Владислав Кетат
Режим правки

Владислав В. Кетат

Режим правки

(короткий роман)

Посвящается памяти К.А.А.

«Жопасть»

Это словечко придумалось мне как слияние двух – «жопы» и «пропасти» – в первый год моей холостой жизни, от Рождества Христова две тысячи одиннадцатый. Думается мне, я не первый, кому пришёл на ум сей эвфемизм, и на лавры его первооткрывателя я ни в коей мере не претендую, просто уж больно хорошо отражало оно всё то, что творилось тогда и за моим окном, в моём телевизоре и, как не банально и пошло это звучит, в моей душе.

Зима в том году в Москве задержалась. Уже была середина марта, а она и не думала сдавать захваченные рубежи без боя. Всё, что за световой день удавалось отбить у неё ещё плохо стоящему на тонких ножках весеннему солнцу, за ночь снова возвращалось назад, под власть увешанной сосульками ледяной генеральши. Когда же наступал рассвет, всё повторялось сызнова: весеннее войско, не щадя живота своего, шло на приступ снежных укреплений, в которые превратились абсолютно все московские улицы, исключая, может быть, центральные…

Вот в один из таких дней я сидел, тупо глядя в белоснежную глубину нового «вордовского» документа, и думал о том, что мне совершенно неохота быть здесь, в купленной на деньги от продажи родительской, моей московской квартире, а хочется уехать подальше отсюда, куда-нибудь на Юг, лучше всего, в Испанию, в город Тосса-де-Мар, где мы с женой провели наш с ней последний совместный отпуск. Я закрыл глаза и вспомнил, как там было тепло и уютно, как по вечерам прекрасно пахло морем, как нас чудно кормили в отеле, как на глазах молодела моя жена, сбросившая на две с небольшим недели хомут своей невыносимой офисной каторги, просто накинув на своё стройное, не успевшее ещё загореть тело, лёгкое платье летнего отдыха.

– Господи, как же давно это было! – произнёс я вслух, рывком встал со стула и подошёл к окну.

Я хотел увидеть там пускай небольшой, пускай маленький, даже крошечный признак приближающейся весны, но за окном была она – снежная и морозная московская зима, какие до Чернобыля были здесь ежегодной обыденностью, а после куда-то исчезли, сменившись свойственными нынешнему времени слякотно-дождливыми недоразумениями.

«Иногда они возвращаются», вспомнилась мне фразочка из какого-то добросовестно забытого американского фильма, коих я достаточно пересмотрел в эпоху зажёванных видеокассет и гнусавых переводчиков.

– Действительно, иногда они возвращаются, – для верности повторил я её вслух.

Вот и мне надо было возвращаться к работе, которая меня исправно кормит последний десяток лет. Я задёрнул шторы, чтобы не видеть заоконный кошмар, вернулся к столу и сел на уже порядком развихлявшийся «икейский» стул на колёсиках. Белизна нового документа уже не вызывала ассоциаций со снегом, в её глубине просматривались силуэты двух людей, лежащих в постели. Я уронил руки на клавиатуру и начал.

22. инт. Дом ОЛЕСИ. квартира. вечер.

Вадим и Олеся лежат в кровати. Вадим – на спине, одеяло прикрывает его по пояс; Олеся – на животе, она тоже прикрыта, видна лишь её обнажённая спина. Они напряжённо разговаривают.

Я прервался и подумал, что, была б моя воля, я бы написал совсем по-другому, а именно вот так:

…в руке у Вадима зажженная сигарета, он глубоко затягивается, выпускает упругую струю дыма в потолок, стряхивает пепел в пепельницу, которая стоит на его волосатой груди, затем аккуратно передаёт сигарету Олесе. Та с улыбкой её принимает и делает лёгкую затяжку, потом переворачивается на спину. Вадим смотрит на её обнажённую грудь и улыбается. Олеся улыбается в ответ, отдаёт ему сигарету и нежно проводит освободившейся рукой по его мускулистому плечу…

Но я так ни за что не напишу. И не потому, что это пропаганда курения – нет, и не потому, что получится full-nude scene¹, и даже не потому, что это сраный киношный штамп. Проблема в том, что так (ну, или почти так) хоть раз в жизни делали все курящие люди, у которых была любовь, а вот её-то – эту самую любовь – в наших сериалах показывать не надо. Вот так, не-на-до. В наших сериалах нужно показывать совсем другое – тут непременно нужен нервяк, скандал или ещё какая-нибудь пакость. Ну не могут просто так двое влюблённых в кадре лежать в постели после секса и курить или разговаривать ни о чём. Не имеют они на это никакого права. Они непременно должны поругаться вусмерть, промыть кости другим персонажам сериала, сообщить друг другу жуткие новости, или ещё чего, лишь бы из этого можно было бы высосать продолжение умирающей сюжетной линии, без которой не будет никакого сериала, даже самого убогого. А из простой любви сюжета не высосешь, сколько не соси, это я вам говорю как сценарист со стажем. Понятно?

Олеся

Когда ты ей всё расскажешь?

Вадим оборачивается к любовнице.

ВАДИМ

Скажу о чём?

ОЛЕСЯ

О нас с тобой!

вадим шумно выдыхает.

вАДИМ

Лесь, не начинай…

Олеся поворачивается к Вадиму, одновременно натягивая на себя одеяло, чтобы прикрыть грудь.

ОЛЕСЯ

(повышая голос)

Если не можешь ты, давай скажу я! У меня хватит сил!

Я смогу!

Вадим резко встаёт с кровати и начинает одеваться. Олеся остаётся лежать.

вАДИМ

Я же просил тебя, не начинай… Мы сто раз об этом говорили…

ОЛЕСЯ

(переходя на крик)

Мне надоело быть дублёршей!

Ты сейчас помоешься и к ней поедешь,

а я опять одна останусь!

Я так больше не могу!

ВАДИМ

(теряя терпение)

Хорошо! Я с ней поговорю, обещаю!

Мне самому эта ситуация уже вот где!

Я всё ей расскажу, честно! А сейчас, извини, мне пора домой…

CUT²

Крупно циферблат настенных часов – 22.00.

Я отодвинулся от монитора, и в мою голову опять, на обычной своей метле ворвалась Женька. Я даже не пытался её прогнать или сделать вид, что её нет. Мне вспомнилось время, когда мы были вместе, и у нас хотя бы иногда всё было хорошо…

Я обожал эти моменты, когда мы с ней валялись в постели, после сами знаете чего, и болтали: я – на спине, руки за головой, она – на животе; мне видна её стройная, забрызганная родинками спина, ямочки на пояснице, круглая попка… я шучу, она смеётся, и одна сигарета на двоих…

Есть такой жанр устного народного творчества – постельные разговоры – так вот, мы в этом жанре были очень хороши… Боже, ведь это же было совсем недавно, и никогда уже не повториться!

– Так, хватит об этом, – грозно сказал я сам себе, – надо работать.

И вдруг зазвонил телефон. Да так резко, что я вздрогнул. От таких утренних звонков на домашний номер можно было ожидать чего угодно, кроме хорошего, поэтому настроение моё из просто паршивого стало ещё и тревожным.

Я подошёл к старому, как почти всё, что было в этой квартире, аппарату, дождался третьего звонка и снял трубку с рычагов.

– Алло! – сказал я как можно мягче.

– Здорово, длинный! – раздалось в ответ. – Узнал?

Я мысленно матюгнулся. Ну, как тебя не узнать, любителя халявной выпивки, лёгкого заработка, стрёмных баб и бесконечно долгих, бессмысленных телефонных разговоров, хотел сказать я, но не стал.

– Здравствуй, Лёш, – ответил я и, чтобы сразу отобрать у противника пространство для манёвра, добавил: – У меня лишних денег нет. До гонорара ничего не дам.

– Зачем же сразу с козырей-то заходить? – погрустнев, сказал Лёха Карасенко, мой бывший одногруппник и по совместительству пожиратель моих мозгов. – И потом, может, я не за этим.

– А зачем?

– А поговорить.

Я подумал, что «а поговорить» будет похлеще, чем мерзкое новомодное «займи мне чирик», и поэтому поспешил отклонить его предложение под предлогом того, что мне надо работать, но звонивший так просто сдаваться не собирался.

– Продолжение «Санта-Барбары» строчишь? – съязвил он.

– Нет, перевожу кое-что, – соврал я в ответ.

– А-а-а-а, понятно. А тебе известно, что программы автоматического перевода уже давно заменяют таких бездельников, как ты? Я вот, например, недавно «Промтом» инструкцию к мультиварке перевёл и ни разу, заметь, не пукнул. Раз – и готово. Что-то можешь мне возразить?

Разумеется, у меня было, что возразить. Ещё как было. А ещё мне было бы очень интересно посмотреть, как бы он смог перевести своим «Промтом» «Смерть героя» Ричарда Олдингтона или же «Сон №9» Дэвида Митчелла, и сколько бы раз он при этом… ну, вы поняли, но я не стал этого говорить. Я мысленно досчитал до десяти и вежливо произнёс в трубку:

– Успехов в кулинарном искусстве, Лёш. Пока, мне, правда, надо работать.

– Стой-стой-стой! – заорал он в трубку так, что мне пришлось отдалить её от уха. – Я, правда, по делу!

И он очень быстро сообщил мне суть этого самого дела, которое оказалось в следующем: мне предлагалось за спасибо или чуть больше написать, ни много ни мало, пьесу для школьного театра, где изволила блистать его младшая дочь Маша, крестником которой, по счастливому стечению обстоятельств, являлся я собственной персоной.

– Ты понимаешь, основная фишка в том, чтобы пьеса была не засвеченной, в смысле, оригинальной, – горячо продолжал мне мой утренний мучитель. – Это очень ценится. Мы же на городской конкурс хотим выйти. В прошлом году не выгорело, может, в этом повезёт… Ты пойми, тема – любая, у тебя полная свобода творчества, главное, чтобы без политики и всякой пошлятины, ну, для детей, короче… и чтобы с юмором, конечно… В принципе, у нас есть один пожарный вариант, «Двенадцатая ночь» Шекспира, но было бы гораздо круче, если бы… – он запнулся, видимо, подбирая подходящее слово. – Как у Шекспира, только посовременнее, понимаешь? Безо всей этой его нудятины… что-то своё, ну, твоё… мы бы тебе были очень благодарны…

– Кто это, мы? – осторожно поинтересовался я.

Мой собеседник снова взял небольшую паузу.

– Ну, мы – это творческий коллектив. Режиссёром у нас – учитель музыки, он ВГИК закончил, кажется… или ГИТИС… короче, рубит в этом кое-что, костюмы одна мамашка, которая в ателье работает, сошьёт, декорации я сам намалюю… Ну, что скажешь?

Я снова мысленно досчитал до тринадцати, а потом в обратном направлении до единицы. Идея мне не казалась столь уж сверхъестественной, а для человека, зарабатывающего написанием кино и телесценариев, тем более. Но как-то всё это было не ко времени и совершенно не соответствовало моему настроению, вот если бы можно было немного с этим повременить…

Об этом я и поведал моему визави в надежде как можно быстрее закончить разговор.

– Мне хотелось бы больше конкретики, – не унимался он. – Сроки-то не резиновые…

– Лёш, я подумаю над твоим предложением и потом перезвоню, – твёрдо сказал я. – У меня сейчас срочный заказ, как расплююсь с ним, так сразу наберу. Дай мне неделю на размышление.

Трубка ненадолго замолчала.

– Ладно, неделю потерпим, – сказал Лёха, наконец.

Мы попрощались. Я положил тёплую трубку на рычаг и решил вернуться к работе, но оказалось, что мой трудовой порыв к тому времени уже иссяк. Думать о перипетиях судеб сериальных любовников Олеси и Вадима не хотелось.

«Хрен с ними, с Вадимом и Олесей, – подумал я, – как и со всеми остальными обитателями дурдома под названием «Любовный карамболь-3». Будущее всей этой гоп-компании и так мне давным-давно понятно и потому совершенно неинтересно. Ясное дело, что Вадим не уйдёт из семьи ради Олеси, а уйдёт он, наоборот, от неё, за что она устроит ему обычную женскую гадость – выложит всё его жене; та заберёт детей и уедет к маме, а Вадим пошлёт обеих в дальний космос и станет жить со своей старой любовницей, которая залетела от него ещё в прошлом сезоне, но почему-то скрывала это от общественности…»

Я обхватил голову руками и посмотрел на стеклянную дверцу книжного шкафа, откуда на меня косился седоватый мужчина со сползшими на нос очками.

