Jake Desire
Пламя Страсти. Стихи

Акт 1: «Купе «СВ», 02:47»

За окном – чёрное стекло,

в нём лишь отблеск твой, да мой силуэт.

Поезд режет ночь, как нож, –

ритмичный, грубый, вечный бред.

Стелс-полки скрипят в такт,

словно сплетничают о нас.

Ты лежишь, и твои ягодицы –

две полные луны в час пасмурных красок.

Они не дрожат от страха,

они колышутся – волна по волне –

под ладонью моей, что блуждает

от впадины спины к запретной стране.

Промежность – тёплый намёк

сквозь ткань простыни казённой.

Я не смотрю, я лишь слышу,

как там бьётся пульс, сокровенный.

Твои бёдра – это размах,

это плавный уход от оси.

Я держусь за них, будто тону,

в этом мире из тьмы и полос.

А соски – две точки на карте

этого тёмного тела.

Их рельеф я читаю губами,

как слепой Брайль ночного удела.

Мой хуй – просто тяжёлый груз,

стержень, на котором висит этот миг.

Ты ведёшь его в пизду,

словно вводя последний клик.

И не надо деталей.

Только жар. Только влага. И звук.

Стук колёс – он внутри нас стучит,

заменяя и ласки, и вдруг.

Твоё дыхание – пар

на холодном стекле бытия.

Моё – свист в опустевших лёгких,

где осталась одна лишь струя.

Мы не здесь. Мы в просвете,

между «было» и «будет», в щели.

Где тела – лишь форма для чувства,

что взлетает от этой постели.

Липкий лоскут на кожухе,

Запах металла, соли и плоти.

И в глазах – не любовь, не страсть,

а просто покой от той меры,

Что отмерена нам в этом купе

на два метра в длину и в ширину.

Мы сплетаемся, чтобы вспомнить,

что мы – ещё плоть. И не сгину

В этом рёве стальных мускулов,

несущих сквозь сонные веси…

Только ты, да я, да поезд,

что врезается в ночь, исчезая на месте.

Акт 2: «Чердак, шестнадцать этажей»

Ветер бьётся в слуховое окно,

выбитое, заклеенное плёнкой.

Здесь пахнет пылью времён, краской, тленом,

и тобой – солёной, резкой, ребёнком

взрослых игр на груде старых матрасов.

Холодный бетон под коленями.

Твои ягодицы – два холма из мрамора,

освещённые вспышкой сотового экрана.

Я не вижу, но чувствую кожей,

как они сжимаются, ускользают,

словно пытаясь удержать тепло,

которое я в них вгоняю.

Мои руки – не каркас, а канаты,

перепачканные известкой.

Они впиваются в твои бёдра,

оставляя белые следы,

как на карте несуществующих земель.

Твои бёдра – это провал,

это бездна между этажами бытия,

в которую мы паруем вместе.

Соски. Твёрдые, как шляпки ржавых гвоздей

в этой полутьме.

Я касаюсь их зубами сквозь ткань,

и ты стонешь – звук теряется

в гуле вентиляции и далёких гудков.

Пизда. Просто слово. Тёплый мрак,

куда уходят все мои мысли,

становясь простым животным движеньем.

Хуй. Просто тяжесть и пульс,

красный от света аварийной лампы.

Мы не делаем любовь.

Мы делаем тишину посреди городского рёва.

Мы затыкаем этой связью дыру в мирозданьи.

Дыхание. Оно висит паром

между ржавыми трубами.

Твоё – частое, как дождь по жести.

Моё – глухое, из самой глубины шахты лифта,

что застыл где-то внизу.

Мы на краю. В прямом смысле.

За тонкой фанерой – пролёт, улица, ночь.

Это знание жжёт острее любого прикосновенья.

Каждый толчок – шаг к обрыву.

Каждый стон – протест против законов тяготенья.

А потом – тишина.

Только ветер. И стук наших сердец,

которые кажутся слишком громкими

для этого заброшенного места.

Ты дрожишь. Не от холода.

От того, что мы только что украли

кусок вечности у спящего города

и съели его, прижавшись к грязному полу.

И снова запахи:

пыль, пот, ты, я, металл.

И пониманье, что мы – просто пятно тепла

на инфракрасной карте ночного здания.

