Борис Конофальский
З.А.П.И.С.П.Ю.Ш. Фантасмагория. Часть 3

З.А.П.И.С.П.Ю.Ш.

Фантасмагория

Часть третья

ТАРАКАНИЙ МЁД

Внимание, все события и персонажи в книге вымышлены, а совпадения случайны. К тому же вещица получается злая, и посему рукопожатным людям, людям со светлыми лицами и людям с тонкой душевной организацией книга к прочтению категорически не рекомендуется!

П. С. А ещё в произведении полно плохих стихов. Так что, дорогие мои… На свой страх и риск, на свой страх и риск.

Копьё как посох, торба за спиной

Шиноби всякий лёгок на подъём

В пути далёком он находит смыслы

И пропитание среди дорог опасных

Глава 1

Ему и оборачиваться нужды не было. Тут одной сладчайшей соловьиной мовы юноше хватило, чтобы понять, кто у него за спиною. Но обернуться молодому человеку всё-таки пришлось, и в тусклом свете фонаря повозки он различил именно того, кого видеть, в общем-то, ему не сильно-то и хотелось. Конечно же, это был не кто иной, как Тарас Дери-Чичётко. Ночь он провёл, судя по всему, на самом что ни на есть свежем воздухе. И посему видок коллега юноши имел не очень представительный: богатая меховая шапка, которую франты обычно носят набекрень, на польский манер, промокла и обмякла, перо на ней тоже не впечатляло… Красный жупан был не только мокр, но и угваздан грязью по самый кушак. Усы его вид имели отнюдь не геройский, а свисали до груди с самым прискорбным видом. У Тараса не было копья, но зато на поясе у него висела залихватская сабля с ножнами в золотом тиснении.

– Моё вам глубочайшее почтенье, мэтр уважаемый, коллега знаменитый, – Ратибор поклонился ему.

– Ну и тоби привит, гарный парубок, – важно, почти по-господски, отвечает славный муж и интересуется у юноши, притом говорит таким тоном, как будто делает Ратибору одолжение или отвечает на его просьбу: – Ты ведь Свиньин, да?

– Я, именно, и рад, что вам знаком, – Ратибор не удивлён: «Сразу понятно, что этот болван Кубинский и моё имя ему сообщил, и сообщил, где меня можно найти».

– Ты это, хлопчик… Со мной этими рифмами не размовляй, это ты вон кучеру своему ловкости эти свои словесные оставь… – говорит ему Дери-Чичётко, переходя на простой язык – или по забывчивости, или исчерпав словарный запас на мове и оттого кривясь. – Ты мне лучше скажи: это ты меня здешнему благородному купцу посоветовал?

– Я, но он не местный, – начал объяснять ситуацию знакомцу молодой человек, – он приехал сюда по делам торговым и очутился в затруднительном положении из-за своей несдержанности. У него возникли трения с местными уважаемыми предпринимателями, он обращался ко мне, но я занят, да и к тому же вопрос был несколько не моего уровня, и я ему сказал, что здесь нужен кто-то более авторитетный. И порекомендовал вас, уважаемый коллега, так как более авторитетных людей в нашей профессии я не знаю, – Свиньин надеялся, что это пояснение исключит следующие вопросы и они распрощаются, так как ему уже нужно было ехать, и он закончил: – Но, как мне кажется, купец уже тот съехал, намедни или пару дней назад.

– Съехал! – света фонарь на повозке давал немного, но даже и с тем, что было, Свиньин отметил, что усы его уважаемого коллеги обвисли ещё больше! – Ах, ну какая же паскудная ситуация выплясывается. Вызвал меня сюда, аванса не дал, а сам, понимаешь, уехал… Эти благородные господа… – он качает головой, видно, был так раздосадован, что Ратибор уже думал, что услышит от старшего какое-то ругательство в адрес богоизбранного купца, но Тарас правила приличий знал и соблюдал их, – такие внезапные! – и тут же он продолжает: – А ты, хлопчик, я бачу, куда-то намылился, да?

– Да, мне нужно срочно отъехать, – отвечает Свиньин, у которого этот разговор отнимал драгоценное время. – Ехать мне в места дикие. Хочу приличного жилища до темноты достичь.

– Да, да, – соглашается Тарас без всякой радости, – да у вас места тут везде дикие, – он вздыхает. – Не то что в моей любимой Умани. Кстати, – его тон сразу становится мягче, – друг мой наикращий, как я рад у цих диких краях встретить тоби. Понимаешь, брат, я в дороге поиздержался, и поэтому займи мне хоть самые трохи, хоть каких-нибудь грошей. Ну хоть карбованцев… Ну хоть пятьдесят. Чтобы я тут смог оглядеться, хоть высушиться… А то сам понимаешь, как всё тут плохо, клиент сам вызвал, а сам сбежал… А я тебе верну, обязательно верну, у меня дома есть, – он машет рукой, – у меня дома этих грошей… Жинка всё потратить не может, вот сколько, а ты как будешь в Купчино, так найдёшь меня, и я тебе сразу всё верну.

– Пятьдесят шекелей? – изумился юноша. – Но у меня нет таких денег! Я столько даже и в руках не держал ни разу.

– Тю-ю-ю… – разочарованно тянет Дери-Чичётко. И тут же в его голосе слышится недоверие к юному собеседнику. – Шо? Нету грошей у тебя? А мне говорили, что ты тут с посольской миссией. Брехали, поди? – и он добавляет многозначительно: – Или, может быть, это ты мне брешешь, парубок гарный? Ты имей в виду, мы с тобой как братья, и если бы ты попал в трудное положение, я в кровь разбился бы, – тут он стягивает с головы мокрую шапку, запрокидывает голову и, глядя в черноту неба, крестится, шевеля мокрыми усами; и продолжает: – Божью Матерь в свидетели беру, что всё бы отдал, чтобы наречённому брату по опасному бизнесу, такому, как ты, помочь.

И тут юный шиноби немного стушевался, и ему захотелось – страстно, по-настоящему – помочь старшему товарищу, который в этих негостеприимных местах оказался в подобной ситуации. В конце концов, это был его корпоративный долг. И тогда он пытается всё объяснить старшему товарищу:

– Нет, вас не обманули, я здесь по делам дипломатическим. Но только денег таких у меня нет; но из тех, что есть, я могу вам выделить… – тут Свиньин лезет к себе под армяк и достаёт оттуда кошелёк. Раскрывает его… – Ну, пять шекелей.

Тарас Дери-Чичётко корчит кислую мину, он обижен, кажется, или даже оскорблён столь ничтожным желанием коллеги помочь ему, и тогда он заглядывает юноше в кошелёк и вдруг быстрым движением выхватывает из него белый кусочек бумаги.

– А это у тебя что? Дай-ка побачу! – он разворачивает бумажку и радостно улыбается. – Так это же вексель!

– Это скорее чек, – отвечал ему Свиньин, а сам, взяв бумажку за другой конец, тихонечко пытался её вытянуть из пальцев старшего коллеги. Но тот не выпускал платёжный документ, а, несмотря на скудость освещения, пытался его прочитать. И наконец разобрав буквы и цифры и поняв их незначимость, он разочарованно выпускает чек, но тем не менее интересуется:

– И зачем тебе чек на покупку этого мёда? Коммерция, небось?

– Боюсь, об этом я не могу распространяться, так как это всё я совершаю в интересах заказчика, – отвечает Ратибор.

– Ну добре, – с некоторым разочарованием произносит Тарас. – А сколько же ты мне сможешь дать грошей? Насколько ты готов выручить коллегу? Насколько ты пропитан духом товарищества и братства?

– Ну, я готов выручить товарища… со всем сердцем, – Свиньин и вправду ограничен в деньгах, а впереди у него дальняя дорога, и поэтому он повторяет: – Пять шекелей.

– Пять карбованцев? Всего? То есть духом ты не пропитан.

– Нет, я пропитан, очень пропитан… Но ограничен в средствах… к сожалению, – отвечает Свиньин почти в смятении из-за понимания ситуации и конфуза.

В кошельке у него нет и десяти шекелей, но в сандалиях, в его прекрасных гэта, в тайничках хранились ещё десять монет из тех, что вчера ему выдал Сурмий. Но о них и речи не могло идти, ведь эти деньги были отложены им для миссии.

– Да-а-а… – тянет Тарас разочарованно. – А говорил: всем сердцем! Невелико же у тебя сердце, хлопец… Не-ве-ли-ко… Да, даже самый жадный из благородных и тот дал бы больше, а тут брат по цеху… Э-хе-хе… – вздыхает старший товарищ Ратибора. И уже сам себе поясняет; – Ну что ж… Ладно, тут тебе, Тарас, не Умань, тут другие места, другие люди… Там, в Умани, тебе любой хоть сто карбованцев дал бы, и ещё просил бы, чтобы взял; там народ душевный, щедрый, а тут приходится и пяти карбованцам радоваться… – и наконец он снисходит: – Ну, что там, где твои пять шекелей, хлопец? Давай!

И Свиньин поспешил достать и отсчитать деньги:

– Прошу вас, коллега.

Дери-Чичётко взял монеты и ответил снисходительно:

– Дякую тоби, парубок, выручил… Хоть и кое-как. Не сильно… Хотя мог бы постараться и побольше.

– Я бы с удовольствием, но, к сожалению, у меня нет лишних средств, а дорога неблизкая, – стал оправдываться юноша. – Клянусь.

– Ладно, – старший товарищ с сожалением машет на него рукой. – Попробую добраться на эти гроши до Купчино. Ох и нелёгкое будет то приключение, потужное дело предстоит мне. Ой, потужное. Бывай, гарный хлопец.

– До свидания, уважаемый коллега, – Свиньин кланялся Тарасу, когда тот уже уходил в темноту.

Юноша же, переведя дух и всё ещё ощущая неловкость, с удовольствием убирается с дождя под верх повозки и усаживается на сухой диванчик, переводит дух после непростого диалога, а кучер, видно слышавший весь их разговор, ему и говорит вдруг:

– Облапошил вас этот прощелыга, барин, нипочём он вам денег не вернет… Нет. Считайте, что всё – с концами.

– С чего же, друг мой, вы произвели сей вывод незамысловатый? – поинтересовался Ратибор, располагаясь поудобнее и снимая свою сугэгасу. Он установил свою торбу в ногах так, чтобы торчащие из неё ходули и бумеранги не мешали ему вытянуть ноги. Установил копьё.

– Да уж не впервой вижу их, вот этих вот, щирых да самобытных, – уверенно отвечает возница. – Уже учёный… Возил таких. Все как на подбор – жульё. Все как один. Мухлюют не хуже благородных. У них деньги нужно брать только вперёд, иначе обманут, – он взмахивает хлыстом. Щелкает им. – Но, трогай, неразумная. Пошла, пошла… – и ещё раз щёлкает хлыстом. – А то вон сколько времени потеряли на потужного пана, теперь бы ещё нагнать…

«Ну и Бог с ними; жаль, конечно, пять шекелей, но пусть и потеряю я их безвозвратно, – разумно рассуждал юный шиноби, – зато избавлюсь от этого знаменитого коллеги. Он мне здесь сейчас абсолютно не к месту. А то начнёт ещё искать Кубинского и прояснять всякие нюансы».

***

– Э-э-э… Э-э-э… – кажется, это была у кучера такая песня. И он её тихонечко напевал у себя на козлах без всякой связи хоть с какой-нибудь мелодией. А меж тем с востока на залитую грязью колею, что называлась в здешних местах дорогой, начинал наползать серый рассвет. Светлело. И по сторонам дороги стали показываться огоньки всяких селений. Небольшая и смирная козлолосиха тянула тележку весьма бодро, ритмично почавкивая копытами по жиже. Но кучер, поторапливая её и пощёлкивая над нею хлыстом, покрикивал:

– Шевелись, пропащая, налегай, налегай, бобровая сыть, барину до полудня надобно попасть в Осьмино-Гово. Там и тебя покормлю.

Едва стало чуть светлее, так и по пути, и им навстречу стали попадаться телеги, но быстрый экипаж расходился со встречными легко и попутных обходил по обочинам запросто.

«Идём и вправду очень бойко; возможно даже, мне придётся назначить премию вознице за искусство, с которым он коляской управляет!».

А тут рассвет осилил ночь окончательно, и пришло прекрасное серое утро с лёгким, едва моросящим дождичком и тёплыми туманами. И перед взглядом юноши и вправо и влево лежали ровные участки мидийных полей, в грязи которых уже, заголив ноги, копошились живописные деревенские мужички и бабы. Они что-то пели, собирая созревших двустворчатых в большие корзины. Вся округа была наполнена этакой мирной сельскохозяйственной идиллией. И такое умиротворение навевали эти дождливые пейзажи на юношу, что он не выдержал и стал откровенно дремать на уютном диванчике, куда к нему почти не залетали капли. В общем, Свиньин не заметил, как пролетело утро, а вместе с ним и изрядный отрезок пути. Он едва пришёл в себя от дрёмы, едва огляделся, а кучер ему и сообщает:

– Барин – Осьмино-Гово.

Юноша выглядывает из-под верха коляски, а возница указывает ему в сырую пелену, вниз – они как раз в это время были на небольшой возвышенности:

– Вон оно, полчаса – и там будем.

И вправду, тут на холмах и возвышенностях, вокруг которых расстилались океаны грязи, стали появляться огороды с тыквами, с мясистыми кабачками по полцентнера весом, с хлебными деревьями и прочими полезными для организма растениями. На огородах копались статные бабёнки, отличимые от деревенских лишь крепостью ног и задов, да ещё разве что красными платками, видно, модными в этих просторах. Тут же стал чувствоваться запах дыма: кто-то жёг гриб-трутовик, признак хлеба и теплых жилищ. А вскоре в пелене мороси стали различаться, чернеть и проступать первые хижины.

– Бывали тут когда, барин? – оживился от близости жилья и кучер.

– Признаться, нет, я нынче тут впервые, – отвечал юноша, чувствуя, что запах дыма пробуждает в нём голод.

– Как зайдёте в харчевню, так первым делом просите себе осьминогов с давленым лимонником, – говорит ему возница, – и непременно чтобы свежих. Тут, барин, такие осьминоги, что нигде в округе нет таких, а уже вы мне поверьте, я по округе поколесил, всего попробовал, я до Красного села доезжал, а таких осьминогов нигде не встречал – не пробовал, – он, судя по всему, глотает слюну.

– Слыхал я, кажется, что в этих самых землях привыкли осьминогов есть живыми. Проглатывая целиком как будто, – размышляет вслух Свиньин, и в этих его размышлениях возница улавливает некоторое сомнение.

– Конечно живыми! – восклицает он. – А то как же?! Они же тут махонькие; тех, что поболее, тех только на засолку берут, на продажу в благородные дома или какие богатые трактиры. А мелких – нет… Только живыми тут их и лопают, – кучер был явно в предвкушении лакомства. Он ещё и изображает: – Вот так вот, вот так лимонником сбрызнут, сбрызнут, а он от кислоты-то весь корёжится, а ты его ещё и солью… М-м… И потом сразу в рот! И не тяни, во рту не держи, а то он проворный, склизкий, может и в дыхание нырнуть, поэтому тут же глотай его целиком! А он подлец, присосками за всё цепляется, за нёбо, за пищевод, не хочет, значит, в желудок… Но ты его не упускай, глотай… Бывают, оно конечно, люди слабые, бабы там всякие, интеллигенты… От этого всего шебуршения внутри они начинают малость блевать. Но это всё от душевной тонкости… или от образованности, не могу сказать точно. В общем, главное – его проглотить, а уже потом сидеть и чувствовать, как он там у вас в желудке копошится, копошится, а вы ему уже второго туда запускаете, чтобы первому не скучно было… Красота. Ну так что, барин, попробуете? Тут как раз уже харчевня скоро.

Но на Свиньина как на жителя города такие сельские изыски впечатления не производили; болотные осьминоги – это, конечно, деликатес изрядный, но вот так вот глотать их мелочь целиком, да ещё и живыми…

– Боюсь, что это блюдо не по мне, – наконец произносит он.

А кучер лишь оборачивается на юношу и ехидно ухмыляется:

– Ясно. Значит, не по нраву вам местная кухня.

– Не доверяю что-то я той пище, которая шевелится ещё, – отвечает юный шиноби и начинает глазеть по сторонам, разглядывать улицу, на которую они как раз въезжали.

Глава 2

Что тут скажешь, Осьмино-Гово – это вам не Рио-де-Жанейро. И даже не Кобринское. Как говорится: трубы пониже, дым пожиже. Домишки поплоше, заборы покривее, людишки погрязнее. Зато лужи на главной улице посёлка всем остальным лужам, какие только видел шиноби, и по глубине, и по длине дали бы серьёзную фору.

Южная граница владений мамаши Эндельман. Почти сразу за посёлком начинались земли независимых – по сути, диких – кибуцев, люди в которых были всегда голодны, а оттого озлоблены и воинственны. Посему здесь, в Осьмино-Гово, находились военные мамаши, стояли у дверей своего барака с чашками в руках – видно, пили грибной отвар или что покрепче. А ещё под навесом в центре города прятался от дождя боевой голем. Голем был немного понурый или сонный, а ещё низкорослый. Но боевая биомашина при том была крепкой, упитанной. Также на её корпусе и мощных руках наблюдались шрамы. Видимо, в этих непростых местах она имела значение не только сдерживающее. Оператор голема и его помощники насыпали голему в корыто, стоящее на колодах, из вёдер отварной и, судя по манипуляциям людей с вёдрами, ещё горячий провиант.

«Лелеют его… Горячим кормят. Итак… Как минимум один голем, казарма… солдат на двадцать. На вид и голем, и солдаты имеют непосредственный боевой опыт, надо будет сообщить о том Сурмию».

А кроме казарм и чёрных от сырости домишек разной степени кривизны, Ратибор отметил для себя большой, крепкий дом с флагом Эндельманов на коньке, рядом с которым торчала антенна менталографа. В общем, всякому было понятно, что здание сие – резиденция наместника мамаши.

А после него почти сразу кучер завернул свою заметно утомлённую козлолосиху в большие ворота постоялого двора, на которых красовалась табличка со звучной надписью «Край цивилизации». Телег и повозок здесь было не так уж и много, и поэтому возница сразу нашёл место для свой коляски и, остановившись, обернулся к юноше и сказал:

– Остановочка для отдыха и кормления животного. Продолжим движение через час. Можете пока и вы покушать чего-нибудь, барин.

