Марина Перелётная
Когда в Корее наступит полдень

in Vain – Зря

Сеул, 2042 год.

Больничные стены навевают какую-то неправильную тоску. Не ту, которую я сейчас должна испытывать, сидя за дверью операционной. Мама ворвалась туда, распихивая врачей, и, наверное, мне стоило сделать так же, но я сижу в коридоре и листаю YouTube. Видеороликов с митинга набежало уже такое количество, что для полноценного эфира хватит. А я просто хочу разобраться.

Мимо снуют медсёстры, перепуганные пациенты, уставшие врачи. Дружки Юонга, о чудо, испарились почти сразу. И стоило ради этих отбросов рисковать своей шкурой? Может, их не просто так хотят истребить?..

Интернет летает на космической скорости, что удивительно для «Асана», и в первом же ролике я вижу ответы на все свои вопросы.

Судя по видео, в Юонга стреляли раз десять. Судя по количествам конвульсий, попали около трёх. И судя по маминому вою из его палаты, он только что умер.

***

У Юонга всегда было два светоча в жизни: друзья и справедливость. Парадоксально, что именно они его и сгубили. Я никогда не лезла в его жизнь, потому что он сам не позволял этого. «Ты слишком маленькая, рано тебе соваться в мои дела», – говорил он.

Юонг не любил нашу власть и её политику «Трёх ступеней». Ему вообще претила мысль о том, что у человека практически отнимают свободу выбора.

Повезло родиться красивым? Идёшь на телевидение в развлекательную индустрию: петь и танцевать перед камерой. Если ты талантливый и хорошо соображаешь– добро пожаловать в настоящее зомбирование: создавай и поддерживай эту самую развлекательную индустрию. А если ты просто умный – ты работаешь на благо Республики и занимаешься всем остальным: производством, торговлей, медициной, образованием, промышленностью. В перерывах между работой смотришь по телевизору на Первую Ступень – плоды работы Второй.

Есть и четвёртая категория. Её составляют дети (часто сироты), которые не получили никакого нормального образования, не вышли лицом и не хотят жить по удобной Системе. За десятилетия её существования из таких людей выросли огромные гетто, которые живут сами по себе, почти не контактируя с остальным Сеулом. В такие места лучше не соваться, потому что туда периодически приходят военные. Тех, кто не подходит ни под одну Ступень, отправляют в утиль. Всё до смешного просто и до страшного исполнительно.

Юонг терпеть не мог такое деление. Сначала меня удивляла его ярость по этому поводу: за тебя всё решили, выбирай любую Ступень и живи как душе угодно. Его, например, видели «айдолом», чем он вызывал просто ярчайшие всплески зависти со всех сторон. Айдолам можно всё, они – надежда страны и главная её головная боль. Но, конечно, я об этом не думала, пока сама не пошла работать на телевидение. То есть пока Юонг был жив.

Хотя ему завидовали, с ним хотели общаться. К нему тянулись. Он очень хорошо располагал к себе людей и мог выбрать кого угодно среди огромного количества тех, кто пытался к нему пробраться. Но он выбрал беспризорников. Утиль. Людей, которые не играют вообще никакой роли и которых, откровенно говоря, за людей-то не считают.

Я видела эту его компанию пару раз. Мрачные, мутные парни и девушки. У них под глазами были огромные тёмные синяки, лица и руки разбиты, в царапинах и кровавых ссадинах. Они вели себя как быдло, поэтому я искренне считала их тем самым пресловутым мусором.

Юонг увидел в них людей. Более того, он увидел в них тех, которые достойны его. Он сам так не говорил, но друзей всегда выбирал по принципу «моё – не моё». Для Юонга они стали настоящими, близкими друзьями… ради которых он погиб.

Они постоянно куда-то ездили, пропадали ночами, и Юонг приходил разбитый, уставший, иногда покоцанный, но всегда жутко довольный. «Мы делаем всё правильно». «Наши действия приносят плоды». Я не понимала, о чём он говорит, пока не начала стажироваться на телевидении.

У создателей контента и айдолов есть ещё одна привилегия, кроме зависти Третьей Ступени: правдивые новости. Мы можем их посмотреть, услышать, прочитать… У остального населения нет такой опции: стадо не должно знать, что происходит на самом деле. Их нужно развлекать, они не должны задумываться.

А задумываться было о чём. На стажировке я впервые узнала о митингах. Не обычных и безобидных, где толпы собираются близ Кёнбоккуна и сидят с табличками в руках – на таких идиотов научились давно не обращать внимания. Митинги, о которых рассказывали на стажировке, оказались куда страшнее: небольшая группа студентов, зовущих себя громким словом «оппозиция», устраивала набеги на полицию, выступала против сноса каких-то зданий и вообще довольно яро высказывала своё «фи». С ними боролись, их травили как тараканов, но они выползали снова и снова. В какой-то момент стало известно, что у них есть отличительная примета – татуировка в виде двух триграмм с нашего флага: «цянь1[1]» и «кунь2[2]» (гуманность и справедливость соответственно). Через пару дней после освещения этой новости я увидела обе татуировки на руках Юонга.

Он сказал, что если я выдам его, он меня простит. И я разрывалась: предать брата или утаить одного из государственных преступников? Его бездействие и полная покорность моему решению настолько меня злили, что после очередной его «экспедиции» я настояла на полном отчёте о вылазках.

Юонг аж светился, пока рассказывал. Он вещал про праведное дело, про несправедливость Системы Трёх ступеней, про друзей и бог знает что ещё. Он показал татуировки и сообщил, у кого их сделал.

– На следующей неделе хотят снести здание детской больницы, где держат сирот, – в конце своей речи поделился он со мной, – мы поедем туда, Куан. Я не допущу сноса больницы и обречения всех этих детей на гибель.

Снос действительно не состоялся, а вот перестрелка превысила всяческие масштабы. По всему Сеулу ещё долго рыскали в поисках сбежавших «оппозиционеров», которых выслеживали, смешно сказать, по следам крови на земле. Юонг был единственным, кому с той улицы не удалось уйти – ни самому, ни с поддержкой товарищей.

***

На маму страшно смотреть. Цвет её лица бледно-серый, а в обрамлении чёрного капюшона и за ночь поседевших волос она больше похожа на призрака. Руки, с которых она сняла все украшения, кроме деревянного браслета-чёток, трясутся так, будто запястья у неё закованы в цепи. Деревянные шарики стукаются друг о друга, крестик дребезжит и действует на нервы. Глаза мама упорно прячет, лишь поклонами здороваясь с немногочисленными посетителями похорон. Я подхожу к ней раз в пять минут, поддерживаю её при ходьбе и отгоняю слишком назойливых родственниц, которым необходимо высказать своё очень важное мнение о позоре семьи или Юонге и его преступной деятельности. На протяжении похоронной процессии, которую все стараются закончить как можно быстрее, тут и там звучат наигранные всхлипы и завывания. Мама идёт за гробом, натягивая на глаза капюшон.

Гроб несут его школьные друзья, с которыми он оставался близок до последнего дня своей жизни. Табличку в руках держит Сухёк, наш кузен, который когда-то вместе с Юонгом планировал идти прослушиваться в какое-то из агентств; я плетусь следом с портретом в руках. Сухёк утирает глаза о плечо, несущие гроб мальчики – свободными руками. От машин до колумбария я дохожу словно в тумане.

Я не плачу. Всем удаётся выдавить из себя слёзы (кроме мамы и членов процессии – они плачут по-настоящему, хотя, казалось, уже всё выплакали), но я медленно иду за толпой вместе с фотографией Юонга и бессмысленно таращусь себе под ноги. Я знаю, что у меня спокойный взгляд – многие родственники назвали его «пустым» уже несколько раз за сегодня. Я неловко киваю на соболезнования, кланяюсь, собираю конверты и настойчиво прошу тёток разной степени противности не трогать маму и все вопросы решать через меня.

После необходимых церемоний толпа довольно быстро рассасывается, и в колумбарии мы остаёмся с мамой, Сухёком и школьными друзьями Юонга одни. Парни долго произносят много хороших слов в адрес брата, мы с мамой слушаем и бессмысленно киваем, благодарим за доброе к нему отношение и прочее, прочее. Когда и эта компания уезжает, Сухёк сажает маму в машину и возвращается за мной – я стою перед ячейкой с урной, фотографиями и цветами… и не плачу.

– Поехали, Куан, – зовёт меня Сухёк.

– Дай мне попрощаться с оппой, – прошу я шёпотом и закрываю глаза.

Я никогда не называла Юонга на людях «оппа». С нашей культурой айдолов это слово опошлилось и перестало быть вежливым и личным. Но сейчас мне хотелось назвать Юонга именно так – старший брат. Оппа.

***

Я еду к Юонгу на сорок девять дней. Сегодня пора снимать траур. Мама, конечно, будет его держать всю жизнь – Юонг навсегда останется её любимым ребёнком.

После стажировки, на которой меня окончательно приняли на федеральный канал, чувствую себя выжатой и рассеянной. На воротах перед колумбарием зажигаются фонари, вокруг же царит кромешная тьма. Я молча прохожу по коридору мимо урн, прижимая к груди небольшой букетик цветов, по знакомой дорожке продвигаюсь в зал с прахом Юонга, и замираю, потому что в этом зале стоит толпа парней в рваных джинсовках и ветровках, с подбитыми глазами и царапинами на лицах и руках.

Я в ужасе замираю в дверях, стиснув несчастные цветы. Это они. Это дружки Юонга. Почему они пришли к нему сейчас?!

Один из парней оборачивается и сталкивается взглядом со мной. Я стараюсь передать глазами всё своё презрение и всю ненависть, которые испытываю к этим предателям. Но молчу. Не хочу вступать с ними в конфликт здесь, когда Юонг так близко.

Парень, возможно, это понимает, и негромко говорит толпе:

– Ребят, расступитесь. Куан пришла.

Народ и правда расходится, становясь по бокам от шкафчика с урной брата. Я иду через этот самодельный коридор, боясь лишний раз вдохнуть, открываю ячейку и кладу букет. Почему-то не сразу замечаю, что вся полочка завалена сорванными с клумб цветочками и ленточками, которые облепляют небольшую шкатулку. Один из беспризорников, стоящий ближе ко мне, подаёт голос:

– Юонг-хён хотел, чтобы мы передали её тебе, если что-то случится. Мы решили, что тебе будет приятнее забрать её от него самого.

Голос его дрожит и несколько меняется, когда он произносит имя брата. Я дрожашими руками беру шкатулку и провожу пальцами по крышке. Открыть её не получается: мешает замок.

– Хён хотел сам отдать тебе ключ, но… не успел, – говорит тихо всё тот же громила, – он должен лежать где-то у него в комнате, но тебе лучше знать.

Я поднимаю на него глаза. Он высокий, крупный и у него всё лицо в ссадинах. Одна бровь сожжена – на её месте белый след ожога. Кажется, этого парня зовут Туёль; Юонг считал его своей правой рукой и самым близким другом.

– Туёль-хён, не пугай Куан, – подтверждает мою догадку ещё один парень.

