов? Или… кто-то уже тогда аккуратно подтолкнул к самому удобному выводу?»Мысли текли, цепляясь друг за друга. Ей нужен был контекст. Нужны были люди, которых не было в газетных статьях. Нужны были те самые «личные обстоятельства», о которых так легко писали. А для этого нужен был доступ. Доступ к тому, что скрыто за грифом «хранить вечно».Мона остановилась, оперлась руками о колени, отдышалась. Решение созрело, кристально ясное и горячее, как чашка только что заваренного кофе.Она достала телефон. Не писать. Писать можно потом. Нужен голос, нужна та самая «яркая и громкая» убежденность, которую не передашь текстом.Набрала номер. Два гудка.

– Вась, привет! Это Мона. – Её голос прозвучал тепло, но в нём уже звенела сталь решимости. – Слушай, у меня тут одно старое дело зацепилось. Из восьмидесятых. Про пропавшую невесту. Нет, не клиентское. Личный интерес. Там… там нечисто пахнет. Очень. Нужен твой профессиональный взгляд. И… – Мона сделала небольшую, рассчитанную паузу, давая Васе предугадать. – И нужна мудрость твоей мамы. Можно я завтра к вам напрошусь на чай? К Вилоре Петровне? Я торт принесу. Самый шоколадный. И… кое-какие вопросы.

Она выслушала короткий ответ, улыбнулась в предвечерние сумерки, и её ловец снов на шее дрогнул, поймав первый, невидимый ниточный след.– Отлично. До завтра, Вась. И спасибо.

Глава закрыта. Дело – открыто.

Глава 2: Термос, очки и живая память

Архив городского УВД располагался в старом, дореволюционном здании, которое пережило все катаклизмы XX века так же стоически, как и его главный хранитель. Войдя внутрь, Мона всегда чувствовала особый запах – смесь пыли веков, старой бумаги, древесного лака от бесконечных стеллажей и слабого, но стойкого аромата чая с лимоном. Это был запах Вилоры Петровны.Сама Вилора Петровна сидела за своим массивным деревянным столом в небольшой, но уютной служебной комнатке. Комната была её личным царством: стены, заставленные картотечными шкафами, на столе – настольная лампа с зелёным абажуром, стакан для карандашей, вечно полный острых грифелей, и аккуратная стопка газет с наполовину разгаданными кроссвордами. В углу на маленькой электроплитке тихонько шипел чайник.Вилора Петровна в этот момент что-то быстро писала в толстой амбарной книге учета. Она была, как всегда, старомодно безупречна. На ней был тёмно-синий костюм-двойка, слегка потёртый на локтях, но идеально отглаженный. Седые волосы, аккуратно подкрашенные в пепельный блонд, были убраны в строгую, но элегантную стрижку каре. На носу – очки в тонкой металлической оправе, висевшие на цепочке. Когда она подняла голову на звук шагов, её лицо озарилось тёплой, лукавой улыбкой, от которой мгновенно молодели и добрые глаза цвета старого чая.– А, наше солнышко кудрявое пожаловало! – её голос был низковатым, грудным, и в нём всегда звучали нотки одобрения и лёгкой иронии. – Я уж думала, ты с тортом-то заплутала в наших лабиринтах. У нас тут один журналист в 91-м году три часа блуждал, пока я его по запаху кофе не вычислила.– Вилора Петровна, я ваш архив как свои пять пальцев знаю! – рассмеялась Мона, ставя на край стола коробку с тортом. – Особенно путь от входа до вашего чайника. Это маршрут выживания.– Верно говоришь, – фыркнула Вилора, откладывая карандаш. Она потянулась к своему вечному спутнику – советскому термосу в сером чехле, – и налила в крышку-чашку крепкого чая. – На, согрейся. Погода-то сегодня предательская. И рассказывай, что за невеста 87-го года тебе покоя не даёт? Василиса вчера звонила, сказала, ты аж дышишь в трубку с подозрениями.Мона, присев на стул, сняла своё модное пальто и достала из сумки планшет с подготовленными заметками.– Да уж, зацепило, – призналась она. – Дело как дело на первый взгляд: девушка, свадьба, исчезновение. Списали на побег. Но, Вилора Петровна, там… там *почерк* не тот.Архивариус прищурилась, взяла свою чашку и откинулась на спинку кресла, приняв вид внимательного, сосредоточенного слушателя. Это был её рабочий режим.– Какой же, по-твоему, почерк у побега? – спросила она, будто экзаменуя.– Рациональный, – сразу ответила Мона. – Даже если паника, даже если спонтанно. Берут самое нужное: документы, деньги, смену белья. Оставляют то, от чего хотят сбежать: платье, старые письма, может, кольцо. Здесь же… – она открыла на планшете сканы. – Паспорт на месте. Деньги – небольшая сумма на счету, не тронута. А вот пустой дорожный чемодан в шкафу… Это как незаконченная мысль. И главное – смещение акцента в протоколах. Показания подруги, которая видела её счастливой, проигнорированы. Зато слова друга жениха, который говорил о её «подавленности», легли в основу.Вилора Петровна медленно кивала, её взгляд стал острым, цепким.– Ковалева Анна Сергеевна, – вдруг четко произнесла она, не глядя ни в какие бумаги. – Родилась 12 марта 1963 года. Инженер-технолог на заводе «Красный пролетарий». Пропала 16 мая 1987 года. Дело № 387-87У. Заводил участковый Семёнов, вёл… – она на секунду задумалась, водя карандашом по воздуху, – …вёл следователь Гордеев. Закрыл по пункту 2, «в связи с отсутствием состава». Да.Мона замерла, впечатлённая. Она знала о феноменальной памяти Вилоры, но каждый раз это поражало.– Вы… вы помните? – Детали – нет, – честно сказала Вилора, делая глоток чая. – Фамилии, даты, номера – да. А детали, моя хорошая, лежат там. – Она кивнула в сторону бездны стеллажей за дверью. – Но ты права насчёт «почерка». Гордеев… Он был карьерист. Любил быстрые и тихие закрытия. Особенно если наверху уже намекнут, что «семейные дрязги – не наше дело». Но чемодан… Это интересно.Она вдруг резко встала, её движения, несмотря на полноту и возраст, были удивительно легкими и точными.– Ну что, кудряшка, – сказала она, и в её голосе зазвенел азарт охотника за истиной. – Торт подождёт. Давай-ка распечатаем твой материал и пойдём смотреть, что эта «пустота» в чемодане может нам рассказать на самом деле. У меня тут на полке «Г» кое-какие мысли есть.И, достав из ящика стола увесистую связку старомодных ключей, Вилора Петровна двинулась вглубь архива, словно капитан, ведущий свой корабль в туманные воды прошлого. Мона, с распечатками в руках и учащённым сердцебиением, послушно последовала за ней, понимая, что первая ниточка уже натянута. И держит её чья-то твёрдая, опытная рука. Архивный зал был царством тишины, нарушаемой лишь скрипом половиц и шелестом бумаги. Вилора Петровна, точно зная путь, привела Мону к стеллажу с индексом «К-Л-М 1985-1989». Она вытащила увесистую картонную папку с потрескавшимся корешком. На обложке чернилами, выцветшими до бурого, было выведено: «Дело № 387-87У. Ковалева А.С. Без вести пропавшая».– Садись тут, – указала Вилора на маленький столик у окна. – Руки вымой, перчатки надень. Это не просто бумага, это чья-то жизнь в остановленных мгновениях.Мона, с благоговейным трепетом, надела белые хлопковые перчатки и открыла папку. Первое, что выпало, – черно-белая фотография. Анна Ковалева. Улыбчивая, с ясным, открытым взглядом, волосы, уложенные в мягкую волну, как у героинь старых фильмов. Не красавица, но лицо с характером – решительный подбородок, умные, чуть насмешливые глаза. Мона тут же сфотографировала фото на телефон. *Первая задача для своих каналов*, – промелькнуло у неё в голове.Она углубилась в чтение. Протоколы опросов соседей, коллег, родителей. Всё сухо, формально. И вот он – протокол допроса свидетеля Перова Игоря Станиславовича, друга жениха, датированный 18 мая 1987 года.Текст был скучным, но подтекст – ядовитым.*«На вопрос о состоянии Ковалевой А.С. в последние недели перед исчезновением свидетель Перов И.С. пояснил, что невеста выглядела «нервной, часто задумчивой». По его словам, она «сомневалась в правильности выбора», «говорила о чувстве ловушки», а за три дня до свадьбы в разговоре с ним обмолвилась фразой: «Лучше исчезнуть, чем жить по чужому сценарию»».*Мона нахмурилась. Слишком литературно. Слишком… подогнано под версию. И главное – почему она делилась такими сокровенными сомнениями не с подругой, не с матерью, а с другом своего жениха? Это было неестественно.– Вилора Петровна, – тихо позвала Мона. – Посмотрите. Свидетель Перов. Он даёт ключевые показания о её состоянии. Но в деле нет ни одного его повторного допроса, нет перекрёстной проверки с показаниями подруги. Как будто его слова взяли за аксиому и построили на них всё.– Гордеев, – отрезала Вилора, не отрываясь от своей папки со статистикой. – Он любил свидетелей, которые давали готовую, удобную версию. Меньше мороки.Но главная находка ждала в описи изъятых вещей. Мона замерла, водя пальцем в перчатке по строчкам:*«…из комнаты Ковалевой А.С. изъято:**…**5. Чемодан дорожный, модель «Дипломат», тёмно-коричневый, кожзам, производства г. Минск. Внутри – содержимое отсутствует.**6. На дне чемодана обнаружено и изъято: билет на поезд Краснодар – Новороссийск на 17 мая 1987 г., на имя Ковалевой А.С., а также одна женская перчатка (правая), шёлковая, чёрного цвета.»*– Вот оно! – выдохнула Мона. – Билет. На *следующий* день. На поезд, а не на самолёт. И одна перчатка. Почему одна?