Мигающая точка. Которая скоро сойдёт на нет.

Акт 3: «Берег, первый лед»

Ноябрь. Вода чёрная, как деготь.

Песок мёрзлый, хрустит под босыми пятками.

Мы пришли сюда, потому что тёплых мест

не осталось во всём нашем мире.

Только этот клочок земли у кромки,

где пеной стелется наше дыхание.

Твоё тело – единственный источник света.

Ягодицы, подрагивающие от холода,

как две опавшие луны на мёрзлой корке.

Я согреваю их ладонями,

втираю жар, будто растираю спиртом

обмороженную кожу.

Они податливы и тяжелы,

как тесто, замешанное на ноябрьском ветре.

Бёдра. В них – вся география этого побега.

Изгиб, повторяющий линию волн,

что накатывают и отступают с тоскливым шипеньем.

Я держусь за них, как утопающий за топляк,

чувствую, как мускулы играют под кожей,

сопротивляясь и приглашая.

Соски. Твёрдые, тёмные ягоды

на белом поле твоей груди.

Я закрываю их ртом, согреваю дыханием,

и ты вздрагиваешь – не от желания,

а от того, что тепло здесь стало чудом.

От того, что мои губы – единственное,

что не колет иглами холода.

Мы ложимся на грубый полог курток.

Песок сыпется за воротник.

Промежность – тёплый оазис

посреди этой ледяной пустыни.

Пизда. Хуй. Эти слова

звучат здесь дико и правдиво,

как крик чайки над пустотой.

Они не о деталях. Они о вторжении жизни

в самое мёртвое время года.

И я вхожу в тебя.

Не в тело – в тепло.

В ту самую пещеру, где спряталась

последняя искра этого года.

Движение наше – не страсть, а работа.

Работа по выживанию.

Каждый толчок – попытка высечь огонь

из кремня наших тел.

Звуки. Хриплое дыхание, смешанное с воем в проводах.

Шёпот, который тут же срывает ветер.

Стук зубов – не от страсти, от стужи.

И тихий, влажный звук нашего соединенья,

который кажется неприличным

на фоне этого величественного, ледяного безразличья.

До утра – века.

Мы – два мотылька, трепыхающихся

на границе стихий: вода, земля, воздух.

Наше дело – мало, ничтожно.

Но в этом сжатом пространстве меж курткой и песком

мы создаём вселенную.

Из тепла, трения, коротких стонов.

А потом – тишина.

Только лёд, скрепляющий камни.

Ты лежишь, и с твоего плеча

скатывается крупинка снега.

Она тает на моей ладони.

Единственная капля.

Вся наша ноябрьская метафизика

в этой одной, быстро исчезающей капле.

Акт 4: «Примерочная, номер семь»

Яркий, безжалостный свет ламп дневного спектра.

Запах новой ткани, пластика и чужих духов.

Рядом – шелест целлофана, шаги, приглушённый смех.

А здесь, за бархатным занавесом цвета бордо,

мы создаём свою аномалию.

Ты стоишь, прижавшись спиной к зеркалу.

Оно холодное, как клинок, по всей длине позвоночника.

Твои ягодицы, упёршиеся в стекло,

оставляют два запотевших овала,

словно следы от чашек на полированной столешнице.

Я вижу их отражение – размытое, двойное,

как будто их уже двое, этих твоих лун,

дрожащих в такт моему дыханию на шее.

Мои руки скользят по твоим бёдрам,

обхватывая их поверх тонкой шёлковой ткани платья,

которое ты так и не надела.

Бёдра – это рычаги, это опоры,

на которых держится вся хрупкая конструкция этого мига.

Я чувствую, как под моими пальцами

напрягаются и расслабляются мускулы,

как струны, на которых играет твоё нетерпение.

Соски. Твёрдые бугорки под чёрным кружевом.

Они упираются в холодное зеркало,

и от этого на стекле остаются две матовые точки.

Я целую их сквозь ткань, и ты замираешь,

боясь, что звук поцелуя прорвётся сквозь занавес

к продавщице с пуховиком на вешалке.

Промежность – запретная зона,

отмеченная только тёплым пятном на шёлке.

Я веду к ней ладонью, и ткань становится влажным намёком.