Громила фыркает и поворачивается опять ко мне:

– Если он сможет убедить тебя… мы будем здесь. Мы каждую среду приходим, когда тут мало народу.

– Зачем мне опять к вам приходить? – удивляюсь я, совладав с голосом.

Парень, одёрнувший Туёля, очень осторожно подходит ко мне через самодельный коридорчик и наклоняется, чтобы посмотреть мне в глаза. Я инстинктивно отступаю на шаг назад и упираюсь спиной в стекло ячеек.

– Мы хотим попросить тебя занять его место, – мягко и спокойно, будто речь о погоде, сообщает он, – и Юонг-хён тоже попросит тебя.

Он стучит пальцем по шкатулке.

– Тут всё есть.

***

Я не помню, как добираюсь до метро, доехжаю до дома и прячу шкатулку в сумку. Я рассеянно сообщаю маме о том, что меня приняли на канал, она старается радоваться и даже предлагает устроить небольшой праздничный ужин. Я высиживаю с ней, улыбаясь её комплиментам, но понимаю, что и ей не очень хочется долго меня развлекать – она считает, что не может веселиться после смерти сына. Когда мы заканчиваем убираться и кланяемся поминальному столу, мама желает мне доброй ночи и уходит в свою спальню. Я тут же исчезаю в комнате брата.

У Юонга всегда чисто. Не потому, что он уже не живёт в этой комнате (какой отвратительный юмор, Куан!). Его комната всегда была практически стерильной, он выдраивал её до блеска и скрипа. Наверное, чтобы мы с мамой не нашли ничего, что могло бы обличить его «преступную» деятельность. Мама сюда так и не может зайти, хотя и необходимости нет – пыль здесь магическим образом не оседает. Я в его комнате первый раз с тех пор, как мы вернулись с похорон.

Я включаю свет и осматриваю комнату пристальным взглядом. Куда Юонг мог спрятать ключ? Он должен быть небольшим, исходя из размеров замочной скважины. И ни одной подсказки… Как в каком-то дешёвом глупом квесте.

Я провожу пальцами по полкам, собирая крошечные пылинки, которым чудом удалось-таки осесть. Ключ не находится. Переставляю местами книги (у брата они стояли в каком-то ему одному известном порядке), и тут из одной вываливается крошечный тетрадный листочек. Без особого интереса поднимаю его и нахожу там кривое изображение ключика, срисованного явно с какой-то детской книжки вроде «Пиноккио», и следующие слова, выведенные почерком Юонга:

«– Это ключ!

– Нет, кое-что получше. Это рисунок ключа».

В голове тут же зарождается догадка.

Юонг был поклонником пиратских фильмов и книг. Он читал «Остров сокровищ» раз двадцать, а киноленты о капитане Джеке Воробье смотрел едва ли не раз в неделю. Эта фраза была как раз в одном из фильмов. Возможно ли?..

Кинотека Юонга тоже в идеальном состоянии, на этот раз фильмы в алфавитном порядке. Диски про пиратов и морские приключения стоят в отдельной стопочке, и я практически сразу нахожу нужные коробки. В одной из них действительно оказывается крошечный, аккуратный и красивый ключик. Тут же отпираю им шкатулку.

В ней ничего особенного: коробка с неподписанным DVD-диском, блокнот и фотография. Первым же делом рассматриваю изображение – на нём Юонг окружён своими дружками. Они улыбаются в камеру, обнимая друг друга, и демонстрируют свежие набитые татуировки. С обратной стороны фотографии написан какой-то адрес, номер телефона и список имён, два из которых зачёркнуты.

– Ли Сагын и Пак Чхусок, – вслух читаю я, отсчитывая, какими они написаны по счёту и где они изображены на снимке. Этих двух парней я не увидела сегодня в колумбарии – может, просто не запомнила, а может, Юонг зачеркнул их потому, что они… уже погибли.

К горлу подкатывает ком. Я рассматриваю блокнот – брат использовал его как личный дневник и, видимо, перед каждым походом прятал в эту шкатулку. Там мелкие заметки, становящиеся с каждой страницей всё отрывистее, некоторые состоят из одного слова. Например, на страничке, помеченной как восьмое июля, красной ручкой написано лишь: «Сагынни». Становится ещё больнее.

В самом начале блокнота тоже вложен листик. На нём очень небрежно выведено: «Сначала диск».

У Юонга хороший дисковод, но я начинаю опасаться, как бы мама не услышала подозрительный шум и не вошла в его комнату, поэтому перетаскиваю найденное добро к себе. В мою спальню мама не заходит в принципе, даже чтобы позвать ужинать. Наверное, оно и к лучшему.

На экране компьютера появляется сначала белый шум, а потом практически сразу возникает улыбающееся лицо Юонга. Сердцу становится очень больно, я инстинктивно хватаюсь за грудь. Брат улыбается в камеру, что-то настраивает; он проводил съёмку у себя в спальне, сидя на кровати, на вид ему тут лет двадцать.

– Привет, Куан, – тепло и нежно обращается Юонг к камере, и я чувствую, как он смотрит мне прямо в глаза, – если ты смотришь это видео, скорее всего, меня уже нет в живых.

На долю секунды его взгляд становится пустым, а улыбка – грустной.

– Если это так, то рискну предположить, что умру… то есть, умер я не своей смертью, – продолжает брат как ни в чём не бывало, – Туёль уговорил меня записать для тебя этот ролик… на всякий случай, вдруг что.

Туёль – это тот верзила. Юонг отзывается о нём с какой-то необъяснимой нежностью и лаской – они явно были близкими друзьями.

– Ты наверняка не одобряешь мои вылазки и нашу деятельность, и я тебя не осуждаю. Но это необходимо. У Туёля на днях убили младшую сестру, потому что она была ниже «ступеней». Ты же знаешь, что мои ребята – беспризорники? Туёль места себе не находит, и знаешь, я его понимаю. Если бы с тобой что-то случилось, я бы лично разорвал обидчика в клочья.

Это правда так. Юонг всегда меня защищал и даже учил давать сдачи. Многие из его уроков забылись, но азы я наверняка вспомню хоть сейчас.

В какой-то момент я даже забываю, что он умер – таким живым и настоящим он выглядит на экране.

– Они тоже люди, Куан, понимаешь? Тебе не кажется несправедливым это деление? Оно удобное, не спорю, но человек – не машина, он не будет подчиняться определённому алгоритму. Исключения всегда бывают. А когда от этих исключений избавляются, как от старой ненужной вещи, разве это не вызывает страх и отвращение? У меня вызывает. Поэтому я не пошёл по пути айдола, хотя мне прочили успех на этой стезе. Я сейчас занимаюсь куда более важными вещами. Они все заслуживают уважения и жизни. Туёль – опытный стратег, а Чинсу – гений пиротехники… Я мечтаю оставить наш мир без боли, без этих бессмысленных убийств, без страха… Без насилия, понимаешь? Если со мной что-то случится, должен быть кто-то, кто заменит меня, станет их лидером… И мне кажется, что ты лучше всех подходишь на эту роль, даже сейчас, в этот самый момент, пока я записываю это видео.

Он смотрит прямо в камеру, не моргая.

– Я хочу совершить революцию, Куан.

***

Всю следующую неделю, каждую свободную секунду я думаю о том, что говорил Юонг. А он говорил много и долго – ролик длится полтора часа, и весь в его болтовне. Я скучала по его голосу и мимике и в какой-то момент даже наконец пустила слезу. Надо будет отнести диск его дружкам – брат упомянул, что я должна быть первой, кто увидит этот ролик.

На канале меня уже загрузили работой, так что особо думать, по сути, некогда. В этом основная задача «Трёх ступеней» – исполняй своё предназначение и не думай лишний раз. Хотя у меня не самая ответственная должность (и то в перспективе) – я всего лишь визажист.

Быстрым шагом передвигаясь по коридору, я листаю сценарий одного из шоу, прикидывая, как можно поиграть с макияжем. Краем уха слышу, как впереди идущие парни не очень высокого роста ведут диалог на повышенных тонах. Вернее, один преследует второго, пытается поймать за руку и всячески норовит остановить.

– Дуён-а, объясни мне, зачем ты сюда пришёл? – вопрошает преследующий.

– Я хочу стать айдолом, хён, – спокойно и сурово отвечает убегающий.

– Ты что, идиот?

Убегающий очень резко останавливается, так, что я чуть не врезаюсь в обоих, и его дикий взгляд поначалу останавливается на мне, а потом уже на собеседнике.

– А что, это обязательно? Прям как у вас?

Первый парень мнётся буквально секунду и внезапно влепляет второму звонкую пощёчину. При замахе чудом не попадает по мне, так что приходится сделать пару шагов назад.

– Ты о матери подумал, дурень? – почти рычит преследователь, и, хотя он стоит ко мне спиной, я представляю, как у него кровью наливаются глаза, – что ты собрался тут делать? Под фанеру на шпагат садиться?

– Нет, собираюсь стать, как ты, – язвит в ответ убегавший, а в его взгляде пылает жгучая ненависть.

Я бочком обхожу странную бранящуюся парочку и заворачиваю в нужную мне гримёрку, где вовсю уже идут приготовления к съёмкам. И как в такой суматохе думать о мире без насилия, о равенстве, о революции?..

Прости, Юонг, но, вероятно, ты ошибся с выбором.

***

Я прихожу в колумбарий в среду, как мы и договаривались. В руках у меня только шкатулка с диском – блокнот и фотографию я оставила себе. Дневник брата оказался гораздо более убедительным и красноречивым, чем полуторачасовые распинания. Я была рада увидеть и услышать его, но свою цель видео не выполнило. Записи из дневника справились с задачей убеждения намного лучше. Либо Юонг был таким тонким психологом, либо одно из двух. Впрочем, в этом сомнений не возникало никогда.

Компания дружков брата уже толпится около его ячейки, и, как и в первый раз, вокруг меня образуется самодельный коридор с Туёлем во главе. Он подходит ко мне, совершает поклон на девяносто градусов и останавливает взгляд на шкатулке, которую я протягиваю ему.

– Вы вряд ли видели этот ролик, – произношу я тихо, – посмотрите. Он говорит там о каждом из вас.

Туёль бережно принимает шкатулку из моих рук.

– Ты обдумала наше предложение? – осторожно спрашивает он, словно боится, что я развернусь и убегу. Не стану скрывать, что именно этого мне хочется больше всего.

– Обдумала, – киваю я.

Вокруг воцаряется молчание. Парни даже дышать перестают. Неужто у них не нашлось достойной замены Юонгу?..

Фу, Куан, какая же ты отвратительная.

«18 августа 2042. Сегодня Чхусок умер от ранения, которое получил в Курогу. Впервые плакал от бессилия что-то изменить».

– И что же ты решила?.. – подаёт голос один из ребят где-то в начале «коридора». Я обхожу Туёля, кланяюсь праху брата, после чего поворачиваюсь к толпе и слегка улыбаюсь:

– Вы были правы. Юонг меня действительно убедил.

Immediately – Немедленно

Сеул, 2046 год.