– Билет – это намёк, – сказала Вилора, подходя и смотря через её плечо. – Мол, вот, собиралась. А перчатка… Это либо забывчивость, либо поспешность. Но если собиралась сбежать и аккуратно положила билет на дно, почему не положила пару перчаток? И куда делась вторая? И, главное… – она ткнула карандашом в строку, – где сейчас этот билет и перчатка? По описи они должны быть в вещественном хранилище. Но в 90-е многое «утерялось». Особенно из дел, которые никому не нужны.Мысль Моны уже работала на опережение. Билет на поезд. Не самый быстрый и не самый дальний маршрут. Новороссийск – порт. Или пересадка на автобус в Геленджик. Геленджик.Она лихорадочно перелистала дело к концу, к материалам о прекращении. И нашла. Сухая справка: «Жених, Петров Сергей Викторович, 25.08.1960 г.р., в связи с прекращением дела и по личному заявлению, выбыл из г. Краснодара в декабре 1987 года. Новое место жительства – г. Геленджик». – Он сбежал, – прошептала Мона. – Не она. Он. Уехал через полгода. Почему так быстро? Если любил, если искал… Он должен был оставаться здесь, на месте, ждать вестей. А он… собрал чемоданы и укатил. И, обратите внимание, в деле нет его *глубоких* допросов. Только формальная явка и заявление о пропаже. Как будто он… отыграл свою роль и сошёл со сцены.– Или его очень попросили не углубляться, – мрачно добавила Вилора. – А Геленджик… Маленький город. Все на виду. Или, наоборот, там легко затеряться, если ты не местный и приехал с деньгами.Мона уже достала телефон, открывая свои закрытые базы и чаты с коллегами-поисковиками. Сергей Викторович Петров. Она вбила данные. Поиск дал осколки: старая прописка в Краснодаре, потом – Геленджик. Ещё несколько лет назад он фигурировал как ИП в сфере… туристических услуг. «Прогулки на катере». А потом – тишина. Соцсети закрыты, фотографий нет.Но её знакомый, специалист по глубинному анализу, через пять минут прислал обрывок: ссылку на старый форум геленджикских яхтсменов 2015 года. Там пользователь с ником «Серж-Шкипер» яростно спорил о правилах в марине. И в одном из постов, в запале, вырвалась фраза: «Вы все тут как эти невесты – слово дали и тут же за ветром! Ни на кого нельзя положиться!»Мурашки побежали по коже Моны. Невесты. Во множественном числе? Или это его личная, выстраданная аналогия?– Он там, – сказала она Вилоре, показывая ей скриншот. – И это до сих пор его триггер. Его незаживающая рана. Но почему рана? От потери? Или от того, что его *план* дал сбой? Что она осмелилась сорвать его сценарий, но не так, как он задумал?Линия жениха из туманной стала кристально ясной и самой интересной. Эгоцентрик, который всё продумал. Возможно, даже инсценировал её побег (билет, намёки через друга), чтобы избавиться от невесты, которая, возможно, в последний момент передумала выходить за него. А она… а она просто исчезла. По-настоящему. Сорвав все его карты и оставив его в дураках перед всем городом. Его гнев был так велик, что он даже не стал её искать – он сбежал сам, зализывать уязвлённое самолюбие. И вот уже 35 лет он таскает в себе эту злобу, как неразорвавшуюся бомбу.– Надо ехать, – тихо, но твёрдо сказала Мона, закрывая папку с делом. – Надо посмотреть ему в глаза. Узнать, что за человек строит свою жизнь на таком гневе.Вилора Петровна одобрительно кивнула, поправляя очки.– Сначала – торт, солнышко. А потом – план. И возьми с собой нашего молчуна-красавца. В такие поездки одной – опасно. А он… он умеет быть тихим и нужным. И видит то, что другие не замечают.Она имела в виду внука, Савву. Мона улыбнулась. Команда собиралась. И первая тень подозрения легла чётко на того, кто все эти годы считал себя оскорблённой стороной. Код и котПлан был прост: чай с тортом, а затем – разработка стратегии визита в Геленджик. Но едва они вернулись в уютную комнатку Вилоры Петровны и распаковали десерт, как дверь архива скрипнула, и в проёме появилась высокая, спортивная фигура.– Ба, я по запаху шоколада определил, что тут стратегическое совещание, – раздался низкий, бархатный голос, в котором смешались лёгкая ирония и неподдельная нежность.Савва. Внук Вилоры. Он вошёл в комнату, и пространство будто наполнилось спокойной, уверенной энергией. Ему действительно было 21, но осанка и взгляд выдавали зрелость не по годам. Он был очень высоким, с широкими плечами и плотным, подтянутым телосложением бегуна-стайера. Его волосы – густые, цвета пшеничного мёда, были уложены в небрежно-идеальную модную стрижку, открывавшую умный, высокий лоб.Одет он был, как всегда, в своём фирменном «умном кэжуале»: качественные темно-серые джоггеры, просторная оверсайз-футболка с едва заметным логотипом какого-то техно-фестиваля, и дорогие, но не кричащие кроссовки. В руках – мерцающий матово-черный ноутбук в тонком чехле.Но главное – это было его лицо. Красивое, с чёткими, почти скульптурными скулами и чувственным ртом, которое мгновенно озаряла тёплая, открытая улыбка. А глаза… Глаза были светлыми, серо-зелёными, и в них светился живой, острый ум и та самая эмпатия, о которой говорила Мона. Он смотрел на мир с доброжелательным интересом, но в глубине этого взгляда всегда мерцала тень анализа, будто он постоянно сканировал реальность на предмет скрытых процессов и багов.– Саввушка, вовремя! – просияла Вилора Петровна, отрезая ему самый большой кусок торта. – Мона как раз собирается на юга, подозрительного жениха искать. Без нашего IT-щика там никак.– Жених 87-го года? – Савва поставил ноутбук на стол, сел и тут же устремил свой проницательный взгляд на Мону. Его движения были плавными, кошачьими. – Уже что-то есть?Мона, уже привыкшая к его способности схватывать суть на лету, кивнула. Она вкратце изложила находки: пустой чемодан, билет, подозрительного друга и главное – жениха, Сергея Петрова, который сбежал в Геленджик и до сих пор, судя по всему, кипит от злости.Савва слушал, медленно поедая торт, но его глаза не отрывались от Моны. Он не просто впитывал информацию – он обрабатывал её.– Петров Сергей Викторович, – повторил он, уже открывая ноутбук. Его пальцы заскользили по клавиатуре с тихой, уверенной скоростью. – Давай посмотрим, что осталось от него в цифре, кроме старого форума яхтсменов.Экран его ноутбука ожил потоками данных. Он работал не как хакер из триллера, с кадрами взломанных серверов, а как виртуозный исследователь, знающий все бэкдоры и публичные API. Через несколько минут на экране выстроилась схема.– Вот, – он повернул экран к ним. – После ИП «Морские прогулки» он зарегистрировал ООО «Петров и партнёры» в 2018. Вид деятельности – «аренда и обслуживание маломерных судов». Но активность низкая. Расчётные счета почти пусты, движения минимальны. Соцсети… – он переключил вкладку, – …нулевые. Ни ВК, ни Инсты, ни даже Одноклассники. Человек-призрак. Но…Савва сделал паузу, его пальцы снова запорхали.– Но есть интересный артефакт. Камера наблюдения на заправке на выезде из Геленджика в сторону Дивноморского. Распознавание номеров. Раз в неделю, по средам, в 14:30, там проезжает белый микроавтобус «Фольксваген» 2010 года. Номер зарегистрирован на его ООО. Маршрут стабильный: заправка – улица Мира, 15 (это панельная пятиэтажка, не элитка) – потом на набережную, к старому пирсу №4, где стоят частные катера. Там он проводит 2-3 часа и возвращается обратно.Мона смотрела на него, заворожённая. Он за десять минут нарисовал распорядок дня их главного подозреваемого.– Ты… ты это как? – Камера с открытым RSS-потоком для энтузиастов погоды, – пожал плечами Савва, как будто это было очевидно. – А алгоритм распознавания я когда-то для диплома писал. Настроил его на поиск по номеру. Всё легально, публичные данные. Он – существо привычки. Это хорошо.– Или очень осторожен, – добавила Вилора, одобрительно глядя на внука. – Рутина – лучшая маскировка.– Значит, среда, после 14:30, пирс №4, – заключила Мона, чувствуя, как азарт расследования закипает в крови. – Нам нужно посмотреть на него. Поговорить. Но как подойти, чтобы не спугнуть?– Я придумаю, – сказал Савва, и в его глазах мелькнула весёлая искорка. – Можно притвориться туристами, которые хотят арендовать катер на рыбалку. У меня есть… коллега, который сделает нам за пару часов правдоподобные странички в инстаграме с фотками «отдыха в Геленджике». А я посмотрю, нет ли у его ООО задолженностей или судов. Это может быть рычагом для разговора.Он говорил спокойно, деловито, предлагая готовые, продуманные решения. В нём не было ни грамма бравады, только уверенная компетентность. Он был тем самым «щитом и мечом» в цифровом пространстве, на которого можно было положиться.Мона поймала себя на мысли, что с его появлением тревога и неуверенность ушли. Теперь это была не авантюра, а операция.– Договорились, – кивнула она, встречая его взгляд. – Вылетаем во вторник. У нас есть три дня на подготовку.Савва ответил ей своей обезоруживающей улыбкой, от которой в животе у Моны приятно ёкнуло.– Я уже начал, – сказал он, снова погружаясь в экран. – Ба, спасибо за торт. Он – критически важный компонент для генерации кода.Вилора Петровна смотрела на них – на яркую, пышущую энтузиазмом Мону и на своего спокойного, блестящего внука-«котяру». Уголки её губ дрогнули в едва заметной, довольной улыбке. Ниточки сходились. И команда, о которой она, возможно, мечтала в тишине архива, собиралась воедино.