Юноша выпрыгнул из повозки и под внимательными взглядами некоторых людей, возниц и дворовых работников, что были во дворе, сразу стал делать упражнения и растягивать мышцы, что немного затекли в дороге. А также расправлять свой костюм. И лишь после приведения себя в порядок молодой человек отправился в заведение.

А там было немноголюдно, едва ли десяток столов из трёх десятков был занят. Свиньин сразу обвёл взглядом отдыхающий и кушающий народец, и не все люди, присутствующие в помещении, ему понравились. Среди простых возниц и купчишек или каких-то дневных бездельников-выпивох, что отдыхали в харчевне, несколько людей сразу показались ему… неуместными. Их было четверо, сидели они за столом, кушали что-то чуть сосредоточеннее, чем нужно. И выпивали, но без излишеств. На всех у них был всего один небольшой графинчик на пол-литра какого-то мутного содержимого. И все одеты были в самую что ни на есть простую, крестьянскую одежду, только чистую и сухую. Ну, во-первых, у крестьян как раз нет денег, чтобы обедать в заведениях, пусть даже и дешёвых. А во-вторых, когда это у крестьян одежда была чистой? Они ведь не вылезают из болотной жижи всю жизнь! Возле двоих из этих «крестьян» стояли большие плетёные торбы, накрытые тряпками. А большие деревянные башмаки этих людей были подвязаны крепкими шнурками, чтобы не сваливались в липкой грязи. Нет, нет… Это были очень странные пейзане.

«Ну, допустим, крестьяне здесь богаче иных – или напялили чистую одёжу и пришли сюда отпраздновать что-то… Вот только… Празднуют они как-то без огонька, всего с одним графином на такую кучу здоровенных мужчин. Да и на крестьян эти люди похожи… не так что бы очень! И одежда явно не их… Это всё равно, что на мускулистых доберманов натянуть весёлые попонки пуделей!».

Люди были неприятные, это юноше стало ясно с одного мимолётного взгляда, которым он обвёл заведение. Но его учителя ему неоднократно объясняли, что свои наблюдения, а тем более свои намерения нужно скрывать, и посему Свиньин без всякой заминки выбрал стол, за которым он сидел бы к этим людям боком: мол, успокойтесь, я в вас не вижу никакой для себя опасности и держать вас в поле зрения не собираюсь.

И едва он разместился за столом и уложил рядом на стул свою сугэгасу, как к нему тут же подбежал расторопный человек с напомаженными волосами и модным пробором в разные стороны. Он был услужлив, старателен и ловок…

– Премного рады-с вас видеть, барин! – и этот причёсанный человек смахивает несвежим полотенцем какие-то крошки со стола. – Изволите порцию осьминогов? У нас не осьминоги, а сама нежность… Только что выловлены. Руку к ним засунешь – так они по ней карабкаются наверх. Ей-Богу, за десять минут до вас добытчики их доставили. К ним водочки, отварчика грибного. О-о-о… – он жмурится. – Откушаете – и душа возликует.

– Желудок мой не искушён в изысках, оставлю осьминогов тем, кто крепок духом, – замечает Ратибор. – Мне ж лучше поискать попроще пищи, которая в дороге непростой и кошельку, да и пищеваренью изрядной тяжести не станет представлять.

– О! – только и смог вымолвить причёсанный, видимо, удивлённый высоким слогом; но он тут же приходит в себя, склоняется к шиноби и старательно предлагает:

– Попроще-с желаете? Можем предложить игуанью ногу жаренную с имбирём, превосходную жирную отбивную из барсуленя, тушёные с мёдом мидии; и для утончённых путешественников – салат из болотного каштана с тараканьими яйцами… – он собирался продолжать, но шиноби уже выбрал.

– Пусть будет игуана. Тростник толчёный, если свежий есть, – произносит юноша и в знак расположения похлопывает человека по плечу, а сам, старясь не выдать своего любопытства, почти боковым зрением, разглядывает пейзан. И замечает, что двое из них внимательно наблюдают за их с официантом разговором. Пожалуй, слишком внимательно для простых отдыхающих крестьян.

– Тростник наисвежайший, ещё сегодня утром колосился в болотах. Хлеб, водочку, грибного отварчика крепкого или не очень… Грибы у нас, для отдыха или забвения, опять же имеются – весь набор-с, какие пожелаете… – продолжает причёсанный, обнадёженный добрым жестом посетителя.

– Достаточно мне будет хлеба с чаем, – отвечает ему Свиньин, – и чай, прошу вас, заварите свежий, чтоб скулы не сводило от него. За это я готов платить отдельно.

– Не извольте-с беспокоиться, – заверил юношу официант. – Велю, чтобы заварили так, как себе заваривают. Только, сами понимаете, чай – дело небыстрое.

– А ничего, я здесь у вас надолго, пока мой козлолось не отдохнёт, пока возница не поест на славу, чтобы потом в пути не отвлекаться, – отвечает ему молодой человек.

А официант уже кланялся, уже было хотел удалиться, но Свиньин остановил его:

– Любезный друг мой…!

– Да, барин?

– А где у вас тут можно… – юноша снял перчатки и показывает официанту руки, – освежиться?

– А, так сортир-с у нас, – тот указывает юноше на входную дверь, – как выйдете – и за угол направо. Там у нас и умывальник-с.

– Спасибо, друг мой, – отвечает молодой человек и встаёт.

Он забирает свою шляпу и, не обращая внимания на четырёх пейзан, двое из которых не стеснялись глазеть на него, выходит на улицу, а там прямо на пороге заведения Ратибор нос к носу сталкивается со своим кучером, собиравшимся, видно, побаловаться живыми осьминогами. Шиноби тут же спросил его:

– Хочу от вас ответ я получить, мне отвечайте быстро – это важно: готовы ль вы уже пуститься в путь? Чтоб не терять нам даже и минуты.

– Помилуйте, барин, я Анютку только напоил, только силоса ей задал, кушает животная, и мне бы покушать. Да и вам…

– Друг мой, сейчас не время отдыхать, не время предаваться наслажденьям, мне нужно уезжать отсюда срочно, – твёрдо произнёс молодой человек и, чтобы придать своим словам убедительности, добавил: – Вам премия хорошая за спешку уже отсчитана, лежит в моём кармане весомый шекель, ожидая только согласия от вас продолжить путь немедля.

– Шекель? Это… это к уже обещанному?– уточнил возница, почесав бороду.

– Да, я удваиваю цену! – быстро говорит ему Свиньин. – Два шекеля – если помчим немедля и в этот день до Лядов доберёмся.

– Ну раз так, тогда, что же, Анютка и до вечера потерпит, – соглашается кучер.

– Я в туалет, но это ненадолго, – сообщает ему юноша, – и вы уж времени, прошу вас, не теряйте, коляску снарядите быстро и сразу у ворот её поставьте, чтоб я, едва сортир покинув местный, вскочил в неё, и сразу нас увёз ваш козлолось на диво быстроногий к туманам лёгким, что скрывают юг.

– Всё сделаю, барин, – заверил его возница, с пониманием воспринимая его слова. – Как же за шекель не расстараться.

***

Его ещё не старый, но уже мудрый учитель Пантелеймон, читавший юноше курс безопасности и конспирации, неоднократно ему говаривал:

– Запомните, молодой человек, если вам кажется, что за вами следят, или кажется, что кто-то замышляет против вас что-либо, – скорее всего, вам не кажется. Это один из самых простых и верных постулатов безопасности. Помните, что у вас всегда будут недоброжелатели, которые не преминут прикончить вас. Вы всегда должны быть начеку. И уходить при малейшем подозрении на серьёзную опасность.

Всю эту науку юноша усвоил и пренебрегать ею, тем более в подобной ситуации, не собирался. И он пошёл к туалету, хотя непосредственной надобности в посещении санитарного узла он и не испытывал. А уединившись там, он мыл руки и больше прислушивался к тому, что происходит снаружи. А снаружи… кто-то топтался. И посему юноша, надев перчатки, взялся за вакидзаси, прежде чем открыть дверь. Вернее, приоткрыть, чтобы в образовавшуюся щель разглядеть и понять: кто там бродит вокруг туалета? И когда он понял, кто это, ему стало чуть полегче, так как это был напомаженный официант, который стал Ратибору радушно улыбаться:

– Всё хорошо у вас, барин?

– Прекрасно всё, спасибо, что спросили, – отвечал ему Свиньин. А сам думал: «Видно, работы у него нет, что он посетителей у туалета отслеживает! А может, боится, что я не расплачусь за заказанную еду». И чтобы избавиться от внимания напомаженного, он уточняет: – Вам нужен от меня задаток за заказ?

– А, нет, нет… – сразу отвечал тот, – просто хотел сказать, что уже подал я вам игуану-с.

– Ах, игуану, как это чудесно, – говорит Ратибор, – ну что ж, пойдёмте, раз обед поспел.

И сам жестом предлагает официанту пройти вперед и после следует за ним, но едва они выходят из-за угла, как и напомаженный, и сам шиноби видиит, как его коляска покатилась не спеша к воротам трактира. А кучер с козел очень даже призывно смотрит на Свиньина: ну так что, едем иди нет?

«Едем».

И тут официант переводит немного изумлённый взгляд с юноши на кучера, а потом обратно… Потом ещё раз туда-сюда… И в его напомаженной голове вдруг всё складывается. Глаза официанта вытаращиваются… И это был верный признак того, что он вдруг всё понял. Понял и заорал голосисто и слегка напевно:

– Убийца-а утика-ает!

Он хотел ещё что-то добавить, но короткий, акцентированный, без замаха удар снизу вверх, под правое ребро, оборвал его лебединую песню на первом вздохе… Что-что, а наносить точные, обездвиживающие удары в печень Свиньин учился многие годы.

– Хох… – только и вымолвил напомаженный, у него подогнулись колени, и он, екнув диафрагмой, повалился в грязь.

А Ратибор весьма скорым шагом поспешил к коляске и сразу, заскочив в неё, сказал:

– Теперь спешите, ловкий мой возница, теперь нас здесь уже ничто не держит.

– Но, разгонись, пропащая, – кучер щёлкает кнутом, – раззадорься! – и недокормленная козлолосиха Анютка весьма резво набирает ход. – Наяривай, давай! – лихо понукает её возница, то и дело звонко щёлкая кнутом, отчего их тележка полетела по главной улице Осьмино-Гова, вызывания удивление у местных жителей такой неожиданной для их селения лихостью. Ратибор же, выглянув из-под верха коляски, увидал, как из ворот трактира на улицу выскочили один за другим двое из тех самых пейзан, которые вызвали у юноши, как теперь выяснилось, вполне обоснованные подозрения. Они некоторое время смотрели вслед уезжающей коляске, а потом бегом кинулись обратно на двор трактира, и поэтому юноша сделал для себя вывод, что ничего ещё не закончилось. И пока он обдумывал свою стратегию на ближайшее будущее, его возница, продолжая щёлкать хлыстом, интересовался:

– Барин, а за что же это вы половому по рёбрам-то вдарили?

– Мне показалось, он в тарелку плюнул, – тут же соврал ему юноша. А сам снова выглянул из повозки и поглядел назад.

– А-а… – понимающе тянет кучер. И соглашается. – Ну, за это стоит. Эти половые… народец-то, конечно, безобразный, сами сначала стелются, елей источают, а сами так и норовят тебя обсчитать – или обобрать, ежели пьяный уснёшь… Да ещё и харкнуть могут, если мало им дашь, а уж за это стоит их поучить… Стоит.

Так и закончилась та встреча в таверне

Пришлось шиноби уйти.

Вот только враги не оставили планы свои.

Спешат за ним вслед.

Теперь даже не пряча в одеждах точёную сталь

Глава 3

Коляска, разбрызгивая грязь из луж, вылетела из населённого пункта и понеслась по дороге на юг, вот только юноша всё выглядывал и выглядывал из-под верха, чтобы взглянуть назад. Он чувствовал, что вот-вот покажется повозка с преследователями.

«То были не обычные кабацкие грабители. Нет, не обычные». Простых деревенских душегубов он распознал бы сразу, и они бы не послали официанта следить за ним к туалету; да и не свирепствуют грабители в тех местах, где сосредоточены солдаты и всякая власть. Нет, эти люди ждали именно его. Они были предупреждены о его прибытии. И официант, должно быть, был с ними заодно. А то, что за ними не кинулись в погоню тут же, а дали выехать из селения и даже отъехать от него, ровным счётом ничего не значило… Просто на дворе трактира не было ни одной повозки, готовой к моментальному выезду. И Свиньин, разглядывая селение, исчезающее в туманной дымке, думал, что именно сейчас из ворот трактира выезжает большая коляска с погоней. Но пока юноша не просил своего кучера ускорить бег его Анютки. Он ждал, хотел понять, как дальше будут развиваться события.

И вскоре молодой человек получил подтверждение своей правоты. В очередной раз выглянув из-под верха коляски, как раз тогда, когда та взлетела на пригорок, он увидал большой, крепкий и вместительный тарантас, в который были впряжены два крупных козлолося. И в той тачанке полным-полно было всяких людей, которых он пока не мог разглядеть как следует. Ему пришлось всматриваться, чтобы различить за влажной пеленою в тарантасе возницу и пятерых пассажиров.

«Пять их; и кто же этот пятый, интересно?».

А ещё Свиньин понял, что тарантас движется весьма быстро, что он, несомненно, настигнет их коляску. Ну что ж… В этом случае он решил перейти к плану «А».

– Друг мой, послушайте меня, прошу вас, – обращается он к кучеру. – Те, кто задумали меня убить в таверне, от планов злых совсем не отказались; теперь они, снедаемые злобой и сожаленьем об упущенной добыче, летят за нами в бешеной погоне.

– Чего? – не понял возница. Удивился и, естественно, обернулся назад. Увидал спешащий за ними тарантас, повернулся к молодому человеку и спросил удивлённо:

– За нами они, что ли?

– Увы, мой друг, увы, они за нами.

– А чего им надо-то? – удивлялся возница, и на сей раз в его голосе слышался неподдельный страх.

– Они меня решили умертвить ещё в таверне той, где мы приют искали, – разъяснял ему юноша, – но мне их планы удалось раскрыть, мы потому сбежали – так поспешно, что люди эти выдали себя.

– А половой с ними заодно, что ли был? – догадался кучер. А сам меж тем поддёрнул вожжи: – Но-о… Пошла, родимая, пошла.

И козлолосиха Анютка сразу прибавила шага.

– Так в том-то и беда, он был подослан ими, чтобы за мной следить и чтобы не сбежали мы внезапно, – взглянув на приближающийся тарантас, пояснил ему Свиньин. – Вот и пришлось его подуспокоить. Но нам теперь спасаться нужно с вами; свирепы эти господа, поверьте. И, к сожаленью вашему, добавлю, что ежели догонят они нас, свидетелей расправы надо мною они в живых уж точно не оставят.

– Не оставят в живых? Рогата жаба! – выругался возница. Он обернулся на своего пассажира, и его лицо выражало крайнее удивление, человек просто недоумевал: «Это в каком смысле не оставят в живых свидетелей? Кого? Меня?». Видно, слова молодого человека произвели на него впечатление, и поэтому он снова сосредоточился на движении и даже привстал на передке коляски; и, крепко удерживая вожжи, свистнул в этаком разбойничьем стиле, а потом размахнулся, звонко щёлкнул кнутом и проорал со страстью:

– А ну выноси, родимая, выноси!

Нет, конечно, юноша и не предполагал, что эта поездочка будет для него безмятежной, этакой идиллической прогулкой по сельским просторам с их живописными топями и разливными хлябями, с крестьянами, поющими красивые тоскливые песни на своих мидийных полях, и пастушками, выпасающими в грязях благодушных и упитанных барсуленей. Но он и не думал, что вот так, в открытую, будут гнаться за ним по большой дороге целой бандой. И причём даже не бандой, а скорее отрядом подготовленных убийц. Которые тут никого стесняться не собираются.

Ратибор в который раз уже выглянул из-под верха коляски…

Тарантас летел вперед, а два молодых могучих жеребца тащили его весьма споро, разбрызгивая мощными копытами грязь. Очень, очень хороши были те жеребцы, а значит, неплохо шла и погоня. Из тарантаса, и с одной, и с другой стороны, свисали, встав на ступеньку, два человека, и они были так уверены в своих силах, что не старались убраться в кузов тарантаса, когда тот изрядно мотался на ухабах и поворотах.

«Джигиты, однако! Чертовские ловкачи!».

Всякий иной человек, увидав, что за ним гонится группа крайне неприятных людей, может, пал бы духом или даже запаниковал, но все учителя юноши, с первых дней его обучения, учили его сохранять самообладание. «Одно из главных орудий шиноби – хладнокровие!».

И, снова оборачиваясь назад, он прикидывал, за какое время тарантас убийц настигнет их коляску. И выходило… что времени у них с возницей оставалось не так чтобы много. И тогда он говорит:

– Друг мой, они весьма быстры, а можем ли и мы ну хоть чуть-чуть прибавить?

– Бари-ин… – тянет кучер едва не плача, – да что же…? Да где же нам прибавить? Э-эх… Мы же Анютке покушать даже не дали как следует; ещё немного, и она вообще сдавать начнёт. У-у-у-у… – завывает от страха возница. – Она весь день шла, а у них жеребцы-то вон какие свежие! Толокном кормленые, сволочи!

«Угу, понятно».

И он говорит вознице, положив руку ему на плечо, чтобы успокоить того:

– Ну, в случае таком не унывайте, как можно дольше темп держите бодрый, я всё устрою, главное – не бойтесь и не теряйте самообладанья.

– Эх, ба-арин, – простонал кучер, но уверенность в голосе и взгляде молодого человека немного успокоила его. – Ладно, барин, но долго Анютка не сдюжит.

