Лиза Горбунова
По ту сторону Москвы

Поезд-призрак

Лёха опаздывал. Снова.

Он влетел в вестибюль «Маяковской» на полусогнутых ногах, проскочил турникет и заорал вслед закрывающимся дверям состава что-то нецензурное. Вагон равнодушно уполз в тоннель, оставив его один на один с пустой платформой.

– Отлично, – выдохнул Лёха и посмотрел на табло. Следующий через четыре минуты. Начальник его убьёт. Это будет уже третий раз за неделю.

Он прислонился к колонне, доставая сигареты, потом вспомнил, где находится, и раздражённо сунул пачку обратно. В метро курить нельзя. В метро вообще ничего нельзя – ни опаздывать, ни дышать спокойно, ни…

Состав появился быстрее, чем обещало табло.

Лёха даже не успел удивиться: двери распахнулись прямо перед ним, и он шагнул внутрь машинально. Вагон был пуст. Совершенно. Ни одного человека. Странно для утра понедельника, но Лёха только обрадовался – сел у окна, откинул голову.

Двери закрылись. Состав тронулся.

И тут он заметил.

Свет. Слишком тёплый, желтоватый – не тот холодный LED, которым оснащали новые вагоны. Лёха поднял голову. Лампочки под потолком были старыми, круглыми, в матовых плафонах. Сиденья – не пластик, а выцветшая ткань с геометрическим узором. Поручни – потемневшая латунь.

«Ретро-поезд какой-то, что ли?» – подумал Лёха, но сердце уже билось быстрее.

Он посмотрел в окно. Тоннель был обычным – чёрным, с редкими вспышками света от технических ниш. Но состав не остановился на «Белорусской». Просто пронёсся мимо, даже не сбавив скорость.

– Эй! – крикнул Лёха, вскакивая. – Эй, стоп!

Никто не ответил. Он дошёл до двери в соседний вагон – заперто. До кабины машиниста – тоже. Лёха задёргал ручку аварийного торможения. Ничего. Рычаг словно приварили.

Поезд мчался дальше.

Паника накатывала медленно, вязко. Лёха вернулся к окну, пытаясь разглядеть хоть что-то в темноте. «Новослободская» мелькнула и исчезла. «Менделеевская» – тоже.

– Какого…

Состав начал замедляться.

Лёха весь подобрался. Впереди замерцал свет станции – ровный, белый, слишком яркий. Колёса заскрежетали, вагон плавно остановился. Двери открылись.

Лёха не двинулся с места.

Платформа была пустой. Совершенно пустой – ни людей, ни киосков, ни рекламных щитов. Облицовка – белый мрамор, идеально чистый, сияющий. Своды высокие, украшенные лепниной в стиле ар-деко. Станция была красивой. Незнакомой. И мёртвой.

На путевой стене большими буквами было выведено: «КАЛУЖСКАЯ ЗАСТАВА».

Лёхе стало холодно.

Он знал все станции Замоскворецкой линии наизусть. «Калужской заставы» там не было. Никогда не было.

– Выходите, пожалуйста, – раздался женский голос из динамика. Мягкий, вежливый, но с металлическими нотками. – Поезд отправляется в депо.

– Куда я выйду?! – заорал Лёха. – Где я?!

– Выходите, – повторил голос, уже жёстче. – Немедленно.

Двери начали закрываться. Лёха метнулся было к ним, но в последний момент отпрянул – сработал инстинкт. Что-то в этой станции было неправильным. Что-то кричало: «Не выходи. Не смей».

Двери захлопнулись. Состав дёрнулся и поехал дальше.

Лёха рухнул на сиденье, тяжело дыша. Руки тряслись. Он попытался включить телефон – экран мигнул и погас. Разряжен. Хотя утром было восемьдесят процентов.

Тоннель снова поглотил поезд.

Лёха не знал, сколько он ехал. Время словно растянулось, потеряло смысл. Он смотрел в окно, и там, в темноте, иногда мелькали странные вещи. Тени – слишком высокие, чтобы быть людьми. Силуэты платформ, которых не существовало. Однажды он увидел станцию, полную людей – но все они стояли неподвижно, с поднятыми к поезду лицами, и глаза у них были пустыми провалами.

Лёха зажмурился и не открывал глаза, пока состав не остановился снова.

На этот раз станция была другой. Серая, облупившаяся, с потрескавшейся плиткой и выбитыми лампами. Название на стене почти стёрлось, но Лёха разобрал: «ОХОТНЫЙ РЯД».