Глава 3: Цифровой призрак и архивная крыса

Глава 3: Цифровой призрак и архивная крыса Савва закрыл ноутбук с тихим щелчком, который в комнате Вилоры Петровны прозвучал как финальный аккорд. Но его лицо, обычно невозмутимое, вдруг приобрело напряженное выражение. Он потер переносицу – характерный жест, выдававший, что мозг работает на пределе. – Есть еще кое-что, – сказал он, и в его голосе прозвучала та редкая нотка волнения, которая заставила Мону и Вилору одновременно повернуться к нему. Савва снова открыл ноутбук, его пальцы забегали по клавиатуре с удвоенной скоростью. На экране замелькали окна браузера, старые отсканированные газетные полосы, базы данных. – Пока вы разбирали дело Ковалевой, я по инерции прогнал поиск по ключевым словам, – начал он, не отрывая взгляда от монитора. – «Пропавшая женщина», «1987-1989», «нераскрытое», «перчатка». Стандартный кросс-поиск по оцифрованным архивам региональных СМИ. И вот что вылезло. Он развернул экран. На нем – пожелтевшая страница газеты «Черноморский вестник» от 14 марта 1988 года. Заголовок, набранный крупным шрифтом: «Ужас в Дивноморском. Тело молодой женщины найдено на пляже». Мона придвинулась ближе, ее сердце забилось чаще. Вилора, не торопясь, надела очки и прищурилась. Савва начал читать вслух, медленно, чтобы каждое слово отпечаталось в сознании: >*«13 марта, ранним утром, на диком пляже близ поселка Дивноморское местный рыбак обнаружил тело женщины 25-30 лет. Личность погибшей не установлена. Особые приметы: правая рука отсутствует (предположительно, отделена посмертно). На левой руке обнаружена женская перчатка черного цвета, шелковая, производства ГДР. Следствие рассматривает версии несчастного случая и криминала. Просим откликнуться всех, кто может помочь в опознании».* Тишина в комнате стала звенящей. Мона чувствовала, как холодок пробежал по спине. Вилора медленно сняла очки и протерла их краем жилета – верный признак того, что ее мозг работает на максимальных оборотах. – Перчатка, – прошептала Мона. – Черная. Шелковая. Как та, что была в описи вещдоков Ковалевой. – Одна перчатка в чемодане Анны. Одна – на руке мертвой женщины, – подхватил Савва, его голос стал жестче. – Пара. – Дивноморское, – вставила Вилора, её пальцы барабанили по столу. – Это в двадцати минутах езды от Геленджика. Куда сбежал наш Петров. Мона встала, начала ходить по комнате, её кудри выбились из пучка и обрамляли лицо, на котором читались азарт и тревога одновременно. – Анна пропадает 16 мая 1987-го. Через десять месяцев, 13 марта 1988-го, на пляже рядом с городом, где обосновался её жених, находят тело женщины без руки и с *её* перчаткой. Это не совпадение. Это… это сообщение. – Или метка, – мрачно добавила Вилора. – Маньяк, который оставляет знаки. Коллекционирует. Савва кивнул, продолжая скроллить базу данных. – Дело о найденном теле тоже закрыто. Личность так и не установили. Версия: «Утопление с последующим повреждением тела морскими обитателями». Руку списали на акул или винт катера. Перчатку – на чью-то случайно потерянную вещь, которую волны прибили к телу. Абсурд, конечно, но в 88-м, когда все разваливалось… – …проще было закрыть и забыть, – закончила Вилора. – Особенно если труп без лица и документов. А лицо там было? Савва пролистал вглубь, нашел сканы протокола осмотра места происшествия, которые хранились в открытом судебно-медицинском архиве. – Лицо повреждено. Сильно. Экспертиза тогда написала: «Длительное пребывание в воде, камни прибоя». Но… – он увеличил фотографию, черно-белую, страшную, – …зубы целые. И по ним можно было бы опознать, если бы была картотека. Но её не было. И никто не искал. Мона остановилась, уперлась руками в стол, её глаза горели. – Нам нужны все материалы по этому делу. Всё, что осталось. Фотографии, протоколы, экспертизы. И нам нужно понять: это Анна? Или это еще одна жертва? Потому что если перчатки – пара, а женщины – разные, то у нас серийный убийца, который начал свою «коллекцию» еще в восьмидесятых.Вилора встала, подошла к своей картотеке, достала ключ от нижнего, самого потайного ящика. – Дело о «теле из Дивноморского» хранится не здесь. Оно в старом межрайонном архиве, который сейчас на консервации. Туда не пускают просто так. Нужен запрос, санкция… – …или Жорик, – вдруг произнесла Мона, и в её голосе прозвучала решимость. Вилора поморщилась, но не возразила. Савва вопросительно посмотрел на них. – Жорик? – переспросил он. – Жорж Павлович Крысин, – с ледяной интонацией ответила Вилора. – Бывший мой стажёр. Был уволен пятнадцать лет назад за подлог документов и пьянство. С тех пор живет, как крыса, в подвалах и на чердаках вокруг архива. Знает все ходы, все щели. Может пролезть туда, куда официальный запрос будет идти месяц. Мона достала телефон, открыла свои контакты. – Я его найду. Он мне должен за прошлый раз, когда я вытащила его из участка после драки за бутылку. Он… отработает. Савва нахмурился, но промолчал. Его взгляд стал защитным, тревожным. – Мона, это опасно. Если это действительно серийный маньяк, и он еще жив… – Поэтому я не пойду одна, – оборвала его Мона, и её рука легко, почти небрежно коснулась его плеча. Савва замер, его уши слегка покраснели. – Ты поедешь со мной. И мы найдем Жорика вместе. А пока – я звоню Васе. Нам нужно официальное прикрытие, если мы действительно хотим эксгумацию тела из Дивноморского и сравнение ДНК. Она уже набирала номер, отходя к окну. Вилора и Савва переглянулись. Старая женщина положила ладонь на плечо внука. – Иди с ней, котёнок, – тихо сказала она. – И не отходи ни на шаг. Я слишком стара, чтобы терять тех, кто мне дорог. Савва кивнул, его челюсть напряглась. Он закрыл ноутбук, сунул его в рюкзак и встал. Высокий, спокойный, но внутри – уже на боевом взводе. А Мона, стоя у окна, уже говорила в трубку: – Вася, это я. Нам срочно нужна встреча. У меня есть зацепка по делу 87-го года. И, похоже, это не одна жертва. Нет, я не шучу. Да, прямо сейчас. Я буду через час. Она отключилась, обернулась к Савве. Их взгляды встретились. В её – решимость и искра азарта. В его – готовность идти за ней хоть на край света. – Поехали, IT-щик, – улыбнулась Мона. – Нам предстоит познакомиться с самым мерзким информатором в этом городе. Интерлюдия: В логове крысы Старый промышленный квартал на окраине города давно превратился в промзону-призрак. Заводы закрыты, цеха заколочены, но жизнь теплилась в щелях. Бомжи, бродяги, те, кто не вписался в новую реальность – все они нашли здесь свои норы. Мона и Савва шли по разбитому асфальту, мимо ржавых ворот и выбитых окон. Савва нёс в руках пакет: пельмени, хлеб, банка тушёнки и термос с горячим чаем. Мона – новую тёплую куртку, размер XXL. – Ты уверена, что он здесь? – тихо спросил Савва, оглядывая заброшенный корпус бывшего текстильного завода. – Жорик, как таракан, – ответила Мона, поправляя кулон на шее. – Всегда возвращается туда, где тепло и есть доступ к архивным подвалам через старые коммуникации. Вилора говорила, что он облюбовал чердак именно этого здания. Там еще остались старые печи, которые зимой греют от соседней котельной. Они поднялись по шаткой железной лестнице, толкнули перекошенную дверь. Внутри пахло затхлостью, мочой и чем-то кислым, химическим. Тусклый свет пробивался сквозь дыры в крыше. И в углу, на ворохе тряпья и картонных коробок, сидел он. Жорж Павлович Крысин. Жорик. Он был высоким – метр девяносто, если бы выпрямился, – но всегда сгорблен, словно пытался занять меньше места в мире. Тощий, как скелет, обтянутый желтоватой кожей. Руки длинные, пальцы тонкие, грязные, ногти обгрызены до мяса. Волосы – когда-то, видимо, рыжие – сейчас представляли собой грязно-серую лохматую копну, из которой торчали уши, неестественно большие и оттопыренные. Лицо было изможденным, глаза – водянистые, бегающие, постоянно отводящие взгляд вниз или в сторону. Но главным в его облике был голос – тонкий, вкрадчивый, ноющий, который мог мгновенно переключаться с жалости на подобострастие. Одет он был… странно. Яркие, но грязные лоскуты: бордовый пиджак, явно с чужого плеча, расшитый когда-то золотыми пуговицами (теперь их не хватало), под ним – зелёная ковбойская рубаха, заляпанная непонятными пятнами, и фиолетовые спортивные штаны. На ногах – разные кроссовки. Весь этот наряд создавал впечатление павлина, который вывалялся в помойке. Когда Мона и Савва вошли, Жорик вскинул голову, его глаза загорелись жадным, тревожным светом. – Кто-кто? А-а-а, Мона-солнышко! – заскулил он, вскакивая и тут же пригибаясь в угодливом поклоне. – Я сразу узнал! Аромат! Аромат дорогих духов и… и справедливости! Мона поморщилась, но сдержалась. Савва встал чуть впереди неё, инстинктивно заслоняя. Жорик сразу почувствовал это и сделал шаг назад, заискивающе улыбаясь беззубым ртом. – А это кто? Охрана? Телохранитель? – его голос стал ещё тоньше. – Не надо, не надо, я мирный! Я полезный! – Жорик, – спокойно, но твёрдо сказала Мона, делая шаг вперёд. – Я пришла не за болтовнёй. У меня есть работа для тебя. Деньги не заплачу, но… – она показала пакет с едой и куртку. – Вот это – твоё. Сразу. А если выполнишь задание хорошо, будет ещё. Глаза Жорика заблестели, он облизнул потрескавшиеся губы. – Работа! Для меня! Жорик всегда работает хорошо! Жорик – лучший! Жорик знает всё, всё-всё! – Он начал семенить на месте, потирая руки. – Что надо? Справку достать? Досье стащить? Фотку сделать? – Межрайонный архив, – произнёс Савва холодно, не сводя с него настороженного взгляда. – Закрытое хранилище. Дело 1988 года о неопознанном теле из Дивноморского. Номер дела – 112-88Н. Нам нужны все материалы. Фото, протоколы, экспертизы. Всё. Жорик замер, его лицо исказилось в гримасе, похожей на смесь страха и расчёта. – Межрайонный… там же… там же всё на замках! Там камеры! Там… – Там нет камер с 2015 года, – обрезал Савва. – Их сняли при консервации, а новые не поставили. И ты знаешь ход через старый вентиляционный тоннель. Вилора Петровна мне рассказывала. Ты сам хвастался, когда ещё работал, что можешь пролезть куда угодно, как мышь. Упоминание Вилоры заставило Жорика съёжиться ещё больше. Он затравленно заморгал. – Вилора Петровна… она… она всё помнит. Она не простит. Она сказала: «Ещё раз попадёшься – я сама тебя сдам ментам». Она… – Она знает, что ты здесь, – соврала Мона мягко, но внушительно. – И она разрешила. Потому что это важно. Это не кража, Жорик. Это… восстановление справедливости. Ты же хочешь, чтобы тебя снова уважали? Чтобы не смотрели, как на крысу? Попадание. Жорик дёрнулся, его лицо исказилось от горечи. – Крыса… все так зовут. Крысин-крыса. А я… я был архивариусом! Я любил те бумаги! Я… – Тогда помоги, – мягко сказала Мона, протягивая ему куртку. – Помоги найти правду. И, может, Вилора Петровна простит. А мы… мы расскажем, что ты помог. Что ты был полезен. Жорик схватил куртку, прижал к себе, ткнулся в неё носом, словно проверяя, не обман ли. Потом, судорожно кивнув, пробормотал: – Хорошо. Жорик сделает. Жорик пролезет. Но… но мне нужен фонарик. И ещё… ещё немного… храбрости. Он многозначительно посмотрел на Мону. Она вздохнула. – Савва, дай ему фонарик из рюкзака. И вот. – Она достала из кармана маленькую фляжку. – Сто грамм. Не больше. Иначе не пролезешь в тоннель. Жорик взял фляжку трясущимися руками, сделал жадный глоток, закряхтел и утёр рот рукавом. – Уххх! Во! Теперь Жорик – герой! Теперь пойду! Когда нужно? – Сегодня ночью, – сказал Савва. – В три часа, когда сменяется охрана у соседнего здания. Ты пролезаешь, находишь дело, фотографируешь всё на этот телефон. – Он протянул старый кнопочный аппарат с камерой. – Ничего не вытаскиваешь, ничего не трогаешь. Только фото. Понял? – Понял-понял! Жорик умный! Жорик сделает! – Он уже надевал куртку, которая висела на нём, как палатка, но он явно был счастлив. Мона и Савва вышли наружу, оставив Жорика с пакетом еды. Когда дверь закрылась, Савва глубоко вдохнул свежий вечерний воздух. – Боже, как он воняет, – выдохнул он.– И это ещё не самое страшное, – тихо ответила Мона, глядя на закатное небо. – Самое страшное, что таких, как он, система создала сама. Вилора говорила: он был талантлив. Но одна ошибка, один подлог из жалости к чьей-то семье – и всё. Ты изгой. Навсегда. Савва посмотрел на неё, в его глазах мелькнуло что-то тёплое, восхищённое. – Ты даже к нему относишься… по-человечески. – Потому что он – человек, – ответила Мона, встретив его взгляд. – Сломанный, грязный, мерзкий, но всё ещё человек. И пока он способен помочь раскрыть правду, я буду использовать это. Но я не забуду дать ему потом тот самый шанс. Который он, может, не заслуживает, но… который мог бы его спасти. Савва молча кивнул. И в тот момент, идя рядом с ней по вечернему городу, он понял, что влюблён окончательно и бесповоротно. Но сказать не мог. Потому что 300 лет проклятия – это не шутка. И он не хотел, чтобы она стала очередной жертвой судьбы его рода. Они шли молча, плечом к плечу, а где-то на чердаке Жорик, кутаясь в новую куртку, уже планировал свой ночной рейд в логово мёртвых секретов.