Шиноби, ещё раз похлопав его по плечу, – держись, друг, – садится на своё место и подтягивает к себе торбу. Он достаёт оттуда ценный ларец, и несмотря на то, что коляску немилосердно мотает из стороны в сторону и трясёт на кочках, он отпирает замочек и вынимает оттуда сначала одну небольшую коробочку из рябины с простеньким орнаментом. После со дна ларца извлекает другую коробочку, на сей раз грубой работы, а уже из неё вытаскивает пару стальных сюрикенов. Это прекрасные шестиконечные метательные снаряды отменной работы с бритвенно острыми кромками. И на всё извлечённое из ларца и делает свою ставку молодой человек. Нет, конечно, он не собирается сразить двумя сюрикенами пятерых опытных убийц, что преследуют его… Он понимает, что это невозможно, но у него есть план, вполне себе здравый. Теперь он аккуратно, если не сказать с опаскою, открывает ту коробочку из рябинного дерева. И небольшой лопаточкой, что была в коробочке, зачерпывает оттуда же почти чёрную мазь и начинает наносить её на кромку первого сюрикена.

– Ба-арин! – начинает паниковать возница. Он то и дело привстаёт на козлах и оборачивается назад. – Нагоняю-ут!

– Держите темп, мой друг, держите просто темп, – не отрываясь от своего занятия, громко, но спокойно отвечает ему Свиньин. И вот первый сюрикен уже готов и аккуратно уложен на тряпку на пол коляски. И тогда юноша берёт второй сюрикен и также начинает наносить на него чёрное вещество. И вот второй метательный предмет готов.

– Бари-и-ин! – подвывает возница. – Они вон уже где!

И тогда шиноби снова выглядывает из-под верха и, смерив расстояние до преследователей, отвечает ему:

– Пока что далеко; держите темп, дружище.

После чего он стал спокойно складывать свои нужные и важные вещи обратно в торбу, оставив при себе измазанные чёрной мазью сюрикены.

– Барин, – не унимался возница. Он был уже, кажется, на грани паники. – Анютка-то сдаёт. Долго так не протянет… Я её знаю.

– Всё скоро кончится, вы только темп держите, – успокаивает его Свиньин, – хотя бы пять минут или, может, десять.

– И как же всё закончится?! – кричит ему кучер.

– О том лишь только Господу известно, – едва ли не со смехом отвечает ему молодой человек. И, поставив левую ногу на приступок возка и левой же рукой ухватившись за поручень у верха, он вдруг почти выскакивает из коляски, обернувшись лицом к преследователям… Он сам и его правая нога висят над лужами, но зато теперь Свиньин отлично видит преследователей и их тарантас. Ах, как хороши были жеребцы, как сильны, их грудные мышцы великолепны, а мощные ноги просто вырывают жирные куски грунта из дороги своими подковами. Звери свирепые, злые, они летят по лужам и упиваются своей силой. И пусть тарантас намного тяжелее коляски и пассажиров в тарантасе пятеро против одного юноши, тем не менее отличные козлолоси настигают беглецов, и у козлолосихи Анютки нет никаких шансов оторваться от них. А тут из-за плеча кучера преследователей выныривает голова… напомаженного!

«Неужто это он? – шиноби не верится, что какой-то официант решил броситься в погоню за ним вместе с убийцами. – И всё из-за того, что сделал я заказ и по нему потом не расплатился?! Насколько ж здесь свирепы половые, что за заказ поистине грошовый готовы кинуться в смертельную погоню! Иль, может, человек обиду затаил за тот удар, что возле туалета он от меня по тушке схлопотал?».

Но все эти домыслы молодого человека были тут же развеяны, так как официант занёс над своей головой руку с чем-то и… что-то кинул в сторону убегавшей от преследователей коляски. Кинул умело, так как предмет этот, хоть и летел долго, но тем не менее долетел и ударился в поднятый верх, пробил кожу и повис в ней. И юноша сразу понял, что этот официант – никакой не официант, так как официанты не умеют так далеко бросать кунаи (метательные ножи). А именно кунай торчал из поднятого верха коляски. И да, он должен быть отравленным. Иначе в таких ножах нет смысла.

«Вот вам и половой! Кунай так хорошо официант не бросит, – юноша восхищается одним из своих преследователей. – Насколько точен образ, что этот человек изобразил. Как ловко передал характер и манеры тех, кто разносит пищу в ресторанах. Как хорошо, что есть не стал в таверне: съев там хоть малость – трупом был бы уже!».

А преследователи всё ближе!

– Барин, делать-то что? Нагоняют ведь! – кучер уже не только щёлкает хлыстом над своей Анютой, теперь он уже и её саму «прижигает». – Давай, давай, девочка моя, налегай, я тебе потом толокна задам самого жирного и жеребца сыщу самого красивого. Ты только вывези!

– Держите темп, мой друг, держите темп! – отвечает ему Свиньин, аккуратно берёт первый сюрикен и снова свешивается из коляски.

Ратибор начинал бросать и сюрикены, и кунаи ещё в восемь лет. И тогда у него не очень хорошо получалось, детская рука ещё не имела достаточной силы, да и глазомер подводил. Мальчик тогда и кинуть не мог точно, и пальцы всё время резал об острые кромки. И поэтому жаловался своему сэнсею, и тогда говорил ему его учитель, суровый старик по фамилии Лунёв, который несмотря на возраст, всё ещё был настоящим атлетом:

– Если у тебя нет врождённого таланта Саске Учиха, то найди в себе упорство и целеустремлённость Наруто Узумаки. Брось сюрикен тридцать тысяч раз, и у тебя наконец начнёт получаться.

Учитель Свиньина немного ошибся, у юноши и вправду начало неплохо получаться, но лишь после пятидесяти тысяч бросков.

Глава 4

И вот оно, постепенно приближалось то мгновение, в которое и должна была состояться развязка. Шиноби так и висел над дорогой, упираясь в ступеньку коляски ногой и держась за поручень одной рукой, юноша уже видел лица, глаза преследователей. Прилизанный и ещё один неприятный тип из трактирных «крестьян», носивший вовсе не крестьянские усики, прямо нависали над своим кучером, причём «официант» снова сжимал в руке кунай, теперь он ждал нужного расстояния для броска; ещё двое «крестьян» «свисали» из тарантаса так же, как и шиноби из своего транспорта, а кучер тарантаса беспощадно нахлёстывал своих козлолосей и орал ещё:

– А ну, распались, ленивые, набавляй, набавляй!

И те набавляли, неслись по лужам так, словно то была самая твёрдая земля на свете, только брызги разлетались веерами из-под колёс тарантаса. А шиноби спокойно смотрел на преследователей и ждал приближения погони. Ждал, ждал, ждал… Подсчитывая метры, нужные для точного броска. И так был невозмутим молодой человек, что его кучер, время от времени бросающий на него взгляды через плечо, и сам проникался его хладнокровием.

И вот когда до адски быстрого средства передвижения преследователей оставалось метров двадцать, когда юноша мог уже расслышать, как жадно дышат жеребцы погони, он и поднял руку, и будь в тот день на небе хоть луч солнца, непременно в нём сверкнула бы кромка прекрасного сюрикена.

Свиньин поднял руку, застыл на пять… шесть… семь или даже восемь секунд… Дождался, нашёл нужное для себя мгновение, то самое, в котором в один клубок сплелись и траектории транспортных средств, и кочки с ухабами, и движения животных… Он поставил ногу поудобнее, чуть подался назад…

И… Шуххх…

…с видимым усилием запустил навстречу тарантасу преследователей свой метательный снаряд. И что же… Спасибо сэнсею Лунёву и пятидесяти тысячам тренировочных бросков… Все они были сделаны явно не зря, сделаны именно для того, чтобы в нужный, в очень нужный момент глаз, предплечье и кисть правой руки шиноби выдали тот единственный результат, который был сейчас так нужен ему и его вознице.

Сюрикен, оборачиваясь, прошил болотный воздух, перемешанный с мелкой взвесью из грязи, и ударил левого в упряжке рысака прямо в его мощную грудь.

Козлолось лишь дёрнулся в ответ на это лёгкое действие и шага даже не убавил, а тарантас просто мотнуло из стороны в сторону, но умелый возница тут же привёл всё в норму и снова поддал жара животным при помощи хлыста.

– Налегай, рогатые! – орал он так, что юноша прекрасно его слышал.

Нет, конечно, Ратибор и не рассчитывал, что столь лёгкое оружие могло бы убить столь мощного зверя или даже ранить его серьёзно. Тем не менее сюрикен впился в грудные мышцы животного и не выпадал из них, пока жеребец не сделал полдюжины шагов. Впрочем, шиноби уже сжимал в пальцах и второй сюрикен. А вот второй бросок у него не получился: сюрикен летел точно, но в последний момент возница преследователей чуть потянул вожжи, беря правее, чтобы объехать большую лужу, и козлолось послушно взял вправо, и метательный снаряд лишь скользнул по коже жеребца, ударился о дышло и упал в грязь под копыта животных, под колёса повозки.

И Свиньин возвращается на своё место, на такой уютный диванчик под верхом. И вид у него был такой безмятежный, словно в двадцати метрах от него, за его спиной, не неслись за ними во весь опор огромные жеребцы, таща за собою тарантас, набитый целой кучей убийц. Взглянул на него возница – и только подивился спокойствию столь молодого человека. Но тот лишь улыбнулся ему: всё хорошо, не волнуйтесь. И его совсем не волновало, что второй сюрикен, брошенный им, не достиг своей цели.

В принципе, в принципе… Должно было хватить и одного попадания, второй бросок был контрольным, дублирующим. Так что… Но тут снова о себе напомнил возница:

– Барин, впереди холм! Большой! – почти в панике сообщил он своему пассажиру. – На холме они нас настигнут, не вытянет Анютка моя такого подъёма. Устала она, долго подниматься будет.

– Надеюсь, холм мы тот преодолеем, – с поражающим возницу спокойствием отвечал ему шиноби, поглядев, сколько ещё осталось до того холма. – И думаю… переживём его.

Все дело было в том, что сюрикены перед использованием молодой человек смазал вываренным соком черновника, шипастого и очень токсичного растения. Это был концентрированный отвар, который варился на самом малом огне, так как излишне высокая температура значительно понижала его отравляющие свойства. Вываривался яд медленно, в течение многих суток, и потому был необычайно силён из-за огромной концентрации в нём пептидных нейротоксинов. Яд был так крепок, что даже микроскопических доз его хватало, чтобы вызвать у человека, к которому он попал в кровь, мышечные спазмы почти моментально. Сначала в областях, близких к поражённому месту, а потом и во всём остальном организме, куда только кровь разносила молекулы токсина. А разносила она их вплоть до диафрагмы и сердечной мышцы. И если сердце, хоть и с перебоями, ещё как-то продолжало работать некоторое время, диафрагму несчастного скручивала тяжелейшая судорога. После чего человек начинал синеть и… умирал. От попадания токсина в кровь до полной остановки дыхания проходила одна или в лучшем случае две минуты. Черновик был очень надёжным ядом и действовал он на всех теплокровных без исключения.

Конечно, Ратибор понимал, что поражённый козлолось был в десять раз крупнее человека. И яду нужно было намного больше времени, чтобы дать какой-то результат. Тем не менее юноша не сомневался, что результат будет, так как яд он варил сам и сам же испытывал его. И сейчас шиноби, достав из торбы фляжечку с коньяком, стал смывать с перчаток коричневые пятна, оставленные отваром. Яд был опасен только при попадании в кровь, тем не менее токсин был силён и оставлять его на своей одежде было неблагоразумно. А возница ёрзал и ёрзал у себя на козлах, то и дело оборачиваясь назад; он глядел то на Свиньина, то на преследователей, но ничего пока не говорил, а вот преследователи стали кричать, что-то там происходило, и даже в кожаный верх коляски один за другим прилетели два метальных снаряда. Молодой человек слышал, как они глухо ударялись о верх, и даже чуть отодвинулся подальше… Впрочем, он понимал, что преследователи нервничают. А почему? А потому, что токсин начинал действовать. Впрочем, он не удержался и на всякий случай, чуть опустив сугэгасу, выглядывает из коляски и видит, что тарантас преследователей, ещё минуту назад шедший всего в двадцати метрах за ними, теперь идёт уже в тридцати. А поражённый сюрикеном козлолось выдаёт забавные па передними ногами, не идёт так, как надо, вступая в явный диссонанс со зверем, скачущим рядом. Их этот явно несинхронный шаг, которого так избегают опытные возницы, то и дело затягивал тарантас к обочине дороги влево. И кучеру, чтобы не сорваться и не укатить в болотную жижу на радость кальмарам, приходилось всё время удерживать жеребцов на дороге, на правильной траектории, и посему притормаживать… В общем, на это шиноби и рассчитывал и поэтому, будучи удовлетворённым своей работой, он даже помахал преследователям пропахшей коньяком перчаткой: «Бывайте, ихтиандры хреновы». Конечно, это было мальчишеством, но ведь Ратибор был юн, что тут с него взять. И после он спрятался под верх и откинулся на диванчик повозки. На что из всё более отстающего тарантаса, кто-то – кажется, это был напомаженный – проорал обиженно:

– Ты ещё доиграешься, крыса!

А тут и холм уже – вот он. Сухая земля, где два мощных жеребца непременно настигли бы аккуратную Анютку. Но и кучер его уже успокоился. Он, хоть ещё и оглядывался назад, но теперь уже без ужаса в глазах. И по его поведению Свиньин понимал, что преследователи отстают всё больше и больше. И убийцы «отвалились» вовремя. Потому что, так как и предполагал кучер, его кобылка на подъёме сильно сдала. Плелась, тянула из себя последние силы, чтобы вскарабкаться на возвышенность по скользкой и липкой грязи.

– Уморилася, скорбная… И как не умориться – от таких-то бесов бежать! – соболезнует своей животине кучер. И как въехали они на холм, он, ещё раз поглядев назад, там уже своей Анютке дал передохнуть – остановил коляску. – Надобно отдышаться, барин.

Отдышаться так отдышаться…

Слез кучер и пошёл вокруг коляски, нагибаясь к каждому колесу и разглядывая рессоры. Козлолосиха Анютка трясла головой, тяжело дышала, наслаждаясь недолгим покоем. И Свиньин тоже вылез из-под верха, спрыгнул на землю размять члены, потянуться.

А возница, эдак покачивая головой, и говорит ему не без восхищения:

– А вы барин… того?

Свиньин смотрит на него с непониманием: что того? Вы о чём?

– Говорю, крепкий вы человек, – поясняет ему возница. – Такая прорва всяких подлецов за нами летела, я уже и не знал, какую молитву ещё прочесть, а вы знай себе сидите и в ус не дуете. Копаетесь там что-то в своей торбе… Я уж думал, вы того… от страха… малость головой обмякли… А вы вон, оказывается, как… Сильны вы, конечно, сильны… Не зря гутарят, дескать: холодный, как убийца.

– Есть в каждом ремесле достоинства свои, – замечает ему юноша, но сам тем не менее радуется, что посторонний человек смог оценить его хладнокровие. – В моём умение хранить рассудок в хладе – одно из первых надобных умений.

Он потягивается, всматриваясь в даль, на преследователей, которых через усилившийся дождик было не очень хорошо и видно. Но главное он рассмотрел, тарантас так и не доехал до подъёма на холм, остановился. Люди вышли из него и окружили козлолосей, видно, принимали решение, что теперь им делать. И, встав с ним рядом, возница, почесав бороду снизу, заметил:

– Один у них демон остался-то! Второй последнюю версту совсем шага не держал. Болтало его. Остатний, он, конечно же, злой, но такой знатный тарантас, да ещё с пятёркой таких откормленных мужиков… – он качает головой. – Нет, даже такой жеребец нас теперь не догонит. К тому же он уже и не свежий. Нет, не дастся ему моя Анютка. Не дастся…

И тут с ним шиноби спорить не стал. Вот только в том, что всё закончено, Свиньин был не уверен.

«Скорее всего, они выпрягут неспособное тащить тарантас животное и поедут на одном козлолосе. Медленно, но поедут, дело они своё не бросят. Они знают, куда я направляюсь. А может, решат догонять нас в урезанном составе. Вдвоём, например… Вдвоём? У них нет копий, так что… Мы ещё на них посмотрим».

Но то, что затягивать с передышкой им не следует, юноша осознавал отчётливо. И он, продолжая глядеть через пелену дождя на убийц и их козлолосей, как бы размышляет вслух:

– Мой друг, пора продолжить путь, решимости враг вовсе не утратил, всё взвесив, снова кинется в погоню.

– Едем? Уже? – отзывается кучер. Он как раз разглядывал попорченную кожу верха своего возка. – Анютке бы отдышаться.

– Отдышится, ведь мы с горы поедем; нам с вами лучше здесь не прохлаждаться, и гандикап, что нами честно взят, противники давно покрыть желают.

– Ну, ехать так ехать, – возница лезет на козлы, а юноша забирается в коляску. – Но! Трогай, родимая! – он снова щёлкает кнутом. И чуть отдохнувшая Анютка начинает спуск с холма. А возница оборачивается к пассажиру и начинает с заминкой, как бы немного стесняясь: – Барин, а барин?

– Что, друг дорожный мой, вас так тревожит? – видя его смущение, спрашивает юноша.

– Вы уж не взыщите, барин… Но мне там кожу всю сзади порубали ножичками этими… Что же теперь делать с этим?

– Я всё вам возмещу, мой бережливый друг, – обещает ему шиноби. И вправду, верх стал им укрытием от метальных снарядов преследователей. И теперь он был повреждён в нескольких местах. – Достаточно ли шекеля вам будет?

– Шекеля? – прикидывает кучер. – Ну что ж, шекель так шекель, – и он подсчитывает: – Итого на круг три монеты выходит с вас?

– Пусть так и будет, скрупулёзный друг, – согласился юноша и полез к себе в торбу; он не зря приобрёл ещё в Кобринском еды и чая. – Товарищ, вам поесть не удалось в трактире том, где нас убийцы ждали. Но ничего! Я кое-что припас с собой в дорогу – силы поддержать. Еда без изысков и утончённых вкусов да чай, чтобы согреться и взбодриться. Надеюсь, вы разделите со мной мой скромный стол, не покидая козел.

– Покушать? Покушать оно, конечно, можно, – соглашается возница. Он, кажется, удивлён, ведь нечасто пассажиры его коляски предлагают ему разделить с ним свою снедь.

Но юноша был как раз из таких, и они с удовольствием съедают всё, что было припасено шиноби из съестного. Свиньин оставил себе лишь пару мандаринов да полтермоса чая. В общем, дорога стала казаться им не такой уж тяжёлой, и даже им стали попадаться телеги, что тянулись им навстречу.