Вагина, член. Эти слова мы не произносим.

Мы лишь думаем их одновременно,

и от этого наша связь становится электрической,

как короткое замыкание в идеальной системе магазинного света.

И я вхожу в тебя,

между складками не надетого платья,

под звук звяканья вешалок в соседней кабинке.

Движения наши отрывисты, экономны.

Каждый толчок – это риск,

это баланс на грани между молчанием и стоном.

Каждый вздох – это пар,

который мы пытаемся удержать в лёгких,

чтобы не выдать себя.

Зеркало показывает нас со спины.

Мои руки на твоих ягодицах,

твоё лицо, прижатое к своему отражению,

полузакрытые глаза, которые смотрят в свои же глаза.

Мы занимаемся сексом с нашими двойниками,

с призраками в мире отражений,

пока за стенкой девочка-подросток примеряет джинсы.

Звуки: скрип крючка на перекладине,

наш приглушённый стон, поглощённый бархатом,

удар сердца в висках – громче, чем любой голос.

И тихий, влажный звук,

который кажется нам оглушительным

в этой стерильной тишине примерочной.

Вдруг – шаги. Пауза. Мы замираем.

Твои ягодицы сжимаются в моих ладонях.

Мой хуй пульсирует внутри тебя.

Мы – статуи, картины, инсталляция.

«Занято?» – голос за занавесом.

Мы не дышим. Сердце колотится о рёбра.

«Занято», – наконец, выдавливаешь ты, и шаги отдаляются.

Смех. Тихий, нервный, вырывается у тебя.

И снова движение, но теперь – быстрое, лихорадочное,

словно мы пытаемся успеть всё до конца света.

Конца этого света, до конца этой примерочной сессии.

И финал. Тишина.

Только наше тяжёлое дыхание.

Ты опираешься лбом о зеркало,

оставляя третий, уже чёткий отпечаток.

Я вижу на стекле три следа: два от ягодиц, один от лба.

Карта нашего преступления.

Мы одеваемся молча.

Ты надеваешь то самое платье – оно сидит безупречно.

Выходишь из кабинки с лицом покупательницы,

которая просто примерила вещь.

Я следую за тобой через пять минут.

Мы не смотрим друг на друга у кассы.

Но в кармане у меня —

обрывок чёрного кружева,

тёплый и влажный, как память о том,

что настоящая жизнь происходит

в щелях между примерками.

Акт 5: «Стог, августовская ночь»

Всё началось с запаха – сена, разогретого за день,

пыльцы, сумерек и молодого вина.

Мы забрались наверх, отставив бокалы в траве,

и мир сузился до этого золотого склона,

колющегося в босые ноги и ладони.

Ты лежишь, раскинувшись, как на жертвеннике.

Твои ягодицы – это дюны в свете поздней луны,

они поглощают тень и отдают тепло.

Сено впивается в кожу, оставляя красные узоры,

и я считываю их, как письмена забытого лета.

Мои руки, привыкшие к городскому железу,

теперь тонут в этом золоте.

Они находят твои бёдра – широкий, уверенный разворот,

основание, от которого идёт дрожь по всему твоему телу.

Бёдра, которые не скрывает больше никакая ткань,

только свет и тень, играющие в углублениях.

А соски… Они тёмные, как спелые ягоды тутовника.

Я пробую их на вкус – соль, пыль, солнце,

весь день, впитавшийся в кожу.

Ты выгибаешься, и стог под нами вздыхает,

осыпая нас мелкими искрами сухих стеблей.

Промежность – тёплый омут в этой золотой пустыне.

Я приближаюсь к ней губами, и ты хватаешь меня за волосы,

не чтобы оттянуть, а чтобы прижать ближе.

Пизда. Это слово звучит здесь по-другому —

не городской шёпот, а полновесный, земной звук,

как хруст ветки под тяжёлой грушей.

Хуй – просто стержень, просто направление,

дорога, которую мы проходим вместе.

И мы движемся. Не быстро. Не как в лифте или примерочной.

Здесь время другое – оно вязкое, сладкое, как мёд.

Каждый толчок – это погружение в стог,

в этот рассыпающийся, ароматный мир.

Мы не боимся звуков – пускай слышно на всё поле.