Глава 4: Цифровой след и тень перчатки

Глава 4: Цифровой след и тень перчатки На утро следующего дня, рано, около пяти утра Жорик разбудил Мону:– Мона-солнышко! – заскулил он. – Работа сделана, скинул тебе на почту! – дальше гудки. Мона скривилась: Жорж не спал всю ночь и хотел показать свою работу, поэтому счел нужным разбудит на рассвете. Ладно. Пусть живет. День будет длинным. Надо скинуть информацию Савве. Савва не спал уже двадцать часов. Экран его ноутбука отбрасывал холодный синеватый свет на его лицо, подчёркивая усталость под глазами. Но взгляд оставался острым, сфокусированным. Мона зашла в его съёмную квартиру – минималистичную студию с огромным окном во всю стену, стеллажами под потолок, заполненными техникой, и кроватью, на которой, судя по всему, никто не спал. На столе – три пустых стакана из-под энергетика, распечатки, и второй монитор, на котором мигали строки кода. – Савва, ты хоть ел что-то? – её голос прозвучал мягко, с нотками беспокойства. Он обернулся, и на его лице промелькнула извиняющаяся улыбка. – Мона, привет. Ел. Вермишель быстрого приготовления. Дважды. – Он потянулся, хрустнув позвоночником. – Я провел обработку фото дела, собрал в файл: пришлось повозиться. Кое-что нашел о деле. Садись. Она придвинула стул, чувствуя, как её пульс учащается. Когда Савва говорил *«кое-что нашёл»* таким тоном, это всегда означало прорыв.– И вот. – Савва кликнул на одну из строк. – Дело № 1203-88У. Краснодар. Убийство. Тело женщины, 26 лет, обнаружено в заброшенном цехе завода «Красный пролетарий» 13 марта 1988 года. Причина смерти – удушение. Особые приметы: отсутствует правая рука, отсечена post mortem, предположительно тяжёлым острым предметом. На шее трупа обнаружена… – он сделал паузу, впиваясь взглядом в Мону, – …одна женская перчатка. Чёрная. Шёлковая. *Левая*. Тишина в комнате стала осязаемой. – Боже мой, – выдохнула Мона. – Это пара. Это *та самая* пара. – Высокая вероятность, – кивнул Савва. – Но есть ещё кое-что. Личность жертвы. Марина Соколова. Она работала… – он снова кликнул, открывая сканы протоколов, – …на том же заводе «Красный пролетарий», что и Анна Ковалева. Только в другом цеху. Технолог-контролёр. Мона откинулась на спинку стула, её мозг уже работал на пределе. – Две женщины. Один завод. Одна пара перчаток, разделённая между ними. Анна исчезает в мае 87-го, её перчатка остаётся в чемодане. Марина убита в марте 88-го, с *другой* перчаткой на шее. Это не случайность. Это подпись. – Я думаю так же, – тихо сказал Савва. – Убийца оставляет перчатку как маркер. Как… послание. Или трофей. Дело Марины тоже не раскрыто. Вели его год, потом прекратили за отсутствием улик. Подозревали бывшего сожителя, но алиби подтвердилось. Мона резко встала, её кудри взметнулись. – Нам нужно сравнить дела. Срочно. Кто вёл расследование убийства Марины? Савва пролистал документ. – Следователь Гордеев. Тот же, что закрыл дело Анны. – Конечно, – горько усмехнулась Мона. – Конечно, тот же. Савва, это не совпадение. Это паттерн. Кто-то *очень* хотел, чтобы эти дела остались в тени. И Гордеев либо был некомпетентен, либо… либо его попросили не копать. Она достала телефон, быстро набрала сообщение. – Пишу Васе. Нам нужно официальное ходатайство о пересмотре обоих дел. Я везу ей всё, что ты нашёл. И мы идём к Вилоре. Если есть второе дело, значит, может быть и третье. И если это серийный убийца, то у него есть метод, мотив и, возможно, связь с заводом. Савва кивнул, уже копируя файлы на флешку. – Я ещё кое-что проверю. Список сотрудников завода за 1986-1989 годы. Может, кто-то пересекался с обеими жертвами. Кто-то, кто имел доступ к обеим. И ещё… – он задумался, – …перчатки. Такие не продавались в обычных магазинах. Нужно найти, где их можно было достать. Возможно, это подарок. Возможно, от одного человека. Мона положила руку ему на плечо, сжав крепко. – Ты – гений, Савва. Спасибо. Теперь ложись спать хотя бы на пару часов. Я всё отвезу Васе, потом к Вилоре Петровне. А ты отдохни. Нам предстоит длинный путь.Он посмотрел на неё снизу вверх, его светлые глаза потеплели. – Будь осторожна, Мона. Если я прав, мы разворошили что-то старое. И очень злое. Она кивнула, чувствуя, как холодок пробегает по спине. Но отступать было поздно. Ниточки стягивались. И они вели прямо в сердце тьмы.Архивный лабиринт и голос из тени Архив встретил Мону привычной тишиной, но сегодня она казалась гнетущей, почти зловещей. Вилора Петровна сидела за своим столом, на котором уже лежали две раскрытые папки – дело Анны и только что распечатанное, по просьбе Моны, дело Марины Соколовой. – Я их сравнила, – сказала Вилора вместо приветствия. Её голос был серьёзным, без обычной теплоты. – Солнышко, тут плохо. Очень плохо. Мона села напротив, сжимая в руках флешку от Саввы. – Что именно? Вилора сняла очки, протерла их, надела обратно – верный признак того, что она собирается с мыслями. – Протоколы осмотра места происшествия в деле Марины. Там есть деталь, которую я помню, потому что она тогда резанула. Тело нашли в старом литейном цехе, который закрыли ещё в 85-м. Труп лежал на металлическом столе для заготовок, руки сложены на груди, *кроме правой*, которой не было. На шее – перчатка, аккуратно завязанная, как шарф. Это не хаотическое убийство. Это ритуал.Мона кивнула, записывая. – А что с рукой? Её нашли? – Нет. Ни тогда, ни потом. Бесследно. Но судмедэксперт отметил – ампутация профессиональная. Чистый срез, одним ударом, тяжёлым инструментом типа секатора для металла или медицинской пилы. Не кухонный нож. Кто-то знал, *как* это делать. – Или имел доступ к инструментам, – добавила Мона. – Савва проверяет списки сотрудников завода. Но нам нужно больше. Вилора Петровна, вы говорили, что Гордеев закрыл оба дела. А были ли ещё дела, которые он вёл в те годы? Особенно связанные с пропажами или смертями женщин? Вилора задумалась, барабаня пальцами по столу. Затем встала и направилась к одному из дальних стеллажей. – Гордеев был активен с 1985 по 1992 год. Потом его перевели в другой город, кажется, Ростов. Я подниму его досье и список дел. Но это займёт время. А времени у нас, боюсь, мало. – Почему? – напряглась Мона. Вилора обернулась, её лицо было мрачным. – Потому что если это серийные убийства, а они спрятаны под видом несчастных случаев или нераскрытых дел, значит, убийца *умён*. Умён и терпелив. И если ты начала копать, он может это почувствовать. Город маленький. Слухи ходят быстро.

Глава 5: Профайл тени

Кабинет Василисы находился на двадцатом этаже бизнес-центра из стекла и стали. Вид из панорамного окна открывался на весь город – мосты, реку, утопающие в зелени кварталы. Но сама комната была оазисом спокойствия. Мягкий свет от торшера с тёплым абажуром, удобные кресла серого велюра, стеллаж с книгами по психологии, и стол из светлого дерева, на котором ничего лишнего – только ноутбук, блокнот в кожаной обложке и керамическая чашка с остывшим зелёным чаем. Сама Василиса сидела за столом, аккуратно убрав назад свои идеально гладкие каштановые волосы. Она была в строгом, но женственном костюме цвета графита, блузка с высоким воротником, минимум украшений – только тонкая золотая цепочка. Голубые линзы делали её взгляд почти нереальным – проницательным, спокойным, холодным, но не жестоким. Она слушала Мону уже двадцать минут, не перебивая, лишь изредка делая пометки в блокноте своим ровным, чётким почерком. Мона закончила рассказ, откинулась в кресле, выдохнула. Она чувствовала себя, как после долгого бега – опустошённой, но готовой к действию. Василиса медленно положила ручку, сцепила пальцы в замок и посмотрела на Мону долгим, оценивающим взглядом. – Значит, две жертвы. Обе молодые женщины, обе с завода. Обе с утраченными частями тела – рукой. И обе с перчаткой, оставленной убийцей. – Её голос был ровным, будто она читала лекцию. – Это не импульсивное убийство. Это продуманное. Ритуальное. И, что важно, с элементом послания. Мона, ты понимаешь, на что это похоже? – На серийного убийцу, – тихо сказала Мона. – Да. Но не на хаотичного. На организованного. – Василиса встала, подошла к окну, глядя на город сверху вниз. – Давай построим профайл. Кто он? Мона достала блокнот, готовая записывать. – Во-первых, – начала Василиса, не оборачиваясь, – возраст. Если первое убийство случилось в 1987-м, и он был тогда, скажем, от 25 до 40 лет, сейчас ему от 60 до 75. Пожилой, но, возможно, ещё активный. Достаточно сильный, чтобы ампутировать руку, но не обязательно атлет. Главное – инструмент и знание анатомии. Мона кивала, записывая. – Во-вторых, связь с заводом. Обе жертвы оттуда. Значит, он либо работал там же, либо имел регулярный доступ. Возможно, инженер, мастер, охранник, или кто-то из административного персонала. Кто-то, кого женщины знали, кому доверяли. Или хотя бы не боялись.– А перчатка? – спросила Мона. – Почему именно перчатка?Василиса повернулась, её лицо было задумчивым, почти печальным.– Перчатка – это символ. Чего? Скрытости, маски, контроля. Или… потери. Отсутствия прикосновения. Он забирает руку – орган действия, касания. И оставляет перчатку – символ того, чего они больше не могут сделать. Это может быть связано с его собственной травмой. Возможно, он потерял кого-то. Или сам пережил утрату функции руки, или близкого человека. Или…Она замолчала, прищурившись.– Или он наказывает за что-то, что женщины *сделали* своими руками. За выбор. За действие. Анна собиралась выйти замуж – надеть кольцо. Действие правой руки. Марина, судя по делу, подавала документы на развод за месяц до смерти. Подписала их. Тоже действие.Мона замерла, её сердце застучало сильнее.– Вася, ты думаешь, он убивал женщин за то, что они… что они выбирали? За самостоятельность?– Возможно. Или за то, что они отвергли *его*. Или за то, что выбрали кого-то другого. – Василиса вернулась к столу, села, смотря Моне прямо в глаза. – Мона, этот человек – контролёр. Перфекционист. Он не терпит, когда кто-то нарушает *его* план, *его* представление о том, как должно быть. Он убивает не от страсти, а от холодной убеждённости, что восстанавливает «справедливость».– Но почему он остановился? – спросила Мона. – Если он серийный, почему после 88-го нет новых жертв?Василиса задумалась.– Несколько вариантов. Первый – он уехал. Переехал в другой город, и там, возможно, были другие дела, которые не связали. Второй – он был близок к разоблачению и затаился. Третий – он сам умер или попал в больницу, тюрьму. Или… четвёртый, самый тревожный, – он не остановился. Просто стал осторожнее. Научился прятать тела лучше. Или выбирать жертв, чьи исчезновения не привлекают внимания.Тишина повисла тяжёлая, давящая.– Нам нужно поднять все дела о пропажах женщин в возрасте от 20 до 35 лет в Краснодаре и окрестностях с 1985 по 1995 год, – резко сказала Мона. – И все нераскрытые убийства женщин того же периода. И проверить, нет ли среди них других… особенностей. Других ампутаций. Других символов.– Я помогу, – кивнула Василиса. – У меня есть коллега в прокуратуре. Он поднимет доступ к закрытым делам. Но, Мона…Она встала, подошла к Моне, положила руку ей на плечо. Прикосновение было редким – Василиса держала дистанцию даже с близкими. Но сейчас в её голубых глазах светилось беспокойство.– Будь осторожна. Если этот человек жив и почувствует, что его ищут, он может стать опасен. Не для общества – для *тебя*. Потому что ты нарушаешь его спокойствие. Его контроль. А это для него – триггер.Мона сжала её руку в ответ.– Я не одна, Вася. Савва со мной. И Вилора Петровна. И скоро подключится Макар -доблестный майор. Мы справимся.Василиса кивнула, но тревога в её глазах не исчезла. Она отпустила Мону и проводила её до двери.Когда Мона уже выходила, Василиса тихо сказала:– Мона, когда найдёшь его… посмотри ему в глаза. И помни: чудовища не выглядят чудовищами. Они выглядят как соседи, коллеги, старики на скамейке. Это самое страшное.Мона кивнула и вышла. Лифт уносил её вниз, к суете города, к расследованию, к следующему шагу. Но слова Василисы звенели в голове, как предупреждающий набат.Чудовище было где-то рядом. Может быть, оно уже знало, что его начали искать. И готовилось ответить.

Глава 6: Трещины в прошлом

Жорик вернулся на следующий день вечером, когда солнце уже садилось за крыши города, окрашивая небо в тревожный оранжево-багровый цвет. Он появился в архиве, как тень – бесшумно, согбенно, прижимая к груди потрёпанный пакет.

Вилора Петровна подняла взгляд от картотеки, поморщилась.

– Жорик. Что принёс?

Он заскулил, протягивая пакет дрожащими руками:

– Вот. Из комнаты мастера. Журналы учёта. За 86-й и 87-й годы. Там… там имена. Все, кто был в цехах. И ещё… – он полез в карман своего грязного пиджака, вытащил маленькую потускневшую записную книжку в кожаном переплёте, – …это я нашёл в ящике стола. Личное. Чьё-то.

Вилора взяла книжку за самый край, как будто боялась заразиться. Открыла. Внутри – аккуратный, мелкий почерк. Записи. Даты. Имена.

*«15 марта 1987. Анна Ковалева. Цех № 3. Смена вечерняя. Разговор у проходной. Сказала, что выходит замуж. Улыбалась. Не понимает. Не видит. Петров – пустышка. Пьяница. Использует её. Надо показать. Надо объяснить».*

Вилора замерла. Её лицо побледнело. Она медленно перелистнула страницу.

*«10 октября 1987. Марина Соколова. Цех № 5. Увидел у проходной. Плакала. Говорила по телефону. Муж. Опять долги. Опять ложь. Она знает, что он мошенник. Но молчит. Боится? Или выгодно? Нельзя так. Нельзя терпеть. Надо освободить. Рука. Это символ. Она могла подписать заявление. Но не подписала».*

Мона, которую вызвала Вилора сразу после появления Жорика, читала через её плечо. Её кровь стыла.

– Это… это дневник убийцы, – прошептала она.

– Или свидетеля, который наблюдал, – тихо добавила Вилора. – Но контекст… контекст говорит о другом. «Надо освободить». «Рука – символ». Это обоснование. Самооправдание.