Его станция. Его пересадка.

Сердце забилось с надеждой. Двери открылись – и на платформу вышел человек.

Мужчина лет сорока, в сером плаще, с портфелем. Обычный. Совершенно обычный. Он поднял голову, увидел Лёху в вагоне – и медленно улыбнулся.

У него не было глаз. Только гладкая кожа на месте глазниц.

– Добро пожаловать, – сказал мужчина. – Мы ждали.

Лёха рванулся к противоположным дверям. Они были открыты. Он выскочил на платформу, побежал к переходу – за спиной звучали шаги. Много шагов. Лёха не оглядывался.

Эскалатор работал. Он прыгнул на ступеньки, полетел вверх, перепрыгивая через три-четыре сразу. Наверху был свет. Дневной свет.

Лёха выскочил в вестибюль – и застыл.

Москва за стеклянными дверьми была не его Москвой.

Небо – чёрное, беззвёздное, висело низко, как натянутый брезент. Дома – скрюченные, перекошенные, с окнами, светящимися ядовито-зелёным. Улицы – пустые, залитые туманом, из которого торчали фонари с живым, пульсирующим светом.

– Нет, – прошептал Лёха. – Нет, нет, нет…

– Вы проехали свою станцию, – раздался голос за спиной.

Лёха обернулся. Женщина в форме дежурной. Молодая, красивая. Только глаза – чёрные, целиком чёрные, без белков.

– Теперь вы должны остаться, – сказала она. – Таковы правила.

– Какие правила?! Я хочу домой!

– Домой нельзя. Вы же вошли в поезд. Теперь вы часть метро.

Лёха попятился. Женщина не двигалась, только смотрела своими жуткими глазами.

– Есть один способ, – вдруг произнесла она. – Один. Вы можете попробовать вернуться. Если сядете в последний состав. Тот, который идёт обратно.

– Когда он приходит?!

– Не знаю. Иногда через час. Иногда через год. Время здесь не такое.

Лёха сглотнул.

– А если я не дождусь?

Женщина улыбнулась. Её зубы были слишком острыми.

– Тогда вы станете одним из нас. Мы все когда-то ждали свой поезд.

Лёха сидел на скамейке уже неизвестно сколько. Телефон был мёртв. Часы на стене показывали 8:47 – и стрелки не двигались.

Он видел, как приходили и уходили составы. Видел, как из них выходили люди – настоящие, живые люди, но с каждым разом их становилось меньше. Глаза пустели. Кожа бледнела. Они садились на скамейки и застывали, превращаясь в статуи.

Лёха боялся заснуть. Боялся, что проспит свой поезд. Или что его просто не будет.

А потом он услышал звук. Особенный – низкий гул, непохожий на обычный грохот составов. Лёха вскочил.

Из тоннеля выползал поезд. Старый, довоенный, с деревянными вагонами и круглыми окошками. На боку светилась надпись: «ДЕПО – КОНЕЧНАЯ».

Двери открылись.

Внутри никого не было. Только старик-машинист высунулся из кабины.

– Садись живо, – бросил он. – Это последний рейс на сто лет.

Лёха не раздумывал. Прыгнул в вагон. Двери захлопнулись, и состав рванул так резко, что Лёха упал.

Свет замигал. Вагон затрясло. За окнами мелькали картины – станции, тоннели, лица, годы, эпохи. Лёха зажмурился и вцепился в поручень.

А когда открыл глаза – он стоял на платформе «Маяковской».

Обычной. Живой. С людьми, с объявлениями, с запахом кофе из автомата.

Лёха вышел на улицу. Москва была его Москвой. Серое небо, слякоть, пробки. Прекрасная, живая, настоящая.

Он достал телефон – тот ожил. 8:53. Он опоздал всего на десять минут.

Изнанка Лосиного острова

Я поступила в Московский строительный университет в августе, когда город изнывал от жары, а асфальт плавился под ногами.

Когда узнала, что общежитие находится рядом с Лосиным Островом, обрадовалась так, что чуть не закричала прямо в деканате. Я выросла в Коломне – там леса как такового нет, только парки, скверики, посадки вдоль трассы. А тут – настоящий лес. Одиннадцать тысяч гектаров, прямо в Москве.

Первого сентября я въехала в комнату на четвёртом этаже. Окна выходили как раз на лесополосу – зелёную стену деревьев, уходящую вдаль. Я могла часами сидеть на подоконнике, смотреть на кроны, слушать птиц. После суеты города это было как бальзам.