А дождь к тому времени сначала пошёл сильнее, а потом и сошёл до самой мелкой мороси, которая, перемешавшись с туманом, выползающим из болот, что тянулись с левой стороны дороги, очень ухудшила видимость, что не нравилось нашим путникам. И кучеру, который всё оглядывался назад, и молодому человеку было не по душе, что они могут обозревать окрестности едва ли на сто метров. А всё остальное укрывала серая пелена, обычная для этих заболоченных равнин.

Глава 5

А тут что-то начало вырисовываться у дороги. Ратибор стал поначалу думать, что это какое-то странное дерево, в тумане было ему не разобрать, но возница, оборачиваясь к нему, и говорит:

– Всё, барин, вот и первые виселицы пошли, значит, господские земли тут и кончаются.

Но юноша видит, что они проезжают мимо ухоженных мидиевых полей. И это удивляет молодого человека.

– Здесь нет крестьян? Но чьи же это земли? Поля разбиты в чёткие квадраты, повсюду вбиты вешки временные, что говорят о зрелости продукта, ограды от бобров и пеликанов поля те прикрывают вдоль кустов.

– Да хрен их тут разберёт, – отвечает ему кучер. – Тут какой только шушеры нет, и хутора из беглых, и фермеры-атаманы, и кибуцы… В общем, тут они все такие, что с ними со всеми ухо, оно, держи востро. Зазеваешься – так прирежут сразу… За одну вашу одёжу могут зарезать.

Да, Свиньин, конечно, слыхал о ничейных землях, но пребывал в подобных впервые. Вокруг его родного Купчино свободной земли и быть не могло. Там возделывался каждый, даже самый малорентабельный кусочек болота. Не мидии – так каштан, не каштан – так тростник, не тростник – так ещё что-то… Всё, всё, что только можно было съесть, гигантский мегаполис поглощал без остатка. Только подавай… А тут… Он ещё больше удивился увиденному. Так удивился, что глаза захотел протереть.

Ведь теперь они проезжали как раз мимо виселицы, и юноша смог разглядеть повешенного. И это был… раввин! Да, несомненно раввин. Белая рубаха, чёрный лапсердак почти до колен, борода на сером мертвецком лице и… прибитая к голове огромным гвоздём шляпа-кнейч. Только вот не было на повешенном ни брюк – вместо них белели несвежие кальсоны, – ни ботинок с носками на больших ступнях.

– Неужто то… раввин? – изумился вслух юноша. И тут было чему изумиться: раввины были во всех населённых землях людьми крайне уважаемыми. Никто бы не стал вот так запросто вешать равнина; нет, убить его, разумеется, можно, но вот так повесить и не снимать как вора…

– Хе-хе-хе… раввин! – засмеялся кучер немного злорадно. И тут же заговорил уже другим тоном и со вздохом: – Если бы! Скорее всего оборотень. Раскусили подлеца, и вот… Тут-то их, этих чертей, полно.

– Ах вот как дело обстоит! – понял Ратибор.

– Ага… И башку, видите…? Ему гвоздём пробили неспроста же, это чтобы не воскрес, подлюка, и не вылез из петли. А то они же такие… Они же тут шастают, раввинами бродячими прикидываются, – объясняет возница. – Лезут в доверие, втираются в общины… А там уже… ну… сами понимаете.

– Теперь мне всё понятно, – говорит шиноби. Он даже оборачивается на висельника, когда коляска уже проехала мимо того. – И что же, много здесь подобных?

– Кого? – уточняет возница. – Бродячих раввинов или оборотней? – и, не дожидаясь ответа собеседника, продолжает. – А и тех, и других навалом. Бродят по болотам и те, и другие… Ищут себе пропитание, кто как умеет.

– Раввины бродят тут? – удивляется Свиньин.

– Конечно, конечно… – уверяет молодого человека возница. – грамоту выучат, талмуд трактовать научатся, умные, значится, здрасте вам, а все хорошие места уже и заняты, вот так-то… Везде уже своих раввинов кучи, до драк доходит, и куда новым образованным податься? – тут он смеётся. – Ну не в кучеры же идти. Вот и идут они людишек окучивать, где только сыщут. А где же искать, как не здесь, в этакой-то дичи?

– А вы, мой уважаемый попутчик, как кажется, здесь вовсе не впервой. Обычаи и местные расклады знакомы вам отнюдь не понаслышке, – замечает молодой человек.

– Хех, барин, – смеётся возница, – а чего же мне не знать местных раскладов, ежели я сам родом из Лядов. Вырос я там. Правда, переехал давненько, но по этим дебрям нет-нет да и прокачусь, что с пассажиром, что родных проведать. Уж, конечно, эти места чуток знаю.

– Так вы из Лядов? Как это прекрасно! – обрадовался Свиньин. – Быть может, вам знакомы будут те фермеры, что проживают в предместьях этих самых Лядов.

– Э-э, барин! Так разве всех их упомнишь, там же вокруг Лядов много всяких ферм. Там ведь болота весьма урожайные… Грязь там жирная, хоть ложкой ешь её, если бы только не ядовитая была. Там всё прекрасно плодится и произрастает. Мидии – во, – для вящей убедительности кучер показывает свой немаленький кулак. – Вот такие. Осьминоги и вообще всё, что хочешь… Вот только спокойствия там нету. Фермы, кибуцы… Всё присутствует, но что характерно, за ними же, за фермерами, не уследишь… Хозяева земель там меняются постоянно, один пошёл мидий собрать, так его бобры заели или, к примеру, кальмар схватил, другой сдуру в религиозном порыве оборотня в дом пустил – и всё, привет… Всё семейство под корень, а землица свободна снова. А третьим тот же самый собрат-фермер пообедал, чтобы освободившийся надел себе прирезать. Вот, значит, как там, у меня на родине, обстоят дела с фермерами… А про кого вы узнать-то хотели?

– Есть фермер в тех местах, зовут его Борашем, он производит тараканий мёд.

– О-о! – сразу воскликнул возница. И в этом самом «о» отчётливо проступало уважение. – Бораш Бумберг. Это человек серьёзный. Матёрый человечище. Давний жилец тамошних мест.

– И что вам про него известно?

– А то, что раньше его ферма была кибуцем – мне ещё мой папашка про то говаривал. А потом там всё меньше и меньше оставалось членов, пока не осталась одна семейка Бумберга. А Бумберг всем рассказывал потом: дескать, людишки не вынесли тяжести сельской жизни да поразбежались, оставив всю ферму ему. А ферма у него знатная. Богатая. А злые языки и говорят, что никто из кибуцников не разбежался бы просто так, авось не дураки, они у Бораша стали бы свои доли просить, а этот дядя не из тех, кто будет раздавать добро. Нет, – кучер качает шапкой. – не из тех. Вот так-то, барин.

– Ну что ж… Тут есть над чем подумать, – задумчиво произносит шиноби. – Один штришок к портрету, и картина вдруг заиграла красками иными.

А кучер ему и сообщает:

– Барин, кибуцы пошли. Вон уже первый.

Юноша выглянул из коляски, чуть склонившись вправо… И вправду, там, среди серой пелены катящего к вечеру дня, он разглядел ограду из кривых жердин у дороги и разнообразные строения за нею. Ворота. А у них каких-то людей.

Начиналась как раз возвышенность, удобная для жилищ, и места пошли посуше, тут же появились ивы и рябины, высаженные строго по линейке, деревья те были обильно усыпаны грибом-трутовиком, столь нужным для печей, с другой же стороны дороги ровными рядами тянулись посадки с болотным каштаном.

Да. Сомневаться в словах кучера про богатство местной природы не приходилось. По величине каштанов нетрудно было заметить, что болотная жижа здесь весьма плодородна. Хоть каштан тут произрастал, судя по всему, горький, но урожаи он давал явно неплохие. А когда коляска подъехала ближе, Свиньин смог разглядеть и людей, что торчали возле ворот кибуца. То были дети обоих полов. Их было немало, почти полтора десятка, возраст их начинался от почти нежных семи лет и доходил до тринадцати, все дети были одеты в серые свободные хламиды, обувь они не носили, может, из экономии, а может, из причин выработки иммунитета и привыкания к окружающим сельским условиям. Все детки были поджары, плохо стрижены и немного бледны… Но у всех до единого были в руках палки и камни. А у одного мальчика, на вид самого приличного и причёсанного, в кулачке был зажат вполне себе немаленький нож. Ко всему этому они не отрывали своих горящих глаз от приближающегося к ним транспорта. А на воротах, прямо над собравшимися детьми, была длинная вывеска «Кибуц имени Трёхсотлетия пришествия Мошиаха». А чуть дальше ворот и вывески, добавляя колорита в местный пейзаж, красовалась… виселица. Правда, в этот раз, в отличие от предыдущей, попавшейся им на пути, эта была вакантна. А вот когда транспортное средство поравнялось с группой ребятишек, самая взрослая из этих детей, девочка с колом в руках, вдруг вытаращила глаза и звонко крикнула, явно обращаясь к кому-то из коляски:

– А ну гони шекель, свинья!

А остальные дети как будто этого только и ждали, и они сразу загалдели возбуждённо:

– Шекель! Шекель давай! Давай шекель за проезд! Бродяги чёртовы!

А звонкая девочка продолжала задавать и тон, и ритм этим требованиям, она снова яростно кричала, хотя уже и вслед уезжающей коляске:

– Дай       шекель, гойская собака, не то скормим тебя кальмарам и бобрам. Чтобы тут не шатался…

И остальные ребятишки тут же подхватывали за нею:

– Скормим, скормим… Дай шекель, собака! Кальмарам, бобрам… Шекель гони! Чтобы не шатался! Свинья! Воробьям-людоедам скормим! Попляшешь ты у нас!

А ещё в верх коляски прилетел камень, ударил мягко.

И кучер тогда на всякий случай щёлкнул кнутом, после чего Анютка нехотя прибавила шага. Возница же обернулся к пассажиру:

– Видали деток, барин?

– Что ж, очень колоритны эти дети! – заметил юноша, ещё раз оборачиваясь назад, чтобы взглянуть на детвору.

– Ага, они тут все такие, главное – им ночью не попадаться, а то ведь они же не шутят, – предупреждал кучер. – Напугают козлолося запросто, камнями или, к примеру, огнём каким в морду ему ткнут. А она же животина дурная, пугливая, понесёт, кинется бежать в темноту и с дороги в топь куда-нибудь и слетит, свалится к хренам. А они уже с ножами и вилами за тобой. Из грязи уже вылезти не дадут, дождутся, пока тебе кальмары ноги не обглодают. А этих тут по болотам тьма. Так что не врут они, не врут, и вправду скормят кальмарам. А пожитки ваши так тут же у дороги на заборе развесят и продавать начнут.

Они едут дальше и спускаются в низину, где и справа, и слева от дороги разбиты мидийные поля; вскоре на возвышенности попадается ещё одна группка зданий за забором из жердей.

– Ещё один кибуц? – интересуется молодой шиноби.

– Ещё один, а может, и чья ферма, поглядим, когда подъедем, – отвечает ему возница с некоторой ленцой; потом он оборачивается назад… И вся безмятежность вдруг в одну секунду испаряется с его лица. Он уже кричит: – Барин! Опять они!

Ну что ж… Свиньин знал, что преследователи его не оставят. Посему он просто наслаждался поездкой, как мог, – ну, насколько это было возможно в их положении. И теперь лишь пожимал плечами. Рано или поздно они должны были нас нагнать. Он даже не вскочил и не бросился смотреть назад, чтобы выяснить, далеко ли преследователи, много ли их… Он просто спросил у своего спутника:

– До Лядов, думаю я, путь ещё не близкий?

– Да уж полтора часа, почитай, ещё тащиться, – отвечал юноше возница с уже знакомой тому паникой в голосе. – Да, полтора. Никак не меньше.

И вот только тогда юноша выглянул из-под верха и поглядел назад.

Тарантас шёл за ними теперь не так бойко, как днём. Ведь впряжён в него был всего один могучий жеребец. Да и преследователей в нём поубавилось – так как коляска снова взобралась на возвышенность, а тарантас катил в самой низине, ему удалось разглядеть количество преследователей.

«И даже если сосчитать возницу, всего их трое будет в тарантасе. До Лядов ехать полтора часа, – теперь он задумался. – Анютка выдохлась и вряд ли вдруг прибавит. Их козлолось, конечно, измочален, но он сильнее и свежей кобылки, поэтому нагонит непременно. И мне бы нужно уж о том подумать, где лучше встретить тех господ настырных, что целый день за мной несутся неустанно!».

Он стал оглядываться, выглядывать из-за плеча своего кучера, смотреть вперёд, а они как раз проносились мимо ещё какого-то населённого пункта из полудюжины зданий. А впереди начинался спуск, слева от которого тянулись дикие, никак не обработанные пространства болот, и это несмотря на близкое человеческое жильё.

«Всего скорее это хляби, опасные, глубокие места с миазмами и живностью недоброй. Как раз проверить дух за мной спешащих и посмотреть, на что они способны».

Дело в том, что юноша не увидал у них в тарантасе, когда тот приблизился к их коляске на двадцать метров, ни одного копья. Значит, можно было предположить с высокой долей вероятности, что и ходуль у них с собой нет. И посему молодой человек, обладающий и копьём, и ходулями, в болоте должен был иметь перед преследователями некоторые преимущества. И тогда он лезет к себе в кошелёк и достаёт оттуда монеты.

– Вот полный вам расчёт, а мне пора, – говорит он, передавая кучеру деньги. – Езжайте дальше…

– Барин! – перебивает его возница почти в ужасе, но деньги всё-таки при этом забирая. – Вы что же… бросаете меня?

– Езжайте в Ляды, я вас не бросаю, – шиноби старается говорить как можно спокойнее, чтобы возница всё хорошо расслышал и понял его, – они пойдут за мной, а вы уйдёте. И в Лядах, там, на улице на главной, меня дождитесь, я прибуду к ночи. Возможно, задержусь, но ненамного. И вы ж меня обратно повезёте, как только я дела свои закончу.

– Так вы же ещё на ферму к Борашу хотели забежать? – вспомнил кучер.

– Вот именно, и сразу после мы в Кобринское двинемся обратно, – говорил вознице юноша, но сам даже не смотрел на него, так как выглядывал место, которое ему казалось удобным для встречи с преследователями. И вот такое место он себе и усмотрел. Свиньин легко подхватил свою торбу, закинул её на плечо, взял копьё и, по-дружески похлопав кучера по плечу – не унывай, – не прося его даже притормозить, легко выпрыгнул из коляски.

Глава 6

Его прекрасные гэта как будто специально были созданы для того, чтобы в самой ужасной грязи сохранять абсолютную устойчивость и контакт с грунтом. Он по инерции пробежал несколько шагов и помахал на прощание рукой обернувшемуся на него вознице. А потом уже стал вглядываться назад.

«Ну, господа, и где вы там плетётесь?».

И юноша увидел приближавшийся тарантас. Он был ещё не очень близко, время до встречи у него ещё, конечно, было, но он тянуть не стал и бодро зашагал в нужном ему направлении.

Свиньин не случайно выбрал это место. Здесь от главного шоссе, ведущего на Ляды, отходила ещё одна дорога на юг. То был обычный разбитый путь, скорее всего тупик, из которого местные возили трутовик от ближайших зарослей ивы, что виднелись невдалеке и были, без всякого сомнения, прибежищем бобров и пеликанов. Туда-то, к этим зарослям, и пошёл молодой человек по дороге, изрядно разбитой тяжёлыми возами. Шиноби не сомневался, что преследователи видели, как он выпрыгнул из коляски, тем не менее молодой человек не спешил, так как не хотел, чтобы опасные пассажиры тарантаса потеряли его из виду в сырой пелене приближающегося вечера. Он не спешил, минуя длинные и глубокие лужи, ловко двигался к зарослям ивы, время от времени оборачиваясь и поглядывая на приближающийся тарантас. А тот заметно ускорился. Кажется, преследователи решили, что он хочет скрыться в зарослях, и эти их предположения имели под собой некоторые основания. Да, беглецу можно было укрыться в опасных дебрях, если внешняя опасность была более весомой, чем опасность диких болот. Вот только юноша не хотел просто так прятаться… Он собирался избавиться от этих опасных людей, чтобы они не мешали его делу и его возвращению в Кобринское. И, в общем-то, окружающая местность способствовала его задумке. Не прошёл он по дороге к ивам и ста метров, как дорога стала превращаться в канавки с грязью, в которой появились первые кальмары, пока что мелкие, но уже любопытные и весьма живо реагирующие на его шаги. Свиньин, тщательно избегая всяких канавок с этими неприятными существами, прошёл ещё метров сто, а потом остановился, обернулся и несколько секунд ждал, глядя, как тарантас сворачивает с шоссе на неприглядную дорогу, ведущую в тупик. Он с удовлетворением отметил, что пассажиры тарантаса не стали выбираться из него, что было бы в этом случае разумно, а напротив, погнали своего жеребца вслед за юношей. И тот полетел, разбрызгивая грязь.

«Я аплодирую решительности вашей, когда мне на руку такое безрассудство!».

Ратибор, убедившись, что враги на правильном пути, не торопясь, но и не мешкая, вытащил из торбы ходули и без промедления нацепил их на свои удобные гэта; и при помощи копья сразу возвысился над болотом. И по мере приближения тарантаса стал уходить от дороги в жижу, а отойдя на некоторое расстояние, пошёл вдоль дороги к ивам. Но не слишком быстро. Его ходули были осмысленным плодом многолетнего опыта хождения по хлябям. Благодаря «пяткам» они не слишком глубоко проваливались в ил, но и не вязли в нём, и посему юноша, опираясь на своё копьё, как на посох, весьма уверенно чувствовал себя в грязи, которая взрослому мужчине доходила бы до колен. И молодой человек передвигался по ней. А кальмары, которых тут было много, слыша его «шаги» в грязи, сразу со всех сторон бросались на звук, но находя вместо обожаемой теплокровной плоти твёрдые и невкусные палки, теряли к звукам всякий интерес. Но тех, что теряли интерес, тут же сменяли те, что ещё не поняли, что это палки, так что вокруг каждого шага, что делал Свиньин по жиже, происходило настоящее бурление.