Если бы вы знали, как мне это всё надоело! Вот, честное благородное слово, на-до-е-ло! Любовники, любовницы, измены, внебрачные дети, разделённые в детстве сестры и братья, внезапно обнаружившееся наследство, и прочая чушь, которая, благодаря таким, как я, произрастает в отечественных телесериалах. Думаете, мне за это стыдно? Ни капельки. Честно, честно. Тошно, обидно за тонны потраченных нервов и времени, но не стыдно. Потому что есть такие мерзкие способы зарабатывания денег, по сравнению с которым то, чем я занимаюсь, просто вершина целомудрия. Просто я от этого устал…

Понятное дело, я допишу сценарий этого эпизода. И всего сезона допишу. Я же профессионал, я ещё ни разу не подводил студию. Вот только, что будет потом… Ещё один сезон? Или другой сериал? Или мне кто-нибудь подкинет англоязычный роман мало кому известного автора, за который не взялся более раскрученный переводчик?

Я встал со стула и стал бесцельно ходить по комнате. В голове крутились воспоминания о Женьке, придуманные, но ещё незаписанные диалоги из сценария, обрывки разговора с Лёхой и другие, не связанные со всем этим мысли…

– Так чего же он вообще от меня хотел? – спросил я окружающее пространство, и оно мне на удивление совершенно чётко мне ответило: «Пьесу, как у Шекспира, только посовременнее».

И тут у меня начало настойчиво свербеть в мозгу. Как будто я что-то забыл и никак не мог вспомнить что… как мелькнувшее в толпе знакомое лицо заставляет мозг перебирать картотеку когда-либо встреченных или просто виденных людей… Условный дятел стал выстукивать на моём темечке азбукой Морзе одну и ту же фразу: «Где-то я уже это видел», и я начал судорожно вспоминать, где, в какой книге из моего детства (то, что это была книга именно оттуда, сомнений не было) мне мог попасться сюжет, где бы ставили школьный спектакль с принцами, принцессами и прочими королями и королевами.

На краткий миг мне показалось, что я вспомнил. Был такой замечательный телефильм под названием «Наше призвание», который произвёл на меня сильное впечатление в подростковые годы. Там действительно был школьный спектакль, но ставили как раз-таки Шекспира, кажется, «Гамлета». Да, точно «Гамлета», только в революционной трактовке. Помню, ржал, как припадочный, когда в финале прямо в замок датского короля с криками «Да здравствует, мировая революция!» вламываются красноармейцы в будёновках, а после все поют «Интернационал», в том числе и Гамлет. Живой и здоровый. Но это всё оказалось ложным срабатыванием памяти. Было ведь что-то ещё, было…

Я понял, что вот так, с наскока, в ритме кавалерийской атаки, проблему не решить. Тут нужен хорошо подготовленный штурм, а, возможно, и длительная осада. Взгромоздившись на шаткую, как ноги алкоголика, табуретку, я смог дотянуться до полки, где хранились книги, которые уже давным-давно никто не читал. Моему взору открылись стопки книг и журналов, прочитанных или просмотренных в детстве и юности, институтские учебники и – о, боже! – подшивка «Науки и жизни» за непонятно какие годы.

– Так, что у нас тут дальше? – спросил я у покрытых слоем вековой пыли фолиантов давно минувшей эпохи. – Ага, опиум для народа – «Техника молодёжи», «Моделист-конструктор», «Юный художник»… неужели, я всё это читал? Не могу поверить…

Я потянулся к крайней стопке книг и снял верхнюю. Ей оказалась «Книга будущих командиров». Бог мой, сколько воспоминаний! Стыдно признаться, но в детстве я хотел стать военным. Правда, правда. Моряком, лётчиком или десантником. Всё завесило от содержания последней прочитанной книги или просмотренного фильма. Со временем всё изменилось. Золотые погоны и воронёные стволы автоматов перестали волновать детское воображение, и меня потянуло в науку, но это уже совсем другая история.

Отложив в сторону вместилище моих мальчишеских надежд, я вытащил наугад следующую книгу и замер. Из-под слоя пыли, покрывавшего обложку, будто из прошлого на меня смотрел мальчишка в плаще и берете с пером, рукой сжимающий висевшую на поясе шпагу. Над ним, в правой верхней части обложки было написано: «Владислав Крапивин» и чуть ниже красным: «Журавлёнок и молнии». Меня слегка передёрнуло.

– Вот же она! – воскликнул я и чуть не свалился со стула.

Это была одна из тех книг, которые заставили моё неокрепшее детское сознание совершать немыслимые перевороты. Я не шучу. На моей детской памяти таких книг было всего три: «Два капитана», «Королева Марго» и эта – «Журавлёнок и молнии». Остальные, конечно, тоже волновали, но не потрясали, как эти.

Я стёр рукавом халата пыль с обложки и открыл скучавшую в одиночестве, наверное, ещё с советских времён книгу. Именно здесь, если мне не изменяла память, часть сюжета строилась вокруг школьного спектакля. Ставили там, кажется, сильно изменённую версию «Золушки», которую играла главная героиня, а главный герой, соответственно, играл принца. Глаза мои полетели по строчкам, цепляясь за знакомые абзацы, и перед глазами стали оживать, казалось навсегда забытые образы героев, и воспоминания эти отдавались в груди глухими ударами. Глаза мои увлажнились, к горлу подступил тугой комок.

«Ну вот, опять разнылся», – с пренебрежением к самому себе подумал я и стал перелистывать страницы в ускоренном темпе, задерживаясь лишь на замечательных иллюстрациях, пока не дошёл до той, где были изображены тот самый мальчик с обложки, девочка в платье принцессы и ещё один мальчик в костюме Арлекина. Точнее, книга сама собой открылась на этой странице, потому что там лежал сложенный вдвое листок, вырванный из тетради в линейку. Испытав непередаваемый коктейль из невероятного удивления и предвкушения открытия чего-то неизведанного, я развернул листок и прочитал:

Здравствуй, Катя!

Как у тебя дела? Как ты себя чувствуешь?

Тебя уже нет в школе больше месяца. Я услышал, что ты сильно заболела, и решил написать тебе письмо и спросить, как ты живёшь. Я узнал об этом случайно – подслушал разговор Пагонельши и Стряпухи. Надеюсь, что с тобой ничего серьёзного не случилось. Твой адрес я подсмотрел в вашем журнале.

А у меня всё хорошо. Правда, я вчера получил трояк по русскому, но это всё ерунда. В классе у вас тоже всё по-прежнему. Из новостей только то, что Мишка Миронов и Саня Шубский серьёзно помахались. Победил «Шуба». Его родителей вызывали в школу.

Ну, всё, пока.

Выздоравливай скорее.

Миша С. Из 7-го «В», 22 ноября 1987г.

P.S. Я по тебе очень скучаю.

P.P.S. Если захочешь мне написать, мой адрес на конверте.

Я перечитал письмо несколько раз, а оторвавшись от чтения, обнаружил, что всё ещё стою на шаткой моей табуретке, и от осознания этого, чуть не сверзнулся с неё на пол.

– Нет, товарищи, такие исторические документы нельзя читать в неустойчивом положении, – произнёс я вслух и благополучно спустился вниз, постоял немного, а потом и вовсе переместился в кресло. Там я ещё несколько раз перечитал манускрипт, одновременно восстанавливая в памяти обстоятельства его написания.

А дело было так: я учился в седьмом классе одной очень средней школы и был влюблён в девочку из параллельного класса, которую звали Катя Сорока. Вернее, влюбился я в неё раньше, классе в шестом или даже в пятом, просто мои чувства к ней достигли своего апогея именно к седьмому. Нет никаких сомнений, что я действительно её любил. То не было ни мимолётным увлечением, ни обычными школьными переглядками или чем-то в этом роде, а было самым настоящим, тяжёлым и совершенно непереносимым чувством, которое очень сложно таскать в себе, особенно мальчику тринадцати лет. Тогдашнее моё состояние довольно точно описывала фраза из какого-то французского, что ли, фильма: «Мальчик у вас маленький, а любовь у него большая».

Как бы там ни было, весь смысл моего существования тогда умещался в тоненькой блондиночке с большими карими глазами, эдакой Дюймовочке, которую в её классе из-за фамилии прозвали вороной, хотя ничего вороньего в ней отродясь не было. Я ею грезил, я болел ей, или, как говорят сейчас: подсел на неё. И это, кстати, очень правильное выражение, поскольку моя любовь была подобна наркотическому дурману; и как любому наркоману мне была нужна ежедневная доза – я обязательно должен был увидеть Катю хотя бы один раз в день – в противном случае к концу дня начиналась ломка.

Чтобы не сдохнуть, мне приходилось на переменах таскаться по школе, с целью хотя бы мельком взглянуть на мою любовь, да так, чтобы никто этого не заметил. У меня было несколько контрольных точек: около их классного кабинета, у столовой и в районе раздевалок. Был, конечно, железный вариант – подождать Катю после школы, но у меня вечно не было времени – я постоянно куда-то спешил: то на волейбольную секцию, то в музыкальную школу, то ещё куда… Вы уже, наверное, поняли, что просто подойти к ней и заговорить у меня не хватало духу.

Вот так всё ни шатко, ни валко и развивалось, пока осенью не случилось страшное: объект моего обожания – моя прекрасная Катрин – вдруг перестала ходить в школу. Сначала я не придал этому особого значения – ну, заболела, с кем не бывает, через неделю выйдет – но ни через неделю, ни через две, ни даже через три она не появилась. Мне оставалось только одно – ждать, и я ждал… Каждый день приходил в школу и ждал, что она вдруг появится. У парадного входа в школу ждал, ждал у столовой, у их классного кабинета тоже ждал… Это утомляло и бесило. Мне уже стали мерещиться разные страхи, вроде того, что она с родителями переехала в другой город, и что я уже никогда не увижу предмет своих мечтаний, пока совершенно случайно мне не посчастливилось услышать один учительский разговор.

– А что там с Катей Сорокой, вы не знаете? – спросила учительница географии учительницу химии.

– Она сильно заболела, – ответила химичка, чуть понизив голос. – Сначала лежала в больнице, теперь дома.

– Да вы что! А что с ней случилось? – обеспокоенно поинтересовалась географиня.

Ответа я, к сожалению, не расслышал, поскольку учителя перешли на недоступный для распознавания нормальным человеком учительский шёпот.

Стыдно признаться, но я, скорее, обрадовался, чем огорчился услышанному. Болезнь – это, конечно, плохо, но всё же лучше, гораздо лучше переезда в другой город! Я полдня ходил и улыбался, как та девочка в каске из анекдота, которой на голову упал кирпич. Ситуация, вроде бы прояснилась, мои страхи отошли на исходные позиции, но просто так сидеть и ждать Катю дальше, я дальше не мог – мне надо было что-то делать. Вот только что?

Переваривая дома полученные разведданные, я внезапно понял, что единственно возможным моим действием в этой ситуации было бы написать Кате письмо. Мысль была хорошая, даже прекрасная, но для её реализации надо было всего ничего, узнать её адрес. Но как? У меня была всего одна ниточка, ведущая к Кате – её одноклассница Ленка Шишкина, с которой мы вместе занимались в музыкальной школе. Мы с ней обычно сидели рядом на сольфеджио и, чисто теоретически, я мог бы спросить адрес у неё, но тогда бы моя тайна неминуемо раскрылась со всеми вытекающими для меня последствиями. Я отмёл этот вариант как тупиковый и стал думать дальше. По правде сказать, я всю башку себе сломал, решая, как бы узнать заветный адрес, пока мне снова не помог случай.