Мона быстро достала телефон, начала фотографировать страницы. Руки дрожали.

– Жорик, – резко обернулась она, – чей это был стол? В комнате мастера. Там была табличка? Имя?

Жорик дёрнулся, закивал.

– Да, да. Табличка ржавая. Но буквы видно. «Мастер смены. Кузнецов В.Г.»

– Кузнецов Виктор Григорьевич, – медленно произнесла Вилора, закрывая глаза. – Я помню. Он был на заводе с 70-х. Работал мастером в ремонтном цехе. Технарь. Золотые руки, говорили. Педантичный. Одинокий. Жена умерла в начале 80-х. Детей не было. После закрытия завода уволился по собственному. Куда делся – неизвестно.

– Нужно найти его, – сказала Мона, уже набирая сообщение Савве. – Срочно. Если он жив, ему сейчас…

– От 65 до 75 лет, – закончила Вилора. – Вписывается в профайл Василисы.

Мона отправила сообщение Савве с фотографиями страниц дневника и именем. Ответ пришёл через три минуты:

«Ищу. Но для полноценного поиска нужны ресурсы полиции. Базы пенсионного фонда, миграционная служба, медицинские карты. Моих каналов недостаточно. Нужен Макар».

Мона сжала телефон. Макар. Майор Вятич. Она знала о нём – Вилора упоминала его как «единственного толкового оперативника, который ещё помнит, что такое расследование, а не показуха». Он иногда приходил к ней за консультациями по старым делам, уважал её мнение, называл «профессор».

– Вилора Петровна, – сказала Мона, – вы можете связать меня с майором Вятичем? Нам нужна официальная поддержка.

Вилора кивнула, уже доставая свой старый кнопочный телефон.

– Макар – человек разумный. Он поймёт. И поможет. Особенно если покажем ему это, – она постучала пальцем по дневнику.

Она набрала номер, включила громкую связь. После трёх гудков ответил низкий, спокойный мужской голос:

– Вилора Петровна, добрый вечер. Что-то случилось?

– Макар, у меня для тебя кое-что есть. Очень серьёзное. Можешь подъехать в архив прямо сейчас?

Короткая пауза.

– Двадцать минут. Буду.

Связь прервалась. Вилора посмотрела на Мону.

– Он будет здесь через двадцать минут. Готовь всё, что у нас есть. Он не терпит пустой болтовни. Ему нужны факты. И ниточки, связывающие их.

Мона кивнула, уже раскладывая на столе распечатки: дело Анны, дело Марины, страницы дневника, список сотрудников завода, который Савва прислал накануне.

Жорик, стоявший в углу, тихо спросил:

– Я… я могу идти?

Вилора посмотрела на него холодно, но не жестоко.

– Иди. И спасибо. Ты помог. Вот остальное, – она протянула ему деньги.– Больше не приходи без вызова. И никому ни слова. Понял?

Он закивал, схватил деньги и исчез, как дым.

Встреча

Ровно через двадцать минут дверь архива открылась, и вошёл он.

Макар Вятич.

Первое, что бросалось в глаза – его спокойствие. Не показное, а глубинное. Он двигался уверенно, но без суеты, каждый шаг выверен, каждый жест точен. Высокий, чуть за метр восемьдесят пять, подтянутый, с широкими плечами и прямой спиной. Одет был просто, но дорого: тёмно-серый джемпер из мягкой шерсти, чёрные джинсы, ветровка цвета графита. Лицо открытое, с чёткими чертами – волевой подбородок, прямой нос, высокий лоб. Волосы тёмно-русые, коротко подстрижены, с первой сединой на висках. Глаза – серые, внимательные, спокойные, но видящие всё.

Он окинул взглядом комнату, заметил Мону, кивнул ей приветственно, потом подошёл к Вилоре и легко коснулся её плеча.

– Профессор, – его голос был негромким, но глубоким. – Ты меня заинтриговала. Что у нас?

Вилора указала на стол.

– Садись. Это Мона, частный детектив. Она копала старое дело и… накопала больше, чем ожидала.

Макар сел, положив руки на стол – открытый жест, приглашающий к диалогу. Мона почувствовала, как её нервозность уходит. Этот человек не судил. Он слушал.

Она начала рассказывать. Методично, без эмоций. Анна. Марина. Перчатки. Руки. Завод. Дневник. Кузнецов. Макар не перебивал, лишь изредка кивал, делая пометки в небольшом кожаном блокноте.

Когда она закончила, он откинулся на спинку стула, сцепил пальцы.

– Так. У нас есть две подтверждённые жертвы. Одна пропавшая, вторая убитая. Дневник с чётким мотивом и именем потенциального подозреваемого. Кузнецов. – Он посмотрел на Вилору. – Ты его помнишь?

– Помню. Тихий. Мастер своего дела. Жена умерла от рака. Говорили, он очень тяжело перенёс.

– Потеря контроля, – пробормотал Макар. – Жена умерла, он не смог её спасти. Возможно, это триггер. Женщины, которые «делают неправильный выбор», напоминают ему о бессилии. Он их «освобождает». Спасает от их ошибок. – Он постучал пальцем по дневнику. – Это не сумасшедший. Это человек с системой ценностей. Искажённой, но логичной для него. Опасный.

Мона почувствовала, как вдоль позвоночника побежал холодок. Макар говорил о маньяке так же спокойно, как о шахматной партии.

– Нам нужно найти Кузнецова, – сказала она. – Если он жив, он может быть опасен. Если мёртв – нужно подтвердить и закрыть дела.

– Я запущу поиск по своим каналам, – кивнул Макар. – Пенсионный фонд, больницы, морги, ЗАГС. Но, – он посмотрел на Мону внимательно, – судя по твоим словам, есть ещё кое-кто, кто помогает. Савва. IT-специалист. Я хотел бы с ним познакомиться. И координировать действия. Чем быстрее, тем лучше.

Мона достала телефон.

– Я позвоню ему сейчас.

Она набрала номер. Савва ответил мгновенно:

– Мона, что-то есть?

– Да. Приезжай в архив. У нас майор Вятич. Нужно объединить ресурсы.

– Еду. Двадцать минут.

Пока ждали Савву, Макар изучал дневник, фотографируя страницы на служебный телефон. Вилора заварила чай, расставила стаканы. Мона ходила по комнате, не в силах усидеть.

– Мона, – окликнул её Макар. Она остановилась. Он смотрел на неё спокойно, но в его взгляде читалась серьёзность. – Ты молодец. Ты подняла то, что лежало мёртвым грузом тридцать пять лет. Но дальше будет сложнее. И опаснее. Если Кузнецов жив и почувствует, что мы близко, он может… отреагировать. Так что с этого момента – никаких самостоятельных походов, никаких рисков. Ты работаешь через меня. Договорились?

Она хотела было возразить, но встретила его взгляд и поняла: это не приказ. Это забота. И профессионализм.

– Договорились, – кивнула она.

В этот момент дверь открылась, и вошёл Савва. Высокий, в чёрной куртке, с рюкзаком за спиной, светлые глаза внимательно сканировали комнату. Он сразу заметил Макара, оценил его – взгляд встретил взгляд – и кивнул уважительно.

– Майор Вятич, я полагаю?

– Савва, – Макар встал, протянул руку. Они пожали друг другу руки – короткое, крепкое рукопожатие, без позёрства. – Вилора Петровна много о тебе рассказывала. Садись. У нас есть задача.

Савва сел, достал ноутбук, открыл его. На экране – уже развёрнутая схема поиска.

– Виктор Григорьевич Кузнецов, 1952 года рождения. Последняя официальная запись – увольнение с завода в декабре 1989-го. После этого – пустота. Ни пенсионных начислений, ни медицинских обращений, ни смерти. Как будто растворился.

Макар нахмурился.

– Или сменил документы. Или уехал далеко. Или…

– …или он мёртв, но смерть не зарегистрирована, – закончил Савва. – Я проверил базы захоронений. В Краснодаре нет. Но есть один момент.

Он повернул ноутбук к Макару и Моне. На экране – скан газетной статьи 1995 года. Заголовок: «В районе станицы Северской обнаружено тело пожилого мужчины».

– Тело нашли в лесополосе. Документов при нём не было. Опознать не смогли. Захоронили как неустановленное лицо на местном кладбище. Примерный возраст – 60-70 лет. Причина смерти – остановка сердца. Особые приметы… – Савва сделал паузу, – …отсутствие мизинца на правой руке. Старая травма.

Вилора резко подняла голову.

– У Кузнецова не было мизинца. Я помню. Производственная травма, ещё в молодости. Об этом говорили.

Тишина.

– Нужна эксгумация, – сказал Макар. – И сравнение ДНК. Если это он, значит, он умер в 95-м. Значит, после 89-го могли быть ещё жертвы, но не его. Или…

– …или он не один, – тихо сказала Мона.

Все посмотрели на неё.

– Что ты имеешь в виду? – спросил Макар.

Мона подошла к столу, положила руки на край, глядя в глаза майору.

– Дневник обрывается в 89-м году. Ноябрь. Последняя запись про Марину. А потом – ничего. Как будто он остановился. Испугался? Или… передал эстафету? Научил кого-то? Или был не один с самого начала?

Савва быстро заскользил пальцами по клавишам.

– Есть ещё одно дело. Я нашёл его сегодня днём, но не был уверен. Теперь… – он открыл файл. – 1989 год. Июнь. Пропала женщина, Елена Воронцова, 29 лет. Мать двоих детей, разведена. В её квартире обнаружена кровь. Много. Но тело не нашли. Дело закрыли через год. Детей передали в детский дом.

Мона почувствовала, как сжимается сердце.

– Она с завода?

– Нет. Но её бывший муж – да. Слесарь. Работал в том же цехе, что и Кузнецов. Его допрашивали, но алиби подтвердилось. Отпустили.

– Имя мужа? – резко спросил Макар.

– Воронцов Геннадий Сергеевич.

Макар открыл свой блокнот, нашёл список сотрудников завода, который Вилора подняла накануне. Провёл пальцем по строчкам.

– Есть. Воронцов Г.С. Слесарь-ремонтник. Цех № 2. С 1978 по 1990 год.

– Проверь его, – сказала Мона. – Срочно. Что с ним сейчас, где он, жив ли.

Савва уже работал. Через минуту:

– Жив. 68 лет. Прописан в Краснодаре, улица Тургенева, дом 45, квартира 12. Пенсионер. Инвалид второй группы. Диабет, проблемы с сердцем. Последнее посещение больницы – три недели назад.

Макар встал.

– Завтра утром едем к нему. Официально. Я, ты, Савва, и Мона – как консультант. Посмотрим ему в глаза. Проверим, что за человек. И если надо – надавим.

Мона кивнула, чувствуя, как адреналин начинает разгоняться по венам.

– А если это не он?

– Тогда он знает, кто, – спокойно ответил Макар. – Маленький завод. Все друг друга знали. Если там был маньяк, кто-то видел. Кто-то догадывался. И молчал.

Он посмотрел на часы.

– Всем по домам. Спать. Завтра в восемь ноль-ноль встречаемся у меня в отделе. Адрес вышлю. Вилора Петровна, – он повернулся к ней, – спасибо. Как всегда, ты – компас в этом хаосе.

Вилора кивнула, её глаза блестели.

– Найдите его, Макар. Найдите и закройте это. Чтобы эти женщины наконец-то упокоились.

– Найдём, – твёрдо сказал он.

Когда все разошлись, Мона осталась в архиве ещё на несколько минут. Вилора заваривала себе последний чай перед уходом.

– Вилора Петровна, – тихо сказала Мона, – а если мы найдём его, и он скажет, что делал это из… из любви? Из желания спасти?

Вилора медленно повернулась к ней, её старое, мудрое лицо было серьёзным.

– Мона, зло редко называет себя злом. Оно всегда находит красивые слова. «Спасение», «справедливость», «любовь». Но когда ты забираешь у человека выбор, когда ты решаешь за него, что ему лучше, и убиваешь его за это – ты не спаситель. Ты тиран. Бог комплекса.

Мона кивнула, чувствуя, как внутри выстраивается стальной стержень.

– Мы его найдём.

– Найдёте, – согласилась Вилора. – И тогда посмотришь ему в глаза. И увидишь: чудовище. Или просто старик, который сошёл с ума от одиночества и горя. Но результат один. Он забрал жизни. И за это нужно ответить.