А тарантас приближался. Жеребцу было уже тяжело его тащить, в этих местах чёрная грязь стала доходить до ступиц колеса, и посему скорость повозки заметно упала. Козлолоси хоть и считались животными не умными, но даже у них хватало ума не забираться в топи. Тем более, что чем дальше от шоссе отходила дорога, тем заметнее был запах миазмов; шиноби, ушедший гораздо дальше тарантаса, едва начал его ощущать, но нюх животного различил миазмы намного раньше человека. В общем, козлолось, когда в одном из провалов дороги грязь дошла ему чуть не до колен, решил, что с него хватит, что дальше эти бестолковые двуногие могут тащиться сами, если им так хочется. И он встал, как вкопанный, и на удары хлыста отвечал лишь раздражённым рёвом и бестолковыми прыжками из стороны в сторону. Прыжки крупного животного были так яростны и так дёргали тарантас, что грозили вывалить пассажиров в грязь. Тут уже мужчины поняли, что дальше им придётся двигаться самостоятельно, и стали выбираться из повозки в дорожные лужи. Последним из них был кучер, он спрыгнул с козел и закинул на плечо нелёгкую торбу, из которой торчали и дротики наконечниками вверх, и бумеранги. Если бы за ним погнались двое, там в болотах или зарослях ивы он, может быть, даже и рискнул бы вступить с ними в поединок. А уже потом, если бы ему довелось их одолеть, молодой человек отправился бы и за кучером; но теперь…

«Возница с ними? Это же прекрасно. Оставить тарантас с животным вместе тут, посреди болотных хлябей… – Свиньин восхищается своими врагами. – Их целеустремлённость поражает!».

Да… Решительности этим господам было не занимать, и грязи с кальмарами они явно не боялись. Упускать шиноби напомаженный и его товарищи очень не хотели. И, покинув тарантас, преследователи бодрым шагом тренированных людей стали двигаться вдоль дороги, легко перепрыгивая совсем уж глубокие лужи. Господа полагали, что юноша поспешит к зарослям ив и там на тверди будет искать себе укрытие, где они с ним и схватятся.

«Наверное, кольчуги пододели! – думал юноша с некоторым злорадством, оборачиваясь назад. Но в то же время он немного обижался на этих храбрых людей, которые пренебрегали его статусом шиноби и, видимо, совсем его не опасались. А пока же Свиньин шёл вдоль дороги к зарослям, делая вид, что двигаться ему непросто и что на это движение у него уходит много сил. Юноша хотел, чтобы преследователи поверили, что он устаёт и что иных планов, как добраться до зарослей и спрятаться там, у него попросту нет. И вскоре храбрые и энергичные мужчины поравнялись с ним и шли параллельно: он по болотной жиже, они по остаткам от дороги. Причём Ратибор поглядывал на них, а они не отрывали взгляда от него. И в их глазах, хоть он и не мог этого разглядеть, скорее всего горели азарт и злорадство: ну а теперь ты куда денешься, шкет?

Свиньин лишь усмехался про себя:

«То господа из городских, конечно, с болотами знакомы понаслышке!».

Они так увлеклись этой спешкой, что совсем позабыли про своё транспортное средство, а там всё шло ровно так, как и предполагал шиноби. Шумный козлолось, стоя на дороге в жиже, не мог не привлечь внимания кальмаров из окрестных хлябей, и те, естественно, стали выбираться на дорогу, а животное, видя этих неприятных существ, имеющих адские клювы для раздирания плоти, конечно, стало прилагать усилия, чтобы не дать им обвиться щупальцами вокруг ног; и посему козлолось начал энергично двигаться, подпрыгивать, стараться затоптать какого-то кальмара, убежать от сородичей растоптанного, пятиться от них. И всё это оживление, происходившее под истошный рёв козлолося на не очень-то широкой дороге, привело к тому, что тарантас слетел задними колёсами в топь.

«Что ж, господа, пока ещё беспечность, с которой вы оставили свой транспорт, не привела к его потере полной, мы будем продолжать движенье наше!».

И, шлёпая по грязи «пятками» своих ходуль и привлекая к себе всё новых кальмаров, шиноби продолжил своё движение к ивам, до первых из которых, кстати, оставалось уже не более ста пятидесяти метров. Преследователи его даже опередили, и если кучер, тащивший тяжёлую торбу, ещё двигался по дороге, первые двое уже выбирались на относительно твёрдую почву вблизи зарослей… Юноша увидал, как лениво стали разлетаться из ив большие пеликаны, как нехотя они взмахивали своими длинными, кожистыми крыльями. Эти опасные ночные существа были явно раздражены тем, что их разбудили до того, как солнце начало садиться, и теперь они оглашали окрестные хляби длинными, раздражёнными криками. И этими криками они всполошили большую стаю воробьёв-людоедов, чёрным роем взметнувшуюся в серое небо.

«Ну что ж, того я, в принципе, и дожидался!».

Теперь Свиньин был почти уверен, что его задумка удалась. У него не было никаких сомнений, что, покружив над живыми и здоровыми людьми, воробьи поищут себе пропитание попроще и непременно найдут козлолося. А уж на этом большом животном, которое ограничено в подвижности узкой дорогой и большим тарантасом, воробьи непременно найдут уязвимые места для своих клювов-игл, через которые они насладятся горячей кровью этого животного. У козлолося теперь осталось всего три варианта: либо он умудрится развернуться и кинется к шоссе, к людским постройкам, и там найдёт своё спасение, либо начнёт биться и свалится в болото вместе с тарантасом, на радость кальмарам и жукам-плавунцам, либо его к утру досуха выпьют воробьи.

Да… Да… Шиноби оставалось теперь просто немного подождать. И посему юноша остановился, поудобнее расставил ноги и опёрся на своё прекрасное копьё. И в такой устойчивой позе он замер над чёрными хлябями, из глубин которых время от времени выплывали пузыри. Миазмы. И безветрие. Теперь запах чувствовался здесь вполне отчётливо.

«Интересно, ведь там, у ив, миазмов много больше? Так неужели не чувствуют опасности они? Неужто так увлечены погоней? И близость цели так их поглотила, что безопасностью они пренебрегают?».

Себе шиноби такой небрежности позволить, конечно, не мог, и уже подумывал о том, что неплохо бы было достать маску из торбы. Но пока он не спешил этого делать. Да, едкие газы уже начали пощипывать слизистую в носоглотке. Но надень он маску, и его преследователи могли решить, что стало опасно и им нужно тоже надевать маски или поворачивать назад, к своему экипажу. А всё это было против замыслов шиноби. Так что юноша терпел, терпел, хотя и понимал, что ещё полчасика, пусть даже в такой ненасыщенной атмосфере, – и ему гарантирована головная боль на несколько часов.

Он готов был на подобную жертву. Лишь бы эти господа продолжали его ловить. А те двое, что добрались до зарослей, уже стоя там, что-то готовили для него. Для кунаев и сюрикенов было далековато, для дротиков – ну, тоже не та дистанция. Но тем не менее он решил ещё её увеличить и отошёл от противников метров на десять вглубь болота… Остановился и стал ждать. Да, у одного из преследователей в руках оказался бумеранг. Большой, боевой, из тех, что называются «крылом».

«Ну что же, ждать меня на берегу у них, как вижу я, терпенья не хватило. Решили господа ускорить дело!».

А сам тем временем поглядывал на небо и, к своему удовлетворению, кроме всё ещё раздражённых пеликанов никого больше там не видел. Конечно, воробьиная стая кружила над дорогой, как раз там, где преследователи оставили свой тарантас.

«Ещё немного подождём, и можно будет нам прощаться!», – удовлетворённо думал юноша, но тут его внимание переместилось на деятельных мужчин. Там как раз один уже готовился к броску. Он выбрал себе место посуше, взял бумеранг в руку, отошёл чуть-чуть назад и стал пристально глядеть на юношу, который «висел» себе вполне безмятежно при помощи своих ходуль и копья над огромным полем чёрной жижи, казавшейся абсолютно безжизненной в этот момент, так как даже кальмары под ним уже угомонились. Этот тип прицеливался, прицеливался, а потом вдруг кинулся вперед, занося руку с оружием себе за спину. И у самой жижи он затормозил ботинками по грязи и, вложив в бросок изрядное количество силы, запустил в сторону юноши бумеранг…

О… Свиньин сразу понял, что человек знал в этом деле толк. Несомненно… Метательный снаряд по небольшой дуге летит точно в него. И юноше пришлось сделать пару шагов в сторону, чтобы избежать контакта с опасным предметом. Но пропускать его мимо себя молодой человек, естественно, не собирался. Бумеранг вернулся бы к мастеру, что сделал бросок, и тот снова запустил бы им в шиноби. Нет, так не пойдёт, и когда снаряд, шурша в воздухе – шух-шух-шух – пролетал мимо него, молодой человек весьма ловко древком копья чётко и точно пересёк траекторию бумеранга, сбив его прямо в воздухе. И опасный предмет тут же, без всплеска и почти без звука, юркнул в грязь. А Свиньин поднял глаза на преследователей: ну что – всё? Или у вас найдутся ещё бумеранги для меня? Может, у тех бумеранги и были, тем более что к двум первым подобрался ещё и кучер с торбой на плече, но вот использовать это оружие против него они не спешили. Собрались в кучку и о чём-то переговаривались. Ждали чего-то? А вот он ждать не собирался. Приближался вечер, а в сумерках непременно начнут вылезать из своих подземных хаток неутомимые и опасные бобры-курвы, да и пеликаны в темноте становились вовсе не безопасны. Так что торчать тут, как пугало на огороде, он больше не собирался. И пока ещё не ушёл, юноша, стараясь не выпускать своих оппонентов из виду, достал из торбы маску. Надел её: нуте-с, господа, а у вас у всех маски имеются? И пока он собирался оставить преследователей в зарослях, тут случилось что-то с оставленным на дороге козлолосем; там явно происходила какая-то кутерьма. Стая воробьёв снова кружила где-то над стоящим тарантасом, выполняя в воздухе замысловатые петли. Юноша пригляделся и всё понял – несчастное, брошенное людьми животное в попытке избавиться от птиц начало нервничать и забралось в топи. Козлолось перевернул свою повозку и уже в грязи отбивался там от кусучих кальмаров. Вопрос с преследователями был, по сути, решён. Пока они вернутся к тарантасу, пока залезут в топь, поставят на колёса тарантас и выведут из грязи жеребца, пройдёт немало времени. Козлолось и люди будут уже изъедены кальмарами и жуками-плавунцами, отравлены миазмами, и речи о продолжении погони уже не зайдёт. Прыти у них явно поубавится. В этом можно было не сомневаться. Теперь Свиньин спокойно мог уходить. И тогда юноша повернулся и пошёл прямо куда-то в болото, вернее, по диагонали, но по направлению к шоссе. Теперь преследователям нужно было что есть сил бежать обратно, проделать большой путь, чтобы догнать его. Но юноша знал, что и ему стоит торопиться. Он, конечно, отлично умел определять и обходить глубокие места в болотной жиже, легко угадывал лёжки гигантских кальмаров, вот только определять и угадывать в темноте было невозможно. А день-то как раз подходил к концу, так что ему приходилось двигаться быстрее.

Когда шиноби уже почти добрался до берега, у редких прибрежных пучков тростинка его настигло недомогание, пока что лёгкое: первые признаки тошноты, неприятные ощущения в затылке. И это его не удивило, всё-таки долго разгуливал по болоту без маски. Тем более в тех местах, где растут ивы. А всем известно, что ива – верный признак болотных газов. Люди в тех местах, где есть газ, не селятся и, значит, иву не вырубают и вообще по возможности их избегают. А теперь ему ещё нужно было пройти по жиже метров сто, и эти сто метров казались ему весьма несложными, глубины были небольшими, вот только солнце уже почти закатилось, и сумерки окончательно перетекли в ночь. Твердь была уже вот она – рукой, как говорится, подать, но тут ему пришлось остановиться и замереть в двух десятках шагов от шоссе. Так как на шоссе он увидал огонёк. То был фонарь. Но… фонарь не из тех, что обычно крепят на коляски. Свет был слишком близок к земле. И нес его мальчик. А за ним шёл ещё один малец с дубиной в руках. А ещё шиноби услыхал голоса, и голоса те все были… детские!

Да, да… Это разговаривали дети… Кто-то из детей кричал раздражённо:

– Давай уже, Авраам, тупая ты сопля, или беги с нами, или проваливай к мамаше своей, – ругался кто-то звонким голосом. – Надоел уже ныть!

– Я не могу вернуться к маме, – завывал другой ребёнок, – там темно на дороге. А мы далеко ушли… Я не найду дорогу… Ы-ы-ы…

– Мы не пойдём в кибуц, – уверенно заявляла какая-то девочка, – не будем возвращаться ради тебя, трусливая сопля. Ты сам просился на охоту, теперь не ной…

– Я не знал, что будет так темно… И страшно… Я боюсь больших кальмаров! Они нас слышат!

– Прекрати, идиот! Будешь призывать его, он обязательно явится и утащит тебя в жижу! – уверенно заявляла девочка. – Именно тебя!

– Ы-ы-ы-ы… – Раздалось ей в ответ.

Сразу после упоминания большого кальмара стали раздаваться и другие голоса, и все они как один порицали Авраама, бранили его или смеялись над ним… И было детей не так уж и мало, кажется, по дороге за фонарём проследовало не менее… наверное, двух десятков.

«Ну что ж, возница явно не соврал, когда мне рассказал про милых здешних деток. И в храбрости им вправду не откажешь. Бродить вот так в ночи вдоль мрачных этих хлябей поистине не каждый муж решится. А впрочем, эти милые ребятки мне могут быть желанною подмогой. Ведь если те храбрейшие мужчины, что целый день преследуют меня, – усталые, ослабленные газом, – на твердь из жижи выберутся ночью, то пусть им повстречается отряд детей, что по округе бродят с ножами, кольями и с крупными камнями. Пусть дети их во тьме подстерегут. И пусть удачной будет та охота! Я от души желаю им добычи!».

Сам же молодой человек дождался, когда огонёк фонаря и детские голоса растворятся в ночной темноте и тишине, и лишь после этого выбрался из хлябей на твердь, тщательно отряхнул ходули от грязи, протёр их и, уложив обратно в торбу, двинулся по направлению к Лядам. И хоть путь его был непрост и его ещё мучали отголоски отравления миазмами, но уже через час с одного из холмов он увидал огни нужного ему городка.

Глава 7

Таверну он искать не стал, а постучал в первый попавшийся, пусть и не очень богатый дом; ему пришлось приложить всё своё умение, чтобы убедить хозяев пустить его на постой. Он заверил их, что он не оборотень и тем более не раввин, ещё и поклялся в этом. В общем, десятиминутный разговор почти убедил хозяев, что он мирный путник, ищущий ночлега; но решил всё дело просунутый под дверь серебряный четвертак. Хозяева решили, что никакой оборотень, и тем более раввин, не стал бы давать им столько серебра. И удивлённые, хотя и слегка напуганные люди всё-таки пустили Свиньина переночевать, даже накормили и дали несколько советов на будущее, и в частности рассказали, что ему в пути нужно непременно избегать кибуцкеров (жителей кибуцев), потому как те непременно убьют всякого гоя, даже если у него не будет никакого имущества; его убьют только ради того, чтобы удобрить свои мидиевые поля, так как мидии быстрее набирают вес на трупах, чем в пустой грязи. И ещё рассказали, как юноше лучше добраться до фермы Бораша Бумберга, и что с этим старым мерзавцем тоже нужно держать ухо востро, потому как он «та ещё рыба». После хозяева уложили юношу спать в отдельной малюсенькой комнатушке, больше похожей на сенцы. Сами же, подперев за ним дверь скамейкой, вооружились и вооружили детей и в таком вооружённом состоянии ждали рассвета, с которым гость должен был уйти. И ещё до рассвета громкими стуками в косяк двери добрые люди разбудили Свиньина и стали настоятельно желать ему из-за двери самого счастливого пути. Чтобы не травмировать их дальше и дать им отдохнуть, Ратибор покинул гостеприимное жилище и вышел из дома в предрассветную серость тумана. Там он, завтракая на ходу оставшимися ещё с Кобринского мясистыми мандаринами, решил пройтись по главной и, как оказалось, единственной улице Лядов. И городок показался ничем не хуже Осьмино-Гова. Дома, дорога, судя по всему, и трактир тоже имелся в этих краях приличный, во всяком случае, по размерам. Но в трактир он решил не заходить. Чай ему, конечно, не помешал бы; стаканчик, а лучше два, его взбодрили бы и придали бы сил. Но это было опасно. А посему, не дожидаясь, пока солнце встанет окончательно и из домов выйдут люди, он прошёлся по улице бодрым шагом и вышел из Лядов в сторону юга. Кстати, на той единственной улице он так и не обнаружил своего возницу, с которым договаривался о встрече и возвращении в Кобринское. Видимо, кучер ещё спал в эти рассветные минуты, и молодой человек пошёл по шоссе, когда туманы ещё застилали дорогу плотным покрывалом. Но туман и дорога его не пугали, он выспался, налил себе в дорогу воды в, кажется, вполне себе неплохом, хотя и бесплатном, общественном колодце. И чувствовал себя бодро, даже несмотря на вчерашнее отравление, впрочем, не очень серьёзное. До фермы Бораша было – ну, насколько он мог судить – шесть часов хода, так что ещё до полудня Свиньин собирался до неё добраться.

***

Как ему и советовали, он старался избегать кибуцев, хотя телеги со всякими продуктами сельхозпроизводства встречались ему на пути то и дело. Свиньин быстро шёл, лишь изредка уточняя у встреченных им людей, верно ли он движется. И убедившись, что он идёт в нужном ему направлении, молодой человек продолжал своё движение. А где-то к одиннадцати часам дня прекрасные серые тучки, увлажнявшие окрестности приятными дождиками, вдруг стали чернеть и чернеть… Юноша уже тогда стал ощущать изменения в погодах. Он вдруг почувствовал терпкое дыхание близкой большой воды. Точно такое же, какое он чувствовал у себя в родном Купчино, когда северо-восточный ветер приносил тучи от Большого озера или северо-западный ветер – тучи от Великого залива. И тогда он решил поспешить, так как ничего хорошего жёлтые или, скорее, горчичные тучи путникам не сулили, тем более что никаких укрытий – ну, кроме видневшегося вдали очередного кибуца, – тут не было. А как ему теперь стало известно, от кибуцкеров, как тут называли участников кибуцев, лучше держаться подальше.