Это произошло после уроков в кабинете математики. Я зашёл туда, чтобы узнать у нашей математички, Светланы Михайловны Фаустовой, которая была у Кати классным руководителем, результаты самостоятельной. В кабинете никого не оказалось, я прошёл внутрь и от нечего делать подошёл к учительскому столу, а там… а там лежал журнал, на котором было написано: «7 «Б» класс»! Я чуть не подпрыгнул от радости – план возник в моей не особенно тогда умной голове сам собой. Оглянувшись на оставшуюся открытой дверь, я раскрыл журнал и начал спешно пролистывать его исписанные страницы, пока ближе к концу не наткнулся на список учеников 7-го «Б», то есть Катиного класса. Повёл дрожащим пальцем сверху вниз и между Смирновым и Суриной обнаружил искомое: Сорока Екатерина Геннадиевна. Перевёл взгляд на правую половину разворота, где были адреса учеников, и впился глазами в Катин, изо всех сил стараясь его запомнить. Вдруг в коридоре послышались приближающиеся шаги. Я молниеносно закрыл журнал и развернулся на сто восемьдесят градусов.

– Сомов, а что ты здесь делаешь? – удивлённо спросила вошедшая в кабинет Светлана Михайловна.

– Вас жду, – ощущая шевеление волос на макушке, ответил я, – хотел узнать, проверили ли вы нашу самостоятельную?

– Ещё не проверила, – с улыбкой произнесла Светлана Михайловна. – Беги домой, завтра на уроке всё узнаешь.

Я сделал расстроенное лицо, будто бы услышанное меня сильно огорчило, попрощался с математичкой и на плохо гнущихся ногах вышел из класса. Только в коридоре мне удалось нормально вдохнуть и нормально выдохнуть – сердце колотилось, как стиральная машина на «отжиме». А спустя минуту я уже был в туалете и на последней странице первой попавшейся в портфеле тетрадки записывал заветный адрес – это была первая в этой истории победа, которую мне ещё предстояло развить. Или запороть.

С того момента я принялся писать Кате письмо. Дело это оказалось мне совершенно новым и непонятным. Что писать? О чём писать? «О снах? О книгах?» Да я понятия не имел, что можно написать любимой девочке!

И хотя тогда законы диалектики мне были не ведомы, я, тем не менее, решил взять количеством. Если мне не изменяет память, я накатал порядка пятнадцати-двадцати вариантов послания, один из которых каким-то образом попал в «Журавлёнка». К сожалению, ни один из написанных мной шедевров эпистолярного жанра так не был отправлен. Вы спросите, почему? Да потому что я попросту не решился это сделать. В смысле, сдрейфил.

– А, проще говоря, зассал, – произнёс я вслух.

Проблема была в том, что мне категорически не нравилось то, что выходило из-под моего пера. То есть, когда я писал письмо, его содержание казалось мне очень даже неплохим, а иногда и просто гениальным, но по прошествии некоторого времени я понимал, что написал очередную фигню. Я просто не мог это отправить адресату. Мне было стыдно…

Хотите знать, что было дальше? Извольте: время шло, а Катя так и не появлялась в школе. Я упражнялся в эпистолярном своём, прости, господи, онанизме, пока спустя два месяца с момента её исчезновения, не узнал от той самой Ленки Шишкиной, что произошло то, чего я боялся изначально – Катя с родителями переехала в какой-то другой город. Помню, я чуть не хлопнулся в обморок, когда новость эта дошла, наконец, до моего неокрепшего мозга. Ленка испуганно посмотрела на меня и поинтересовалась, всё ли у меня в порядке. Я ответил, что лучше не бывает, хотя сам был близок к немедленному отлёту в Страну Вечной Охоты. Надо ли говорить, что я не спросил, в какую именно школу перевели Катю, и почему так получилось.

Горю моему не было конца. Я не мог представить, как с этим жить дальше, да и вообще как дальше жить. Придя домой из музыкальной школы, я разревелся, как маленький. Это был провал, это был конец. Я переживал удар долго и тяжело – буквально рвал себя на части собственными зубами. Это заметили мои родители, но на все их расспросы я отвечал уклончиво – посылая их куда подальше, за что впоследствии мне было невероятно стыдно. Но потом случилось неизбежное – моя любовь начала постепенно улетучиваться, как воздух из худого воздушного шарика. Она ещё жгла изнутри, но со временем я стал замечать, что вспоминаю о Кате всё реже и реже, и воспоминания эти уже не сжимают грудь так, как раньше. А в один прекрасный момент перестал о ней думать вообще. Раз – и всё. Наверное, я просто вырос из своей детской любви, как из старых кроссовок.

Это был конец истории. Что называется, CUT.

«Интересно, а где она сейчас? – подумал я, вернувшись из прошлого в собственное кресло. – Как выглядит, чем занимается?»

Я посмотрел как бы внутрь себя и понял, что не вспоминал о ней все эти годы, хотя о других моих бывших думал регулярно и имел обо всех довольно точные сведения (в основном, благодаря болтливым знакомым и социальным сетям). И это озадачивало. Такая была любовь, и так бесследно всё исчезло.

А вот что было бы, если бы я отправил письмо по заветному адресу и получил бы положительный ответ? Вот что было бы тогда? Стали бы мы с Катей встречаться или нет? Переросла бы детская влюблённость в глубокое взрослое чувство, ради которого, по мнению некоторых мастеров художественного слова стоит коптить небо на этой планете, в смысле, жить? Или, всё-таки, нет? Понятно, что ответить на этот вопрос было невозможно. Как и любая другая нереализованная возможность эта так и осталась всего лишь нереализованной возможностью… И осознание этого убивало.

Я посидел немного, слушая шум внутри собственной головы, потом посидел ещё, и вдруг оттуда донеслось:

– А почему бы не попробовать сейчас?

Я узнал этот голос, он принадлежал маленькому хвостатому существу красного цвета из моей головы, у которого на голове маленькие рожки, на нижних конечностях – копыта, а на кончике хвоста – острый коготь.

– Ну, так почему бы не попробовать? – снова спросил он.

– А если она замужем? Если у неё куча детей, и она не помещается на трёх стульях?

– А если, нет? – парировал чертёнок. – Вдруг она одинока, хороша собой и жаждет приключений?

– Да она меня, наверное, не помнит, – втянулся в разговор я, – столько лет прошло!

– А вот ты и узнай! – сказал мой оппонент и исчез.

«А ведь и правда, единственный способ это узнать – её найти!» – мысленно заорал я себе в ухо.

Несмотря на кажущуюся простоту, эта нехитрая мысль в буквальном смысле слова сразила меня наповал. Я вырвал свою задницу из тёплых объятий кресла, вернулся на рабочее место и полез в интернет. Забил в поисковой строке браузера её имя, фамилию и отчество в кавычках и… ничего не нашёл. Вообще ничего. Как говориться: «в списках не значится». Попробовал ещё, набирал в поиске рядом с её фамилией название города, где мы выросли, потом бегло потрусил соцсети, искал по картинкам, надеясь, что смогу узнать её через столько лет, потратил на это занятие уйму времени, но так ничего и не нашёл.

Я отъехал вместе со стулом от экрана, завёл руки за голову и уставился в покрытый трещинами потолок. Было понятно, что быстро найти её не получится. Начнём с того, что у неё теперь, наверняка, другая фамилия, это раз. Жить она может где угодно, в том числе и за границей, это два. И, самое главное, за прошедшие с момента нашей последней встречи двадцать с лишним лет она могла запросто измениться до неузнаваемости…

«Самое паршивое, – думал я, – что у меня очень скудные данные для поиска. Что вообще мне известно? Имя, отчество и фамилия (которая, скорее всего, уже сменена) и ещё адрес…»

Тут Меня словно укололи шпагой в самое уязвимое место.

– А какой у неё был адрес? – произнёс я вслух, понимая, что его-то я и не помню.

Точнее, помнил я только улицу – Лубашевского – а дом и квартиру – нет. Вообще. Я напряг память, я обхватил руками голову, я потёр виски одеколоном, но всё тщетно. Представляете, адрес, добытый в своё время с таким трудом, оказался потерян в глубинах моей дырявой памяти, погребён под наслоениями всякой ненужной информационной ерунды и мыслительного шлака! Это было немыслимо! Видимо, старость, которая, как известно, не радость, уже дотянулась до меня своей дряхлой, но твёрдой рукой.

Мне, конечно же, вспомнился анекдот про провалы в памяти, но смеяться при этом не хотелось.

«Это оплеуха от времени, не более», – подумал я и бросил взгляд на часы, и – о, ужас! – была уже почти половина двенадцатого, а у меня, в моём дурдоме под названием «Любовный карамболь – 2» не то, что конь, вообще никто по-настоящему не валялся!

Я бросил всё и чудовищным усилием воли заставил себя вернуться за компьютер. Там я, не отрываясь, как будто мне надо было завтра сдавать редактору весь сценарий, напечатал шесть страниц, на которых Вадим успел прийти домой и довольно посредственно отбрехаться от жены по поводу своего долгого отсутствия (жена что-то заподозрила, но тему развивать не стала), а Олеся в это время позвонила маме и утвердилась в своём решении залететь от Вадима, с целью увести того из семьи (дура набитая, обыкновенная, 1 шт.).

Очистив таким образом до зеркального блеска собственную совесть, я решил, что теперь имею полное право поесть, тем более что время уже было самое что ни есть обеденное, а завтрак я по своему вечному разгильдяйству пропустил. Я ринулся было к холодильнику с намерением достать оттуда, а после разогреть и с удовольствием употребить остатки вчерашнего плова, но искомого внутри не оказалось. Разочарованию моему не было предела. И даже не потому, что плова в холодильнике не было, а потому, что я забыл о том, что его там нет! А не было его там потому, что я его съел вчера на ужин, нарушив, таким образом, данное самому себе обещание не есть на ночь жирное…

Готовить совершенно не хотелось, поэтому я предпринял обычный для таких случаев манёвр – оделся, вышел из дома, пересёк заставленный машинами двор и вошёл в знакомое и проверенное заведение со странным названием: «Пространство и время».

«Пространство и время»

Внутри заведения меня окутал тёплый съестной аромат, запотевшие очки сделали окружающий мир мягче, и настроение моё моментально улучшилось. Я взял из стопки пустой поднос и пристроился в хвост небольшой очереди таких же, как и я – голодных обитателей северного мегаполиса.

«Всё-таки великая вещь – сытый желудок, думал я, уже сидя за столиком, рассчитанным на двоих. – Стоит человеку поесть, и он из дёрганного невротика мгновенно превращается в довольного жизнью бюргера, и нет ему уже ни до чего нет дела, кроме, может быть, как до отсутствия зубочисток в столовом наборе…»

Я с удовольствием поглотил фирменный рыбный салат, предварительно посыпав его мелкими сухариками из забавной баночки, которая здесь полная всегда стоит на раздаче; затем расправился с первым блюдом – очень приличной для общепита солянкой, налитой в милую моему сердцу расписную пиалу, беспричинно называемую некоторыми несознательными москвичами супницей, после чего сделал небольшой антракт – я всегда делаю небольшой перерывчик между первым и вторым, так уж повелось.

Я откинулся на мягкую спинку диванчика, на котором сидел, и окинул взором окрестности. Взгляд мой поблуждал сначала по интерьеру, немного задержался на маленькой девушке в белом поварском колпаке, шустро работающей на раздаче, а после прошёлся по посетителям, многие из которых были мне знакомы в лицо. Вдруг из-за соседнего с моим столика поднялась высокая рыжая девица и, оправив на ходу не по сезону короткую юбку, проследовала в туалет. Я, естественно, проводил её взглядом, отметив про себя, что ноги у неё длинные, каблуки сапог высокие, а колготки или рейтузы имеют весёленькую расцветку «в ромб», как у Арлекина.

Дверь туалета хлопнула, и смотреть стало больше не на что. Мой взгляд, как это обычно бывает, устремился внутрь, то есть в себя. Я стал размышлять о том, что произошло утром: начал с телефонного разговора, продолжил Лёхиной просьбой и когда перешёл к находке на шкафу, в моей голове как-то сама собой собралась картинка: я увидел перед собой сцену школьного актового зала, на которой стояли одетые в самодельные костюмы мои бывшие одноклассники и одноклассницы. Посередине стоял я сам в костюме не то шута, не то менестреля, в руках у меня была гитара.

– Вот сцена, актёры и зрительный зал! – запел я баритональным тенором, которого у меня отродясь не было.

– Играй, менестрель, играй! – подхватили те, кто стоял рядом со мной.

– Спектакль сегодня нас вместе собрал! – продолжил петь я, а ребята снова затянули: – Играй, менестрель, играй!

Дальше мы уже все запели хором:

Король и принцесса, разбойник и шут,

Играй, менестрель, играй!