Мона вышла в ночной город. Воздух был холодным, свежим. Где-то там, в одной из квартир, среди обычных людей, жил человек, который, возможно, знал, где правая рука Марины Соколовой. И где тело Елены Воронцовой.

И завтра они придут к нему.

Глава 7: Лицо в зеркале

Утро встретило команду серым, моросящим дождём. Мона приехала к зданию оперативно-аналитического отдела за десять минут до назначенного времени. Савва уже стоял у входа – в чёрной непромокаемой куртке, с рюкзаком за спиной, лицо сосредоточенное, взгляд внимательный.

– Мона, – кивнул он. – Готова?

– Нет, – честно ответила она. – Но это не важно.

Он тихо хмыкнул, но в его глазах мелькнуло понимание. Они вместе поднялись на третий этаж. Макар ждал их в своём кабинете – просторном, светлом, с большим окном и минималистичной обстановкой. На стене – карта города с красными точками, на столе – папки, ноутбук, два термоса с кофе.

Сам Макар был в форме – безупречно отглаженной, с погонами майора. Он выглядел собранным, спокойным, готовым.

– Садитесь, – указал он на стулья. – План такой: едем втроём. Я – как следователь, официально. Вы двое – консультанты. Савва, ты будешь фиксировать на диктофон, если он согласится говорить. Мона, ты наблюдаешь. Реакции, мимику, то, что между слов. Если почувствуешь, что он врёт – дашь мне знак.

– Какой? – спросила Мона.

– Покашляй. Дважды.

Она кивнула.

– А если он откажется разговаривать?

– Тогда включим официальный рычаг. Повестка в отдел. Но я надеюсь, что до этого не дойдёт. Старик, больной, одинокий. Возможно, он даже рад будет, что кто-то пришёл. – Макар встал, взял папку. – Поехали.

Они спустились к служебной машине – тёмно-синий седан без опознавательных знаков. Макар сел за руль, Мона – на переднее сиденье, Савва – назад. Дождь усиливался, барабаня по крыше машины, как метроном, отсчитывающий время.

Улица Тургенева оказалась тихим, старым районом – пятиэтажки хрущёвской эпохи, облезлые подъезды, детские площадки с ржавыми качелями. Дом 45 ничем не выделялся. Подъезд пах сыростью и кошачьей мочой. Лифта не было. Они поднялись на третий этаж пешком.

Квартира 12. Макар позвонил. Долгие секунды тишины. Потом – шарканье, кашель, скрип замка.

Дверь приоткрылась на цепочку. В щели показалось лицо.

Старик. Лет под семьдесят. Лицо осунувшееся, небритое, с сетью морщин. Глаза мутные, водянистые, но настороженные. Редкие седые волосы, торчащие во все стороны. Одет в застиранную майку и видавшие виды спортивные штаны. От него пахло лекарствами и немытым телом.

– Чего надо? – голос хриплый, подозрительный.

Макар достал удостоверение.

– Майор Вятич, оперативно-аналитический отдел. Геннадий Сергеевич Воронцов?

– Ну я. Чего случилось? Я ничего не…

– Мы не по поводу вас. По старому делу. Можем войти? Несколько вопросов.

Старик помедлил, потом снял цепочку, отступил. Они вошли.

Квартира была маленькой, захламлённой, с запахом застоявшегося воздуха и чего-то кислого. В комнате – старый диван, телевизор, стол, заваленный пустыми блистерами от таблеток и грязной посудой. На стенах – выцветшие обои, пятна сырости. Никаких фотографий. Никаких личных вещей.

Макар сел на край дивана, указал Моне и Савве сесть рядом. Воронцов остался стоять, привалившись к стене, скрестив руки на груди.

– Геннадий Сергеевич, – начал Макар спокойно, – мы расследуем дело о пропаже вашей бывшей жены, Елены Воронцовой. 1989 год. Помните?

Лицо старика дёрнулось. Глаза метнулись в сторону.

– Да чего помнить. Тридцать лет прошло. Её не нашли. Закрыли дело. Детей забрали. Всё.

– Но вы ведь думали о том, что с ней могло случиться? – Макар говорил мягко, почти участливо. – Вы же были с ней в браке. Знали её.

Воронцов хмыкнул, злобно.

– Знал. Дура она была. Вечно не там, не с теми. Развелась со мной, говорит, я пью. А сама… сама с кем попало путалась. Я предупреждал – плохо кончишь. Вот и кончила.

Мона напряглась. Его тон был не скорбным. Он был довольным.

– Вы считаете, она заслужила то, что с ней случилось? – спросил Макар, не меняя интонации.

Воронцов пожал плечами.

– Я не считаю. Я знаю. Она выбрала. Сама. Бросила семью. Детей. Меня. За что? За какого-то… – он осёкся, смолчал.

– За кого? – тихо переспросил Макар.

– Не знаю. Не помню. Да и не важно уже.

Савва, сидевший рядом с Моной, тихо включил диктофон в кармане. Мона смотрела на Воронцова, пытаясь прочесть его. Он был зол. Он был обижен. Но был ли он убийцей?

– Геннадий Сергеевич, вы работали на заводе «Красный пролетарий», – продолжил Макар. – Вместе с мастером Кузнецовым. Виктором Григорьевичем. Помните его?

Воронцов замер. На его лице мелькнуло что-то – страх? Осторожность?

– Кузнецова? Да. Был такой. Мастер. Хороший. Справедливый.

– А близко вы с ним общались?

– Как все. На работе.

– А вне работы?

Пауза.

– Не, не особо. Он больше к себе.

Макар достал из папки фотокопию страницы дневника. Положил на стол.

– Узнаёте почерк?

Воронцов подошёл, посмотрел. Его лицо побледнело.

– Это… это его. Виктора. Он всегда так писал. Аккуратно.

– Читали когда-нибудь его записи?

– Нет. Он их прятал.

– А знали, что он записывает?

Воронцов сглотнул, отвернулся.

– Ну… догадывался. Он говорил, что ведёт… типа дневник. Для себя. Чтоб помнить.

– Что помнить? – Макар подался вперёд, его голос стал чуть жёстче.

– Не знаю! Он не делился!

Мона покашляла. Дважды. Макар уловил.

– Геннадий Сергеевич, – сказал он ровно, глядя старику прямо в глаза, – в этом дневнике Кузнецов описывает, как он наблюдал за женщинами с завода. И как решал их «освободить» от неправильного выбора. Вы знали, что он убивал?

Тишина. Долгая, звенящая.

Воронцов опустился на стул, закрыл лицо руками.

– Я… я не знал. Точно. Я только… только догадывался.

– Когда?

– После того, как Лены не стало. Я… я вспомнил. Виктор как-то говорил. Про руки. Что руки – это выбор. Что если женщина делает неправильный выбор, она… она теряет право выбирать.

Мона почувствовала, как кровь стынет в жилах.

– И вы ничего не сказали? Не пошли в полицию?

Воронцов поднял голову, в его глазах – злоба и страх.

– А чего сказать? Доказательств не было! Да и… и я боялся. Виктор был странный. Сильный. Умный. Если бы узнал, что я на него… Он бы и меня…

Макар встал, подошёл ближе.

– Где Кузнецов сейчас?

– Не знаю. Умер, наверное. Сто лет уже прошло.

– А тело Елены? Где её тело?

Воронцов закачал головой.

– Не знаю. Клянусь. Я не знаю. Виктор никогда не говорил. Он только… только однажды сказал, что «она теперь там, где тихо». Больше ничего.

Макар выпрямился, посмотрел на Мону и Савву. В его глазах – холодная решимость.

– Геннадий Сергеевич, вы поедете с нами в отдел. Дадите официальные показания. И мы найдём то, что осталось от Кузнецова. И от вашей бывшей жены.

Воронцов не сопротивлялся. Он только кивнул, обречённо.

По дороге обратно в машине царила тишина. Воронцов сидел сзади, уставившись в окно. Савва просматривал запись на диктофоне. Мона смотрела на дождь, текущий по стеклу.

– Он не убийца, – тихо сказала она.

– Но пособник, – ответил Макар. – Знал, молчал. Это тоже вина.

Мона кивнула.

– А где искать Кузнецова? Или его тело?

Макар сжал руль.

– Савва, ты говорил, есть неопознанное тело из 95-го. В Северской. Завтра поднимаем эксгумацию. Если это он – дело закрыто. Если нет – ищем дальше.

Савва кивнул.

– Я подниму все базы кладбищ, моргов, больниц Краснодарского края с 1990 по 2000 год. Возможно, где-то есть ещё «неопознанный мужчина» с отсутствием мизинца.

– Делай, – коротко сказал Макар.

Мона повернуласьк нему.

– А если он жив? Если всё это время он прятался?

Макар посмотрел на неё, и в его глазах она увидела то, что видела у Василисы – знание тёмной стороны человеческой природы.

– Тогда мы его найдём. И посадим. Навсегда.

Дождь усилился, превращая город в размытое пятно. Где-то там, возможно, лежали кости трёх женщин, чьи руки были отняты у них за «неправильный выбор».

И команда Моны не остановится, пока не вернёт им голоса.

Глава 8: Папка из серого картона

Утро встретило команду серым, моросящим дождём. Мона приехала к зданию оперативно-аналитического отдела за десять минут до назначенного времени. Савва уже стоял у входа – в чёрной непромокаемой куртке, с рюкзаком за спиной, лицо сосредоточенное, взгляд внимательный.

– Мона, – кивнул он. – Готова?

– Нет, – честно ответила она. – Но это не важно.

Он тихо хмыкнул, но в его глазах мелькнуло понимание. Они вместе поднялись на третий этаж. Макар ждал их в своём кабинете – просторном, светлом, с большим окном и минималистичной обстановкой. На стене – карта города с красными точками, на столе – папки, ноутбук, два термоса с кофе.

Сам Макар был в форме – безупречно отглаженной, с погонами майора. Он выглядел собранным, спокойным, готовым.

– Садитесь, – указал он на стулья. – План такой: едем втроём. Я – как следователь, официально. Вы двое – консультанты. Савва, ты будешь фиксировать на диктофон, если он согласится говорить. Мона, ты наблюдаешь. Реакции, мимику, то, что между слов. Если почувствуешь, что он врёт – дашь мне знак.

– Какой? – спросила Мона.

– Покашляй. Дважды.

Она кивнула.

– А если он откажется разговаривать?

– Тогда включим официальный рычаг. Повестка в отдел. Но я надеюсь, что до этого не дойдёт. Старик, больной, одинокий. Возможно, он даже рад будет, что кто-то пришёл. – Макар встал, взял папку. – Поехали.

Они спустились к служебной машине – тёмно-синий седан без опознавательных знаков. Макар сел за руль, Мона – на переднее сиденье, Савва – назад. Дождь усиливался, барабаня по крыше машины, как метроном, отсчитывающий время.

Улица Тургенева оказалась тихим, старым районом – пятиэтажки хрущёвской эпохи, облезлые подъезды, детские площадки с ржавыми качелями. Дом 45 ничем не выделялся. Подъезд пах сыростью и кошачьей мочой. Лифта не было. Они поднялись на третий этаж пешком.

Квартира 12. Макар позвонил. Долгие секунды тишины. Потом – шарканье, кашель, скрип замка.

Дверь приоткрылась на цепочку. В щели показалось лицо.

Старик. Лет под семьдесят. Лицо осунувшееся, небритое, с сетью морщин. Глаза мутные, водянистые, но настороженные. Редкие седые волосы, торчащие во все стороны. Одет в застиранную майку и видавшие виды спортивные штаны. От него пахло лекарствами и немытым телом.

– Чего надо? – голос хриплый, подозрительный.

Макар достал удостоверение.

– Майор Вятич, оперативно-аналитический отдел. Геннадий Сергеевич Воронцов?

– Ну я. Чего случилось? Я ничего не…

– Мы не по поводу вас. По старому делу. Можем войти? Несколько вопросов.

Старик помедлил, потом снял цепочку, отступил. Они вошли.

Квартира была маленькой, захламлённой, с запахом застоявшегося воздуха и чего-то кислого. В комнате – старый диван, телевизор, стол, заваленный пустыми блистерами от таблеток и грязной посудой. На стенах – выцветшие обои, пятна сырости. Никаких фотографий. Никаких личных вещей.