И предчувствия насчёт погоды его не обманули, так как они никогда не обманывают жителей Купчино и его окрестностей. Вскоре небо на юго-западе стало совсем тёмным от горчичных туч и по далёкому горизонту расползлась бело-фиолетовая, многозубчатая чудовищная вилка огромной молнии… А буквально через пару секунд до него докатилось:

БА-Бах-Та-ра-рах-Бах-бах-Тах-Тааххх…

Гроза! Настоящая!

И шиноби поспешил достать из торбы свой дождевик и очки, которые последнее время он берёг и прятал в крепкий футляр на всякий случай. И вот такой случай, кажется, наставал.

Ратибор вытащил из торбы прозрачный дождевик, надел его, нацепил на нос очки, закрыл торбу поплотнее, чтобы избежать попадания туда воды, и, подняв воротник дождевика, застегнул его на все пуговицы. Тесёмки сугэгасу он затянул покрепче, чтобы шляпу не сорвало с головы порывом ветра, надел маску, подтянул перчатки и лишь тогда, закинув за спину торбу и положив на плечо копьё, двинулся в путь, навстречу приближающейся грозе. А то, что она приближается, он и видел, и слышал, и даже чувствовал. Всё крепчающий ветер доносил до него привкус водорослей. Кислых и едких водорослей, что росли в больших водоёмах. Он ощущал этот привкус с каждым дуновением встречного ветра. А вскоре и стал слышать шуршание, смазанный звук, с которым частые капли падали в черную жижу болота. Потом капли стали стучать по его шляпе, по дождевику. Так и началась гроза, которая принесла от какой-то большой воды кислотный дождь. Его широкополая сугэгасу, его дождевик защищали юношу, перчатки он прятал в рукава, но его онучи очень скоро промокли. Но Свиньин не первый раз попадал под такой дождик, так что это для него было явлением неприятным, но точно не смертельным. И молодой шиноби отправился дальше, тем более что тут всё равно не было места, где он мог бы укрыться от кислотных капель. Мало того, Ратибора даже немного радовало то, что если его преследователям удалось выбраться ночью из зарослей ив недостаточно отравленными и перенести встречу с энергичными и предприимчивыми детьми из местных кибуцев без особых потерь, то этот замечательный дождик будет неплохим дополнением к их весёлым приключениям в этих небезопасных землях. Ведь чтобы предохраниться от такого дождика, нужно иметь широкополую шляпу или большой зонт, хороший дождевик и ещё желательны очки от случайных брызг. Свиньин, честно говоря, сомневался, что всё это могло у тех храбрых людей уместиться всего в одну-единственную торбу. И пусть этот дождь так и не перерос в ливень, мысли о неудачах преследователей, надо признаться, добавляли ему энергии, и поэтому, несмотря на дождь из жёлтых капель, молодой человек двигался весьма бодро. Вскоре он поравнялся с воротами очередного кибуца с названием «Сахарные мидии». Там у обычного для этих местностей жердяного забора, прямо за ним, находился большой сарай; двери в сарай были распахнуты, и внутри спрятались от дождя кибуцкеры, человек пять или шесть. Собрались переждать ненастье. Юноша, проходя мимо и наслушавшись рассказов про них, не собирался проситься к этим добродушным людям под крышу, тем более что на всякий случай сельские жители, внимательно глядя на проходящего юношу, предупреждали его из своего сарая:

– Даже и не думай, сволочь!

– Вилами пырнём!

Свиньин и не думал, тем более что сразу после ограды кибуца у дороги, у одного из ответвлений от шоссе, он разглядел в дожде придорожный бетонный столб-указатель, на котором имелась короткая надпись: «Бораш», а под надписью стрелочка, указывающая направление. Об этом камне ему как раз рассказали его хозяева, у которых он ночевал нынче ночью, и посему молодой человек поспешил согласно указателю, тем более что главные жёлтые тучи остались где-то на севере, и кислотный дождик потихонечку сходил на нет. Да, онучи и низ его прекрасных шаровар пострадали, но по большому счёту этот дождь юноша пережил почти без потерь. На его шароварах была крепкая ткань, и она могла выдержать кислоту, ну а онучи… Пока на ногах держатся и не расползаются на нитки, а потом он купит новые при случае. И вскоре дождь закончился вовсе, и тогда, выйдя из едких испарений в низине и остановившись на пригорке, он и сложил дождевик, заодно проверил, не попала ли вода в торбу, и продолжил путь с новыми силами. Тем более что в сырой дымке на уже следующей возвышенности темнели какие-то здания, и он не без оснований полагал, что это и есть нужная ему ферма.

***

Всё те же длинные кривые жерди в обвод нескольких зданий на сухой возвышенности – видно, чтобы барсулени не расползались со двора. Ворота тоже из жердин, а над ними красовалась вывеска, некогда состоящая из двух целых досочек, на одной из которой была начертана фамилия владельца: «Ферма. Собственность Бум…», дальше табличка заканчивалась – судя по всему, часть доски была ровно спилена для какой-то хозяйственной надобности. А на второй значилось имя хозяина фермы – «Бораша».

«Просто сельская идиллия!», – заметил юноша, останавливаясь у ворот и разглядывая жирных игуан, что не спеша ползали по стенам зданий в поисках тараканов и мотыльков, и барсуленей, что валялись в грязи посреди двора. Он наконец достиг цели своего непростого путешествия. Но пересекать ограду не спешил, ждал и наблюдал. И тут как раз из одного большого здания, похожего на конюшню, вышла женщина; была она боса и весьма объёмна, волосы у неё были бледно-рыжими и держались в каком-то подобии расслабленной косы, под мышкой она несла таз с чем-то. И тогда юноша поднял руку и произнёс:

– Мадам, прошу прощения смиренно! Мне очень жаль вас отвлекать от дел насущных! Но вынужден привлечь вниманье ваше!

– Фу… да чтоб ты сдох… – она остановилась и выдохнула, как будто пережив что-то неприятное, а потом приложила пухлую руку к груди. Женщина была явно удивлена его неожиданным появлением у ворот. – Напугал! Зараза такая!

Глава 8

– Прошу простить меня великодушно, – Свиньин тоже прикладывает руку к сердцу, – я не имел намерений пугать вас. Я к вам пришёл издалека по делу, фамилия моя Свиньин.

– Свиньин? – переспросила женщина и многозначительно хмыкнула. Она стала подходить к нему ближе, как-то странно отводя своей могучей рукой в сторону таз с чем-то мутно-жёлтым. Чем-то неприятным даже на вид. Причём отводила его так, что юноше почудился в этом её действии какой-то нехороший умысел. И, подойдя к забору ближе, рыжая женщина продолжила: – Это такая у тебя, дурака, фамилия?

– Так нарекли меня по имени отца, привык уже давно, с фамилией такой от самого рожденья проживаю, – уверил даму молодой человек и на всякий случай приготовился к неожиданным движениям с её стороны.

Она же подошла совсем близко к забору, теперь уже со всей тщательностью оглядела его и заметила:

– Очки!

– Ах, это?! – Ратибор снял их и повертел в руках. – Да, очки, но то скорей привычка иль от дождя укрытие для глаз. У вас здесь дождики на удивленье едки.

Но женщину это объяснение не убедило, она прищурилась и снова отвела таз в сторону, и в нём угрожающе колыхнулась жёлтая жижа, готовая выплеснуться, если на то будет суровая воля обладательницы таза; а потом та спросила:

– А ты случаем не раввин?

– Ну что вы в самом деле говорите? – Свиньин даже махнул на неё рукой непринуждённо: я – раввин? Ой, да ладно вам, вы мне льстите! И продолжил: – При мне ни шляпы, ни талмуда нет, и как без бороды мне стать раввином?

Но она ему ещё не верила:

– Тут у нас последнее время раввины необыкновенно хитрые таскаются по округе: шляп не носят, бороду, подлецы, бреют и святую книгу не носят, так как они её наизусть помнят. Ходят тут, прикидываются простыми сначала… А потом только дай ему начать говорить…

– Да что вы, что вы… – продолжил убеждать её шиноби, при этом ещё и удивляясь местным предвзятостям к учёным людям. – Я даже крови и не благородной. Кто ж мне, невежде и простолюдину, доверит сонмы тайн вселенских, что книга мудрая в себе содержит? На этот счёт покойны будьте – я не раввин, на том готов поклясться.

– Ну вроде не раввин, – соглашается наконец незнакомка, видимо, разглядев юношу окончательно, – да и оборотнем от тебя не разит… Ну а кто же ты тогда? Чего тут шляешься? Украсть если что удумал… – она грозит ему кулаком. – Имей в виду, у нас воры… мы их не вешаем, они у нас на поля идут, в виде удобрений.

– Разумный и рачительный подход, естественный для вашей сельской жизни, – соглашается с нею молодой человек. – Но я здесь вовсе не для воровства, я здесь по воле дома Эндельманов, мне надобно хозяина увидеть, чтоб с ним решить насущные вопросы.

– Так ты от мамаши? – судя по тону, госпожу Эндельман эта женщина уважает. – А-а… А какие у тебя к батюшке вопросы? – интересуется женщина. Она явно заинтригована.

«Так это дочь Бораша, вот и славно», – отмечает про себя Свиньин и говорит ей:

– Вопросы о закупках, но их суть я думал обсудить с самим Борашем, – юноша намекнул ей, что это всё, что она сможет от него узнать. Дальше он будет говорить лишь с хозяином фермы.

И она всё поняла, но тут же расстроила Ратибора:

– Папаша болен, он не встаёт с постели с утра, а братья и батраки уехали ещё вчера на ярмарку в Серёдку.

– Вот неудача! Что за неприятность! – восклицает юноша. В его планы не входило торчать тут даже день. Он полагал, что всё устроит сегодня же. – А что же с вашим батюшкой случилось? Что за болезнь, он в разуме или в коме?

– Да ни в какой он не в коме! – отвечает ему женщина. – Намедни таскали с ним баклажки, говорю же, братья уехали с батраками, так вот мы вдвоём и таскали-грузили, это чтобы купец Жибатинский, сволочь ещё та, за погрузку с нас не вычел, а баклажки по три пуда каждая, мне-то что, я крепкая, а папашке-то уже восьмой десяток пошёл, вот и надорвал спину. Со вчерашнего лежит. Не встаёт, только охает.

– Ах вот как! Это всё решает, – её объяснение немного успокоило юношу. – Надеюсь, я смогу его увидеть.

– Ну а чего не смочь-то? – она кивает ему на ворота. – Заходи.

И Свиньин, приоткрыв длинные створки из необработанных жердин, протиснулся на двор. И здесь уже шиноби стал не женщину разглядывать, а рассматривать богатое хозяйство фермы. И там было, что ему поглядеть. И большая конюшня на дворе имелась с выглядывающими из открытых окон козлолосями, что провожали юношу взглядами злыми. И барсулени по всему двору валялись, едва не в каждой луже, и всё такие увесистые, секачи, наверное, каждый под центнер весом. И по всем стенам строений ползают не очень-то юркие, разжиревшие игуаны, жрут тараканов, сверчков, клопов и клещей, и везде бочки из-под мидий, навесы с хорошим трутовиком. И вот ведёт его женщина среди всяких других зданий, но юноша не изменяет своим привычкам. Шиноби есть шиноби, он не просто глазеет, молодой человек всё видит, всё подмечает и, конечно же, он замечает у одного из амбаров… несколько следов от деревянных ботинок-сабо. И эти следы оставила не женщина. Нет-нет-нет… Да, она была крупна, но шиноби видел её деревянные башмаки, они явно не тянули на СОРОК ШЕСТОЙ размер.

И ещё он не сомневался, что следы оставлены НЕДАВНО! Ведь всё остальное пространство фермы было как следует прибито и подчищено недавним кислотным дождём. Зелёная «пудра», что остаётся от кислот, ещё не была растворена обычными дождиками.

– Так, значит, братья ваши с батраками на ярмарку уехали в Серёдку? – на всякий случай переспросил он. – Я с тем интересуюсь смыслом, что знать хочу, кто мне товар отгрузит.

– Все уехали, все, – заверяет его женщина. И интересуется в свою очередь: – А много-то тебе товара надо будет?

– Нет, немного, – отвечает он ей. И… подходя к жилому зданию, из трубы которого шёл дымок, он снова видит огромные следы… На сей раз они ведут от фермерской усадьбы к сооружению типа «сортир», что высится возле забора невдалеке. Причём обратной цепочки следов, тянущейся от сооружения, молодой человек не обнаруживает.

«Возможно, то была в один конец дорога, и скрюченный сейчас дизентерией или пригоршнею совсем несвежих мидий, сидит несчастный житель фермы, стеклянным взглядом озирая дверь, на облегчение на скорое надеясь… А может, кто-то спрятаться хотел. Уборную убежищем надёжным он посчитал… Вот только непонятно… Зачем и от кого ему таиться? Скорей всего, придётся эти тайны мне самому сегодня разгадать».

Шиноби, по своей нехорошей привычке – от которой ему стоило уже отучиться, потому что она его выдавала, – на всякий случай проверил свой вакидзаси, прикоснувшись к рукояти оружия, торчащей из кушака. А тут он, продолжая идти за женщиной, вышел на такую точку, что ему стало хорошо видно открытое пространство за забором усадьбы. И тогда он воскликнул с тревогой в голосе:

– Прошу вас, госпожа, остановитесь!

– Чего? – она, конечно же, замерла и даже обернулась к нему. – Чего ты?

– Там, за забором, зомби! Их трое, и, скажу вам, это много. Так много никогда я не видал! Опасно даже существо одно, а тут их сразу трое у забора. И я прошу вас удалиться срочно! – юноша спешно скинул торбу. Он не отрывал глаз от опасных гадов и уже поигрывал копьём, разминая кисти и предплечья. Он понимал, что раз других мужчин на ферме нет, сразиться с зомби придётся ему. А тут ещё он подметил, что перед ним не тот вид зомби, с котором он хорошо знаком. Эти существа отличались от тех, что он знал, бледностью кожных покровов и сухой конституцией, но взгляд… Бессмысленный взгляд их нечеловеческих глаз ничем не отличался от того, что он уже видел. Юноша уже стал думать, с чего начать поединок. Ну, первое дело, надо постараться не пускать этих заразных на двор за изгородь. Шиноби уже натянул на нос маску – не приведи Господь поймать пару капель их жидкостей на слизистую – и сделал шаг к забору, но тут женщина и говорит:

– Так где зомби-то?

К тому же она вертит головой так, как будто не видит тех опасных тварей, что стоят перед нею в паре десятков метров от забора. И это удивляет молодого человека. И тут он начинает думать, что у этой здоровенной женщины не всё в порядке с глазами, и поэтому он, стараясь быть тактичным, чтобы не напугать её, говорит:

– Там, за забором из прекрасных палок, фигуры три в лохмотьях самых грязных, они стоят в болоте по колено и мёртвыми глазами без эмоций разглядывают нас и вашу ферму, раздумывают, как начать атаку…

– Ой! Атаку? – вскрикнула она. И вдруг засмеялась и, указав на три фигуры, произнесла: – Так ты про этих…

– Про этих? – тут Свиньин немного удивился: значит, она их видит? – Вот эти трое… Вам они знакомы?

– Ой, перепугал, – смеётся женщина; чувствуется, что напряжение её отпустило, и она, качая головой, продолжает: – Да уж знакомы, знакомы…

– То пытмарки, что так нужны в хозяйстве? – это было единственное, что пришло ему в голову.

– Да ну… Ну какие пытмарки, – она опять машет на него рукой, – им нужно колонию организовывать, про демократию рассказывать, латте варить цистернами, а у нас на то ни денег, ни времени нет, мы же не богатеи какие-нибудь… А это, – она кивает за забор. – Это чухонцы. Они из-за озера из Ахьи сюда как-то приплывают и бродят тут… В мусорках копошатся да по полям не собранных мидий выкапывают… Как их только бобры всех не пожали, не понимаю. Говорят, там, за озером, у них вообще еды нет, вот сюда и приходят отъедаться. Но ты их не бойся, они, пока тощие, абсолютно безобидные. Пугливые… А как отожрутся… Вот тогда да… Но мы им тут разжиреть не даём…

– Чухонцы? Вот как интересно! А вы к работам их не привлекаете случайно? – интересуется юноша, и надо признаться, то, что это не зомби, его, конечно, порадовало.

– К работам? Кого, их? – она в который раз за знакомство машет на него рукой. – Ой, ты, видно, про них ничего не слыхал. Это же дурни несусветные, что они, что их соседи латы, те тоже сюда добираются как-то… Так все они ни к какой работе не способны, такая у них когнитивная организация: что им ни дай, так всё сломают или потеряют, а работу никогда не сделают, даже стой над ними с палкой; заставь собирать мидий из грязи, так они всё одно корзину обратно в грязь опрокинут и потом, пока будут их снова собирать, половину перетопчут-раздавят, – тут она поднимает какой-то камень с земли и кричит чухонцам: – А ну пошли отсюда, а то вот сейчас враз бошки порасшибаю!.. – и грозит им камнем.

Ну что же, этого объяснения юноше хватило, и он стянул маску с лица и поднял с земли свою торбу, а накинув её на плечи, заметил хозяйке:

– Мне кажется, они вас не боятся, стоят не шелохнувшись, ждут чего-то, угроз, возможно, ваших не расслышав.

– Говорю же тебе, у них, судя по всему, генетическая, скорее всего врождённая, обширная сосудистая деменция, – нехотя поясняет ему женщина, бросая камень в грязь. – Нехватка кислорода в лобных долях мозга и подкорке. Как следствие – заторможенность в восприятии, реакциях, выражении эмоций и логике. Ничего, сейчас до них всё дойдёт, – обещает она и продолжает: – Ладно, пошли уже к папаше.