Для вас в этот вечер на сцене живут,

Играй, менестрель, играй!

Тут я бросил взгляд в зрительный зал и в одном из последних рядом увидел Катю! Она сидела рядом со своей мамой и с улыбкой смотрела на меня. Глаза в глаза. Господи, как она была прекрасна! Боже мой, как же я в неё влюблён! И в её глазах тоже, несомненно, читалась любовь!

Я почувствовал, как у меня сначала защемило, а потом стало заметно чаще биться сердце. Затем появилось чувство жара, задрожали руки, а потом и всё тело. Я не особенно испугался, поскольку подобное со мной уже случалось, набрал в лёгкие побольше воздуха, в попытке подавить приступ, но стало только хуже. Когда ко всему прочему добавилось головокружение и темнота в глазах, я понял, самое время паниковать – открыл рот, чтобы позвать на помощь, но тут всё прошло, как и не было. Более того, мне стало гораздо лучше, чем было до.

– Простите, у вас не занято? – услышал я прилетевшую откуда-то извне фразу.

Я сначала не понял, что фраза эта относится именно ко мне, а не к кому-то другому. Меня ещё не до конца отпустило переживание приступа непонятной дурноты. Только после того, как она, эта фраза, прозвучала второй раз, до меня дошло, что объектом вопроса являюсь именно я.

Я поспешно вывернул глаза наружу и увидел перед собой молодую, слегка взлохмаченную шатенку с подносом в руках. На ней был серый свитер с горлом и джинсы, из бокового кармана которых торчал мобильный телефон. На носу болтались готовые вот-вот съехать на поднос ещё не до конца отпотевшие с мороза очки.

– Я спросила, можно ли к вам подсесть? – несколько смущённо сказала женщина. – Просто тут все остальные места заняты…

– Конечно, садитесь! – ответил я и зачем-то вскочил. Затем также поспешно сел.

Смущение на лице женщины сменилось доброй улыбкой.

– Я, должно быть, оторвала вас от каких-то важных мыслей, – сказала она, усаживаясь.

У меня перед глазами ту же пронеслись остатки недавнего видения. Маски, костюмы, стихи…

– Да, есть такое дело, – ответил я.

– Тогда извините, могу компенсировать компотом.

– Нет уж, спасибо, мне своего достаточно, – сказал я и усмехнулся – предложение её меня развлекло, будто мы были не в кафе, а в школьной столовой.

«Кстати, о школьной столовой, – подумалось мне, – что же мне такое привиделось?»

Я попытался вспомнить, куда именно меня занесло моё собственное воображение перед приступом, но кроме шутовского костюма и гитары в руках ничего возвращаться не желало, а ведь были же ещё и стихи! В отчаянии я бросил попытки ухватить скользкие, как рыбий хвост, уплывшие в никуда мысли, и принялся за второе. Но еда ожидаемого наслаждения не принесла – очень недурная котлета по-киевски с натуральным, заметьте, картофельным пюре были съедены в автоматическом режиме без особого удовольствия, а мой любимый персиковый компот вообще остался незамеченным. Как говориться: «осадочек-то остался».

– Нет, я всё-таки виновата перед вами, – снова прервала мои мысли моя соседка. – Может, я как-то могу загладить свою вину?

Я чуть было не ответил стандартной для таких случаев фразой: «Есть тысячи способов, дорогая!», но удержался. Вдруг у неё плохо с юмором.

– Ничего страшного, – сказал я, прокашлявшись для важности, – может, позже вспомню или придумаю ещё что-нибудь.

В серых глазах моей визави сверкнули искорки заинтересованности.

– А что вы придумывали, если не секрет?

– Обещайте, что не будете смеяться, – попросил я.

– Обещаю!

– Я думал над пьесой для школьного театра, которую мне заказал мой институтский приятель. Пьеса должна быть, как у Шекспира, только лучше, и, как бы это сказать, современнее. Сюжет неважен, главное, чтобы там нашлось место для дочери заказчика, из-за которой и затевается вся эта кутерьма. Так вот, незадолго до вашего появления мне в голову пришли слова песни, которую актёры поют со сцены, видимо, в конце спектакля. Вернее, её первые куплеты, но, когда вы меня отвлекли, я всё безнадёжно забыл. Помню только, что все были в каких-то смешных костюмах…

Глаза моей собеседницы значительно расширились.

– Вы серьёзно?

– Абсолютно, – ответил я и допил остатки компота. – У меня такое бывает постоянно. Если не запишу, то, что придумал, сразу забываю. Я даже записную книжку для таких случаев завёл, только забыл её дома. Кажется.

– Вы – драматург? – простодушно спросила женщина.

Я помотал головой из стороны в сторону.

– Нет, что вы, я зарабатываю на жизнь переводами и написанием сценариев к телесериалам. Иногда пишу книги, но их плохо издают, да и денег это совершенно не приносит.

– Обалдеть! – как мне показалось, искренне воскликнула женщина. – Нет, правда, обалдеть! Первый раз вижу живого писателя!

И хотя в её интонации не было издёвки, я смутился, но не подал вида и быстро спросил:

– А вы чем занимаетесь, если не совсекретно?

Женщина довольно мило сморщила носик.

– Я – врач-невролог, работаю в клинике «ЛЦ-Мед», если это о чём-то вам говорит. Специализируюсь на реабилитации больных, перенесших инсульт, в частности, на восстановлении памяти.

– Да вы шутите! – вырвалось у меня.

– Нисколечко!

– Тогда, может, вы поможете мне вспомнить то, что я забыл?

– В смысле, ту песню, которую вы только что придумали? – уточнила женщина.

– Да, – подтвердил я.

Женщина сложила руки на столе, как советская первоклассница.

– На самом деле, вашей беде помочь несложно, – сказала она серьёзно. – Надо только восстановить в памяти то, что предшествовало вашей, как вы говорите, фантазии. Вспомните, что было перед тем, как вы это вообразили, и всё получится. В таких случаях обычно бывает достаточно найти так называемый триггер – некое событие, которое вновь запустит мыслительный процесс по старым рельсам и откроет, таким образом, доступ к воспоминаниям.

Сказать это было гораздо легче, чем сделать, но я решил попробовать. Кивнул в знак согласия и принялся вспоминать то, что произошло с момента моего прихода сюда. Вспомнил, как ставил на поднос блюда, как расплачивался, как поставил поднос на столик, как раздевался, как мыл в туалете руки, как ел, как глазел по сторонам, как мимо меня прошла девушка в арлекинских рейтузах… через мгновение в моей голове зажглась ослепительно яркая лампочка.

– Что, вспомнили? – воскликнула женщина. – По глазам вижу, что вспомнили!

– Дайте мне скорее бумагу и ручку, если у вас есть, конечно, – вместо ответа попросил я.

Женщина порылась в сумочке и быстро извлекла оттуда ручку и клочок бумаги. Я схватил и то и другое и записал заветные строки. Затем откинулся на кресле и посмотрел на свою спасительницу. Её глаза излучали озорство – она внутренне потешалась надо мной, а, возможно, даже хохотала. Я тоже улыбнулся.

«А ведь она довольно приятная женщина, – подумал я. – Не красавица, и в смысле фигуры – ничего особенного, но приятная. Так бывает. Интересно, замужем или нет?»

Мой взгляд неосмотрительно переместился с её глаз в область правой кисти.

– Я в разводе, – прочитав мои нехитрые мысли, сказала женщина.

– Я тоже, – сказал я. – Простите.

Тут моя собеседница, наконец, дала волю своим чувствам и рассмеялась в голос. Получилось у неё это задорно и звонко, прямо-таки по-девчоночьи. Так как я не знал, как на это реагировать, то просто засмеялся вместе с ней.

– Простите, ради бога, – немного успокоившись, произнесла женщина, – вы просто… просто…

– Давайте просто познакомимся, – сказал я максимально спокойно, привстал и протянул ей правую руку ладонью вверх. – Меня зовут Михаил, Михаил Сомов.

– Алиса, – ответила женщина, – Алиса Фогель. Очень приятно.

Её тонкая прохладная ладонь легла в мою и на мгновенье там замерла. В такие моменты надо непременно смотреть женщине в глаза и ни в коем случае не отводить взгляда. Уже не помню, кто так сказал, но это абсолютно верно и, как любил говаривать дедушка Ленин, архиважно. Вот я и смотрел, а она смотрела в мои. Когда её ладонь покинула мою, я откинулся на спинку дивана. Вокруг всё немного плыло.

«Просто я давно не знакомился с девушками, – подумал я. – Так недолго и хватку потерять…»

Наступила неловкая пауза, которую любезно прервала моя новая знакомица, спросив, избавив меня от поиска темы для продолжения разговора – её заинтересовала разница между написанием литературных произведений и сценариев для сериалов.

– Литературные произведения – романы, повести, рассказы, эссе – пишутся для тех, кто любит читать, а сценарии – для тех, кто читать ненавидят, – процитировал я уже не помню кого. – Поэтому и пишутся и читаются они по-разному.

– У вас интересная профессия, – покачав головой, сказала Алиса.

– Если честно, интересного в ней мало, – ответил я, напустив на себя побольше важности. – Рутина, нервяк и день сурка. И сроки горят.

– Любопытно, я думала, наоборот – писательский труд увлекательный и завораживающий.

Я горько усмехнулся.

– Простите за занудство, но «увлекательный труд» – это оксюморон. Труд не может быть увлекательным и, тем более, завораживающим, на то он и труд. А увлекательным и завораживающим обычно кажется незнакомый вид деятельности. Для вас, например, это писательство, а для меня – медицина. Честно скажу, для меня врачи – это не люди, а инопланетяне какие-то!

– Вы просто врачей не знаете! – выпалила Алиса.

– А вы – писателей! – парировал я.

Мы снова рассмеялись.

Дальше наш разговор потёк сам собой, как вода под уклон – о том, о сём, с пятого на десятое… Я наслаждался общением, а про себя думал, что мне давно не было так хорошо и спокойно рядом с женщиной. Ведь с тех пор, как ушла Женька, у меня не было не то, что отношений или интрижек, а даже простого безподтекстного общения с представительницами опасного пола! Что, кстати, очень странно, поскольку, когда я был женат, никакого недостатка в общении с женщинами у меня не было, но стоило мне развестись – всех их как ветром сдуло. Хотя, по идее, должно было быть ровно наоборот! Интересно, что бы по этому поводу сказал старина Зигги³?

– Ну, вот, вы опять куда-то уплыли по реке из своих мыслей, – прервала мои рассуждения Алиса.

Я улыбнулся.

– Да, простите, со мной такое случается. Но, поверьте, вы тут не при чём. Это у меня с детства.

Алиса кивнула.

– Поэтическая рассеянность. Такое часто бывает, особенно с людьми творческих профессий, хотя профессия не всегда является определяющим фактором. У меня тоже иногда бывают мысли в четыре этажа, это нормально. Главное, вовремя вернуться в реальность или хотя бы в её окрестности. Впрочем, для писателя это, может быть даже и хорошо – чем дальше от реальности, тем забористее сюжет. Я права?

Сказав это, Алиса пальчиками отправила в рот сухарик и эффектно подняла правую бровь. Сделано это было настолько элегантно, что мне захотелось ей аплодировать.

«Это в ней так включилась женщина», – догадался я. Видимо, я был ей интересен.

– Вы абсолютно правы, Алиса, – сказал я, чуть отводя из-за смущения взгляд, – фантазии и воображение, словно партия и Ленин – близнецы братья. Проблема лишь в том, что большинство фантазий никуда не пришьёшь – они, так сказать, малопригодны для дальнейшего использования. Я говорю о тех фантазиях, или, лучше сказать, мечтах о другой жизни. Вы понимаете, о чём я?

– Безусловно! Не помню, кто сказал, что современные люди засыпают, придумывая себе другую жизнь, а просыпаться всё равно приходится в своей собственной.

– Потому что другой не дано, – вставил я.

– Именно так, – с грустью в голосе сказала Алиса, – и жизнь у нас одна и реальность одна, прошлое не вернёшь, будущее недоступно, и нет ничего, кроме настоящего… в нашем случае, беседы двух незнакомых людей в кафе со странным названием.

Сказанное мне понравилось, и я решил немного польстить моей новой знакомице.