До эфира остаётся несколько минут, и я спешно поправляю макияж Сонми. Она сегодня первый раз ведёт утренние новости, поэтому очень волнуется.

– Слышала, тебя снова хотят у нас отнять, – с некоторой усмешкой говорит мне она. Я улыбаюсь, смахивая с её щёк остатки пудры.

– Да, Пак Ёнхэ-сонбэним хочет, чтобы я вела образ какой-то очередной группы.

– Опять тебе молодняк дадут? – хихикает второй визажист, Чжуын, обильно поливая волосы Сонми лаком.

– Не знаю, – пожимаю я плечами, – сказали только, что группа мужская, и что у них какой-то хулиганский концепт. Я даже не знаю, сколько их там.

– Ну, всё как ты любишь, – смеётся Сонми, немного забыв о волнении. Чжуын подхватывает её лёгкий, весёлый смех – ей самой обычно везёт на женские группы, её руки создали несколько десятков великолепных образов. Мне до этих пор доверяли дебютантов-парней, где в группе не больше пяти человек – и то к концу промоушена я становилась нервной и раздражённой. А в таком состоянии мне совсем нельзя вести дела. Хотя надо отдать новичкам должное: почти всегда они настолько испуганные, что даже забывают хамить стаффу.

Пожалуйста, пусть в моём грядущем проекте будет дуэт…

В самом разгаре обсуждения неизвестной хулиганской группы в гримёрку залетает взъерошенный и взмыленный Ким Намгук. Он бешено вращает глазами и головой, пока взгляд его не останавливается на нашей увлечённо болтающей троице.

– Ты! – указывает Намгук пальцем на Сонми, – живо, в студию! А ты, Куан, давай за мной!

– Что-то случилось? – удивлённо вскидываю я брови, краем глаза наблюдая за суетой Сонми, – сонбэним мной недоволен?

– Нет, твои подопечные приехали на час раньше, будем тебя с ними знакомить, – выдыхает Намгук, тоже косясь на Сонми.

– Мне что-то взять с собой? – складываю кисточки и ватные диски в сумку и ловко закидываю её на плечо, показывая, что готова.

– Нет, – поразмыслив, отвечает Намгук, – сегодня мы просто продумаем, как будут выглядеть их клипы. Их должно быть четыре.

– А человек сколько в группе?

– Девять.

С такими большими группами я ещё не работала. Четыре-пять человек – ещё реально, но чтобы девять?.. Спасибо, что не двенадцать, это же умереть можно их красить на каждый клип и каждое выступление. Вряд ли это новички, иначе о такой большой группе трезвонили бы из каждого утюга. Значит, кто-то старенький? Но кто?

– У них концепт то ли инопланетян, то ли супергероев, – вещает между тем Намгук, привычно маневрируя между суетящимися работниками телеканала, – это тебе их менеджер расскажет. Ну или сами парни – они довольно общительные.

– А что случилось с их предыдущим визажистом? – зачем-то интересуюсь я.

– Я слышал, что она не справлялась с нагрузкой, но слухами земля полнится, сама знаешь. Не сказал бы, что я в это верю, но, говорят, эти айдолы – те ещё фрукты.

– Загнобили? – понимающе хмыкаю я.

– Не знаю. Не возьмусь сказать, я с ними тоже первый раз работаю, Куан. Их идеи на клипы – это что-то с чем-то, так что не удивлюсь, если у них кукушка поехала.

Поехавшая кукушка у айдолов, тем более стареньких, – это норма. К этому я привыкла уже на втором году работы на канале. Поначалу шарахалась от каждой странности, везде видела заговор и психические заболевания, но потом поняла, что в развлекательной индустрии нормальный человек просто не выживет. Да и разве я сама нормальная? Едва ли кто на канале вообще догадывается о том, что мне приходится от них прятать.

Намгук ловко заворачивает в коридорчик и быстрыми огромными шагами летит к VIP-гримёркам. Я почти бегу за ним, проклиная его гигантский рост и соответствующие этому росту шаги. Наконец мой сонбэ останавливается у двери, на которой висит табличка с названием группы (я на неё, разумеется, забываю посмотреть), и без стука заходит внутрь.

Свет ламп после полутёмного коридора бьёт по глазам так, что мне приходится зажмуриться. Я закрываю глаза рукой, пока Намгук кланяется и радостно вещает о том, какой я замечательный визажист и как мы рады сотрудничать с такой известной и талантливой группой. Ему наперебой отвечает гул мужских голосов.

Я открываю глаза и кланяюсь; пятна, которые медленно приобретают очертания и становятся молодыми мужчинами, кланяются мне в ответ. Один из них, не очень высокого роста и с натуральным цветом волос (что для камбэка старой группы удивительно) тут же подходит ко мне, ещё раз кланяется и, ярко улыбаясь, тараторит:

– Очень приятно с вами встретиться, Сон Куан-нуна!

У него глубокие карие глаза, ласковая улыбка и удивительной красоты мимика. Он смотрит на меня снизу вверх, всё ещё стоя в поклоне, и улыбается лукаво, но в то же время нежно. Но я не первый день работаю с такими людьми, на меня эти чары уже очень давно не действуют.

– Я тоже рада встретиться, – киваю я, делая паузу, вспомнив, что не удосужилась даже узнать имена своих подопечных.

– Ванын, главный вокалист, – подсказывает юноша, выпрямляясь и тут же вырастая на несколько сантиметров надо мной.

– Ванын-щи, – послушно повторяю я, опять кланяясь.

Намгук смотрит на нас с привычной ему гордостью; он уже не распинается перед айдолами, а спокойно и молча наблюдает, как мы с ними будем контактировать. Обычно дальнейшая работа определяется по первому впечатлению и тому, как артист «принимает» стафф. У меня с этим не возникает проблем – спасибо опыту.

Ванын, светящийся, будто солнышко, от меня не отходит и всё тараторит о том, как им повезло в свой камбэк работать именно со мной и моей командой. Он не замолкает ни на секунду, пока ему на плечо не падает рука другого участника группы. Под тяжестью ладони Ванын сразу стушёвывается и принимается извиняться.

Я перевожу взгляд на второго айдола и про себя отмечаю, что он не выглядит таким уж устрашающим. У него коротко остриженные чёрные волосы, под большими глазами замечаю мешки; пухлые губы он вытягивает в линию, но от этого они становятся ещё пухлее. А ещё у него очень угрюмый и даже злой взгляд. Они с Ваныном примерно одного роста, но под весом его ладони Ванын явно чувствует себя будто на поводке. Я бы к такому человеку ни за что не повернулась спиной.

Он между тем кланяется и обращается ко мне:

– Простите его, Сон Куан-щи. Ван у нас очень разговорчивый.

– Да что вы, я же не против, – легко смеюсь я, вглядываясь в его лицо, которое кажется мне почему-то знакомым.

– Вот именно, ВиЮ-я! – верещит «солнышко», всё ещё не выпрямляя спину.

– ВиЮ? – повторяю я.

Парень закатывает глаза (мешки становятся ещё более отчётливыми) и убирает с плеча Ванына руку. Тот облегчённо выдыхает и делает несколько шагов назад, к остальной группе.

– Это сценический псевдоним, – поясняет второй артист, глядя мне прямо в глаза.

– Как скажете, ВиЮ-щи.

Одно из важнейших правил айдолов – не раскрывать личность. Это касается не только скандалов и отношений, но и адресов, имён, образования и родного города. Любой информации, которая может тебя скомпрометировать. Если артист представляется настоящим именем – он либо очень тебе доверяет, либо купился на шантаж.

– Ну хватит людей пугать, – подходит третий человек, тоже невысокий, но статный, будто самый настоящий наследный принц, – я лидер LIT, нуна, можете звать меня Гонхо.

Так они называются LIT? Надо чаще телевизор включать.

Один за другим мне представляются остальные. Я давненько не видела такой разношёрстной группы – разного роста, а не как на подбор, с разным отношением к происходящему и явно с разными, кардинально отличающимися характерами. У большинства очень забавные сценические имена – ВиЮ, Гонхо, Рэй, Ксан, Тай, Юн… Они лёгкие и быстро запоминающиеся, чтобы фанатам, видимо, было проще. Хотя что-то мне подсказывает, что поклонники этих ребят знают о них всё, что вообще можно раскопать: от настоящих имён до кличек питомцев.

Намгук знакомит меня с их менеджером, Ли Сынхваном; он тоже высокий и на удивление миловидный. Обычно менеджеры групп, в которой что ни айдол – вижуал, не очень красивые, а тут прямо праздник какой-то. Что ни говори, мне больше нравится работать с приятными внешне людьми, особенно если они умные (а в менеджеры других не берут), – капризы и отголоски «Трёх ступеней».

Сынхван-сонбэ достаёт откуда-то альбомный лист и очень быстро расчерчивает его на четыре части. Вверху он подписывает какие-то слова – судя по всему, названия песен.

– Так как вы ведущий визажист, хубэ, думаю, вам надо понимать концепцию альбома, – очень быстро что-то рисуя и записывая, объясняет Сынхван, – сегодня мы должны продумать образы для «Titan».

И он тычет карандашом в первый столбец. Почерк у него, конечно, катастрофа.

– И какой сюжет у этого клипа? – без особого интереса спрашиваю я, уже размышляя, как потактичнее послать Намгука за моей косметичкой.

Сынхван улыбается, но его бодро перебивает Ванын:

– Митинг!

***

Я закрываю гримёрку на ключ и взглядом провожаю гогочущую толпу айдолов во главе с их менеджером. Голова болит так, словно меня нехило огрели по ней битой. А ведь я всего пару часов провела в компании этих прелестных артистов.

Тему митинга в наше неспокойное время мог взять либо непризнанный гений, либо полный идиот. Я пока не решила, что ближе этим парням. Судя по тому, что они пишут часть песен сами и фонтанируют идеями образов, делать клип под митинг они тоже решили самостоятельно, без подсказок. И это самое абсурдное.

Поворачивая ключ в замочной скважине, я улыбаюсь собственным мыслям. Откуда этим изнеженным красавцам вообще знать, как может выглядеть подобное мероприятие? Они описали его примерно на двадцать процентов правдоподобно, но остальное – детские фантазии из зарубежных фильмов. Подумать только: «Все оппозиционеры носят пирсинг»! С трудом сдерживаю смех, вспоминая, как Ванын мне доказывал, будто где-то видел таких борющихся за свободу неформалов. Хоть шрамы мне позволили рисовать так, как надо, и на том спасибо.

– Ну как прошло? – Намгук догоняет меня у лифтов, светится и явно доволен, что отдал меня на растерзание таким популярным музыкантам.

– Сонбэ, скажи честно, – я устало тру веки, – ты сам когда-нибудь на митингах был?

Намгук тут же бледнеет: эта тема – табу.

– Или, может, знаешь кого-то, кто там был, – смягчаюсь я, – мне надо понимать, насколько абстрактно общее понятие о таких восстаниях.

– Говоришь так, будто ты – часть оппозиции, – тут же нервно смеётся Намгук.

Я поднимаю на него очень хмурый взгляд, и он тут же перестаёт смеяться, пряча глаза.