Макар сел на край дивана, указал Моне и Савве сесть рядом. Воронцов остался стоять, привалившись к стене, скрестив руки на груди.

– Геннадий Сергеевич, – начал Макар спокойно, – мы расследуем дело о пропаже вашей бывшей жены, Елены Воронцовой. 1989 год. Помните?

Лицо старика дёрнулось. Глаза метнулись в сторону.

– Да чего помнить. Тридцать лет прошло. Её не нашли. Закрыли дело. Детей забрали. Всё.

– Но вы ведь думали о том, что с ней могло случиться? – Макар говорил мягко, почти участливо. – Вы же были с ней в браке. Знали её.

Воронцов хмыкнул, злобно.

– Знал. Дура она была. Вечно не там, не с теми. Развелась со мной, говорит, я пью. А сама… сама с кем попало путалась. Я предупреждал – плохо кончишь. Вот и кончила.

Мона напряглась. Его тон был не скорбным. Он был довольным.

– Вы считаете, она заслужила то, что с ней случилось? – спросил Макар, не меняя интонации.

Воронцов пожал плечами.

– Я не считаю. Я знаю. Она выбрала. Сама. Бросила семью. Детей. Меня. За что? За какого-то… – он осёкся, смолчал.

– За кого? – тихо переспросил Макар.

– Не знаю. Не помню. Да и не важно уже.

Савва, сидевший рядом с Моной, тихо включил диктофон в кармане. Мона смотрела на Воронцова, пытаясь прочесть его. Он был зол. Он был обижен. Но был ли он убийцей?

– Геннадий Сергеевич, вы работали на заводе «Красный пролетарий», – продолжил Макар. – Вместе с мастером Кузнецовым. Виктором Григорьевичем. Помните его?

Воронцов замер. На его лице мелькнуло что-то – страх? Осторожность?

– Кузнецова? Да. Был такой. Мастер. Хороший. Справедливый.

– А близко вы с ним общались?

– Как все. На работе.

– А вне работы?

Пауза.

– Не, не особо. Он больше к себе.

Макар достал из папки фотокопию страницы дневника. Положил на стол.

– Узнаёте почерк?

Воронцов подошёл, посмотрел. Его лицо побледнело.

– Это… это его. Виктора. Он всегда так писал. Аккуратно.

– Читали когда-нибудь его записи?

– Нет. Он их прятал.

– А знали, что он записывает?

Воронцов сглотнул, отвернулся.

– Ну… догадывался. Он говорил, что ведёт… типа дневник. Для себя. Чтоб помнить.

– Что помнить? – Макар подался вперёд, его голос стал чуть жёстче.

– Не знаю! Он не делился!

Мона покашляла. Дважды. Макар уловил.

– Геннадий Сергеевич, – сказал он ровно, глядя старику прямо в глаза, – в этом дневнике Кузнецов описывает, как он наблюдал за женщинами с завода. И как решал их «освободить» от неправильного выбора. Вы знали, что он убивал?

Тишина. Долгая, звенящая.

Воронцов опустился на стул, закрыл лицо руками.

– Я… я не знал. Точно. Я только… только догадывался.

– Когда?

– После того, как Лены не стало. Я… я вспомнил. Виктор как-то говорил. Про руки. Что руки – это выбор. Что если женщина делает неправильный выбор, она… она теряет право выбирать.

Мона почувствовала, как кровь стынет в жилах.

– И вы ничего не сказали? Не пошли в полицию?

Воронцов поднял голову, в его глазах – злоба и страх.

– А чего сказать? Доказательств не было! Да и… и я боялся. Виктор был странный. Сильный. Умный. Если бы узнал, что я на него… Он бы и меня…

Макар встал, подошёл ближе.

– Где Кузнецов сейчас?

– Не знаю. Умер, наверное. Сто лет уже прошло.

– А тело Елены? Где её тело?

Воронцов закачал головой.

– Не знаю. Клянусь. Я не знаю. Виктор никогда не говорил. Он только… только однажды сказал, что «она теперь там, где тихо». Больше ничего.

Макар выпрямился, посмотрел на Мону и Савву. В его глазах – холодная решимость.

– Геннадий Сергеевич, вы поедете с нами в отдел. Дадите официальные показания. И мы найдём то, что осталось от Кузнецова. И от вашей бывшей жены.

Воронцов не сопротивлялся. Он только кивнул, обречённо.

По дороге обратно в машине царила тишина. Воронцов сидел сзади, уставившись в окно. Савва просматривал запись на диктофоне. Мона смотрела на дождь, текущий по стеклу.

– Он не убийца, – тихо сказала она.

– Но пособник, – ответил Макар. – Знал, молчал. Это тоже вина.

Мона кивнула.

– А где искать Кузнецова? Или его тело?

Макар сжал руль.

– Савва, ты говорил, есть неопознанное тело из 95-го. В Северской. Завтра поднимаем эксгумацию. Если это он – дело закрыто. Если нет – ищем дальше.

Савва кивнул.

– Я подниму все базы кладбищ, моргов, больниц Краснодарского края с 1990 по 2000 год. Возможно, где-то есть ещё «неопознанный мужчина» с отсутствием мизинца.

– Делай, – коротко сказал Макар.

Мона повернулась к нему.

– А если он жив? Если всё это время он прятался?

Макар посмотрел на неё, и в его глазах она увидела то, что видела у Василисы – знание тёмной стороны человеческой природы.

– Тогда мы его найдём. И посадим. Навсегда.

Дождь усилился, превращая город в размытое пятно. Где-то там, возможно, лежали кости трёх женщин, чьи руки были отняты у них за «неправильный выбор».

И команда Моны не остановится, пока не вернёт им голоса.

Глава 9: При свете ксеноновых ламп

Глава 9: При свете ксеноновых ламп

В морге пахло кислым железом и йодом. Белёсый свет ксеноновых ламп размывал тени, и Савва подумал, что этим лампам безразлично, кто лежит на каталке – гений или преступник. Запах формалина и старости въелся в кожу. Макар, скинув перчатки, смотрел на запылённое окно архива, за которым клубился туманный краснодарский вечер. Эксгумация дала ответ, который лишь породил десяток новых вопросов. Да, это был Кузнецов. Патологоанатом, сухонький мужчина в фартуке, хлопнул перчаткой по металлическому бортику.

– С мизинцем совпало. Группа крови, изотопный профиль волос – тоже. Гемагглютинация дала чистый маркер. Одним словом, Кузнецов.

Мона молча кивнула: на шапочке сине-чёрным маркером был выведен её собственный тезис – «Факт ≠ Истина». Тело нашлось, но объяснений стало меньше. Как он, одиночка без машины, оказался в сосновых ельниках за сорок километров от последней отметки телефона?

– Вопрос леса я беру на себя, – сказала она. – Попробую дёрнуть пару людей из «Охраны угодий», узнаю, кто и что видел по камерам. Её каналы уже работали, сеть закинута. Информация о последних днях Кузнецова должна была всплыть, как труп в стоячей воде. Рано или поздно.

Провал с перчаткой бесил Макара. Перчатка Соколовой будто растворилась в воздухе. Вещественное доказательство хранилось не долго, исчезло в первую неделю расследования. почему не обратили на это внимания? Это был раздражающий вопрос.

Перчатка Анны не дала результата. Вернее результат был странным: практически стерильна, никаких следов. Можно смело предполагать, что подброшена с умыслом. Каким?

-Перчатка Анны, – сказала она тихо, не глядя на Макара. – Совершенно стерильная. Кто-то не просто подбросил улику. Кто-то демонстративно показал нам свою осторожность. Или… свою насмешку.

Тело Елены Воронцовой разыскивали всей командой. Нашла (кто бы сомневался!) Вилора ( не зря же имя у нее – Виктория Лорда, в честь победы Ленина!): органы решили, что нашли труп проститутки. Вилора светилась мрачным удовлетворением:

-Воронцову опознали по фото. По той самой детали, которую «доблестные» коллеги решили не замечать, – отрезанная рука. Труп проститутки, говорили? Удобно. Мусор на свалке. Нашли у старого кладбища. Это не случайность. Это почерк. Место выбрано со смыслом, с намёком на вечный покой, которого у жертвы не будет.

Она положила перед ними распечатку – размытый кадр с места обнаружения. На заднем плане угадывался силуэт кладбищенской ограды. Новая зацепка, тянущаяся, как нить Ариадны, в самый центр лабиринта.

Кузнецова никто поблизости не видел (Макар проверил). Цифровые джунгли Саввы не дали почти ничего. Кузнецов растворился в эфире до своего последнего выхода в лес. И это тоже был знак. Но среди цифрового пепла Савва отыскал алмаз – скан железнодорожного билета. Билета в Геленджик! Неужели придется встречаться с женихом Анны, Сергеем Петровым?

-Первоначальная версия, обычно самая верная, – буркнула под нос Мона, сама сомневаясь в причастности Петрова. – Да , муж, в нашем случае жених, в большинстве случаев виновен. Но у нас эксклюзив.. Без руки.

Макар решил навестить и побеседовать с бывшим яхтсменом. Мона напросилась за компанию: ей нужен был портрет убийцы, надо собрать максимум информации для Васи, она его для Моны и нарисует. Профайлер от Бога, но пока мало данных. Ни один факт не становился в свой пазл, все было намазано и притёрто.

Мона бесшумно встала рядом:

-Я еду с тобой.

-Зачем? Собирать портрет по горячим следам?

-По горячим? След уже остывший, Макар. Но Петров – живой кусок пазла. Его жесты, интонации, что он скрывает за улыбкой… Мне нужно это видеть. Чтобы Василиса могла это нарисовать. Она ждёт данных. А я не подвожу своих.

Савва, тем временем, погрузился в цифровую пучину времени. Его запрос был прост и безграничен: найти подобное. Савва искал подобные преступления за период с 1985г до смерти Кузнецова. Всплыли пара дел. История любила повторяться, и Савва искал её отголоски в затхлых электронных папках и оцифрованных газетных полосах.

-Нашёл пару интересных теней, – сообщил он, голос его звучал из колонки устало и призрачно. – Всё обсудим на сборе. Завтра. У Вилоры.

Вилора кивнула, и в её глазах мелькнула искорка чего-то, почти человеческого.

-Я обещала меренговый рулет. Архив к восьми будет наш. Прибывайте все. Мона, Макар – с новостями из Геленджика. Савва – с призраками из прошлого. Василиса вечером даст знать, сможет присутствовать или нет.

Они расходились в предрассветной мгле, каждый со своей ношей. Макар думал о билете в Геленджик – маленьком бумажном ключе, который мог открыть дверь в ад. Мона рисовала в уме будущий портрет: холодные глаза, уверенные движения, тайна, спрятанная внутренним спокойствием. А в тишине архива, среди тонн безмолвной бумаги, уже ждала их следующая встреча. И меренговый рулет, сладкий и воздушный, на столе, вокруг которого они попытаются сложить картину из крови, тайн и отрезанных рук.

Глава 10: Геленджик. Шкипер в синей кепке

Глава 10: Геленджик. Шкипер в синей кепке

Дорога в Геленджик была молчаливой. Макар вёл машину, его профиль на фоне мелькающих кипарисов был непроницаем. Мона листала досье в планшете, но мысли её кружились вокруг одной фразы: «Вы все тут как эти невесты – слово дали и тут же за ветром!»

Они нашли его не в офисе и не в марине. Они нашли его на пыльной парковке у оптового склада на самой окраине города, где пахло мазутом, дешёвым пластиком и тоской. Он разгружал коробки с яркими пляжными ковриками из фургона с потёртыми боками.

Сергей Викторович Петров. Бывший яхтсмен, мечтавший о гонках и белых парусах на фоне лазурного моря. Теперь он был человеком в синей бейсболке с выцветшим логотипом пива, в застиранной футболке и рабочих штанах. Его движения были отработаны до автоматизма, но в каждом взмахе, в котором он швырял коробку на поддон, читалась не физическая усталость, а глухое, выжженное равнодушие. Жизнь сломала его не одним ударом, а долгими, монотонными годами трения.

Макар вышел из машины. Его спортивная, подтянутая фигура в тёмном джемпере и аккуратных джинсах резко контрастировала с окружающим убожеством. Он не был похож на стереотипного опера. Скорее, на девелопера, забредшего не в тот район. Но его спокойный, всевидящий взгляд заставил нескольких грузчиков замереть.