Свиньин соглашается и идёт за нею к большому дому, но сам всё-таки не удерживается и бросает взгляд на тех, кого он поначалу принял за зомби. Да, женщина была права. До них дошло. Все трое людей, ещё недавно стоящих у забора, неуклюже раскачиваясь и спотыкаясь в грязи, теперь бежали прочь от фермы, оборачиваясь иной раз назад. Он даже остановился и поглядел им вслед. А хозяйка, уже поставив свой таз у входа и распахнув входную дверь, зовёт его:

– Ну чего ты там встал? Пошли уже!

И когда он поднял ногу, чтобы переступить порог дома, она снова к нему обращается, указывая на его копьё:

– А ты этот дрын свой в дом, что ли, потащишь? Может, тут его оставишь? – и когда Ратибор не ответил ей сразу, хозяйка решила успокоить его: – Да ты не бойся, не украдут его, кому красть-то? Тут нет никого.

И вот как раз в этом месте, первый раз за всё их общение, у Свиньина не осталось сомнений, что женщина ему врёт. Да-да… Она немного волновалась, самую малость, но Свиньину этого хватило. Юноша разглядел и услышал едва заметную фальшь. До сих пор её враньё было очень органично, и вот она прокололась:

«Как прокричал великий режиссёр актёру, что с утра играл с похмелья: всё ложь! Со сцены прочь! Не верю! Вон подите. Хотя… Кубинскому, с его актёрской школой, у этой бабы самому б учиться», – подумал юноша и ответил: – Копьё я здесь оставить не могу. Об этом даже речи быть не может. Оно не помешает нам, поверьте. Я буду аккуратен – обещаю.

Ну что же, может, и не был дом Бораша богат, не ломился от серебряной посуды, но пара ковров на стенах или хрусталь в серванте в доме имелись. Хотя сервант и был заперт на висячий замок. Также имелась в его доме пара печей, что спасали всякий дом от плесени и вездесущих мокриц. Нет, ну извести кусачих мокриц полностью в домах, что стоят у хлябей, конечно, невозможно, но в разы сократить количество этих гадов домашние печи могли вполне себе реально.

Глава 9

– Руфь! Это ты? – донёсся из спальни голос, уже и не молодой, но ещё сохраняющий в себе бездну сил.

– Я, ави (папенька), – ответила большая женщина и добавила: – К тебе тут гой припёрся от мамаши. Говорит, по делу, – сама она остановилась, так как идти к отцу не собиралась, и даже уселась за стол, указав Ратибору на дверь: иди туда. Свиньин кивнул ей: благодарю, и вошёл в спальню вместе со своим копьём.

Седовласый, с лысой макушкой и волосами до плеч носатый патриарх лет семидесяти, или что-то около того, возлежал на кровати в тюфяках и подушках, разложенных чьей-то заботливой рукой. В комнате было душновато после дождя и пахло сернистыми соединениями, но Бораш Бумберг был облачён в видавший виды и весьма потёртый на рукавах жупан на голое тело, а сверху старик был накрытый рогожкой, а из-под её края торчали его самотканые нитяные носки в полоску. Больше никого в комнате не было, если, конечно, никто не прятался под кроватью или в грубо состроганном комоде у стены.

– Шалом вам, благородный господин, почтенный патриарх почтенного семейства. Пусть длятся ваши дни и ваше семя, – произнёс юноша, отведя копьё в сторону и низко кланяясь Бумбергу.

А тот в ответ уставился на юношу, и его взгляд не выражал ни удивления, ни недоумения… Даже самого завалящего вопроса в его глазах не читалось. Как будто к этому старику ежедневно являлись разнообразные шиноби от Эндельманов и прямо с копьями, торбами и вакидзаси брели к нему в спальню перекинуться парой пустых слов. Уже это показалось юноше необычным, всё-таки он привык, что окружающий его люд относится к нему, ну, как минимум, с любопытством. А тут вон какая невозмутимость. И наконец Бораш коротко интересуется голосом, не выражающим ни грамма страдания:

– Чего надо-то?

А юноша, быстро обведя взглядом комнату, не без удивления отметил, что на столике рядом с кроватью болезного не было ни мазей, полезных при болях в спине, ни каких-либо обезболивающих микстур, принимаемых внутрь. А была там большая и уже почти пустая чаша с грибным отваром… Сомнительное средство от болей в спине… Пепельница с половинкой деревенской сигары из чёрной никотиновой осоки и древний журнал, уже изрядно потрёпанный, что называется, читанный-перечитанный, с изображениями молодых женщин в самом полном их естестве.

«Нет, это явно не набор больного, что скрючен острой болью в пояснице. Тут всё не так, как быть должно на деле, – на ферме этой все играют роли. При некотором даже снисхождении скажу, что роли им неплохо удаются, вот только… декорации подводят. А декорация есть мизансцены суть, которая доверие рождает к словам, что нам читают лицедеи. А здесь же всё как раз наоборот… Мне говорят одно, но вижу я другое. И моментально вспоминаю фразу, что выбита в анналах театральных: «Не верю! Нет!». Но сей спектакль продолжу, пусть даже самому играть придётся роль незавидную, что в представленье этом судил сыграть мне местный драматург!».

И он лезет к себе под армяк и достаёт оттуда аккуратно сложенный кусочек бумаги. И сделав шаг к постели Бумберга, юноша разворачивает бумажку и протягивает больному:

– Дом Эндельманов передал вам вексель. И лично Бляхер, управдом всесильный, вас ко двору поставить просит мёд, что тараканы ваши отложили. В продукте том насущная потребность вдруг в Кобринском у них образовалась. Там в векселе указана цена, объём, условия поставки. А от себя я сообщить готов, что в Кобринском ждут мёд с огромным нетерпеньем.

Молодой человек замолкает, он ждёт, пока Бораш Бумберг рассмотрит вексель. Свиньин готовится продолжить и употребить всё своё красноречие, если у фермера возникнут какие-то вопросы. Но Бумберг удивляет его:

– Тут денег на пять баклажек и доставку до имения, – и он глядит на дверь. – Руфь! Руфь!

– Чего вам, ави? – дочь Бумберга появляется в дверях.

Бораш протягивает ей вексель.

– Эти жулики Эндельманы снова прислали расписку. Вот… Ты отвези им в Кобринское мёд, пять баклажек, зайди в банк к Шульману, расписку ему продай, но не больше чем с пятнадцатипроцентной скидкой; он будет выкруживать и скулить, клясться, что его дети голодают, – ты не уступай, скажи, что отнесёшь её Абраму Квасовскому. В общем, всё как всегда.

– У-у… – кажется, Руфь недовольна, она разглядывает вексель… В общем-то, её можно понять, тащиться двое суток женщине через эти неспокойные места…

– Что ты там воешь, как беременная козлолосиха? – интересуется её отец с раздражением. – Чего тебе не ясно?

– Да всё мне с вами ясно, ави, – не менее раздражённо отвечает ему дочь. – Будете тут лежать-брюзжать, а я буду баклажки в телегу укладывать, а они по три пуда каждая, а меня и так никто замуж не берёт… Даже батраки, и те не согласны.

– Ой, ну что ты… Опять завела эту песню. Ну при чём тут баклажки и твоё замужество? – Бумберг морщится. – Ненавижу это бабье занудство.

– А при том, что я работаю-работаю, а вы за меня приданое не даёте, вот меня никто и не зовёт! – продолжала Руфь с голосом, полным упрёка. Упрёка застарелого, как понял Свиньин.

Но фермер с нетерпением указывает на Ратибора:

– Вот, вот… Ты не грузи их сама, этот гой тебе поможет, он на вид крепкий. Он справится, – и теперь Бумберг машет рукой. – Всё, всё… Идите, занимайтесь делом.

– Я погружу, о том не беспокойтесь! – обещал молодой человек даме с радостью. Он-то думал, что всё это дело растянется на часы или даже дни, а тут вон как всё удачно складывалось. Фермеры готовы были уже начать погрузку товара.

А Руфь, взглянув на него с презрением – фу, погрузит он! – потом вздохнула и произнесла:

– Ладно, пошли.

Шиноби кланяется на прощание патриарху, втайне надеясь, что больше его не увидит, и выходит следом за женщиной. А та, выйдя из дома, кивнула ему: иди за мной, и сама пошла за угол, где они нашли телегу.

– Берись! – произнесла Руфь и первая взялась за оглоблю.

Свиньин повиновался, но спросил:

– Куда мы движемся с телегой этой?

– Вон, – она указала вперед, – к амбару. Там мёд, поставим телегу; пока я буду козлолосей впрягать, ты уже накидаешь в телегу баклажек. Сразу и поедем.

Такой расклад устраивал юного шиноби. Свиньин даже позабыл, что ещё совсем недавно он видел тут всякие следы и непонятные несоответствия слов и вещей, и всё это его настораживало. Но здесь, непосредственно у амбара, ни одного лишнего следа он не нашёл, как ни искал. Теперь, когда они с Руфью подтащили телегу к огромному амбару, он радовался, когда она отворила большим ключом большой замок и распахнула перед ним крепкие двери.

– Вон мёд… У стены, в тех баклажках… Видишь?

– Да, я его увидел, – произнёс он. И стал оглядывать тёмный амбар.

А там были бочки, кадушки, баклажки, корзины, банки с белоснежным, чисто вытопленным барсуленьим жиром и ящики с сушёными травами-приправами. А баклажки с мёдом стояли у противоположной от дверей стены. А ещё в крыше виднелась труба дымохода – видно, в сезон дождей этот амбар с ценными продуктами прогревали, чтобы они не зарастали плесенью. Также, в дверях амбара, в самом низу, у земли, были прорублены квадратные отверстия для игуан, чтобы эти полезные и вкусные животные могли проникать в амбар и истреблять противных и вредных мокриц. В общем, всё было продумано и грамотно расставлено, видно, что фермер к делу тут относится со всей тщательностью.

«Хозяйственный народец тут живёт! Но надо быть внимательным при этом».

– Увидел, так таскай! – сурово заметила ему женщина. – Я за тебя таскать не буду. Довезти – довезу, но таскай ты их сам.

– Тянуть не будем, начинаю дело, – он пошёл в амбар.

Но Руфь его окликнула:

– Так ты дрын свой оставь тут, куда ты с ним попёрся? – это она имела в виду его копьё. – Как ты с ним будешь носить баклажки?

– Вы о копье моём не беспокойтесь, – ответил ей юноша, – я всё, что нужно, принесу в телегу.

– Пять баклажек! – напомнила ему женщина.

– Да-да, я помню, ровно пять баклажек, – говорит Свиньин и заходит в амбар, подходит к баклажкам, приставляет своё копьё к огромной кадушке с толчёным каштаном, скидывает торбу и…

Тут вдруг за его спиной раздаётся грохот… И становится темно! Шиноби сразу выхватывает вакидзаси и делает два шага в сторону, чтобы избежать возможной атаки… Но никакой атаки не последовало, зато двери, он это слышит отчетливо, запираются на замок, а потом Руфь кричит раскатисто:

– Всё! Он тута, я его поймала!

«Поймала! Верно! С нею не поспоришь! Но как свою прекрасно роль сыграла. Как провела меня, заставила поверить, что нужно мёд в телегу принести. Здесь знаменитая Чулпанова Хамат, с её коровьим взглядом легендарным, и та бы лучше не смогла сыграть! А этой я поверил безрассудно! – шиноби стоит со своим коротким мечом в руке почти в полной темноте и удивляется сельской актрисе. Свет в амбар проникает лишь через два квадратных выреза для игуан, тех, что внизу у пола. И его глаза начинают привыкать к темноте. – И как проста была её ловушка! Да разве я не видел знаков? Не видел предостережений разных?».

Но от этих мыслей его отвлекли крики актрисы: – Эй, где вы там все, сюда идите, Ванька, Володька, чёртовы холопы, Ёосик, Игудин! Сюда, он уже под замком!

Но в том-то было и дело, что шок от неудачи продлился всего несколько секунд. Юношу всю его жизнь учили быстро приходить в себя даже после самых страшных ударов. Его глаза уже свыклись с темнотой, и он стал разбираться в сложившейся ситуации. И мозг его работал, как отличные часы:

«Позиция не так уж безысходна, амбар совсем не плох для обороны, они зайдут сюда со света в темноту, а я из темноты разить их буду, – он делает пару шагов и берёт своё копьё. – Все снадобья со мной, копьё моё со мной, и вакидзаси тоже. Осталось мне лишь наконечник смазать, да лезвие, да нанести на сюрикены яд, и я готов, жду негодяев в гости. Лишь бочки передвину чуть ко входу, проход противникам слегка загорожу».

Но первым делом ему нужно было развести огонь. Яды и острые предметы… Такими вещами в темноте лучше не заниматься. И ему нужен был свет. Соорудить себе светильник… это для Свиньина никакого труда не составляло, огниво и кресало у него были, а ещё тут была куча банок с жиром и сухими травами; в общем, план у него был, и теперь его интересовало лишь два вопроса: когда начнут и сколько их будет. И посему, занимаясь делом, он старался прислушиваться к тому, что происходило за мощными дверьми амбара. А там явно что-то намечалось, и всем этим действием, судя по всему, руководила Руфь, так как её голос слышался чаще других:

– Володька, тебе сказано лестницу тащить, ты несёшь?

– Уже несу, – бубнил кто-то басом.

– «Уже несу!» Дурень! – критикует его Руфь. – Она уже должна быть тут, а ты всё несёшь! – и она тут же продолжает. – Шауль, а Шауль… Ты где?

«Да тут их целый взвод! Как при количестве таком людей они следов на улице оставили так мало?».

– Тут я, сестрица, – а шиноби для себя отмечает: этот голос совсем молодой.

– Горелку сделал? – продолжает женщина.

– Ещё утром, – сообщает ей Шауль. – Только поджечь… И всё.

«Ещё утром? Они ждали меня с утра, что ли? Поджечь, и всё? Горелка? – это настораживает шиноби. Нет, конечно, поджигать такой отличный амбар с таким количеством качественных товаров прижимистые фермеры никогда не станут. – Так что же за горелка это?»

Тут он уже из банки с жиром и хорошего пучка сухого болотного лука соорудил конструкцию, что хоть как-то не давала огоньку погаснуть. И в амбаре стало чуточку светлее.

«Ну что ж, пусть так… Всё лучше, чем без света!». Теперь можно было заняться и ларцом. И он спешит достать его из торбы и открыть. Открыл, поднёс к свету, всё уточнил, всё понял. Осталось только решить, каким средством обработать всё своё оружие. Летально-моментальным или летально-мучительным? Дилеммка, однако. Но выбрать правильный токсин он не успел, так как на улице стало что-то происходить. Кажется, Володька-дурень притащил лестницу, приставил её к крыше амбара и интересуется:

– И кто полезет?

– Ёосик, Шауль, лезьте вы, а то эти дураки опять свалятся, опять потом за костоправа платить придётся, – распоряжается Руфь. И так она это делает, что никто из мужчин ей не возражает. Шиноби подбегает к двери, встаёт на колено, сдвигает назад свою сугэгасу, склоняется и заглядывает в одну из дыр для игуан; и видит перед дверью несколько ног в огромных сабо.

«А, хорошо стоят, однако, копьём достать их будет очень просто».

А ещё он слышит, как такие же огромные деревянные башмаки стучат негромко по ступенькам лестницы. Несомненно… кто-то сразу лезет на крышу. Ни вопросов, ни обсуждений… Во всём этом действии чувствовалась слаженность и осознание цели. Видимо, коллектив был уже опытен.

«А здешним фермерам не занимать сноровки! Их план продуман, в исполненье чёток».

Ему нужно срочно понять их замысел, и он возвращается к светильнику и торбе. И тут же слышит, как кто-то идёт по крыше. Шиноби хватает светильник и, прислушиваясь к шагам на крыше, движется по амбару на звук, а потом заскакивает на стоящие у стены бочки и там уже случайно видит… надпись на стене… немаленькое такое послание. Конечно, ему было сейчас не до надписей, так как шаги на крыше прекратились где-то в районе трубы, дымохода. Но что-то, непонятно что, заставило юношу протереть стену с надписью рукой, поднести свой огонь поближе и прочитать её…

«Здравствуйте, дорогие мои любители животных! Если вы по какой-то случайности или оплошности оказались в этом сарае, и вы заперты, то жизни вашей, скорее всего, угрожает серьёзная опасность. Имейте в виду, здешние хозяева – это натуральные скоты, в самом что ни на есть прямом смысле этого слова. Дорогие мои друзья, будьте готовы к тому, что они будут вас травить дымом придорожного можжевельника, тем самым, которым ловкие крестьяне травят удивительных и самобытных бобров-людоедов в их необыкновенных болотных хатках. Не будьте бобрами, будьте внимательны и берегите природу. Ваш Николай Дроздов».

Глава 10

«Ах вот в чём эта хитрая задумка! Идти на штурм они не собирались! Зачем же утруждать себя атакой, когда противника возможно лишить сознанья просто горьким дымом, потом уже и умертвить неспешно, в комфортной и спокойной обстановке!».

И как они это собирались делать? Ну конечно же, через дымоход!

Если бы они забрасывали пучки чадящего можжевельника, например, через дыру для игуан, так он просто бросал бы те пучки в кадки с квашеным каштаном.

Свиньин бросается к своему копью и возвращается к дымоходу, поворачивает копьё и древком пытается проверить ход в трубе. Но копьё почти сразу на входе в трубу упирается в препятствие. Сетка! Конечно! Дымоходы запирают сеткой, чтобы туда не забирались игуаны и не дохли там или чтобы токсичные болотные ласточки не проникали через дымоходы в помещение и не строили там гнёзда. А вот дыму сетка не помеха. И в этом он убедился.

У-у-уфффф…

И едва ли ему не в лицо вывалился из трубы клуб едкого дыма с несколькими красными искрами. Да, несомненно, это был горький дым можжевельника. Дым, наполненный веществами одновременно и обезболивающими, и лишающими сознания. Экстрактом можжевельника пользуются анестезиологи, когда на мягкие препараты у пациента нет средств.

– Ну, что там у вас? – доносится из-за двери. Это Руфь продолжает руководить операцией.

– Качаем! – радостно сообщает молодой голос с крыши.

У-у-уфффф…

И ещё один клуб дыма вырывается из дымохода и пока что растворяется под потолком. Видимо, там на крыше у фермеров что-то типа мехов, и они собираются как следует накачать дыма в амбар.