– Я забыл. Извини.

– Ничего, он умер четыре года назад, – неестественно спокойно отзываюсь я, пожимая плечами, – он опозорил мою семью, так что я даже благодарна, что ты о нём забываешь.

– Куан, правда, прости, – резко и довольно громко перебивает меня Намгук, – я не хотел тебя обидеть.

– Я не обижена, сонбэ, – усмехаюсь я, заходя в открывшийся лифт, – иначе бы не задавала вопросов.

– Мне кажется, что тебе не стоит заморачиваться по поводу правдоподобности митингов. Делай, как считаешь нужным, – дружелюбно кивает мне Намгук, улыбаясь уголками губ, – ты всё сделаешь в лучшем виде.

Хорошо, что двери лифта закрываются прежде, чем сонбэ замечает мою издевательскую ухмылку.

Я правда обычно благодарна людям, которые не напоминают мне о Юонге. Для окружающих, коллег и даже друзей, Юонг – позор семьи, преступник, который умер подобающей ему смертью. Намгук его знал и дружил с ним, но когда мы начинали с ним работать, мы сразу обговорили тему восстаний и связи с ними моей семьи: табу.

Из лифта я выхожу задумчивой и с привычным «пустым» взглядом, и даже не замечаю, как на улице меня догоняет несколько фигур. Уже темно, но фонари зажглись ещё не везде, поэтому я даже не сразу признаю парней, с которых полчаса назад смывала искусственную кровь.

– Нуна! – зовёт меня жизнерадостный голос, в хозяине которого я безошибочно угадываю Ванына, – пойдём с нами пообедать!

Я вспоминаю, который сейчас час, и с улыбкой отвечаю, что для обеда поздновато. На возмущённое: «Нуна-а-а!», – скромно улыбаюсь, напоминая, что мы одного возраста, и это обращение ко мне неуместно. В тусклом свете уличных ламп мне наконец удаётся распознать помимо Ванына ещё троих: высокого и лопоухого Сечжу, такого же высокого Гоюна и теряющегося на их фоне ВиЮ.

– Нуна, мы тебя приглашаем, – громко, грудным голосом уговаривает Сечжу, снова употребив мерзкое обращение, – пойдём!

– Мне надо домой, – отговариваюсь я, нашарив в кармане телефон. Хорошо, что номер Туёля у меня на быстром вызове.

– Не хочет – не уговаривайте, – сурово прерывает лесть Сечжу ВиЮ, глядя на меня в упор, – может, Куан тоже моего взгляда испугалась.

Без омерзительного «нуна» и даже без фамилии. Просто – Куан. Меня так посторонние уже давно не называли.

– Впрочем, – резко выдаю я, выдержав с какой-то стати пугающий взгляд ВиЮ и расплываясь в улыбке, – раз вы так просите, у меня есть часок на токпокки.

Парень меняется в лице и усмехается, в то время как Сечжу даёт Ваныну «пять», шумно обсуждая, куда они хотят пойти есть. Молчаливый макнэ Гоюн послушно плетётся следом.

Быстро набираю Туёлю сообщение о том, где я и с кем. Он заменил мне брата и волнуется не меньше, чем когда-то волновался Юонг; да и небольшая осторожность будет не лишней в компании этих артистов.

Мы заходим в маленькую кафешку недалеко от здания канала, в двух шагах от станции «Сонсу». Парни рассаживаются за прямоугольным столом и оставляют мне место ближе к выходу. Во главе стола падает Ванын, который у них, судя по всему, запевала. Я опускаюсь на холодную кушетку-диванчик рядом с тихоней Гоюном, а напротив меня сидит хмурый ВиЮ и продолжает пялиться исподлобья.

– Теперь я начинаю понимать, что вы имели в виду под «пугающим взглядом», ВиЮ-щи, – скромно улыбаюсь я, когда наконец приносят токпокки.

Тот усмехается, а Сечжу, сидящий рядом с ним, заливается на всё заведение громовым и заводным смехом.

– Когда мы были трейни, Тай отказался идти с ним обедать, потому что испугался, – поясняет гигант, вытирая выступившие от смеха слёзы. Я вежливо киваю.

За час посиделок я довольно быстро знакомлюсь с характерами парней и даже немного с их историей. Самые болтливые – Сечжу и Ванын; причём первый хохочет от любой, даже самой неудачной шутки, а второй просто тараторит без умолку и совершенно не умеет держать язык за зубами. Гоюн действительно молчун, и я бы скорее приняла его за самого старшего участника, потому что, когда он открывает рот и что-то говорит, его высказывания звучат довольно мудро и лаконично. ВиЮ же очень закрытый. Он тоже редко говорит, его фразы отрывисты и порой совсем не в тему. Он в этой компании самый странный. Неудивительно, что один из их младшеньких его испугался.

Спустя час этого сомнительного мероприятия у меня наконец вибрирует телефон. Я пытаюсь выйти на улицу или хотя бы в зал, но Сечжу переваливается через весь стол и удерживает меня своими длинными руками.

– У тебя же нет от нас секретов, Куан-а? Отвечай здесь, что мы как не родные.

Я послушно сажусь обратно и принимаю звонок, мысленно извиняясь перед Туёлем.

– Куан-а, ты там в порядке? – раздаётся в трубке его обеспокоенный бас.

– Привет, оппа! – приторно-мерзким голосом пищу я, – конечно, я в порядке!

Туёль несколько секунд сконфуженно молчит.

– Они тебя совсем задолбали? Забрать тебя?

– Ой, что ты, оппа! – пищу я ещё выше и слащавее, – я прекрасно доберусь сама, со мной же четверо замечательных молодых людей, что мне будет!..

– Понял, сейчас приду, – сурово басит Чон и обрывает вызов.

Пока я прячу трубку в карман пальто, за столом царит тишина. Но стоит мне поднять глаза, как ко мне через стол тянется Ванын и вкрадчиво интересуется:

– Это твой парень, Куан-а?

– Что? Нет, – улыбаюсь я во все тридцать два, – мой очень близкий друг и почти брат.

– Ты со всеми близкими друзьями говоришь так… неформально? – ВиЮ явно с трудом даётся последнее слово, он прямо выплёвывает его. Сечжу стукает его в плечо и опять заливается смехом.

– Перестань, ВиЮ-я, не всем быть такими правильными, как ты, – хихикает Ванын. Гоюн согласно кивает, бормоча что-то вроде: «Хён прав».

ВиЮ конфузится и будто становится ещё меньше, хотя мы и так примерно одного роста. Ванын, видя, что беседа не клеится, спешит исправить ситуацию:

– Куан-а, тебе понравились наши песни? А идеи для клипов? Почему ты не хочешь нам пирсинг делать?

Он тарахтит как сломанное радио, а я лишь спокойно улыбаюсь, отстукивая пальцами неизвестный мне самой ритм и примерно раз в десять секунд поглядывая на часы. Ну где ты там застрял, Туёль?

– Хочешь, сделаем тебе пирсинг, – киваю я Ваныну, сдавшись под натиском этого на редкость активного парня, – надо, чтобы под концепт подходил. Как тебе идея клипсы на губу, похожей на змеиный язык?..

В этот момент перевожу взгляд почему-то на ВиЮ и прямо вижу, как он меняется в лице. Брови хмурятся, глаза сужаются в тонкие щёлочки, а пухлые губы сворачиваются в такую узкую линию, что даже удивиться не успеваешь. Артист смотрит куда-то за мою спину, туда же пялится Сечжу. Ванын замолкает на полуслове и тоже таращится куда-то за меня. Наконец и я решаю повернуться.

– Обыскался, поехали, – не здороваясь, бурчит Туёль, опуская тяжёлую руку мне на плечо. Он в кожаной куртке и тяжёлых берцах, вся одежда, даже маска, чёрная. Маску он намеренно не опускает, а наоборот, надвигает поближе на глаза чёрную кепку с какой-то белой надписью.

– Ты уже готов, я смотрю, – тихо комментирую я, поднимаясь с кушетки. Айдолы не шевелятся.

– Тебе бы тоже не мешало, – Туёль улыбается, хотя этого не видно под маской, и пропускает меня вперёд, к выходу.

Я поворачиваюсь к компании и уже готовлюсь произнести короткое вежливое прощание, как Ванын вскакивает из-за стола, кланяется и протягивает Туёлю руку:

– Приятно познакомиться, друг Куан! Я Ванын!

Туёль насмешливо и небрежно кидает ему руку и сжимает пальцы певца с такой силой, что бедняге не удаётся спрятать гримасу. Я наступаю Чону на ногу, он ослабляет хватку и трясёт почти безжизненному айдолу руку, даже не удосужившись на взаимный поклон.

– Взаимно, Ванын-а. Взаимно.

Я прощаюсь простым поклоном, без лишних объяснений, хватаю Туёля под локоть и вылетаю из кафе. У дверей уже стоит авто с замазанным грязью номером.

– Они мне не нравятся, – заявляет Чон, едва мы садимся в машину.

– Будто я от них без ума, – бурчу в ответ.

– Тот, который пожал мне руку, – скользкий тип, не подпускай его близко, – с какой-то отеческой заботой Туёль тут же начинает раздавать поручения, а я, как послушная «дочь», лишь молча киваю, соглашаясь, – у лопоухого лицо дебила, у носатого – идиота. А у парня со страшными глазами вообще рожа очень знакомая, не могу вспомнить, где его видел. Он не наш?

– Окстись, – неподдельно ужасаюсь я, – чтобы айдол – и на оппозиционных митингах? Да такое едва ли не смертной казнью карается!

– Едва ли? – переспрашивает Туёль и тут же осекается: – ах да, айдолы. Это же другая Ступень развития…

И он вдавливает педаль газа в пол, так, что машина ревёт, а шины визжат. Я смотрю на него с каким-то трепетным восхищением: когда Туёль злится, он поразительно похож на Юонга в минуты горячего фанатизма.

Машина тормозит, издавая что-то среднее между стоном, визгом и скрипом. Старушке Хасоль скоро будет двадцать, но она на удивление бодра и вполне себе в рабочем состоянии. Юонг подарил её Туёлю на совершеннолетие, и Чон мне как-то оптимистично заявил, что эта машина его даже переживёт.

Мы останавливаемся у небольшого сарая, в котором нас уже ждёт несколько десятков человек и огромный чёрно-красный фургон, на боках которого нарисованы символы оппозиции. Туёль паркует машину в кустах, я завязываю волосы в пучок, натягиваю на себя спортивные штаны, бесформенную толстовку (стащила из шкафа брата) и кепку, в завершении цепляю на лицо маску. Вся одежда чёрная и лишь изредка красная – это цвета восстания. Цвета «утиля». Наши цвета.

Мои ребята уже расселись в фургоне, за рулём, как обычно, Чинсу. Он кивает мне, когда я вхожу вслед за Туёлем, и наверняка улыбается – он вообще улыбчивый, но под маской этого не разглядеть. Когда я киваю ему в ответ, он надвигает кепку на брови козырьком вперёд и резко стартует. Фургон потряхивает, потому что мы мчимся по внедорожью, почти не соблюдая правила. Туёль говорит, что так быстрее. Мне такой способ передвижения не нравится до сих пор.