Пусть мычат коровы вдалеке, пусть кричит сова.

Наши стоны смешиваются с шёпотом сена,

и кажется, что это поёт сама земля,

что это она дышит через наши раскрытые рта.

Дыхание. Оно пахнет вином и травой.

Твоё – прерывистое, как всплески в деревенском пруду.

Моё – глубокое, из самой грудной клетки,

вырывающееся со звуком, похожим на стон.

Мы дышим друг другом и этим ночным воздухом,

где звёзды кажутся такими близкими,

что можно зацепить их взглядом, летя на спине.

А потом – тишина, которая гудит в ушах.

Ты лежишь, засыпанная золотой пылью,

и твои ягодицы, бёдра, грудь —

всё в мелких прилипших травинках.

Я смахиваю их с твоей кожи, и каждая оставляет лёгкий след,

как память о том, что это было наяву.

Мы смотрим вверх. Млечный Путь раскалён,

как нервная система после кульминации.

В нас нет стыда. Есть только усталость богов,

сошедших на землю, чтобы вспомнить вкус плоти.

Плоти, которая пахнет сеном, потом и августом.

Внизу, в траве, пустые бокалы ловят лунные зайчики.

Наше платье и рубашка – скомканные тени.

А мы – просто две фигуры на стоге,

на минуту ставшие центром этого спящего мира.

Центром, который завтра рассыплется,

когда трактор придет за своим золотым урожаем.

Акт 6: «Серпантин, нулевая видимость»

Белый, густой, как вата, забившая все щели мира.

Мы остановились на развороте, где обрыв

и где табличка «Край света» выглядит не шуткой,

а констатацией.

Мотор заглох. Тишина навалилась тяжче, чем эта мгла.

Тепло ещё держится в салоне, но уже сдаёт,

отступая к нашим телам, как последний оплот.

Ты перебралась ко мне, не говоря ни слова,

и кожа твоих бёдер оказалась холодной

сквозь тонкий шёлк платья.

Я согреваю их ладонями, растираю,

будто отливаю из воска заново.

Твои ягодицы – тяжёлые, округлые плоды

на узком сиденьи.

Они приминаются под моим весом,

находят свою форму в этом тесном пространстве.

В полумраке приборной панели их изгиб

кажется скульптурным, высеченным

из самого мрака и пара, что стекает по стеклу.

Я веду губами по твоей спине, раздвигая ткань.

Каждый позвонок – как бусина чёток,

по которым я отсчитываю расстояние до зари.

Ты дрожишь, и это дрожанье – не от страха,

а от того, что все барьеры рухнули.

Здесь, в этой белой безвременности,

нет ни города, ни обязанностей, ни имён.

Есть только твоя кожа под моими губами.

Соски. Твёрдые, как горные камешки

в ручье, что где-то там, внизу.

Я касаюсь их языком, и ты вздрагиваешь,

как от прикосновения к льду.

Но это не лёд – это остриё,

на котором балансирует всё наше тепло.

Промежность. Тёплый рубеж.

Я не называю её, я лишь нахожу.

Пальцы скользят по влажному шёлку,

и ткань становится прозрачной намёком.

Вход – как вздох, как принятие

этой белизны, этого небытия снаружи.

И я вхожу в тебя, не в тело —

в единственное уверенное знание,

что осталось в этом затерянном мире.

Движения наши медленные, измеряемые.

Не от страсти – от необходимости

почувствовать каждую деталь.

Каждый микрон смещения, каждую искру,

что пробегает по нервам.

Стекло запотело полностью.

Мы в коконе, в пузыре, в капсуле,

несущейся не по серпантину,

а по изгибам собственного позвоночника.

Звуки: приглушённое трение ткани о кожу,

наш сдавленный стон, поглощённый обивкой,

тикань часов на запястье – единственный ритм,

которому можно доверять.

И тихий, влажный шёпот нашего соития,

звук, который кажется громче любых слов,

произнесённых когда-либо в этом салоне.

Твой лоб прижат к холодному окну.

Ты смотришь в белую мглу,

и в твоих зрачках отражается ничего.

Абсолютное, чистое ничто.

И это «ничто» становится нашей самой интимной тайной.

Мы занимаемся любовью на краю пустоты,

и пустота смотрит на нас,

не осуждая, не поощряя – просто принимая.