–Сергей Викторович? – голос Макара был ровным, без угрозы, но и без дружелюбия. Просто констатация.

Петров обернулся. Лицо его было изборождено морщинами, загорелое до цвета старой кожи. Глаза, когда-то, наверное, ясные и дерзкие, теперь были тусклыми, как мутное стекло. Он смерил Макара взглядом, потом перевёл его на Мону, вышедшую из машины. В его взгляде не было ни удивления, ни страха. Было лишь привычное ожидание неприятностей.

-Я. А вы кто? Покупатели? Склад закрыт для розницы.

-Майор Вятич, оперативно-аналитический отдел. Это моя коллега. Хотели бы задать несколько вопросов. Не помешаем?

Петров пожал плечами, вытер ладони о штаны.

-Делайте что хотите. У меня график. Среда, пятница, воскресенье – развоз. Сегодня среда.– Он говорил монотонно, как заведённая машина, озвучивающая своё расписание. Ад по расписанию.

Он повёл их не в контору, а к старой скамейке у забора, откуда открывался вид на ржавые цистерны и полоску далёкого моря. Село, тяжело вздохнув.

-Про что вопросы? Я налоги плачу. С пожарными всё утряс.

-Про 1987 год, Сергей Викторович. Про Анну.

Мона, стоя чуть поодаль, наблюдала. Она видела, как при этом имени в Петрове ничего не дрогнуло. Не было вспышки боли, но не было и полного равнодушия. Было… ничего. Как будто имя стёрлось из памяти вместе с чувствами.

-Анна, – повторил он без интонации. – Давно было. Она сбежала. От меня, от города. Что тут ещё спрашивать? В милиции всё сказал тогда.

-Вы сказали очень мало, – мягко вставил Макар. – И уехали из Краснодара почти сразу. Почему так быстро?

Петров уставился в точку на асфальте.

-А зачем оставаться? Насмешка одна. Жених, которого кинули. Все пальцами показывали. Лучше начать с нуля. Вот и начал.– Он махнул рукой в сторону фургона и склада. «С нуля».

-Вы её искали? – спросила Мона, делая шаг вперёд.

Он наконец поднял на неё взгляд. В его тусклых глазах мелькнуло что-то похожее на презрение.

-Искал. Первый месяц. Потом понял. Если женщина не хочет, чтобы её нашли, она не найдётся. Она всё продумала. Билет купила, вещи собрала. Другу записку оставила, что, мол, не вынесла давления. Всё чисто. Аккуратно. Как будто по инструкции.– Он произнёс последнюю фразу с какой-то странной, горькой горечью, как будто «инструкция» была для него личным оскорблением.

-Вы злитесь на неё до сих пор? – прямо спросила Мона, ловя каждую микроэкспрессию.

Петров усмехнулся коротко, сухо.

-Злиться? На призрак? Я на жизнь злюсь. На этот… ширпотреб.– Он пнул ногой ближайшую коробку с дешёвыми очками. -А она… она просто первая показала, что все слова – ветер. Дал слово – и за ветром. Так и живут.

Фраза с форума. Ключ повернулся в замке.

-А на Кузнецова Ивана Анатольевича вы не злитесь? – Макар задал вопрос тихо, но чётко, как скальпелем.

Реакции не последовало, опять промах.

Петров резко встал.

-Нет. Мне пора. График.– Он показал на часы – дешёвый электронный циферблат на потёртом ремешке.

-Извините.

Он ушёл к своему фургону, не оглядываясь. Его спина, когда-то, наверное, прямая и гордая, теперь была ссутулена под невидимой тяжестью.

Они молча сели в машину. Пока Макар заводил двигатель, Мона выдохнула:

-Э.. слово «инструкция»… Он до сих пор уверен, что её исчезновение было чьим-то продуманным планом. Но не её. И он… он не просто обиженный жених. Он человек, который чувствует себя обманутым жизнью в глобальном смысле. Его ярость не ушла. Она законсервировалась. И превратилась в это.– Она кивнула в сторону удаляющегося фургона.

-Он логист, – сказал Макар, выезжая на трассу. – Пусть и на низшем уровне. Он знает каждую бухту. Умеет планировать маршруты. Умеет быть незаметным. И у него есть мотив, который тлеет почти сорок лет. Или просто ещё одна жертва в этой истории? Жертва, которая могла что-то видеть в том самом мае 87-го?»

-Одно я знаю точно, – заключила Мона, глядя в боковое зеркало на исчезающий в пыли склад. – Его ад по расписанию – это тюрьма, которую он построил себе сам. И вопрос в том, сидит ли он в ней один. Или у него есть… сокамерник? Или надзиратель?

Обратная дорога в Краснодар была наполнена тяжёлыми размышлениями. Они привезли не ответы, а новую, более сложную загадку. Сломанный шкипер в синей кепке мог быть ключом. Или таким же ложным следом, как стерильная перчатка. Но его фраза о «невестах» и «инструкции» звенела в ушах навязчивым, зловещим эхом.

Глава 11: Архивные тени и профиль из осколков

Глава 10: Геленджик. Шкипер в синей кепке

Дорога в Геленджик была молчаливой. Макар вёл машину, его профиль на фоне мелькающих кипарисов был непроницаем. Мона листала досье в планшете, но мысли её кружились вокруг одной фразы: «Вы все тут как эти невесты – слово дали и тут же за ветром!»

Они нашли его не в офисе и не в марине. Они нашли его на пыльной парковке у оптового склада на самой окраине города, где пахло мазутом, дешёвым пластиком и тоской. Он разгружал коробки с яркими пляжными ковриками из фургона с потёртыми боками.

Сергей Викторович Петров. Бывший яхтсмен, мечтавший о гонках и белых парусах на фоне лазурного моря. Теперь он был человеком в синей бейсболке с выцветшим логотипом пива, в застиранной футболке и рабочих штанах. Его движения были отработаны до автоматизма, но в каждом взмахе, в котором он швырял коробку на поддон, читалась не физическая усталость, а глухое, выжженное равнодушие. Жизнь сломала его не одним ударом, а долгими, монотонными годами трения.

Макар вышел из машины. Его спортивная, подтянутая фигура в тёмном джемпере и аккуратных джинсах резко контрастировала с окружающим убожеством. Он не был похож на стереотипного опера. Скорее, на девелопера, забредшего не в тот район. Но его спокойный, всевидящий взгляд заставил нескольких грузчиков замереть.

–Сергей Викторович? – голос Макара был ровным, без угрозы, но и без дружелюбия. Просто констатация.

Петров обернулся. Лицо его было изборождено морщинами, загорелое до цвета старой кожи. Глаза, когда-то, наверное, ясные и дерзкие, теперь были тусклыми, как мутное стекло. Он смерил Макара взглядом, потом перевёл его на Мону, вышедшую из машины. В его взгляде не было ни удивления, ни страха. Было лишь привычное ожидание неприятностей.

-Я. А вы кто? Покупатели? Склад закрыт для розницы.

-Майор Вятич, оперативно-аналитический отдел. Это моя коллега. Хотели бы задать несколько вопросов. Не помешаем?

Петров пожал плечами, вытер ладони о штаны.

-Делайте что хотите. У меня график. Среда, пятница, воскресенье – развоз. Сегодня среда.– Он говорил монотонно, как заведённая машина, озвучивающая своё расписание. Ад по расписанию.

Он повёл их не в контору, а к старой скамейке у забора, откуда открывался вид на ржавые цистерны и полоску далёкого моря. Село, тяжело вздохнув.

-Про что вопросы? Я налоги плачу. С пожарными всё утряс.

-Про 1987 год, Сергей Викторович. Про Анну.

Мона, стоя чуть поодаль, наблюдала. Она видела, как при этом имени в Петрове ничего не дрогнуло. Не было вспышки боли, но не было и полного равнодушия. Было… ничего. Как будто имя стёрлось из памяти вместе с чувствами.

-Анна, – повторил он без интонации. – Давно было. Она сбежала. От меня, от города. Что тут ещё спрашивать? В милиции всё сказал тогда.

-Вы сказали очень мало, – мягко вставил Макар. – И уехали из Краснодара почти сразу. Почему так быстро?

Петров уставился в точку на асфальте.

-А зачем оставаться? Насмешка одна. Жених, которого кинули. Все пальцами показывали. Лучше начать с нуля. Вот и начал.– Он махнул рукой в сторону фургона и склада. «С нуля».

-Вы её искали? – спросила Мона, делая шаг вперёд.

Он наконец поднял на неё взгляд. В его тусклых глазах мелькнуло что-то похожее на презрение.

-Искал. Первый месяц. Потом понял. Если женщина не хочет, чтобы её нашли, она не найдётся. Она всё продумала. Билет купила, вещи собрала. Другу записку оставила, что, мол, не вынесла давления. Всё чисто. Аккуратно. Как будто по инструкции.– Он произнёс последнюю фразу с какой-то странной, горькой горечью, как будто «инструкция» была для него личным оскорблением.

-Вы злитесь на неё до сих пор? – прямо спросила Мона, ловя каждую микроэкспрессию.

Петров усмехнулся коротко, сухо.

-Злиться? На призрак? Я на жизнь злюсь. На этот… ширпотреб.– Он пнул ногой ближайшую коробку с дешёвыми очками. -А она… она просто первая показала, что все слова – ветер. Дал слово – и за ветром. Так и живут.

Фраза с форума. Ключ повернулся в замке.

-А на Кузнецова Ивана Анатольевича вы не злитесь? – Макар задал вопрос тихо, но чётко, как скальпелем.

Реакции не последовало, опять промах.

Петров резко встал.

-Нет. Мне пора. График.– Он показал на часы – дешёвый электронный циферблат на потёртом ремешке.

-Извините.

Он ушёл к своему фургону, не оглядываясь. Его спина, когда-то, наверное, прямая и гордая, теперь была ссутулена под невидимой тяжестью.

Они молча сели в машину. Пока Макар заводил двигатель, Мона выдохнула:

-Э.. слово «инструкция»… Он до сих пор уверен, что её исчезновение было чьим-то продуманным планом. Но не её. И он… он не просто обиженный жених. Он человек, который чувствует себя обманутым жизнью в глобальном смысле. Его ярость не ушла. Она законсервировалась. И превратилась в это.– Она кивнула в сторону удаляющегося фургона.

-Он логист, – сказал Макар, выезжая на трассу. – Пусть и на низшем уровне. Он знает каждую бухту. Умеет планировать маршруты. Умеет быть незаметным. И у него есть мотив, который тлеет почти сорок лет. Или просто ещё одна жертва в этой истории? Жертва, которая могла что-то видеть в том самом мае 87-го?»

-Одно я знаю точно, – заключила Мона, глядя в боковое зеркало на исчезающий в пыли склад. – Его ад по расписанию – это тюрьма, которую он построил себе сам. И вопрос в том, сидит ли он в ней один. Или у него есть… сокамерник? Или надзиратель?

Обратная дорога в Краснодар была наполнена тяжёлыми размышлениями. Они привезли не ответы, а новую, более сложную загадку. Сломанный шкипер в синей кепке мог быть ключом. Или таким же ложным следом, как стерильная перчатка. Но его фраза о «невестах» и «инструкции» звенела в ушах навязчивым, зловещим эхом.

Глава 12: Кукловод из тени

Глава 12: Кукловод из тени

Часть I: Узел затягивается

Мона сидела в своём лофте, окна которого уже заливал тревожный рассветный свет. Перед ней на трёх мониторах мерцали открытые вкладки: схема Василисы, сканы всех дел, таймлайн событий, который она выстраивала последние сутки без сна. Кофе в кружке давно остыл, превратившись в горькую жижу, но она этого не замечала.

Её внутренний голос, тот самый детектив, который никогда не спал, кричал уже несколько часов подряд: «Что-то не так. Что-то фундаментально не так».

Она начала с Кузнецова. Дневник. Записи. Они были слишком… правильными. Слишком литературными для простого мастера цеха. «Надо освободить. Рука – символ». Это не естественный ход мыслей депрессивного вдовца. Это *привитая* идея. Это не его голос. Это эхо чужого голоса.

Она вспомнила слова Василисы: «Связь не в ж

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.