Соседка попалась классная. Лена – с архитектурного. Через пару недель мы уже были неразлучны. Ходили в столовую вместе, делали домашку, болтали по ночам до утра.

В октябре к нам присоединились ребята из соседнего блока. Настя и Вика – с архитектурного, Димка-программист, Костя-реставратор и Олег-строитель (мой однокурсник). Наша компания окончательно сформировалась. Семеро. Мы зависали в комнатах, ходили в кино, иногда бегали в Лосиный Остров – благо, пять минут пешком.

Я любила тот лес. Даже зимой, когда всё заметало снегом, мы ходили туда кататься на лыжах, лепить снеговиков. Лес был добрым, уютным. Безопасным.

До весны.

Это случилось в конце апреля, прямо перед майскими праздниками.

Мы сидели в общаге, умирали от скуки – все разъехались по домам, а мы, семеро, остались. Вика предложила:

– Слушайте, а давайте в лес? Пикник устроим, костёр, шашлыки.

– На ночь? – Настя скептически подняла бровь.

– Разве можно в национальном парке костры жечь? – Даша была не в восторге от этой идеи.

– А че нет? – Димка уже загорелся. – Романтика, свобода. Пока коменды нет, можем хоть до утра гулять.

Мы согласились. Накупили еды, взяли гитару (Костя умел играть), пледы, термосы с чаем. В восемь вечера вышли.

Погода была отличная – тёплая, безветренная. Солнце садилось, окрашивая небо в розовое. Мы шли по знакомой тропе, смеялись, болтали. Углубились в лес максимум на километр, нашли полянку у ручья.

Развели костёр. Димка с Костей жарили сосиски, девчонки раскладывали пледы. Я сидела на поваленном стволе, смотрела, как танцуют языки пламени.

– Кайф, – выдохнула Лена, плюхаясь рядом. – Вот это жизнь.

Мы ели, пили чай, Костя играл на гитаре. Настя запела – у неё был красивый голос, низкий, бархатный. Все подхватили.

Стемнело незаметно. Лес вокруг почернел, сомкнулся. Костёр казался единственным светом в мире.

– Слушайте, – Вика вдруг встала, – мне в туалет. Кто со мной?

– Я пойду, – откликнулась Настя. Они взяли фонарик, ушли в кусты.

Мы остались вчетвером. Болтали, подкидывали дрова в огонь.

Прошло минут десять.

– Долго они, – заметил Олег.

– Девочки, – хмыкнул Димка. – Им и в туалете по полчаса надо. Носик припудрить, укладку сделать.

Ещё пять минут.

– Эй, девчонки! – крикнула Лена. – Вы там заблудились?

Тишина.

– Настя! Вика! – позвала я громче.

Ничего.

Мы переглянулись. Костя встал, взял фонарь.

– Пойду проверю.

Он ушёл в ту сторону, куда пошли девочки. Мы ждали.

Прошла минута. Две.

– Костя! – заорал Димка. – Ты где?!

Тишина.

Леденящая, мёртвая тишина.

У меня ёкнуло сердце.

– Это шутка, – сказал Олег, но голос дрожал. – Они нас разыгрывают.

– Костя! Вика! Настя! – кричали мы хором.

В ответ тишина.

– Всё, хватит, – Лена встала. – Идём искать. Вместе.

Мы схватили фонарики, телефоны, двинулись в кусты. Светили во все стороны, звали.

Никого.

– Где они?! – голос Лены срывался на визг. – Мы же только что были все вместе!

Я посмотрела на телефон. Сети нет. GPS не работает.

– У кого связь есть?! – крикнула я.

– Нет, – Димка тряс телефон. – Совсем нет.

– И у меня, – Олег был бледный.

Мы вернулись к костру. Троих из нас не было. Просто исчезли.

– Это бред, – бормотала Лена. – Люди так не пропадают. Мы в Москве! В парке! Тут везде тропы, дороги! Наверняка и камеры есть!

Я огляделась. Лес вокруг был странным. Деревья стояли слишком плотно, стволы – слишком толстые, кроны смыкались над головой, не пропуская звёзд.

– А где вообще костёр был? – спросил Димка.

Мы обернулись.

Костра не было.

На том месте, где он горел – ничего. Трава, земля. Ни углей, ни пепла, ни следов.

– Что за… – Олег попятился. – Мы же только что тут сидели!

– Бежим, – я схватила Лену за руку. – Отсюда. Быстро.