– Мне кажется, вам надо срочно менять профессию и становиться писателем, точнее, писательницей. У вас хороший слог.

Было видно, что моя собеседница немного смутилась.

– Вы будете смеяться, но я баловалась писательством в детстве, даже в литературный кружок ходила. Стихи какие-то писала, короткие рассказы, но не могу даже вспомнить, о чём…

Меня словно поразило громом.

– Вы сказали, что занимаетесь восстановлением памяти? – спросил я, должно быть, громче, чем следовало бы.

– Да, – немного испуганно ответила Алиса, – мы, вроде бы с этого начали…

– Скажите, только честно, возможно ли восстановить в памяти то, что произошло, скажем, лет двадцать назад?

Брови моей собеседницы слегка приподнялись.

– Что, например? – аккуратно спросила она.

– Например, последовательность букв и цифр, – аккуратно ответил я.

Алиса сосредоточенно поёрзала попой на стуле и начала:

– Скажем так, – произнесла она, немного растягивая слова, – это очень даже возможно, если подлежащий восстановлению момент жизни был эмоционально подсвечен, то есть, сопровождался каким-либо переживанием. Телефонный номер или ещё что-то, записанное в спокойном состоянии, сохраняется в памяти, дай бог, часы, но если в момент записи человек волновался, боялся чего-то или же наоборот, находился в состоянии эйфории, то этот номер может сохраняться гораздо дольше, и совершенно неважно, сколько в нём было цифр. Я могу со всей уверенностью заявить, что запись, сделанная человеком в шоковом состоянии, может быть вспомнена им хоть через сто лет, если он конечно столько проживёт…

Алиса откинулась на стуле и замолчала. Затем забавно прищурила один глаз и внимательно посмотрела на меня.

– А теперь вы скажите честно, что такого вам нужно вспомнить?

– Адрес девочки, которая мне нравилась в седьмом классе, – честно ответил я и покраснел.

Глаза моей собеседницы расширились, а щёки надулись так, будто она набрала в рот воды и изо всех сил пытается её там удержать.

– Вот это номер! – выпалила, наконец, Алиса и расхохоталась.

В жизни любого мужчины бывают моменты, когда ему хочется провалиться сквозь землю, убежать, куда глаза глядят, а лучше всего, рассыпаться на молекулы и вообще прекратить своё земное существование. Короче говоря, сделать всё что угодно, лишь бы не быть там, где ты находишься. Вот именно этого мне тогда и хотелось. А ещё, я не знал, куда мне девать глаза.

Алиса продолжала смеяться. Не в силах это вынести, я схватил свою куртку, лежавшую рядом со мной на диванчике, вскочил и рванул к входу, но был тут же остановлен – кто-то цепко схватил меня за левый локоть и потянул назад. Я резко обернулся и встретился взглядом с Алисой – она стояла рядом со мной, в её глазах был испуг.

– Простите, ради бога, – сказала она, – я не должна была так поступать. Прошу вас, сядьте.

Я огляделся по сторонам. Мне казалось, что все вокруг смотрят на нас, но это было не так – все были заняты едой, и до нас никому не было никакого дела. Это меня немного успокоило, и я сел, предварительно бросив куртку обратно. Алиса тоже вернулась на своё место.

– Ещё раз извините, – сказала она, поправляя причёску. – Это было гадко и непрофессионально. Даже не знаю, что на меня нашло.

Сделав контрольные вдох и выдох, я принял извинения – глупо было обижаться на не справившуюся со своими эмоциями женщину, тем более, на молодую и привлекательную.

– Вы можете объяснить, зачем вам это нужно? – спросила Алиса, когда инцидент был исчерпан окончательно.

– Это сложно, поскольку я сам ещё этого не знаю, – ответил я, – но я всё-таки попробую.

И я вкратце рассказал свою историю, начиная с того момента, когда я влюбился в Катю и заканчивая днём сегодняшним, точнее утром, когда было обнаружено злополучное неотправленное письмо. Говорить мне было трудно, я запинался и не всегда правильно подбирал слова, но, тем не менее, как мне кажется, передал историю довольно объёмно и понятно.

Меня слушали внимательно и не перебивали, а когда же я, в конце концов, закончил, сказали следующее:

– Ну что ж, Михаил, не знаю, как по батюшке, история ваша очень интересная, и с психологической точки зрения простая и понятная. По крайней мере, мне. Во-первых, вы тоскуете по своей ушедшей юности, и тоска ваша временно вселилась в эту вашу Катю. Отсюда и такая реакция. Во-вторых, я вижу обычный дискомфорт от нереализации потенциальной возможности. Вам очень обидно от того, что вы упустили эту девочку, и, поверьте, это нормально. И, в-третьих, вам наверняка хочется узнать, что с ней произошло дальше, после школы, и увидеть, как она выглядит сейчас, что тоже нормально. Это называется, человеческое любопытство. Все эти три фактора давят сейчас на вашу психику одновременно, заставляя искать пути выхода из сложившейся ситуации. И можете мне поверить, такие пути есть. Всё это вполне разрешимо даже без применения каких-либо медикаментов. Я бы посоветовала вам психотерапию. Это, конечно, накладно, но, поверьте, весьма эффективно. У меня есть на примете несколько специалистов – как мужчин, так и женщин – так что, если вас это заинтересует, я с радостью готова помочь.

Алиса снова сложила руки на столе, как школьница, и вопросительно посмотрела на меня. Я выдержал её взгляд, а потом сказал то, что менее всего ожидал от самого себя:

– Уважаемая Алиса, не знаю, как по батюшке, я полностью согласен со всеми вашими выводами. Вы прочитали меня, как текст, напечатанный крупным шрифтом, подтвердив таким образом свою квалификацию. Слушая вас, я понял, что имею дело с настоящим профессионалом своего дела, хотя, признаюсь, что терпеть не могу этого избитого словосочетания. Я искренне благодарен за ваш совет по решению моей проблемы, но мне кажется, что выходом из сложившейся ситуации может стать совсем другое… и по этой причине… по этим причинам я не могу не задать вам следующий вопрос…

Я немного запнулся, подбирая слова для финальной просьбы.

– Продолжайте, пожалуйста, – участливо произнесла Алиса, – я вся внимание.

– Вы поможете мне вспомнить её адрес? – сказал я. Помолчал немного, а потом добавил: – Само собою, не бесплатно.

Алиса ответила не сразу. Сначала она прищурила глаза и плотно сжала губы, посидела так некоторое время, и уже потом произнесла:

– Я помогу вам, Михаил.

После окончания трапезы я проводил Алису до парковки, где она оставила машину – старенький Фольксваген «Поло» апельсинового цвета. Оказалось, что она приезжала к своему пациенту, который жил буквально рядом со мной. Я несколько удивился такому подходу к лечению, но Алиса сказала, что для инсультников это нормальная практика. Я был галантен – помог даме преодолеть, наметённый трактором коммунальщиков, снежный отвал, придержал дверь, когда Алиса садилась в авто, подождал, пока она заведётся и вырулит со стоянки, и только после этого, махнув на прощание ей рукой, пошёл домой, где меня и настиг припадок кипучей деятельности, когда во что бы то не стало хочется писать что угодно и о чём угодно (у всех писателей бывают такие припадки, и у меня тоже).

Не успев толком переодеться в домашнее, я бросился к компьютеру и, как ошпаренный, стал печатать, но не продолжение любовных перипетий моих ушибленных на голову персонажей, нет, я начал писать пьесу, которая без моего ведома сама собой стала разворачиваться у меня в голове.

Ещё когда я шёл от парковки до дома, мне представились её основные персонажи в виде цветных иллюстраций, какие бывают в дорогих книгах для детей, а когда же я сел за компьютер и забарабанил по клавишам, они, эти персонажи, из плоской и бессловесной стали вдруг живыми и осязаемыми. Они толпой вломились ко мне в комнату и начали по очереди, а иногда и все вместе выстраивать между собой свои отношения, двигая, таким образом, сюжет в уже понятном мне направлении. Получалось у них это гротескно, по-детски, но ведь и пьеса-то была детская…

Центром сюжета стала принцесса – молоденькая и красивая дурочка по имени Эмма, которую её венценосные родители – Этеральд Громогласный и Гуннора Добрая, король и королева Великой Моргании – решают для укрепления политических позиций королевства выдать замуж. Женихами для неё будут два заморских придурка: Диего де Ананас, маркиз де Поленно и Дундук Неистовый, герцог Дурсийский. Эти двое приедут в королевский замок, чтобы попытать счастье в борьбе за руку и сердце принцессы, и попадут в забавную чехарду, которую устраивает Ме́ццо – придворный шут и менестрель – с детства влюблённый в Эмму и всеми силами пытающийся расстроить предстоящий брак.

Главным злодеем был назначен придворный волшебник, звездочёт и советник короля по имени Геррен – хитрый и опасный мужчина в возрасте, охочий до юных женских прелестей. Этот будет интриговать под носом у королевской четы, дабы те выдали дочь не за одного из приезжих придурков, а за себя любимого. Конечной целью его сватовства, естественно, является королевская корона.

Моя разыгравшаяся не на шутку фантазия выдала на-гора ещё нескольких персонажей – друзей Меццо, которые станут выдавать себя за других людей и помогут ему расстроить планы коварного Геррена. Это кухарка Трея (будет играть роль доброй злой волшебницы); портниха Мерсина (эта перевоплотится в злую добрую волшебницу), и трое неразлучных вагантов – Ламорт, Будэрик и Гаро́ – которые просто будут у Меццо на подхвате. Вот такая у меня получалась незамысловатая катавасия.

Должно быть, впервые в моей литературной жизни персонажи представились мне предельно ярко и чётко, поскольку это были мои одноклассники и одноклассницы из моего родного седьмого «В». Королём стал обладатель внушительного роста и аристократического профиля, круглый отличник Дима Половинко; королевой – его друган по жизни Стас Шапиро по кличке Толстый; принцессой – маленькая и глазастая Маринка Федотова, которую за миниатюрность все звали Малышкой; интригана Геррена изображал наш классный лидер Паша Волков; добрую-злую волшебницу – жгучая брюнетка Ленка Пахоменко, злую-добрую волшебницу – блондинка Ленка Марецкая; служанку принцессы – Юля Баганова; неразлучными вагантами стали неразлучные в жизни Лёха Перцев, Андрюха Динисенко и Саня Киликиди; заморскими женихами – самые маленькие мальчики класса – Илья Басецкий и Витька Клебанов. В роли Меццо я видел только себя. Это было нескромно, неэтично и попахивало коррупцией, но мне было всё равно. Этим персонажем мог быть только я – длинный, худой парень с большими карими глазами!

Давно я не испытывал такого творческого порыва, такого полёта собственной фантазии. Это было волшебно. Я просто смотрел перед собой и видел сцену школьного актового зала, на которой стояли мои одноклассники в костюмах героев моей пьесы. И играли.

– Ну что ж, моё дитя! Пришёл прощанья час, явился принц, что увезёт тебя от нас, – торжественно произносил Дима Половинко, одетый в королевскую мантию, картонную корону и приклеенную бороду.

– Тебя я слышу, мой отец, но я боюсь… Я молода, а тут… венец, – отвечала ему Маринка Федотова, стоявшая рядом в чудесном белом платьице с блёстками.

Единственное, что мне нужно было делать – это успевать стучать по клавиатуре.

Я отъехал от монитора, когда почувствовал, что мне очень жарко. Я даже испугался, что у меня температура, но всё дело было в неснятых тёплых штанах и кофте. Пришлось встать и переодеться. Когда я остался в домашнем халате, накинутом на практически голые телеса, снова бросился в бой. Страсти в «Любви менестреля» – такое было рабочее название пьесы – кипели ещё часа два, прежде чем я выдохся окончательно.

– Ну всё, хватит, – сказал я сам себе и, удовлетворённый сделанным, закрыл документ, поименованный как «Менестрель.doc».

После небольшого перерыва набабахал ещё несколько страниц ненавистного сценария, а потом с самой чистой совестью в мире валял дурака до самого вечера.

Спасение Макара

Сначала мне приснилась Женька. Она явилась босиком, в коротких полосатых шортиках, которые выпросила у меня на каком-то курорте, и растянутой маечке на бретельках. На голове у неё была легкомысленная соломенная шляпка с лентой. Она мне что-то говорила, о чём-то расспрашивала, куда-то звала, но я почему-то отвечал ей молчанием и даже пытался прогнать.