Дыхание. Оно рисует на стекле карты

несуществующих материков.

Твоё – прерывистое, как сигнал рации в горах.

Моё – глубокое, как этот обрыв под нами.

Мы дышим, и пар смешивается,

стирая границы между «я» и «ты».

Мы – один лёгкий организм

в бронированной скорлупе машины.

Когда волна накатывает, ты не кричишь.

Ты закусываешь губу, и я вижу,

как белеет кожа вокруг твоих зубов.

Твои ягодицы сжимаются, как кулаки,

а потом разжимаются в долгой, тотальной разрядке.

Моя спина упирается в руль,

и клаксон не звучит – он просто глухо дышит,

как ещё одно лёгкое.

Потом – тишина.

Только конденсат, падающий каплями на кожу.

Мы лежим, сплетённые, как корни на обрыве.

Туман за окном начинает сереть.

Рассвет.

Он приходит неспешно, растворяя белизну,

показывая очертания сосен и пропасти.

Ты проводишь пальцем по запотевшему стеклу,

рисуешь простой круг – солнце.

А потом прикладываешь к нему ладонь,

оставляя отпечаток.

Я кладу свою поверх твоей.

Два следа. Два штампа.

Доказательство, что мы были здесь,

когда мир исчез.

Мы не говорим.

Заводим двигатель. Включаем дворники.

Они смахивают наш отпечаток в небытие.

Но тепло между нашими бёдрами

ещё долго будет напоминать,

что иногда, чтобы всё почувствовать,

надо сначала всё потерять из виду.

Акт 7: «Смежные двери»

Вселенная иногда сводит нас не в звёздных залах,

а в керамической клетке с ароматом хлорки,

где один замок щёлкнул, другой – нет,

и судьба на мгновение стала вопросом

толщины лакированной перегородки.

Он вошёл, думая о мочевом пузыре

и горьком осадке на дне эспрессо.

Она – смывая с пальцев липкий след

от вишнёвого пирога.

Их миры разделял сантиметр фанеры,

пока её дверь, не достав до защёлки,

не распахнулась от сквозняка,

впустив не тот, но единственно возможный воздух.

Тишина.

Не полная, а та, что гудит в ушах

после резкого выключения музыки.

Их взгляды столкнулись, как два астероида

на нейтральной территории зеркала.

Он увидел: её рука, застывшая у крана,

капля, повисшая на мочке уха.

Она: его расширенные зрачки,

отражённые в хромированной трубе.

Извинения замерли, не родившись.

Потому что в этом белом, вымытом до скрипа пространстве,

где даже дыхание эхом отдаётся от кафеля,

случилось нечто обратное правилам.

Атмосфера сжалась, стала густой,

как сироп, оставленный на стенке бокала.

И он, вместо того чтобы пятиться,

сделал шаг вперёд, и дверь закрылась

с тихим, но окончательным щелчком.

Теперь они были в кубе.

Три на три метра. Одно зеркало.

Раковина, холодная, как ледник.

И тиканье водяных часов в трубах.

Её спина уже касалась стены,

а его ладонь искала не дверную ручку,

а изгиб её талии, проступающий

сквозь лён летнего платья.

Он прикоснулся.

И это было похоже не на начало,

а на продолжение давно начатого

в каком-то другом измерении разговора.

Её кожа ответила мурашками —

тихим шипением по всей поверхности,

словно её окунули в газированную тьму.

Их рты встретились без предупреждения.

Вкус был общий: кофе, вишня, металл воды.

Поцелуй – не томный, а исследующий,

как если бы они искали друг в друге

выход из этого тупика с унитазом.

Её руки вцепились в его волосы,

его пальцы нашли молнию на её платье.

Шипение расстегиваемой молнии

звучало громче, чем шум посуды из зала.

Платье осело на пол, мягкий синий лоскут.

Её грудь оказалась открытой

холодному воздуху вентиляции.

Соски, уже твёрдые, как бусины из розового кварца,

встрепенулись под его взглядом.

Он склонился, и губы его

стали единственным источником тепла

в этом стерильном царстве.

Он вёл её к раковине.

Мраморный край врезался в её поясницу.

Холодно. Но это был ясный, чистый холод,

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.