– В следующий раз пойдём организованными группами пешком, – предупреждаю Чона, когда мы очередной раз оказываемся близки к тому, чтобы перевернуться на бок. Туёль усмехается:

– Хорошо, что ты говоришь про следующий раз. Уверена в успехе?

– У меня хорошее предчувствие. Дай мне биту.

Чинсу гасит фары и едет уже практически вслепую. Мы вооружаемся битами, ножами, самодельными гранатами и какой-то огнестрелкой – понятия не имею, где они раз за разом достают все эти игрушки. Туёль натягивает мне на голову, поверх кепки, маленький чёрный шлем, а на себя надевает ярко-красный. Лидер должен быть хотя бы в относительной безопасности.

У мрачного полуразрушенного здания на окраине Сеула уже толпятся люди. Это детдомовцы, которые не прошли отбор Системы и которых за ненадобностью выкидывают, как сломанные игрушки. Маленькие, грязные, испуганные дети смотрят на взрослых в форме, которые отгоняют их от дверей ветхого, но казавшегося им безопасным дома. Его сожгут вместе с теми, кто остался внутри, а потом снесут его остатки, чтобы на его месте построить здание очередного агентства для продвижения айдолов. Судьба детей предрешена: в лучшем случае их отправят по гетто на чёрные работы. В наиболее вероятном – просто сотрут с лица земли.

Даже внутри фургона слышатся завывания и рёв малышей. Большинству нет и двенадцати. Недалеко от детдома спряталось ещё полсотни наших – они ждут знака.

– Санын, Кухён, пойдёте со мной за детьми, – командую я, вытаскивая из кармана маленькую сигнальную ракету – её сделал Чинсу, чтобы было удобно носить с собой, – Кунь, дашь сигнал через десять минут.

Туёль кивает на кличку, фургон останавливается, мы втроём выпрыгиваем и, пригнувшись, слившись с ночной тьмой, бежим в сторону дома.

Фары полицейских патрулей освещают только само здание, на детей свет практически не падает, поэтому они стоят как-то обособленно. Их даже никто не охраняет, они всё равно от страха не могут двигаться. Мы бесшумно подбегаем к ним, я прячу биту за спину и осторожно дотрагиваюсь до плеча одного из мальчиков.

– Эй, приятель, кто у вас тут старший?

Пацан испуганно смотрит на меня, но не кричит – скорее всего, уже нет сил. Его глаза и щёки красные и опухшие от слёз, губы искусанные в кровь, двух передних зубов нет. На вид ему лет пятнадцать.

– Ну я, – басит он грубо.

– Как тебя зовут?

– Дасоль.

– Цянь, – представляюсь я кличкой, которую в целях конспирации раньше носил Юонг, и немного приспускаю маску, чтобы мальчик проникся ко мне хотя бы слабым доверием, – слушай, мы с друзьями хотим вам помочь. Сможешь организовать малышей, чтобы они тихо последовали за нами?

Дасоль хмурит брови и смотрит на меня с нескрываемым презрением.

– Откуда мне знать, что вы не из «этих»? – задаёт он вполне справедливый вопрос.

Я машу своим рукой, они закатывают рукава и показывают татуировки. Сама я с трудом оттягиваю ворот толстовки, демонстрируя метку на ключице.

– Вы из сопротивления?! – шёпотом ахает мальчик, тут же закрывая руками рот. Мы киваем, и Дасоль тут же, без лишних слов, толкает в бок стоящую рядом девочку примерно того же возраста и начинает ей что-то быстро шептать.

Мало-помалу дети кучкуются по группкам. Самых маленьких мы уводим первыми. Когда две большие группы уходят и остаётся ещё три, с детьми постарше, от десяти лет, Дасоль ловит меня за локоть.

– В доме осталось несколько ребят, – шёпотом говорит он мне, хотя вой сирены, кажется, перебьёт даже самый громкий ор, – вы их заберёте?

Я машу рукой Кухёну и пальцем указываю на дом.

– Сколько? – одними губами интересуется мой товарищ, и Дасоль показывает ему семь пальцев. Кухён кивает и исчезает в чёрной тени ветхого строения.

– Иди за Санын-хёном, – я легонько подталкиваю Дасоля к последней группе детей, – он отведёт вас в безопасное место, пока тут всё не закончится.

– Вы будете стрелять? – даже при такой тьме видно, как у мальчишки горят глаза.

– Надеюсь, не придётся, – я треплю его по волосам, хотя мы почти одного роста.

– А можно посмотреть?

Я едва заметно вздыхаю и наклоняюсь, чтобы посмотреть Дасолю в глаза. У него умный взгляд, может, в будущем он станет известным учёным или чем-то вроде этого… Хорошо, что у меня именно такие надежды на будущее, которое непременно настанет после того, как мы разобьём эту треклятую Систему в клочья.

Вопрос о «посмотреть» или «помочь» мелькает из раза в раз, особенно когда имеешь дело с детьми и подростками. Я ласково улыбаюсь мальчику, стараясь не спугнуть это желание присоединиться к сопротивлению.

– Мы действуем незаконно, понимаешь, Дасора? Если тебя тут поймают вместе с нами, ни о каком твоём будущем и речи быть не может.

– А если я хочу помогать вам?

Я легонько щёлкаю его по носу, но не так, чтобы он почувствовал себя униженным или уязвлённым. Протягиваю ему кулак.

– Обратись с этим вопросом к Саныну.

В этот момент Санын подходит, чтобы забрать последнего ребёнка. Дасоль стукает по моей руке своим кулачком, и, как только Санын берёт его за руку, чтобы увести, с другой стороны улицы вылетает ярко-красная сигнальная ракета. Мальчик завороженно смотрит на неё, в то время как Санын силком утаскивает его в сторону ещё одного – детского – фургона.

– Пиф-паф, чупакабрики! – восхищённо визжит Дасоль, но его голос тонет в гортанном вое Туёля.

Рёв разлетается по всей округе. Повстанцы сливаются в одну огромную чёрную волну и набрасываются на стражей порядка. С другой стороны дома собирается вторая группа оппозиции; они оцепляют здание, кто-то уже помчался обезвреживать взрывчатки (хотя это просили сделать до эвакуации детей). Я, с битой наперевес, чувствуя в себе силу десятков погибших за наше дело, влетаю в гущу людей, пробиваясь к полицейскому фургону.

Люди смешались в одно сплошное месиво, но я уже научилась отличать своих от чужих даже при таком скудном освещении. Внезапно свет прожекторов ударяет по глазам, но я успеваю вовремя сориентироваться и избежать удара дубинкой по макушке – её вместо меня получает какой-то парень в форме.

Дорога к машине занимает дольше, чем я загадывала. В конце концов меня подсаживают на плечах, я забираюсь на фургон и становлюсь в полный рост (идеальная мишень, ну же, пальните кто-нибудь). Стрелок не заставляет себя долго ждать, но мажет. Его промах встречают дружным воем и улюлюканьем. Ко мне на машину взбирается Туёль и лёгким, привычным уже движением подсаживает меня на плечи.

– Давай!

Я выпускаю сигналку, и в этот же момент все окрестные машины подлетают в воздух. Мои ребята поработали на славу, но я даже знать не хочу, как именно они перетащили взрывчатку из здания в транспорт. Надеюсь, все они целы.

Туёль, всё ещё качая меня на плечах, достаёт из ниоткуда небольшой рупор и орёт прямо в него так, что его становится слышно, думаю, и в соседнем районе:

– Этой ночью Система Трёх Ступеней пыталась избавиться от сотни детей, потому что они якобы не прошли отбор, – в его голосе слышатся такая ненависть и такое презрение, что я, сидя на его плечах, чувствую, как он дрожит, какая потрясающая от него исходит энергетика, – из них не вышло артистов, не вышло покорного стаффа и не получилось послушных бездумных рабов. Они могут стать кем угодно, но у них отняли будущее, признав «негодными». А вдруг кто-то из этих детей откроет лекарство от всех болезней? Вдруг кто-то из них построит ракету и улетит покорять дальние планеты? Неужели мы готовы зарубить их будущее на корню, просто потому, что они не встали ни на одну Ступень?!

Его речь проникновенная и живая, хотя и очень путанная. Туёль наконец снимает меня с плеч и, продолжая орать в рупор, машет над головой битой.

– Вам говорят, что оппозиция – зло, но самое настоящее зло – это Система, которая убивает людей, даже самых маленьких и беспомощных, которые не подошли под её стандарты. Мы – за гуманность и справедливость! Лучше умереть стоя, чем жить на коленях, разве не так?!

Ему дружно отвечает гул и вой сопротивления, я свищу в пальцы. Побитые тела лежат на земле, замечаю парочку наших – их уже оттаскивают в фургон. Вдалеке слышится завывание сирены – к полиции едет подмога, и, скорее всего, машина там не одна.

Где-то в кустах, я знаю, прячутся репортёры. Их задача – снимать такие сюжеты, чтобы правительство и его ближайший персонал (то бишь айдолы и их стафф) были в курсе происходящего в Корее. В их числе – Лина, наш информатор и основной двигатель пропаганды. Именно её сюжеты, без вырезанных и переклеенных сцен, «случайно» оказываются на ведущих каналах страны в прайм-тайм. Как только вой более-менее стихает, я достаю из кармана Туёля маленькую дымовую бомбочку – ещё одно портативное изобретение Чинсу.

– Все мы стоим на одной Ступени! – не своим голосом ору я, ударяя шариком по земле, и привычным быстрым движением натягиваю на глаза очки. Когда подкрепление приедет, нас уже здесь не будет. Туёль помогает мне спрыгнуть с крыши машины, и мы во весь дух мчимся в разные стороны, чтобы в итоге забиться в фургон и ударить по газам.

Санын по рации сообщает мне, что с детьми всё в порядке, что они ещё раз проверили здание и убедились, что вытащили всех. Кухён вмешивается, прокричав, что к зданию не подойти: со всех сторон сидят вооружённые оппозиционеры, которые откроют огонь по любому, кто приблизится. До тех пор, пока они не получат приказ сворачиваться, а постройку не начнут реконструировать, ни одна душа не подойдёт к детдому.

Я улыбаюсь уголками губ и даю отбой. Каждая вылазка – выброс адреналина. Сегодня было не так ужасно, как в прошлый раз; быть может, решили, что мы не станем заморачиваться из-за малышни?..

***

– Какие же они чудовища, – Чжуын прижимает ладони ко рту, глядя на экран.

– Но они же спасли детей, – робко комментирует Лина, стоя рядом со мной с дымящейся кружкой ароматного какао.

– Это, безусловно, благородный поступок, но они нанесли столько ущерба, – возмущается Чжуын шёпотом, – как эти дети потом будут выживать? Побираться на улицах?

– Ты считаешь, что таких «непрошедших» должны отстреливать, как бродячих собак? – с ноткой сожаления интересуется Лина. Чжуын делает гримасу.