Затем ко мне подошла Катя. Одета она была также как во время нашей с ней последней встречи – в лёгкое платье с рукавами-фонариками, какие носили девочки восьмидесятых. Она тоже пыталась со мной говорить, но и с ней у меня разговор не задался, поскольку нам стал мешать какой-то назойливый шум, источник которого я никак не мог определить. Шум продолжался долго. Катя давно растворилась во мраке сна, а он то нарастал, то затихал, то стучал по голове дятлом, то уносился прочь, будто его и не было вовсе.

«Это же чёртов телефон», – додумался я, вываливаясь из реальности сновидений в реальность реальную.

– Я знаю, что рано, но ты сам виноват, твой мобильный вчера был выключен, я несколько раз звонил, а ты не абонент… – услышал я в трубке голос моего мучителя.

– И тебе, Лёш, доброе утро, – промычал я в ответ, пытаясь сфокусировать взгляд на циферблате будильника. – На твоей планете сейчас сколько?

– Как и на твоей, восемь ноль пять, – бодро ответил Лёха. – А значит всем пора вставать.

Я закрыл глаза и протяжно зевнул.

– Не будь сволочью, дай поспать…

– Я, собственно чего, – не обращая внимания на мои слова, продолжил Лёха, – мы вчера узнали, что конкурс сценического искусства перенесли на две недели, а у нас ещё даже пьесы нет. Надо что-то делать.

– Так если перенесли, то чего волноваться-то? – спросил я и снова зевнул.

Мой собеседник взял небольшую паузу, что дало мне ложную надежду на то, что он от меня отстанет. Но не тут-то было.

– Ты не понял, перенесли не вперёд, а назад! – заорал он в трубку. – У нас вообще времени нет! Мы горим, понимаешь, горим! А ведь нам ещё костюмы шить, декорации делать…

«Паника на корабле, – подумал я. – Нет ничего страшнее паники, особенно, если капитан – первый паникёр».

– Ладно, шут с тобой, – сказал я, тем самым прервав поток панической болтовни. – Я напишу тебе пьесу. Если хочешь знать, я уже придумал персонажей, первый акт написал и ещё финальную песню. Надо будет только на гитаре наиграть и записать.

– Финальную песню? – взвизгнул Лёха. – У нас будет песня?

– Да, – подтвердил я, – и петь её будешь ты под аккомпанемент флейты водосточных труб.

Мой собеседник замолчал, потом озадаченно спросил:

– Чего?

– Ничего. Будет тебе и пьеса и песня, а теперь дай поспать.

– Миш, будь человеком, пришли то, что написал! – как сумасшедший заорал Лёха. – Я тебя очень прошу! Если ты уже придумал сюжет и персонажей, может, мы начнём костюмы шить и над декорациями работать! Скинь мне всё, что есть, мне надо хоть что-то народу показать!

Вообще-то я очень не люблю показывать неоконченную работу и обычно на подобные просьбы отвечаю отказом, но в этот раз почему-то согласился. Мой мучитель воспрял духом и с возбуждённого тона мигом перешёл на деловито-требовательный:

– Тогда давай, скинь мне всё быстро на рабочую почту, я сейчас посмотрю, а вечером перезвоню, если какие вопросы будут. Идёт?

– Как отосплюсь, пришлю…

Не дав возможности ему ответить, я положил трубку на рычаги и пошёл спать дальше. Плюхнулся обратно в кровать и застыл в позе морской звезды, надеясь вернуть убегающий от меня со скоростью уходящего поезда сон. Но сделать мне этого не удалось – после такого бодрого подъёма заснуть было также нереально, как, скажем, одной рукой распутать в кармане провод от наушников. Тогда я решил полежать с закрытыми глазами и подумать о том, как бы мне провести этот новый день, который, как вы поняли, не задался с самого начала. Виноват в этом был, безусловно, мой утренний мучитель, не ко времени меня разбудивший и, тем самым, двинувший траекторию моего движения непонятно в какую, но точно в неправильную сторону.

Но и просто так лежать на кровати я долго не смог, и потому разбитый и вялый встал и пошёл на кухню в надежде сварить себе кофе. Забегая вперёд, скажу, что этого у меня тоже не получилось. Банка, из которой я намеривался ложкой его зачерпнуть, вдруг обрела подвижность и ловко выскользнула из моих пальцев. Упав на кафельный пол, она сначала весело подпрыгнула, подав ложную надежду на благополучный исход дела, а затем грохотом взорвалась, усыпав всю мою кухню пахучей тёмно-коричневой трухой вперемешку с осколками битого стекла. Сон сняло, как рукой.

Вот, что я вам скажу: подметание пола на кухне, да ещё сопряжённое с риском подрыва на стеклянной мине, гораздо продуктивнее любой утренней гимнастики, путь даже самой модной. Передать не могу, каким бодрым и свежим я стал после этой процедуры, насколько радостно и приятно было на моей душе, когда я это всё закончил! И мой нестарый ещё организм требовал в тот миг только одного – кофе, которого по описанным выше причинам в доме уже не было.

Я вам должен признаться в одной своей слабости: я очень люблю кофе. И не просто очень, а очень-очень. Примерно так же, как алкаши любят синьку, а нарики – дурь. Понимаю, это вредно, что сердце и всё такое, и что так жить нельзя, тоже понимаю, но ничего не могу с собой поделать. Именно по этой причине у меня всегда дома есть кофе, и по этой же причине у меня его всегда мало.

Как бы там ни было, потребность в утреннем кофеине, как собаку на утренний слив, выгнала меня небритого и нечёсаного в холодный и враждебный окружающий мир. Там я обнаружил унылый зимний пейзаж, адски чадящие разномастные машины, пытающиеся вырваться из снежной западни, и нескольких хмурых прохожих. Путь мой лежал в уже упомянутое заведение под названием «Пространство и время», где, если мне не изменяла память, корме всего прочего, кормили ещё и завтраками. Ещё одеваясь в прихожей, я решил, что кроме кофе я просто обязан ещё что-нибудь съесть.

«Интересно, водится ли у них пшённая каша? – спрашивал я сам себя, пересекая наискосок двор. – Или же мне придётся довольствоваться варёными сосисками и омлетом?» В прочем, всё это было не особенно важно, поскольку наличие в заведении кофе у меня не было ни малейшего сомнения…

Я заподозрил неладное, как только заветная дверь оказалась в поле моего зрения – на ней, на этой самой двери, висела какая-то табличка, которой раньше, вроде бы, не было. Жизненный опыт мне подсказывал, что таблички на дверях заведений просто так не висят, и надписи на них обычно ничего хорошего не обещают. Так и вышло. Когда я подобрался к цели на расстояние, с которого можно было без труда прочитать, что там написано, разочарованию моему не было предела.

«Закрыто. Нет света» – было выведено крупными буквами, безо всякого сомнения, женской рукой. Света внутри действительно не было.

– Ну и что мне теперь делать? – после обычных для такого случая матюгов, проговорил я вслух.

– В пяти минутах отсюда есть духан, – донёсся до меня глуховатый голос.

Я вздрогнул и обернулся. Передо мной стоял невысокий господин в треухе и попыхивал наполовину скуренной сигаретиной. Кроме дыма от господина отчётливо веяло духами «а-ля Бомж», что однозначно определяло его социальный статус, вернее отсутствие оного.

– Что, простите? – спросил я, отдаляясь.

– Я говорю, в пяти минутах ходьбы отсюда, – громко, словно глухому, проговорил господин в треухе, – есть духан. Я только оттудова. Тебе ж пожрать, да?

– Пожрать, – подтвердил я. – И кофе выпить.

– Ну, тогда точно туда… идёшь, короче, как к метро, а там, где рельсы, налево, и в арку – херак…

И треухоносец свободной от сигареты рукой показал маршрут.

Странное дело, но я сразу же понял, о чём он говорит. Действительно, примерно на полпути пути до метро, в районе трамвайных путей было какое-то заведение, около которого часто тёрлась слегка подогретая публика. Оставалось только непонятным, про какую арку шла речь, но это было, в общем-то, неважно.

Я поблагодарил доброхота и уже собрался идти указанным направлением, но был остановлен любимой фразой всех попрошаек:

– Братишка, а мелочью не поможешь?

«Ну, блин!» – на выдохе подумал я и полез в карман пальто, где, по счастью оказалось несколько монет.

– Там, кстати, наливают, – сообщил ставший богаче на пятнадцать рублей мой благодетель. – Если вдруг надо…

– Не надо, – ответил я. – Спасибо.

Треухоносец улыбнулся щербатым ртом.

– Ну, бывай, старик! И с бабами, смотри, аккуратнее…

Я хотел ему что-то сказать в ответ, но тот, на прощание мне подмигнув, неуклюже развернулся и побрёл в сторону, откуда я только что пришёл, то есть к нам во двор. Я проводил его непонимающим взглядом, а потом двинул своей дорогой.

Но кофе (или чего-то ещё) выпить мне так и не удалось. И поесть тоже. Я успел сделать буквально пару шагов, как сзади меня раздался глухой удар, а за ним – истошный крик. Я резко обернулся. Кричала женщина, стоявшая у самого выезда из нашего двора, на противоположной от меня стороне улицы. Её руки в белых пушистых варежках были прижаты к щекам, рот широко раскрыт, глаза невероятно широко распахнуты. Напротив неё окружённый клубами сизого дыма собственного производства поперёк дороги стоял огромный, изрядно заляпанный снегом и грязью джип, а перед ним в нелепой, но совершенно несмешной позе, лежал человек – лысый мужчина, облачённый во всё черное. Сделав над собой нешуточное усилие, я сдвинулся с места (это очень сложно сделать в подобной ситуации, поверьте) и кинулся к потерпевшему.

Выглядел тот откровенно плохо – лицо было сильно забрызгано грязью вперемешку с его собственной кровью, нос разбит, щербатый рот перекошен. Донельзя выпученные глаза смотрели в совершенно разные стороны, что только отягощало картину. Несмотря на жутковатый вид, пострадавший, безо всякого сомнения, был жив, поскольку слегка шевелился и совершенно точно дышал. Я склонился над ним, чтобы спросить, как он себя чувствует, и с удивлением понял, что я его знаю – это был тот самый треухоносец, который минуту или чуть больше назад подсказал мне дорогу в забегаловку. Только того самого треуха на нём не было, видимо, тот слетел с головы в момент удара и куда-то укатился.

– Вы как? – спросил я потерпевшего, но ответа не дождался. Тогда я спросил ещё раз, на этот раз громче, но ответа также не последовало.

Не зная, что делать дальше, я разогнулся и увидел перед собой женщину в варежках (она уже перестала кричать, но стояла с широко открытым ртом). По-прежнему не отрывая рук от лица, она растерянно взирала на потерпевшего. Я повернул голову чуть правее и упёрся взглядом в крупного, коротко стриженого мужчину в дублёнке, по всей видимости, водителя джипа.

– Жив? – с несоответствующим моменту спокойствием спросил он.

– Вроде, – ответил я. – Только молчит.

Мужчина деловито кивнул, затем ловко присел на корточки рядом с пострадавшим, пощупал пульс, пощёлкал пальцами перед глазами, немного покрутил головой, видимо, стараясь поймать его взгляд, а затем также ловко вскочил на ноги. Отряхнул руки.

– Бомж, – сообщил он мне свой вердикт, – живой и, к тому же, бухой.

– Может, самоубийца? – вдруг спросила женщина в варежках, тоже решившая принять участие в судьбе пострадавшего.

– Дело дрянь, – не обращая внимания на её реплику, продолжил водитель джипа. – Похоже, к обеду одним жмуром станет больше… вот, блин, непруха… катился, вроде, небыстро, а его так распердолило… и решётку радиаторную мне помял…

– Надо бы скорую вызвать, – неуверенно сказал я, – а, лучше, в больницу его отвезти… а то пока они приедут…

Водитель джипа – снова спокойный, как мумия Ленина – окатил меня презрительным взглядом и сообщил:

– Скорую и ментовку, сейчас вызовем, без базара, а в тачку я его не потащу – он мне там всё говном своим уделает.