Мы побежали. Куда – не знали. Просто бежали, продираясь сквозь кусты, ветки. Вокруг была тьма, наши фонарики выхватывали только узкие полосы света.

Я слышала, как кто-то плачет – кажется, Лена. Слышала тяжёлое дыхание Димки. Олег бежал впереди, светил телефоном.

И вдруг он остановился. Резко, будто врезался в стену.

– Стойте, – прошептал он.

Мы замерли.

Впереди, между деревьями, мелькнул свет.

Не фонарь. Что-то другое – тусклое, зеленоватое, плывущее в воздухе.

– Что это? – выдохнула Лена.

Огонёк подплыл ближе. Потом ещё один. И ещё.

Их было десятки. Парили между стволами, медленно двигались, как медузы под водой.

– Блуждающие огни, – прошептал Димка. – Я читал… на болотах бывают…

– Какие болота?! Мы в парке! – Лена тряслась.

Огни окружили нас. Остановились. Висели в метре над землёй, пульсировали мягким светом.

А потом мы услышали вой.

Протяжный, жуткий. Волчий.

– Волков в Лосином Острове нет, – сказала я. Голос не слушался. – Их тут не водится.

Вой повторился. Ближе. Потом ещё один – с другой стороны.

– Бежим, – прохрипел Олег.

Мы рванули в сторону. Огни метнулись за нами. Вой раздавался отовсюду – слева, справа, сзади.

Я бежала, не разбирая дороги. Ноги путались в корнях, лицо хлестали ветки. Лена рядом задыхалась, Димка хрипел сзади.

Мы выскочили на открытое пространство – и замерли.

Перед нами было кладбище.

Старое. Очень старое.

Кресты покосились, провалились в землю. Могильные плиты потрескались, покрылись мхом. Ограда местами рухнула.

– Какого хрена здесь кладбище? – прошептал Димка. – Я карты смотрел. Тут ничего такого нет.

– Может, старое, заброшенное, – Олег светил телефоном по надгробиям. – Восемнадцатый век…

Я подошла к ближайшему кресту. Всмотрелась в надпись.

Буквы были стёртые, но разобрать можно:

«Здесь покоится раба Божья Анна. Скончалась от моровой язвы. 1771 год».

– Моровая язва, – пробормотала Лена. – Это чума, да?

– Да.

Я обернулась. Кладбище было огромным. Десятки, сотни могил.

Мы замерли, прижавшись друг к другу.

Тишина была мёртвой. Даже ветра не было – воздух застыл, как перед грозой. Кресты торчали из земли под странными углами, словно пытались вырваться наружу. Могильные плиты потрескались, поросли мхом, который светился слабым зеленоватым светом.

– Нам сюда нельзя, – прошептала Лена.

Но вой за спиной не давал выбора. Он звучал всё ближе, окружал нас.

– Через кладбище, – скомандовал Олег. – Быстро. И тихо.

Мы двинулись между могил. Я светила телефоном под ноги – земля была мягкой, влажной, проседала под шагами. На некоторых плитах лежали венки. Свежие. Хотя кладбище выглядело заброшенным больше века.

– Смотрите, – Димка остановился у одной могилы. – Тут дата… две тысячи двадцать четвёртый год.

Мы подошли. На чёрном граните белыми буквами:

«Здесь покоится Константин Орлов. 2005-2024. Не нашёл дорогу домой».

У меня похолодело внутри.

– Костя, – выдохнула Лена. – Как наш Костя. И год рождения тот же.

– Совпадение, – быстро сказал Олег, но голос дрожал.

Я пошла дальше, светя на другие могилы.

«Виктория Самойлова. 2006-2024. Осталась в лесу навсегда».

«Анастасия Крылова. 2005-2024. Лес забрал её душу».

– Нет, – я отступила, чуть не упав. – Нет, это невозможно!

Это были наши друзья. Их имена, их годы рождения. Могилы были свежими – земля ещё не утрамбовалась, цветы не завяли.

– Мы умерли? – прошептала Лена. – Это… это мы тут похоронены?

– Заткнись! – рявкнул Димка. – Мы живые! Живые!

И тут мы услышали пение.

Сначала тихое, доносящееся откуда-то из глубины кладбища. Хор голосов – низких, гортанных, нечеловеческих. Слова были непонятными, древними, но мелодия въедалась в мозг, заставляла кровь стынуть в жилах.

– Прячемся, – я схватила Лену за руку и потащила к старой часовне.

Мы забились за её стену, присели в тени. Олег и Димка прижались рядом. Мы выключили телефоны, затаили дыхание.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.