– Какая разница? Это же отбросы. Ты вот переживаешь, когда мусор выкидываешь? Нужно ведь сортировать отходы, и наше правительство именно этим и занимается.

Лина ей ничего не отвечает, лишь устремляет взгляд на экран, где крутят её сюжет. Пак Ёнхэ, наш начальник и представитель государства на канале, стоит прямо под телевизором, скрестив руки на груди, и, стоит репортажу закончиться, громко произносит:

– Эти бандиты опять взломали наши сервера, теперь эта дрянь крутится по каждому ящику в Сеуле. Трансляция идёт не только от нас, пострадало ещё два канала. Призываю всех вас охранять свои данные как зеницу ока!

– И зачем он это сказал? – интересуется у меня Чжуын, когда народ расходится, – и так ведь понятно, что надо держать ухо востро. Ты-то что думаешь, Куан-щи?

– Я? Я ничего не думаю. Нам не положено думать, – довольно резко отвечаю я. Обидно, что такой хороший человек остаётся верен такой плохой Системе.

– Куан-щи, ты чего? – Чжуын останавливает меня и пытается заглянуть в глаза.

– Кадры мерзкие, я такое не очень переношу, – вру я и слабо улыбаюсь. Чжуын согласно кивает и тут же взвизгивает:

– О, я видела сегодня утром твоих подопечных! Такие все красавцы, как на подбор…

– Им положено быть красивыми, – зачем-то напоминаю я.

– И такие серьёзные! Обсуждали вчерашнее происшествие, думали, как бы покрасочнее что-то там снять, – Чжуын меня не слушает и продолжает щебетать. Они с Ваныном вполне могли бы подружиться: оба неугомонные трещётки.

Из плена болтушки Чжуын меня спасает хмурый и вечно недовольный Намгук, и я уже не знаю, с кем бы меньше хотела оказаться рядом. Сонбэ утаскивает меня в гримёрку, где уже ждут все девять артистов – у них за ночь как-то осунулись лица, будто ни один из них не спал.

– Я хочу, чтобы ты их образумила! – в самое ухо горланит мне Намгук. Айдолы мнутся, как побитые щенки, – послушай только! Они решили, что классно будет снять часть клипа прямо на митинге, который будет проводить вчерашняя шайка головорезов!

– Ч-чего? – оторопело гляжу на сонбэ я.

Вот уж не ждали! Чтобы айдолы, и добровольно полезли на рожон?! Да к тому же в такое сложное время, когда оппозиция их Ступень откровенно презирает и ненавидит?!

– А почему ты решил, что я их переубежу? – удивляюсь я вдруг, и Намгук кидает на меня очень злой взгляд, хватает за локоть и притягивает к себе так, чтобы ребята не услышали.

– Потому что, – яростно шипит он в самое ухо, – у тебя есть яркий пример того, почему на митинг лучше не соваться.

В груди очень больно колет.

– Ты ошибся, – не понижая голос, я вырываю руку, – этого примера уже несколько лет нет. Он умер, если ты забыл.

Артисты молча таращатся на нас, а мы с Намгуком мечем друг в друга беспощадные злые искры. Если бы взглядом можно было испепелить, от нас обоих остались бы кучки пепла.

– Я своё слово сказал, – жёстко ставит точку мой сонбэ, – чтобы ни один сотрудничающий с нами человек не появлялся на этих… мероприятиях.

Дверь за ним хлопает с ужасающей силой, так, что я вздрагиваю, даже стоя к ней спиной. Несколько минут я смотрю в пол, ровно дыша и сжимая-разжимая кулаки. На плечо ложится лёгкая, тёплая рука; я поднимаю глаза и вижу приторную улыбку Ванына.

– Поснимать на митинге было моей идеей, – признаётся он, – прости, что тебе досталось.

Я отмахиваюсь от него и вежливо улыбаюсь.

– Всё в порядке. Я сначала даже удивилась: айдолы на митинге. Это забавно.

– Почему? – тут же подаёт голос ВиЮ, которого за высокими Сечжу и Гоюном не сразу видно.

– Потому что на таких митингах, какой был вчера, вы и десяти минут не пробудете, – зачем-то бросаю я, не успевая подумать о смысле сказанных слов, – вас либо подстрелят, либо камера увидит, либо испугаетесь и убежите… Ладно, давайте лучше собираться в студию, мне ещё команду нужно выловить.

– Что значит «испугаетесь»?! – восклицает сразу несколько голосов.

Я поднимаю взгляд и насмешливо улыбаюсь. Возмущение на лицах артистов видно невооружённым глазом, но мне уже всё равно. Можно будет подбросить им листовку о следующем митинге, но есть ли в этом смысл?.. Всё равно проигнорируют, а потом будут топить за свой статус и напускную храбрость.

Всё ещё усмехаясь, я достаю из кармана кардигана рацию и, не глядя на вытянувшиеся физиономии бойз-бэнда, властным голосом зову свою помощницу:

– Кёнри-я? Ищи команду и тащи в пятую студию. Начинаем работать как можно скорее.

Надо всё начинать как можно скорее.

Opposition – Оппозиция

Единственный павильон, который более-менее подходит под запросы моих неугомонных подопечных, вовсю шуршит, гремит, воет и преображается сразу в несколько сцен. Моя команда ждёт у входа, вооружённая каким-то неприличным количеством кистей, спонжей, пудр, кремов, карандашей и прочей атрибутики. Кёнри стоит во главе этой банды и с недоверием косится на меня.

– Их правда девять? – полушёпотом спрашивает она, когда мы всей толпой заходим в павильон и занимаем отведённую нам самодельную гримёрку.

– Да, – киваю я, ловя взгляд Сынхвана-сонбэ, и раздаю своим ребятам листы с подробными инструкциями, – давайте постараемся.

Кёнри с улыбкой принимает у меня листы с макияжем Сечжу и рассматривает каждый миллиметр рисунка. В этот же момент до нас доходит менеджер LIT, мы почтительно кланяемся друг другу.

– Я рад, что вы работаете с нами, Сон Куан-щи, – лучезарно улыбается он, стоит ему выпрямиться.

– Для меня это честь, – вежливо отвечаю я, дёргая губами, чтобы получилось подобие улыбки.

– Если вы не против, у меня есть просьба, – вкрадчиво сообщает менеджер, легко увлекая меня рукой в сторону от оторопевшей Кёнри.

– Сделаю всё, что в моих силах.

– Вы, наверное, поняли из наших объяснений, что ключевые образы в «Titan» у Ванына и ВиЮ?

Я киваю, так и не понимая, чего именно от меня хочет этот странный парень.

– Я бы хотел, чтобы именно вы делали им обоим образы, от начала и до конца. Да, это займёт больше времени, но в вас я уверен, а вашу команду вижу впервые…

– Минуточку, сонбэ, – довольно резко, даже непозволительно резко, перебиваю его я, – моя команда отлично работает, и в ваших сомнениях нет необходимости. Мои ребята специалисты в своём деле.

– И всё же, я бы хотел, чтобы вы особенно проконтролировали процесс создания их образов.

Ответить на такую странную просьбу я не успеваю: павильон начинает суетиться ещё усерднее. Это говорит только об одном: главные герои сегодняшнего рабочего дня прибыли на площадку.

В растянутых футболках, спортивных штанах, тапках, без грамма макияжа и с шухером на голове – эти парни совсем не похожи на идеальных принцев с фото-тизеров, которыми заполнен сейчас весь Сеул. Под глазами у каждого – синяки, на которые придётся потратить не один тюбик тоналки. У большинства красные глаза, и я про себя интересуюсь, не нужно ли им надевать линзы, и как разбираться потом с лопнувшими капиллярами…

Айдолы на стадии подготовки к съёмкам всегда выглядят помято, но как-то по-домашнему, к ним уже можно обращаться менее формально, перебрасываться шуточками, разговаривать о всякой ерунде. Эти же парни похожи на восставших из могил, будто их вчера убили и забыли об этом сказать, а они по привычке пришли на работу.

В подписанное кресло передо мной падает измученный Ванын. Он снимает круглые очки, небрежно кидает на столик перед зеркалом, взъерошивает непослушные спутанные волосы. Как жаль, что уход за ними тоже входит в мои обязанности…

На соседний стул плавно опускается ВиЮ. Он выглядит почти так же, как обычно. Взгляд у него ещё более хмурый, чем в день нашего знакомства, хотя, кажется, для него такое состояние привычно.

Я показываю Ваныну листы с его образом, он без особого интереса берёт их, но как только его взгляд фокусируется на рисунках, в нём будто перезаряжается батарейка.

– Ого! Вот так я буду выглядеть?! А это пирсинг? То есть, клипса, да? Кла-а-а-асс! А ты мне нарисуешь кровавые следы на лице? Как будто я дрался?

– У тебя немного другой концепт, Ванын-щи, – вежливо отвечаю я на вопрос, – ты должен быть единственным, на ком не будет следов борьбы.

Парень обиженно затихает, но уже спустя пару минут, когда я начинаю превращать его волосы и лицо во что-то адекватное, начинает болтать и вертеться. Для работы с таким клиентом нужен отдельный штат, а не я одна. И как Сынхван предлагает мне работать ещё и с ВиЮ?

Периодически оставляя Ванына любоваться на собственное отражение и делать селки, я отхожу к соседнему креслу с ВиЮ и контролирую процесс уже его макияжа. С этим парнем полегче: он не скачет на стуле, не стремится рассмотреть себя со всех сторон, не подсказывает, как лучше его накрасить или уложить ему волосы. Он лишь изредка задаёт вопросы и даёт ответы, если спрашивают его. Иногда он бросает непонятные комментарии, и попробуй уловить смысл между ними и только что прошедшим диалогом. Но он гораздо спокойнее, это, безусловно, радует.

Разрываясь между девятью участниками, а между ВиЮ с Ваныном и подавно, мы, тем не менее, довольно быстро заканчиваем работу. Айдолы уходят переодеваться, мы наводим порядок в гримёрке и разбираем фотографии результата. Получилось не совсем так, как на рисунках, в каких-то моментах вышло даже лучше. Если они растянут съёмки меньше, чем на неделю, даже не придётся особо напрягаться.

С чувством выполненного долга моя команда отправляется на перекур и обед, мы же с Кёнри остаёмся на случай форс-мажоров и «у меня потекла подводка, помогите!». Кёнри заботливо отдаёт мне половинку своего обеда, чтобы живот так громко не урчал и не сбивал съёмочную команду (один раз меня выгнали с площадки, потому что китовое пение отвлекало главного оператора). Мы с помощницей устраиваемся поудобнее за камерами и принимаемся уплетать рис с рыбой, ожидая прихода «звёзд».

Ждать приходится недолго. Артисты появляются во всей красе, стучат по полу тяжёлыми берцами, звенят застёжками молнии, скрипят кожаными митенками, цокают кнопками на куртках. В такой одежде даже самого загнанного ботаника примешь за модного бунтаря, но всё равно остаётся впечатление, что это сынок богатых родителей, которые купили ребёнку мотоцикл, лишь бы в школу продолжал ходить.

Этим ребятам определённо не хватает байка для завершения образа.