С этими словами он достал из кармана телефон с сенсорным экраном и после некоторых манипуляций и недолгого ожидания начал говорить то, что положено в подобных случаях. Я не стал его слушать и снова склонился над потерпевшим. Тот явно пытался что-то сказать, но у него ничего не получалось, кроме кровавых пузырей изо рта. Смотреть на это было чрезвычайно тяжело. Желая хоть как-то ему помочь, я взял его руку и попробовал согреть её дыханием. Тут кто-то тронул меня сзади за плечо. Я обернулся.

– Пойдёшь свидетелем? – тихо сказал нависший надо мной водитель джипа. – Скажешь, что я ехал медленно, пять километров в час, как во дворе положено, а этом сам ко мне под колёса бросился? Я не обижу…

Я встал на ноги. Водитель тоже разогнулся в полный рост.

– Я не видел момента удара, – сказал я. – Если спросят, так и скажу.

Холодные сероватые глаза моего визави не выражали ничего. Пустые у него были глаза. Даже у витринных манекенов, кажется, в глазах бывает больше человеческого, чем у этого типа.

– Я же не спрашиваю, видел ты чего или не видел, – проговорил он медленно, словно умственно отсталому или плохо понимающему по-русски иностранцу. – Я спрашиваю, пойдёшь ли ты моим свидетелем. Сечёшь? Бабки у меня есть, ты не переживай.

Я ответил в том смысле, что врать правоохранительным органам не намерен и что в деньгах особо не нуждаюсь. Также медленно.

– Ну, как знаешь, – по-прежнему без эмоций сказал виновник ДТП. – Если передумаешь, звони.

И он протянул мне чёрную, с серебряным теснением, визитку. Я не хотел её брать и даже убрал правую руку в карман, но в последний момент передумал и взял. Визитка оказалась плотной и шершавой на ощупь. Я посмотрел в глаза джиповоду и вдруг понял, насколько он мне неприятен. Даже противен. На вид он был примерно моего возраста, немного ниже ростом, но существенно шире в плечах. На голове – ни волосинки. Лицо – практически круглое, с очень узким лбом, плоским носом, вдавленной нижней челюстью и неприятно выпуклыми скулами. Глаза, сильно сощуренные, имели неопределённый серо-фекальный цвет. Короче говоря, мразота.

«Совершенно очевидно, – подумал я, – этот тип из школьных хулиганов восьмидесятых, ставший бандитом в девяностые, но сумевший по какой-то случайности оные благополучно пережить и даже заработать себе на джип».

Персонаж почувствовал мою неприязнь к нему и тоже уставился на меня, мягко говоря, недружелюбно. Так мы и стояли – он смотрел на меня, а я на него. Очень неприятный был момент.

Нас вывел из транса звук сирены скорой помощи.

– Быстро они, – хмуро сказал водитель джипа, отвёл от меня глаза и презрительно сплюнул в снег.

Я тоже повернулся на звук и увидел пробирающуюся между сугробами и припаркованными в них машинами белую «Газель» с красной полосой и цифрами «03» на боку. Я так обрадовался её внезапному появлению, что моментально забыл про напряжённые гляделки и про всё остальное, но радость моя была недолгой, поскольку «скорая», преодолев сложный участок, стала с ускорением двигаться в противоположную от нас сторону.

«Она не к нам, а просто по своим делам едет», – догадался я.

Водитель джипа, видимо, пришёл к схожим со мной выводам и энергично замахал рукой с зажатым в ней телефоном. Я тоже попробовал привлечь внимание водителя «скорой» криками: «Эй, эй! Сюда! Сюда!». Последней к нам присоединилась женщина в варежках, повторяя мои возгласы своим высоким и довольно противным голосом, но, несмотря на все старания, успеха наше трио не имело – «скорая» упрямо ехала мимо. Тогда водитель джипа засунул большой и указательный пальцы левой руки себе в рот и так оглушительно свистнул, что наша беглянка, наконец, притормозила и, проехав ещё несколько метров, свернула в нашу сторону.

– Не зря меня пахан в детстве свистеть научил, – сообщил водитель джипа и снова сплюнул в снег.

– Не зря, – подтвердил я, прочищая пальцем заложенное ухо.

Дальше «Газель», характерно подвывая, подрулила к нам и ткнулась носом в сугроб прямо напротив так и не заглушенного орудия преступления, окончательно перегородив проезд. Спустя несколько секунд из «скорой» вылезли двое – молодой высокий врач с огромным рыжим пластиковым чемоданом и маленькая полная медсестра. Оба в синих робах и надписью «Скорая помощь» на спинах. Кивками ответив на наши приветствия, они склонились над потерпевшим.

– Открытая черепно-мозговая, возможен перелом грудины и рёбер, наверняка, ушиб внутренних органов и ещё правая голень однозначно сломана, – ответил врач на вопрос водителя джипа о состоянии потерпевшего.

– А какие шансы у него прыгнуть в яму? – продолжил допрос водитель джипа.

– По чесноку, таких шансов у товарища достаточно много, – чуть понизив голос, ответил врач, – но мы сделаем, что сможем.

Водитель джипа понимающе кивнул, отошёл от него и стал окучивать женщину в варежках, которая всё ещё стояла рядом. Я тоже сделал несколько шагов в сторону, не зная, что мне делать дальше – формально мой гражданский долг перед этим человеком был выполнен, и дальнейшее моё нахождение на месте аварии было совершенно ненужным. Я подумал, стоит ли мне дождаться милиции, и решил, что я им тоже не особо нужен, поскольку самой аварии я не видел и явился на место происшествия к шапочному разбору. Кроме этого, меня слегка напрягало общество водителя джипа, поэтому я решил потихонечку свалить, не привлекая к себе особого внимания, но не вышло.

Пострадавший неожиданно пришёл в себя и подал признаки жизни. Все вокруг, включая меня, засуетились, как будто от этого что-то зависело, и снова сгрудились вокруг него. Медики вытерли ему лицо от грязи и крови, от чего он стал выглядеть намного презентабельнее, и глаза его теперь смотрели примерно в одну сторону. Это был хороший знак. Вскоре стало слышно его голос – тихий и скрипучий, то и дело срывавшийся на сип, правда, пока было непонятно, что именно он говорит. Глядя на все эти перемены, я решил, что теперь уже точно можно валить, но опять не получилось.

– Он просит вас подойти, – сказала подошедшая ко мне медсестра.

– Меня? – удивился я.

– Да, именно вас.

– Но мы с ним не знакомы…

– И тем не менее.

Я подошёл поближе и, насколько мог, склонился над потерпевшим. От него пахло алкоголем и чем-то медицинским.

– Что вы хотели? – спросил я его.

– Покорми Макара, – прохрипел он в ответ, – Тихонова двадцать четыре, квартира два-восемь-восемь… ключ на щитке…

Я замер в нерешительности – такого поворота событий я не ожидал.

– Покормишь? – не унимался он.

– Макар, это кто? – спросил я.

– Кот… я сутки дома не был… меня сейчас в больничку, а там, бог ведает… помрёт же с голоду… купи чего-нибудь и покорми… будь человеком… потом рассчитаемся, если кони не двину…

В глазах просителя было столько мольбы, что я не мог отказать и попросил повторить адрес. Он повторил. Было заметно, что произносить слова ему становится всё труднее и труднее. Я заверил его, что обязательно всё сделаю.

– Меня Юра зовут, если что… – прошептал он на прощание.

– Михаил, – сказал я и слегка сжал его чуть трясущуюся руку, которая оказалась холодной и влажной.

Дальше я помог врачу и водителю скорой положить Юру на носилки, а потом затащить в машину. Всё это время пострадавший не проронил ни слова, видимо, опять впав в забытьё.

– В какую его больницу? – спросил я врача, когда «Газель» уже собиралась двигаться в обратный путь.

– В Боткинскую, – уверенно ответил тот.

Я прикинул, где находится Боткинская, и высказался об этом вслух.

– Это не мы решаем, – сообщила медсестра, – в какую скажут, в такую и повезём…

Попрощавшись с медиками, мы с водителем джипа и женщиной в варежках отошли на тротуар, чтобы не мешать «скорой» разворачиваться. После того, как дверь «скорой» с грохотом закрылась, водитель джипа повернулся ко мне.

– Ты чё, в натуре собираешься его кота кормить? – спросил он меня.

– Придётся, – ответил я. – Жалко животину.

Водитель джипа усмехнулся, зажал пальцем одну ноздрю и противно выстрелил соплёй в снег из второй. Я инстинктивно поморщился, а сам подумал, что мне уже давно пора отсюда сваливать, о чём я незамедлительно сообщил собеседнику.

– Бывай, зёма, – бодро откликнулся тот. – Будь здоров, не кашляй! А мы с Маринкой ментов подождём.

Под Маринкой имелась в виду женщина в варежках, которая послушно стояла рядом с ним и молчала. Видимо, он сумел-таки её заинтересовать.

Я попрощался с обоими и побрёл в сторону ближайшего супермаркета, где можно было бы купить как человеческой (для меня), так и кошачьей (для Макара) еды.

Макар пожирал купленный мной в «Пятёрочке» самый дорогой кошачий корм с плохо скрываемым восторгом, который выражался в неприлично громком урчании и периодическом помявкивании. Его небольшое, средней пушистости тело «общевойскового» окраса ходило ходуном в такт чавкающим челюстям. Уши и хвост при этом оставались на месте. Расправившись с очередной порцией, Макар тут же просил следующую.

– Макар, лопнешь, – говорил я и ласково трепал его за ухом, но спасённый мной представитель семейства кошачьих не хотел ничего слушать – он яростно тёрся о мои ноги, тыкался носом в пахнущие кошачьим кормом руки и продолжал урчать, как аквариумный компрессор. Моё сердце не выдерживало напора, и я надрывал следующий пакетик. В итоге Макар съел целых пять, после чего обессиленный свалился на бок.

– Слабак, – резюмировал я, отправил пустые пакетики из-под корма в мусорное ведро и пошёл мыть руки в ванную.

Тут-то я и обратил внимание на одну странность – в квартире было неестественно чисто. Простенько, даже можно сказать убогонько, но при этом чисто, будто прямо перед моим приходом приходила условная Юрина тёща и вылизала тут всё своим тёщиным языком. Или же отметилась какая-нибудь приходящая уборщица из Молдавии.

– Понятное дело, никакой тёщи и Юры нет, – бормотал я себе под нос, тщательно отмывая руки от кошачьего корма. – Да и нанять уборщицу он вряд ли в состоянии. Остаётся одно – Юра первый в мире чистоплотный бомж. Хотя, бомжом он-таки не является в силу наличия у него жилплощади…

Закончив с умыванием, я убрал Макаров лоток, который обнаружился в туалете, насыпал в него свежий наполнитель, убедился в том, что дверь туалета сама собой не закроется и пошёл обратно. Когда я вернулся на кухню, Макар лежал ровно в той же позе, в которой я его оставил – на боку с глазами, вознесёнными к потолку. Видимо, рассуждал о смысле своей кошачьей жизни или же о чём-то менее важном.

– Ну что, Макар Юрьевич, – обратился я к нему максимально официально, – пора прощаться. Надеюсь, ещё увидимся…

И тут раздался звонок в дверь. Скажу честно, я чуть не распрощался с жизнью в тот момент, настолько внезапно это произошло. Я впал в небольшой ступор и не двинулся с места, даже когда звонок прозвонил снова. Лишь на третий раз мне удалось заставить себя пойти в прихожую и отрыть дверь.

– Вы кто? – тихо спросила меня маленькая женщина с испуганным лицом, стоявшая на лестничной площадке рядом с лифтом.

– Меня зовут Михаил, – ответил я, – Михаил Сомов…

Женщина сделала небольшой шажок назад и смерила меня неуверенным взглядом.

– А что вы здесь делаете?

– Я кормил кота, – с фальшивой улыбкой на лице сказал я. – Ну, Макара… меня Юра попросил…

Видимо, услышав своё имя, на лестничной площадке появился Макар. Слегка зацепив мою штанину поднятым хвостом, он прошёлся до гостьи, потёрся о её сапоги, а затем таким же маршрутом вернулся в квартиру.

– А где Юра? – испуганно спросила женщина. – Что с ним?

Я коротко объяснил, что случилось с Юрой, как я вошёл в квартиру, и ещё раз назвал своё имя. Лицо женщины стало сначала испуганным, а затем неприятно исказилось в плаксивой гримасе.