Сколько нужно таких клубов, чтобы юноша потерял сознание? Ну, не так уж и много. Можжевельник очень ядовит. И поэтому Свиньин сразу бросается к торбе, достаёт оттуда, во-первых, маску, вскакивает и мочит её в ближайшей кадушке с квашеным каштаном. Кислая среда… ну, хоть какой-то абсорбент. После сразу надевает маску. Во-вторых, достаёт из торбы сменную рубаху и новые онучи. Юноша кидается к дымоходу, но достать до него, конечно, не может. Тогда он берёт большую двадцативёдерную бочку и начинает быстро её ворочать с таким расчётом, чтобы она встала как раз под трубу. А тут снова…

У-у-уфффф…

Но Свиньин уже установил бочку. Едкий дым режет глаза, но юноша забирается на бочку и, вытерев слёзы, добирается до дымохода и запихивает туда рубаху и онучи, затем спрыгивает с бочки и, взяв копьё, уплотняет свою одежду в трубе. Да, это решит вопрос на какое-то время. Но что ему делать дальше? Молодой шиноби быстро вернулся к своей шкатулке… Он поставил светильник рядом с нею и, глядя на свои заветные баночки с лекарствами и ядами, стал думать.

Но тут опять его от размышлений оторвали голоса снаружи. И на этот раз… Да, Ратибор узнал этот голос, и принадлежал он, несомненно, главному фермеру. Свиньин даже вскочил и подбежал к двери, чтобы расслышать всё, что Бумберг говорит, а тот как раз интересовался:

– Ну, что там у вас?

– Не идёт! – донеслось с крыши. И на этот раз в молодом голосе слышалось разочарование.

– Шауль, что там у вас, у идиотов, не идёт? – интересуется патриарх.

– Дым в амбар не идёт! – расстроенно сообщает Шауль.

– Как не идёт? – почти возмущён Бораш Бумберг. – Что значит не идёт? Почему? Все шел, а тут не идет!

– Кажись, он заткнул трубу… – доносится с крыши уже голос взрослый.

– Вот сволочь! – возмущается патриарх. – Ты погляди на него.

– А мне он сразу показался каким-то изворотливым, – говорит Руфь.

И тут у шиноби в голове созревает план. И он ему нравится:

«Да, да, да, да… Сработать это может!».

Он кидается к своему ларцу и достаёт оттуда одну широкую, чуть приплюснутую баночку. Отвинчивает крышку. Его копьё имеет узкий наконечник из калёной стали. Он хорошо заточен, а на нём множество ложбинок и углублений, как раз для того, чтобы в них укладывался яд при нанесении его на наконечник. И вот именно это сейчас юноша и делал. Экстракт жёлтой спорыньи, смешанный с вазелином, отлично ложился в углубления на наконечнике копья. И после того, как жало было смазано, юноша взял одну из банок с барсуленьим жиром, подошёл к двери и с размаху ударил банкой об пол. Хрясь… Грохот… Осколки стекла вперемешку с мягким жиром разлетаются в разные стороны. А голоса снаружи, обсуждавшие затруднения с дымоходом, вдруг, как по команде, стихли. Кажется, его услышали. И тогда шиноби берёт ещё одну банку и с размаха швыряет её в крепкую дверь амбара. Хрясь… И снова ошмётки жира со стеклом разлетаются по амбару.

– Эй ты…! – тут же доносится из-за двери. – А ты что там делаешь? – это, конечно же, интересуется сам Бораш.

И Свиньин ему сообщает, скорее деловито, чем злорадно:

– Пока я разбиваю банки с жиром.

– Ты, что, дебил? – орёт из-за двери патриарх. Он явно возмущён поведением молодого человека. – Это что за вандализм? Что за неуважение к чужому и, я тебе скажу, нелёгкому труду?

А юноша, пока он возмущается, подходит к двери, снова присаживается и выглядывает через дыру для игуан наружу. Нет… Полосатые носки Бораша ещё далеко, и стоит он неудобно. И тогда шиноби берёт ещё одну банку и снова с усилием кидает её в дверь… Хрясь!

– Да прекрати ты уже! – орёт патриарх. – Что ты делаешь? Что ты задумал?

– Я же сказал, я разбиваю банки; как все побью, за ящики примусь, переломаю их – возьмусь за травы, за те сухие, что висят повсюду, а после подожгу всё это, – спокойно пояснят фермерам Свиньин. – Когда амбара запылает крыша, я попытаюсь выбраться отсюда.

– Да ты задохнёшься от дыма сначала! – орёт патриарх.

– Не задохнусь, на этот случай есть респиратор у меня надёжный.

– Но ты сгоришь!

Шиноби бьёт ещё одну банку о дверь… хрясь… и снова выглядывает в дыру… Бораш уже стоит ближе к дверям, но ещё недостаточно близко… И тогда он отвечает патриарху:

– И попытаюсь всё-таки, а после уж погляжу, как дело обернётся.

– Да что же вы за твари такие, местные гои! Все как один подлецы и негодяи! Самые отвратительные и неблагодарные гои на всём белом свете, – Бораш вне себя. – Готовы сами сдохнуть, лишь бы благородному человеку убытки принести! Нет бы спокойно подох и порадовал всех вокруг… Нет, он будет выкобениваться, кочевряжиться… амбары честным людям поджигать… – потом он орёт, кажется, запрокинув голову: – Шауль, болван, ну что там у вас?!

– Не идёт туда дым, ави! – доносится с крыши молодой голос, он явно расстроен, чуть не плачет.

–Ы-ы-ы!.. – ревёт Бораш, и ревёт уже совсем рядом с дверью. Свиньин который уже раз встаёт на колено… Да, ноги в нитяных полосатых носках в метре от дверей амбара. Шиноби подтягивает к себе копьё, ещё раз глядит на носки и… Ему не очень удобно работать в такой позе, но тем не менее он наносит быстрый и четкий укол. Раз…. И великолепный наконечник копья пронзает щиколотку старика вместе с носком.

– А-а! – доносится из-за двери. И в этом простом звуке слышится больше удивления, чем каких-то иных эмоций. Но когда юноша выдёргивает из раны наконечник копья, в эмоциональном окрасе следующего восклицания уже отчётливо проступают нотки возмущения и непонимании. – А-а-а-а!.. – и как разъяснение непонимания: – Это что ещё за фокусы? Он, что, проткнул мне ногу? У меня, что, кровь? Эй вы, болваны, где вы там, у меня кровь!.. – и теперь крик наполнился совсем новым содержанием. То была густая смесь боли, обиды и негодования: – А-а-а-а-а-а-а!.. Гой-убийца проткнул мне ногу. Что вы стоите, олухи?! У меня кровь, и нога… – и тут уже старик ревел, превосходя все представления Свиньина о голосовых возможностях престарелых людей. – А-а-а!.. У меня немеет нога, помогайте мне!.. Немеет нога.. Помогайте, держите!.. Ну, что вы не держите!.. Не дети, а твари какие-то!..

И Ратибор снова сидится на пол амбара, копьё всё ещё в его руках, и теперь он видит не только носки и башмаки патриарха, теперь перед ним ещё и мясистая икра мужской ноги… Ну разве можно упускать такой случай… Шиноби ещё раз колет кого-то… На этот раз бас был раскатист:

– О-о-о-о!.. Убийца и меня кольнул!..

Свиньин не знал, что это был за человек, но несомненно то, что он имел совсем иную массу тела. И если Бумбергу старшему хватило бы того токсина, что был просто нанесён на жало копья, то в этом случае, для усиления эффекта, чтобы в организме осталось побольше вещества, а вовсе не для того, чтобы причинить лишние страдания несчастному, шиноби проворачивает оружие в ране…

– А-а-а-а-а!.. – крепкое тело рушится наземь. А юноша тут же втягивает копьё в амбар. Дело сделано. Ему теперь осталось только поговорить с этими занятными жителями сельской местности.

А за дверями амбара настоящая суета, возня и паника, и Свиньин с удовлетворением прислушивается к крикам:

– Что вы стали, подонки?! – орёт Бораш. – Вы же видите, отец ваш не может идти, помогите мне!..

– И мне помогите! – орёт тут же бас. – Нога заиндевела!.. Не чувствует ничего!

– Руфь, что там, папаше нашему каюк, что ли? – интересуются с крыши. Судя по высокому голосу это был Шауль.

– Замолчи, замолчи, дурак! – разрывается патриарх. Свиньин снова смотрит в дыру у пола и видит, как его уводят от дверей подальше. Второй же раненый всё ещё валяется на месте, он обхватил свою пронзённую икру и орёт:

– Господи, я уже не чувствую свою ногу, я умираю, да?! А-а-а-а!.. Руфь, скажи мне, я умираю?!

Руфь же только зло кричит ему:

– Откуда мне знать, Герш?! – она передразнивает его: – Ой, я умираю, у меня немеют ноги… Чёртов нытик… Я, что, варю яды по-твоему?

И тогда молодой человек считает, что пришло время начать переговоры. Он наклоняется к дыре и кричит:

– Умрёте вы, скорей всего, к рассвету-у! – он старается говорить громко и отчётливо. Главный его слушатель, конечно же, не Герш, что валяется перед дверями амбара с окровавленной икрой, а старик Бораш, который уже скрылся из виду, – видимо, дети отвели его на пару шагов. – Тогда, когда всё тело онемеет. Кричать не нужно, с духом соберитесь и пункты в завещании проверьте. Возможно, где-то закралась ошибка иль что-то вы решите изменить ввиду последних жизненных событий. Я этот яд сварил совсем недавно, он очень свеж и очень эффективен. Вы попусту теперь не тратьте время, цените всё, что вам ещё осталось…

– В каком ещё завещании?! – срывается на фальцет патриарх. Как и полагал шиноби, он где-то рядом с амбаром. – Ы-ы-ы… Нога немеет… Невозможно стоять… Дайте мне сесть, дураки… Дайте… Я истекаю кровью… Ой, как мне больно… Эй, ты! Чем ты меня отравил, чёртов убийца?.. Чем?

– То древний яд, известный всем шиноби, – откликается юноша с некоторым удовольствием. Он даже сдерживается, чтобы его улыбка не проступала сквозь его слова. – И кровью вы не истечёте, не вол-нуй-тесь. Яд вам сосуды сузит максимально и кровообращение замедлит. Вам скоро станет холодно – то верно, вас даже бить начнёт озноб, возможно. Истечь же кровью – точно не удастся… Вы лучше просмотрите завещанье, пока ещё сознанье не мутится.

– Чтоб ты сдох с такими советами, советчик хренов!.. – заорал в ответ ему Бораш. А потом снова загрустил. – Ы-ы-ы-ы… Вот почему вы такие… Почему? Подлый гой… Пришёл, подлец, в мой дом, и всех изранил, всех отравил, добро моё портит, ещё и амбар собирается сжечь! Я не понимаю! Не понимаю, откуда в вас столько злобы! Столько ненависти к нам, к благородным людям! Ы-ы-ы-ы-ы!..

И ему на этот почти рык умирающего почти льва отвечал раненый в икру таким же рыком…

– О-о-о-о-о-о!..

– Ну ты-то хоть так не вой, – делал ему замечание кто-то из родственников. – Что ты-то воешь?

– Не хочу умирать… – объяснял воющий.

Эти стенания вполне устраивали юношу, они создавали в коллективе селян нужное ему настроение, настроение паники, истерики, нервозности… И, конечно же, добавляли атмосферы в общую какофонию проклятий и стонов замечательные вопросы, что доносились с крыши:

– Руфь, – интересовались сверху молодым голосом, – ну так что, папаша наш с Гершем хрюкнут или нет? А то нам тут не всё слышно!

На что отцелюбивая дочка яростно сообщала наверх:

– Вот слезешь, я тебе так «хрюкну»… Я тебе обязательно по мордасам нахлещу! Сопля! Ави наш ещё бодр, а Герш здоров, как барсулень, они тебе тоже потом вломят, дурошлёп! – и Руфь, кажется, одна из всей семейки сохраняла хоть какое-то здравомыслие во всей этой ситуации, и поэтому она стала стучать кулаком в дверь амбара, чтобы привлечь внимание Ратибора, а потом, когда он откликнулся, женщина задала тот самый вопрос, который юный шиноби ждал:

– Эй ты, гой… А у тебя есть противоядие от этого яда?

Глава 11

Ну что ж… Главное слово было произнесено. «Противоядие!». В конце концов он сам бы его произнёс, но то, что это упомянула противная сторона, только улучшало его позиции. И шиноби начинает свою игру. Он наклоняется к дыре и начинает говорить членораздельно и довольно громко:

– Противоядие? Конечно. Любой шиноби, составляя яды, готовит к ним всегда противоядья. На всякий случай – вдруг неосторожность причиной станет лёгкого пореза, или, возможно, кто-то о пощаде его попросит, и тогда он сможет жизнь сохранить тому, кто умоляет.

– Да бред это всё! – неожиданно громко произносит уверенный мужской голос, которого до сих пор Свиньин не слышал. – Гой просто хочет выбраться из амбара. Ави, вы, что, поверите этому гою? Вы же сами говорили, что гоям нельзя доверять, гои всегда обманут!

– Нисим! Ты болван, что ли! О, Элохим (Господь), надеялся я увидеть своё лицо в первенце своём, но вижу морду козлолося с бородой и пейсами, – сразу реагирует Бораш с заметной истерикой в голосе. – Ты, что, не слышал, у меня отнимается тело! Что мне делать прикажешь? Не верить гою и дождаться, пока онемение доберётся до моего разбитого тобою сердца, или рискнуть и принять противоядие? А?

– Ой, ави… – Нисим, кажется, был не согласен с отцом. – Да что там с вами будет, сейчас ляжете, мы вам самогоночки принесём, отлежитесь, а утром будете как малосольный каштан: крепкий, кислый, весёлый. А этот амбар, так я его сам вместе с гоем сожгу! Гори он огнём, этот амбар!

Свиньин, честно говоря, не ожидал от фермеров такой ожесточённой принципиальности.

«Неужто вдруг они решатся и вправду подпалить амбар?!».

Но он волновался зря, так как тут же выступила против Руфь:

– Да ты, Нисим, от предвкушения наследства умом, что ли, повредился? Вот придумал! Такой отличный амбар жечь, да ещё и полный продуктами!

И сестру тут же поддержал голос с крыши:

– Ави, не слушайте его! Он давно уже сказал нам: как только вы скукожитесь, как отсидят с вами шемиру (проводы, ритуал ночного сидения с усопшим), как он вступит во владение фермой, так он нас всех отсюда выпрет! Оставит только Ваньку-холопа. Он даже божился насчёт этого.

– Да, ави! Выпускайте гоя, а то нам и пойти будет некуда, если вы помрёте! – это был уже голос Шауля.

– Что-то вы развизжались, собаки, – только и смог пробубнить Нисим, да и то не слишком уверенно. Зато уже сам Бораш Бумберг прокричал весьма задорно:

– Руфь! Глупая козлолосиха, ну что ты стоишь, выпускай этого гоя… Давайте мне уже противоядие! А то онемение уже до чресел, до чресел добралось от ноги…

Партия «противоядия» брала над хитрым первенцем верх при помощи численного большинства.

– Да, ави, – отвечала Руфь, – сейчас…

– Подожди, Руфь! – кричали с крыши. – Дай нам сначала слезть.

И юноша стал готовиться. Он вернулся к своей торбе и уложил в неё шкатулку с веществами. А вот небольшую баклажечку с коньяком из вьюна он из торбы-то достал. Взял поудобнее копьё и подошёл к дверям. Но не встал сразу у дверей, а приник к мощному амбарному косяку, взял оружие наизготовку, намереваясь проткнуть кому-нибудь какие-нибудь мягкие ткани, если вдруг понадобится. И… приготовился, как всегда по привычке проверив рукоять вакидзаси. А тем временем по лестнице кто-то простучал деревянными башмаками, а потом уже послышались звуки, которых юноша ждал. Двери отпирались. Молодому человеку пришлось подождать несколько секунд, чтобы глаза его привыкли к свету, и он смог оценить ситуацию у амбара. Один крепкого телосложения раненый лежал в грязи прямо у дверей; ему, правда, пришлось отползти, чтобы двери смогли распахнуться. Старик Бораш сидел на телеге, уложив туда повреждённую ногу. При нём были два его холопа в ошейниках и с дубинами в руках. Там же находились ещё двое мужчин поприличнее. Они были без кольев, но тут же у телеги стояли вилы. Металлические, а не какие-нибудь там. А ещё они как-то стыдливо прятали за спиной правую руку. Был тут и молодой Шауль, этот не стеснялся и держал в руках серп на длинной палке, которым обычно селяне режут спелый тростник. А вот у Руфи ничего такого в руках не было, женщина, судя по всему, полагалась на свои не по-женски увесистые кулаки, которые она до времени упирала в свои немалые бока. Все – ну, кроме обладателей ошейников – смотрели на появившегося из амбара юношу, мягко говоря, взглядами сумрачными. Лица фермеров были тяжелы до угрюмости, тела напряжены, а глаза злы. Хотя они и не казались ему слишком опасными, он, тем не менее, был настороже, стоял спиной к стене, поглядывал по сторонам и держал копьё двумя руками.

«Как колоритны местные селяне, как живописен этот хуторок. Такие господа в иные годы не зря именовались «кулаками». Как точно современники нашли такое ёмкое для них определенье».

– Ну, подонок, – начал переговоры патриарх рода. – Где там твоё противоядие?

– При мне оно, – сообщил шиноби, достал из кармана баклажечку с коньяком и потряс ею перед собравшейся публикой.

– Ну, дай его Осипу! – сразу распорядился Бораш, указав перстом на валявшегося в грязи мужчину. – Пусть сначала он попробует. А то тебе, негодяю гойскому, нет никакой веры, – и, уже обращаясь к раненому, старик добавляет ласково: – Осип, сынок, попробуй, что этот гад там намешал.

– Ну что же… мудрое решенье, – согласился Ратибор. Он подошёл к раненому и, открыв баклажечку, протянул её к лицу, к губам страдальца. Тот, правда, хотел взять сосуд в руку, но юноша не позволил: без рук, пей из моих. Он отвёл руку мужчины и снова поднёс к его губам баклажку. И тот, на этот раз уже послушно, делает один большой глоток. Он хотел отпить ещё, но Свиньин убирает сосуд и демонстративно закрывает его крышечкой.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.