К ним тут же подлетает несколько человек – хореографы, операторы, световики, бог знает кто ещё, – и начинают наперебой что-то говорить на повышенных тонах. Айдолы слушают вполуха, и только когда к ним подходим мы с Кёнри, чтобы подправить макияж, более-менее оживляются. Но только потому, что готовятся к самой сложной части съёмки: танцу.

Им включают музыку и дают порепетировать, вспомнить движения. Некоторые ошибаются, кто-то дурачится. Учитывая навязанный им образ, этот детский сад никак не вяжется с амплуа суровых бандитов и бунтовщиков. Они воспринимают это всё как игру, даже не как работу.

Песня ритмичная и качающая, но опять про любовь. Впихнуть концепт митинга в песню о любви! Ну кто так делает вообще?! «Для тебя я буду титаном», обхохочешься. Расскажу вечером своим ребятам – не поверят.

Голоса на записи чистые, и я в какой-то момент даже забываю, сколько обработки проходят песни, прежде чем выйти на рынок. Вряд ли у них они и в самом деле такие красивые.

– Ванын-а, поём? – рыком зовёт Юн, будто услышав мои мысли, и «солнышко» всея LIT отзывается весёлым смехом.

– ВиЮ-я, ты с нами?

Артист хмуро кивает, не выказывая особого энтузиазма. Мы с Кёнри, закончив работать, падаем обратно за пределы съёмочной площадки и продолжаем уплетать рыбу, не то чтобы слушая, но прислушиваясь к тому, что происходит вне камер и софтбоксов.

У Ванына голос красивый и чистый, но несколько отрывистый. Ему бы баллады петь, причём проникновенные такие, рождественские. Отрывистость голоса не сглаживается, из-за этого Ванын словно поёт с надрывом. Не то чтобы я в этом специалист, но за годы работы в индустрии научилась отличать подходящую партию от неподходящей. Хотя, может, я просто цепляюсь к этим ребятам, потому что они мне не нравятся.

Однако со следующими строчками я поднимаю голову и начинаю пристально следить не только за хореографией, но и за исполняющими вокалистами. ВиЮ вступает плавно, но вместе с тем решительно, и его тембр, его интонации – это то, что необходимо песне с таким концептом и ритмом. Я почти пропускаю мимо ушей остальные партии (кроме Юна – его сложно не заметить и не отметить, что сладость голоса совсем не мешает амплуа хулигана), вслушиваясь в необычный голос ВиЮ. У него не очень широкий диапазон, но зато глубокие ноты. Кажется, я начинаю понимать, почему у этого хмурого и вечно недовольного парня тоже есть фанатки.

Кульминация песни вызывает у меня мурашки, и Кёнри даже легко хлопает меня по руке, проверяя, в порядке ли я. Режиссёр, имени которого я никак не могу выучить, машет рукой, призывая к началу съёмок. Группа выстраивается перед камерой, со всех сторон взрываются колонки, парни бодро начинают скакать перед объективами, попеременно сбиваясь. Переснимать приходится раза три, мы подрываемся каждый оклик: «Куан!», – и приводим в порядок вспотевших артистов. Больше всех косячат Гоюн и ВиЮ. Над последним тут же начинает подшучивать Ванын, причём в какой-то момент шутки становятся по-настоящему обидными.

– У вас такая дружба? – интересуюсь я у ВиЮ, в очередной раз поправляя тени и подрисовывая синяки.

– У нас такая работа, – конструктивно отзывается тот, морщась, когда я провожу кисточкой ему по губам.

– Для вас нормальны такие жестокие подколы? – допытываюсь я, краем уха слушая, как Ванын продолжает кривляться и улюлюкать. ВиЮ смотрит на меня исподлобья как-то грустно и с некоторой жалостью.

– Для Ванына нормально не чувствовать личное пространство других людей. Я к этому привык. Он хотя бы знает, когда надо остановиться.

Не успеваю я спросить, кто, в таком случае, останавливаться не умеет, как слышу басовый гогот Сечжу. По закатившему глаза ВиЮ сразу понятно, что именно этот парень – причина его вымотанных нервов.

Съёмки продолжаются своим чередом. Я бегаю от одного артиста к другому почти каждый стоп-кадр, все они норовят меня выдернуть в самый неподходящий момент, и почти все они жалуются на тяжёлую работу айдола. Для вида я киваю, соглашаясь, но когда Ванын начинает ныть, что сложнее профессии не придумали, не сдерживаюсь и издаю смешок. Проницательный артист это замечает.

– Я сказал что-то смешное? – обиженно интересуется он.

– Нет, Ванын-щи, – качаю я головой, поправляя ему причёску и пряча ухмылку под видом доброжелательного оскала, – просто твоё хорошее настроение передалось мне.

– Не ври, Куан-а, – парень хмурит брови, отчего выглядит ещё забавнее, – над чем ты смеёшься?

– Вспомнила, как мне точно так же жаловался на сложность профессии приятель с шахт, – пожимаю я плечами, решая не юлить.

– Но играть оппозиционеров тоже очень сложно! У нас трудная работа! – возмущается вокалист.

– А быть оппозиционером?

Ванын едва заметно вздрагивает и смотрит на меня недоверчивым и даже каким-то испуганным взглядом. Однако ответить не успевает: режиссёр оттаскивает меня почти за шкирку, потому что я мешаю звезде работать. Подняв руки в знак согласия, расслабленной походкой отхожу к Кёнри, но Ванын догоняет меня и хватает за руку.

– Ты недавно сказала, что мы бы не продержались на реальном митинге и десяти минут, – он смотрит мне в глаза, и я украдкой замечаю стоящих за его спиной ВиЮ и Юна, – откуда тебе знать, что там творится?

– Я, как и вы, смотрю телевизор, – пожимаю плечами, аккуратно вытаскивая руку из его тисков, – и мой старший брат по дурости и юности влез во всю эту оппозиционную ерунду, так что уж я-то знаю, что там происходит.

– И почему ты уверена, что нам там не место? – встревает в разговор Юн, отпихивая Ванына плечом (что удаётся не сразу из-за роста).

– Да потому, – сдерживая раздражение, отвечаю я, – что там нет толпы гримёров, нет стаффа, приносящего чистую воду в бутылках, нет дежурных медиков и полнейшая антисанитария. Там люди получают ужасные ранения и даже умирают. Звёздам вроде вас там делать нечего, ещё не хватало, чтобы Корея лишилась своего «выбора нации». Вам нужно отвлекать граждан от этого беспредела, а не быть его частью, пытаясь показать свою мужест…

– Закрой рот.

Я послушно замолкаю и поднимаю глаза на ВиЮ. Он выглядит очень злым и рассерженным.

– Простите, ВиЮ-щи, – кланяюсь на девяносто градусов и снова пытаюсь уйти к Кёнри, бросая через плечо: – конечно, вам стоит сходить на митинг. Девять человек для ведущей группы Кореи – многовато.

Если бы меня сейчас слышал их менеджер или кто-то ещё выше, не сносить бы мне головы. Но в том, что дальше группы мои слова не уйдут, сомнений нет: какой мужчина (даже если он айдол) захочет, чтобы кто-то, тем более менеджер, усомнился в его храбрости?

Кёнри обеспокоенно смотрит на артистов, столпившихся за моей спиной. Я ей киваю, давая понять, что всё в порядке и переживать не из-за чего.

– Я отойду ненадолго, хорошо? – ласково обращаюсь к помощнице, – остаёшься за старшую.

Она наверняка провожает меня взглядом, чего уже точно не делают артисты: их снова выстраивают в линию и заставляют в сотый раз танцевать на разные камеры. От пятнадцати минут моего отсутствия ничего не будет, а я бы очень хотела найти Лину; раз эти парни хотят сходить на митинг, мы дадим им такой шанс.

Лина находится быстро. Она, как всегда, занята монтажом: вырезает из своих же сюжетов самые «неправильные» кадры. Я захожу как раз на речи Туёля, где он качает меня на плечах.

– Куан-и! – радостно реагирует на моё посещение Лина, с явным удовольствием отвлекаясь от работы, – не ожидала, что ты зайдёшь!

– Веришь, нет, тоже не ожидала, что придётся, – улыбаюсь я и сажусь прямо на стол.

– Что-то случилось? – Лина тут же смешно хмурит брови, отчего её и без того милое личико становится ну просто очаровательным, и я не удерживаюсь от ласковой ухмылки.

– Вроде того. Мои подопечные выпендриваются и очень хотят посмотреть на оппозицию.

Лина округляет глаза, подлетает со стула и одним движением закрывает дверь и оба окна.

– Ты ещё громче об этом скажи, – шипит она на меня, но даже это получается у неё забавно, – хотят посмотреть – пусть смотрят по телевизору. Это не развлекательное шоу!

– Я сказала им то же…

– Ты наверняка их вывела, – Лина скрещивает руки на груди и смотрит на меня с укором, – нельзя так с ними поступать, Куан-а, они тоже люди, хоть и айдолы.

Я только открываю рот, чтобы вставить свой любимый аргумент, но Лина, знающая меня не первый год, молниеносно выставляет руку с оттопыренным указательным пальцем.

– И не надо, – шипит она, – мне говорить, что всё в этом мире для айдолов и надо показать им настоящую жизнь. Не надо, Куан-а! Ты с ними работаешь, ты знаешь, что их работа тоже не на диване валяться!

– Они уверены, что знают, как проходят митинги и как ведут себя восставшие, – бурчу я, уже чувствуя глупость этой затеи, – я разозлилась. Мне захотелось их проучить.

Лина вдруг улыбается, как-то по-матерински тепло (хотя откуда мне знать?) и нежно, и качает головой.

– Юонг-оппа передал тебе свою уверенность, но не дальновидность. Повзрослей уже, Куан-а.

Упоминание брата немного колет, но от Лины слышать его имя скорее приятно, чем противно. В её голосе слышится теплота и ласка, хотя они с Юонгом не были прям очень близки.

– Обещай мне, что больше не будешь так делать, – продолжает журить меня Лина, как провинившегося ребёнка.

– Пообещаю, если ты подкинешь этим ребятам «пригласительные», – язвлю я.

– Куан-а! – щёки Лины становятся пунцовыми, а голос всё тише и ниже, – ты же наш лидер! Не ввязывай в это невинных людей, сама же говорила, что нам не нужны бессмысленные жертвы!

– Это ведущая группа Республики, – продолжаю гнуть я, – ты хоть представляешь, какой сюжет выйдет? Как много людей поймёт, что айдолы – лишь красивая оболочка и куча вложенных деньжищ, тогда как на обычных людей кладут болт и ведут охоту?!

Я срываюсь на восклицание, и Лина опять на меня шипит, как кошка, которой дверью прищемили хвост. Послушно замолкаю, но продолжаю пускать глазами искры. Лина поднимает руки.

– Твоя взяла. Но в последний раз, слышишь?! Если ты хоть ещё с одним бэндом так поступишь, я лично тебя выпотрошу.