– Господи, боже ты мой… – захныкала она. – Наверное, машину не услышал, он ведь глухой на одно ухо… сто раз говорила, чтобы осторожнее был… что же делать-то теперь… он три дня на телефон не отвечал… я на работе отпросилась, приехала, думала у него опять запой, а он вот так… что же мне делать-то?

– Думаю, надо ехать в больницу и выяснить, как у него дела, – сказал я.

Женщина резко перестала причитать и несколько удивлённо посмотрела на меня.

– Правильно, надо ехать… а куда?

– В «Боткинскую», – напомнил я.

– Ах, да! – Женщина махнула рукой. – Вы же говорили! Так, «Боткинская», это какое метро?

Я рассказал, какое именно метро ей нужно, а также как добраться от станции до больницы. Женщина внимательно выслушала и в конце моего рассказа совершенно искренне меня поблагодарила.

– Простите, а вы его жена? – неуверенно спросил я.

– Сестра. А вы из его дружков-собутыльников?

Мне стало немного обидно за этот её выпад, но я не подал вида.

– Нет, я совершенно чужой человек, просто случайно оказался рядом. Давайте… давайте, я пойду домой, а вы соберите для Юры какие-нибудь вещи и езжайте в больницу. Так будет лучше всего.

Женщина согласилась, но не сдвинулась с места. Я понял, что она боится заходить в квартиру, пока я внутри.

– Дайте мне минуту, – сказал я и принялся одеваться.

Пока я обувался и натягивал пальто и шапку, Макар крутился рядом, то обтираясь о брюки, то обнюхивая руки и ботинки. Я аккуратно отодвигал его в сторону, но тот неизменно возвращался на исходные позиции.

– Видимо, вы ему понравились, – подала голос женщина с лестничной площадки. – Может, возьмёте на передержку?

Я посмотрел на неё с удивлением.

– Я не могу, у моей дочери на шерсть аллергия, – ответила она на немой вопрос.

– Но я…

– Он к лотку приучен, мебель не дерёт – у него когтеточка есть… возьмите, пожалуйста, мне сюда ездить очень неудобно, я в Бибирево живу…

Я посмотрел на просительницу, потом на спасённого Макара, который всё ещё крутился рядом, и неожиданно для самого себя согласился. Женщина так обрадовалась моему решению, что даже захлопала в ладоши.

– Тогда нам с вами надо обменяться телефонами, – сказала она.

– Для начала неплохо бы познакомиться, – вставил я.

– Ох, извините, Ирина, – произнесла женщина, – а вы, кажется, Михаил?

Я кивнул и помахал рукой в знак приветствия. Женщина улыбнулась. Я продиктовал ей свой телефон, она забила его в свою записную книжку, затем я сделал то же самое под её диктовку. Потом мы поменялись с ней местами. Ирина зашла в квартиру, а я ждал её снаружи.

Прошло не более десяти минут, прежде чем Ирина появилась на лестничной площадке с двумя пакетами в одной руке и небольшой сумкой в другой. Молния на сумке была не до конца застёгнута, и из просвета торчала голова Макара.

– Вот, это вам, – сказала Ирина и протянула мне один пакет, в котором угадывался лоток, когтеточка и кулек с наполнителем. Затем аккуратно передала мне сумку с Макаром.

Я принял ценный груз и, обращаясь к тёплому содержимому, спросил:

– Ну что, пойдём смотреть новую квартиру?

В ответ Макар высунул морду из сумки и мявкнул с неопределённой интонацией. Так у меня появился новый друг.

«Вперёд, в прошлое!»

В небольшой комнате с высоким потолком, где, если верить табличке на двери, доктор А. Г. Фогель принимала своих пациентов, было светло и уютно. Слева от входа стоял стол, за которым в белом халате, но без фонендоскопа на шее сидела сама доктор А. В. Фогель, а справа – массивное кожаное кресло с подлокотниками, где располагался её пациент, то есть я, собственной персоной.

Доктор Фогель что-то печатала на компьютере, а пациент с интересом разглядывал забавные рисунки зверей, которыми были украшены стены кабинета, из чего становилось очевидным, что раньше здесь принимал педиатр. Сквозь голубые жалюзи вертикального исполнения в кабинет пробивались лучи ещё низкого, но уже весеннего солнца, создавая ощущение тепла и улучшая настроение.

– Ну что, давайте начнём? – сказала Алиса, оторвавшись от компьютера.

– Давайте, – ответил я и почувствовал пробежавшую внутри дрожь.

Приготовления к сеансу продлились совсем недолго. Алиса проверила, удобно ли я расположился в кресле, не мешает ли мне чего, и нет ли у меня в руках или в зоне их досягаемости каких-либо предметов, способных меня отвлечь. Затем уселась рядом со мной на обычный офисный стул, взяла со стола ручку и папку-планшет с пришпиленным к ней листом бумаги.

– Итак, – бодро сказала она, – для начала повторим основные позиции. Мы сейчас попробуем оживить ваши воспоминания о событии, которое произошло продолжительное время назад. Эта задача непростая и потому потребует от нас обоих некоторых усилий – просто так ничего не получится. Это первое. Второе. Как я вам уже говорила, гипнотический транс помогает восстановить воспоминания, но не гарантирует стопроцентную точность. К сожалению, наше подсознание, которое мы с вами не в силах контролировать, может в любой момент вмешаться и изменить воспоминания как угодно. Грубо говоря, гипнотизируемый может помимо восстанавливаемого события увидеть ещё что-то, и вы должны быть к этому готовы.

Я кивнул, хотя и не вполне понял, о чём она.

– Я имею в виду вот что, – продолжила Алиса. – Если вы, находясь под гипнозом, вдруг увидите что-то или кого-то, чего в вашем воспоминании в принципе быть не должно, не пугайтесь, такое случается. Сосредоточьтесь на том моменте, который вы пытаетесь восстановить.

– А как же я пойму, что действительно было, а что, как вы говорите, подбросило моё подсознание? – спросил я.

Алиса с улыбкой пожала плечами.

– К сожалению, пока вы будете в трансе, никак. Только после тщательного анализа воспоминаний вы сможете отмести всё лишнее. Здесь никто не даст никаких рекомендаций, вам поможет только ваш жизненный опыт и здравый смысл.

Я задумался над сказанным. Получалось, что копаясь в свалявшихся и поросших за все эти годы мыслительным мхом пластах собственной памяти, можно встретить кого угодно и что угодно, хоть чёрта в ступе, а потом соображать, откуда оно взялось? Хорошенькое дело, ничего не скажешь.

– А не может так случиться, что эти шутки подсознания исказят мои истинные воспоминания? – спросил я.

– Теоретически могут, – ответила Алиса, – но чаще всего человек в состоянии отличить ложное от истинного. Кроме того, эти «шутки» явление довольно редкое, так что не волнуйтесь.

Сказать по правде, я и не думал волноваться, напротив, я был спокоен, как слон под валиумом, но мысли мои были заняты побочными эффектами предстоящей мне процедуры, и Алиса со свойственной ей проницательностью это заметила.

– Вас что-то смущает?

– Нисколько, – ответил я. – Просто мне подумалось, что если эксгумируешь труп своих воспоминаний, то не стоит удивляться комьям грязи, которые на него налипнут.

Алиса кивнула.

– Немного мрачновато, но, по сути, верно. Ну что, начнём?

– Начнём, – подтвердил я.

– Тогда закройте глаза и постарайтесь расслабиться.

Так я и поступил: закрыл глаза и расслабился.

– Итак, куда мы с вами отправляемся? – услышал я рядом с собой немного глуховатый Алисин голос.

– В благословенный тысяча девятьсот восемьдесят седьмой год, – ответил я.

– Хорошо. Я ещё раз попрошу вас расслабиться. Руки можете положить на подлокотники. Да, вот так. Теперь я буду говорить, что делать, а вы, пожалуйста, делайте именно то, что я говорю, иначе у нас с вами ничего не выйдет. Хорошо?

Я кивнул в ответ.

– Вот и прекрасно. Главное, слушайтесь меня и ни в коем случае не открывайте глаза без моего сигнала, понятно? Это самое важное в нашей процедуре – ни в коем случае не открывать глаза, пока я вас об этом не попрошу!

Я снова кивнул. Алиса пошуршала какими-то бумажками и продолжила:

– Теперь нам надо решить, что именно мы с вами будем искать в архивах вашей памяти за благословенный тысяча девятьсот восемьдесят седьмой год?

– Классный журнал седьмого «Б» класса, – уверенно ответил я.

– Хорошо. Представьте его, пожалуйста, – попросила Алиса.

Я сделал над собой небольшое усилие, и перед моими закрытыми глазами из черноты появился тот самый классный журнал, а голос Алисы снаружи спросил:

– Представили? Какого он цвета?

– Серый.

– Что на нём написано?

– Классный журнал, 7-го «Б» класса средней школы номер пять города Котлогорска Московской области за восемьдесят седьмой, восемьдесят восьмой учебный год.

– Отлично, – похвалила меня Алиса. – А теперь мысленно, но только мысленно, проведите по его поверхности рукой.

Я сделал, что меня просили – мысленно коснулся поверхности воображаемого журнала – и почувствовал лёгкое покалывание в кончиках пальцев. Это было очень необычное ощущение мысленно трогать воображаемый предмет.

– Скажите, какой он на ощупь?

– Скорее, шершавый.

– Поздравляю вас, ваша внутренняя память только что сделала первый маленький шаг к восстановлению нужного нам момента…

Алиса сделала небольшую паузу, а потом продолжила более тихим и убаюкивающим голосом:

– С этого момента я прошу вас ни на одно мгновение не упускать из виду воображаемый журнал, который находится у вас в руках. Всё ваше внимание сосредоточено на журнале у вас в руках… все остальные мысли покидают вас… точка вашего внимания – классный журнал у вас в руках, а ваше внимание направляет мой голос…

Я с некоторым удивлением отметил про себя, что мне вдруг стало очень приятно – как бывает во время стрижки в парикмахерской, когда женская рука нежно касается твоих волос сзади – по затылку и шее побежали маленькие ёжики, от которых по всему телу волнами разошлись приятные мурашки. В теле почувствовалась лёгкость, будто я лежал в тёплой ванне и под тихий и мерный Алисин голос погружался всё глубже и глубже.

– Теперь давайте мысленно откроем журнал, – прошептала Алиса. – Готово?

– Да, – ответил я и не узнал собственного голоса.

– Вы слышали характерный шелест страниц?

– Да.

– Помните, ваше внимание полностью подчиняется моему голосу. Сейчас по моей команде вы начнёте мысленно перелистывать страницы журнала. Когда вы дойдёте до двадцать шестой страницы, вы остановитесь и скажете: «Да!». Все ваши мысли уйдут, и останется только одна – желание следовать моему голосу. Начинайте!

Дальше было так: Алиса считала, а я мысленно листал воображаемый журнал. Расчерченные листы с фамилиями и отметками перед моими глазами сменяли друг друга, а я просто переворачивал их собственной рукой, которую тоже видел перед собой.

– Итак, мы дошли до двадцать шестой страницы, – сказала Алиса.

– Да! – с готовностью сказал я.

– Теперь ваши мысли ушли, остался только мой голос, только мой голос…

Это было последнее, что я услышал, и всё, что было раньше вокруг меня: усеянный солнечными бликами потолок, стены с весёленькими рисунками, голубые шторы, белая мебель, да и я сам куда-то пропало, а вместо этого появился длинный школьный коридор на первом этаже моей родной школы номер пять города Котлогорска Московской области. И в этом коридоре я был не один, вокруг меня бегала и толкалась куча-мала школьников, каким-то образом меня не задевая. Я понимал, где нахожусь, и также понимал когда, но страха или удивления от этого не испытывал. Всё было будто бы в порядке вещей – ну попал в собственное прошлое, ну и ладно, с кем не бывает. Единственное, что отличало окружающую меня действительность от реальности – несколько размытые очертания окружавших меня предметов, словно бы я находился во сне.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Full-nude scene (англ.) – сцена с полным обнажением персонажа

Вернуться

2

Cut (англ.) – склейка киноплёнки встык, разновидность монтажного перехода, при котором одно изображение мгновенно сменяется другим.

Вернуться

3

Имеется в виду Зигмунд Фрейд, основатель психоанализа.

Вернуться