Картина представляется крайне забавная, и я не удерживаюсь от смешка. Злая Лина всё равно остаётся милашкой-очаровашкой с детским лицом и огромными, будто испуганными глазами. Заметив моё умиление, она тут же машет руками, выгоняя из своего кабинета.

– Мне надо работать! Брысь! – она машет на меня кистями рук, словно опахалом, и я смеюсь уже в голос над её попытками.

– Группа называется «LIT», их девять, – напоследок бросаю я и закрываю дверь, из-за которой раздаётся возмущённое:

– Сколько?!

В отличие от меня, Лина следит за поп-музыкой и знает, что в группах бывает и двенадцать, и двадцать человек. И её возмущение, конечно, связано с количеством «пригласительных». Хотя это можно сделать и одним разом, если пораскинуть мозгами, а уж в этом-то Лине опыта не занимать.

Я возвращаюсь в павильон, где Кёнри разрывается одна на девять айдолов. Моё появление её явно радует, так как она тут же бежит ко мне, хватает за руку и волочет в сторону гримёрок.

– Куан-онни, мне конец! – почти плачет помощница, задёргивая шторы самодельной палатки, – я разлила чей-то парфюм!

– Что, весь?!

Кёнри, уже по-настоящему плача, показывает на один из столиков, уже неподписанный, так что определить по памяти, чей он, сложно. Пахнет помесью специй и розового дерева. Стоит мне подойти к столу, на котором стоит полупустой прозрачный пузырёк с салатовой жидкостью на донышке, как запах становится устойчивее и приобретает нечто среднее между полем и лесом.

Кёнри за моей спиной издаёт какие-то нечеловеческие всхлипы, и мне приходится отвлечься от игры в детектива, чтобы утешить её истерику.

– Они скоро обедать пойдут, онни-и-и-и, – воет мне в плечо помощница, – и обязательно это увидят! Что мне делать?

– Для начала – убрать беспорядок, – командую я, бросая взгляд на часы и подхватывая полотенце со стула, стоящего перед несчастным столиком, – если что, свалишь всё на меня.

Мы хватаем тряпки, полотенца, салфетки, и начинаем оттирать уже почти полностью впитавшийся в дерево парфюм. Дерево, пахнущее лесом, в съёмочном павильоне – довольно забавно.

Я быстро закупориваю пузырёк и осторожно ставлю на место. За шатром раздаются аплодисменты и хоровое: «Спасибо за работу», – у артистов и их стаффа обед, и сейчас мои выпендрёжные подопечные придут сюда.

Я практически выпихиваю Кёнри и усиленно делаю вид, что уже полчаса как смахиваю пыль со стерильных полок со склянками, кистями и прочими радостями профессии визажиста. Однако проклятый пузырёк духов не даёт мне покоя, и я не могу свести с него глаз, думая только о том, как буду объясняться перед артистами, которых полчаса назад без малого оскорбила.

– А-а-ах! Ну наконец-то можно поесть! – громкий голос Ванына раздаётся неожиданно, так, что я вздрагиваю и рывком поворачиваюсь ко входу в гримёрку, пряча за спиной салфетки, будто я их украла и теперь меня поймали с поличным.

Ванын замирает у входа и несколько секунд просто изучает глазами гримёрку. Его нос немного сморщивается, как у кота, и он жадно втягивает в себя воздух. Разумеется, «лесной» запах он чувствует сразу.

– Что тут произошло? – одними губами спрашивает он.

Я достаю из-за спины салфетки, показываю их и отвечаю, пожимая плечами и пялясь на носки его ботинок:

– Случайно смахнула парфюм…

За Ваныном уже появляются остальные мемберы, и я вжимаю голову в плечи, ожидая, какими словами меня назовут. Артист разворачивается на пятках, визжит подошва; он преграждает руками путь остальным, хотя запах, думаю, уже распространился и за пределы гримёрки.

– Ванын-а, в чём дело? – Сечжу практически отпихивает вокалиста, но тот настойчиво толкает его вон из гримёрки.

– Там краситель какой-то разлили, воняет жутко, – бесстыже врёт «солнышко», – давайте пообедаем в павильоне? Нам же всё равно, где есть?

– А почему так деревом пахнет? Похоже на мой одеколон.

Я моментально холодею. Голос хозяина оказывается голосом ВиЮ.

– Тебе кажется, ВиЮ-я! – переходит Ванын на фальцет, – я чувствую только запах краски. Это, может, от тебя пахнет? Я же тебе сто раз говорил, брызгайся им меньше! Того и гляди, на тебе поселятся белки и будут долбить дятлы.

– Дятлы меня уже несколько лет долбят, – иронично отзывается ВиЮ, но, так как Ванын не пускает его дальше порога, ворчит и разворачивается.

– Я вас сейчас догоню, минуту! – верещит им вслед Ванын, задорно помахивая рукой. Стоит его коллегам скрыться за аркой павильона, он всем корпусом разворачивается ко мне: – это успеет выветриться за час?

– Маловероятно.

– Если ВиЮ спросит, можешь сказать, что я смахнул, – артист отнимает у меня тряпку и принимается рьяно растирать стол, в который парфюм уже впитался, – мне он точно ничего не сделает, а вот у тебя могут быть проблемы.

– Спасибо, – только и удаётся выдавить мне.

Ванын протирает стол, пшикает на него своим одеколоном, рассматривает почти пустую бутылку ВиЮ.

– Может, я успею за обед купить новый? – интересуюсь я робко. Ванын качает головой:

– Он продаётся на другом конце Сеула и за огромные деньги. Ни к чему тебе тратиться. ВиЮ, конечно, любит этот запах, но, думаю, он переживёт потерю.

Я чувствую себя неловко, как будто действительно я, а не Кёнри, смахнула этот злосчастный пузырёк. Аромат между тем просачивается в павильон. Стафф открывает окна и двери, удивляясь, откуда в центре мегаполиса запах леса.

– ВиЮ точно адекватно это воспримет? – мнусь я с ноги на ногу, осторожно пытаясь взять бутылочку в руки.

– А куда он денется, – артист не даёт мне это сделать и только крепче сжимает сосуд, – я много раз ему что-то ломал или разбивал. Он привык.

Ванын уже не так враждебно ко мне настроен, как в нашу последнюю беседу. Незлопамятный? Среди айдолов это новшество. Они обычно как сорванные с цепи собаки, того и норовят укусить побольнее. Любая промашка стаффа (тем более кого-то, кто задел их гордость) – способ самоутвердиться. Поэтому в агентствах так распространены издевательства над трейни (то есть будущими айдолами). Детишки терпят, потому что хотят «выбиться в люди», а потом перенимают эту идиотскую модель поведения и переносят её на других трейни и рабочий персонал. И ничего ты с этим не сделаешь, хоть убейся.

Угадав мои невесёлые мысли, Ванын улыбается.

– Ты, Куан-а, конечно, грубая, но я не обижаюсь. Намгук-хён сказал, что у тебя особое отношение к митингам и всей этой истории с восстаниями. Я понимаю, почему ты так разозлилась, когда мы начали жаловаться.

Убью этого болтливого сонбэ.

– Но работа айдола тоже не из лёгких, хотя тебе это кажется, наверное, смешным, – продолжает между тем артист, – мы не спим сутками, нас изнуряют тренировками и диетами, а одно лишнее слово в эфире может стоить нам карьеры и положения…

Я не хочу вступать с ним в полемику и вообще как-то реагировать на эти слова, потому что любое моё слово может лишить меня не просто карьеры и положения, а ещё свободы и жизни. Поэтому я старательно молчу, тупя глазами в пол и изредка поднимая их на Ванына, чтобы показать, что я его слушаю. Наконец артист поворачивается к выходу из палатки.

– Не переживай из-за этого пузырька, – говорит он мне с улыбкой, которую я не вижу, но чувствую, – не стоит он того.

– Но это ведь дорогой парфюм одного из твоих одногруппников…

– Ах! – Ванын, повернувшись, расслабленно машет рукой и посмеивается, – одногруппники и не такое переживали. Пролитый одеколон и косяком-то не назовёшь.

– А что тогда у вас считается… косяком? – вкрадчиво интересуюсь я, подходя немного ближе.

– От человека зависит… – Ванын на мгновение задумывается, – ну, одна девочка из визажистов забралась как-то в гримёрку Сечжу. А он там переодевался. Визгу было…

– Сечжу визжал? – усмехаюсь я, и Ванын подносит к губам палец, лукаво улыбаясь.

– Да. Только не упоминай при нём об этом. Он очень чувствительный.

Я понятливо киваю и умолкаю, позволив, наконец, артисту покинуть палатку. Время обеда приближается к концу, а сделать нужно ещё много всего. До конца съёмок я решаю молчать, чтобы лишний раз не нарваться на проблемы.

Кёнри, которая в ожидании слонялась по павильону, прибегает с заплаканными испуганными глазами. Я успокаиваю её, ссылаясь на доброту Ванына, но она не верит и лишь качает головой:

– Не будут они просто так помогать, онни. Он потом что-то попросит.

– Даже если попросит, – беззаботно отзываюсь я, – надо купить новый одеколон и подсунуть ВиЮ. Тогда моя совесть будет чиста.

– Я куплю, – жмётся Кёнри. Я улыбаюсь и приобнимаю её, загрустившую, за плечо.

– Не надо, не трать лишних денег. Я сама.

Кёнри утыкается мне в плечо и начинает плакать. Я неловко глажу её по макушке, раздумывая о том, где я возьму деньги и лишние несколько часов на поездку, поиск и покупку несчастного парфюма. Кого-нибудь из ребят, что ли, запрячь?..

Фу, Куан, как можно пользоваться своим положением. Даже таким.

***

Съёмки заканчиваются к полуночи. Моя команда вымотана, но я довольна нашей работой: за весь день минимум претензий к визажистам. Мы разбредаемся по домам медленно, не в силах даже посидеть ещё часок в кабачке (как обычно это делаем во время крупных проектов). Я ухожу последней, закрываю все гримёрки на ключ, сдаю его на охране и будто в бреду выкатываюсь из здания. У выхода меня снова ловят мои подопечные, в этот раз – полным составом.

– Куан-а! – верещит Ванын, только увидев шатающуюся меня на лестнице.

Вот и «не просто так» помог. Что ему опять надо? Что им всем от меня надо?

Громадный Сечжу уже вовсю размахивает своими длинными руками, чтобы я точно их заметила и подошла. Отвертеться не получится. Ругая себя за то, что отказалась сегодня от помощи Туёля, я вразвалочку подхожу к артистам.

– Вы хорошо сегодня поработали, спасибо! – растягивая по всему лицу усталую, но максимально доброжелательную улыбку, я кланяюсь им, не успев подойти.

– У нас завтра съёмки с утра, ты ведь приедешь? – интересуется Ванын вкрадчиво, щуря и без того узкие глаза (всю подводку мы смыли, прежде чем выпускать музыкантов «на волю»). От его лисьего взгляда мне становится не по себе, и я тут же вспоминаю про дурацкий парфюм.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

0

Триграмма (乾) – обозначает Юг и символизирует стихию Неба

Вернуться

1

Триграмма (坤) – обозначает Север и символизирует стихию Земли

Вернуться