Цена мира. Плоть и сталь

ПРОЛОГ. ЧРЕВО МОСКВЫ

Март 1774 года. Москва. Ивановский монастырь.

Темнота здесь имела вес. Она ложилась на грудь, как могильная плита, забивала ноздри запахом прелой соломы и мышиного помета, втекала в уши вязким, плотным гулом.

Анастасия лежала на боку, подтянув колени к подбородку, пытаясь сохранить крохи тепла под тонким суконным одеялом. Стены кельи, промерзшие за лютую зиму насквозь, «плакали». Ледяной конденсат скатывался по грубой кладке, собираясь в лужицы на земляном полу.

Но не холод не давал ей спать. И не голод, скручивающий желудок в тугой узел.

Звук.

Он доносился снизу. Из того склепа, где не было даже окна-бойницы, где воздух был спертым, как в заколоченном гробу. Там, в вечной тьме, жило Существо. Монахини крестились, проходя мимо той двери, и шепотом называли имя, от которого у всей Москвы стыла кровь: «Салтычиха». Но для Анастасии это была просто Соседка.

Шкряб. Шкряб. Шкряб.

Ногти по камню. Ритмично, монотонно, час за часом. Иногда звук прерывался, и тогда слышалось утробное, булькающее бормотание. Слов разобрать было нельзя – это был язык распадающегося разума, молитва, переходящая в проклятие, и обратно.

Анастасия зажмурилась. Первые недели она затыкала уши, кусала губы до крови, чтобы не закричать. Ей казалось, что безумие заразно, как чума. Что оно просочится через сырую кладку и поселится в ней. Но человек привыкает ко всему. Теперь это шкрябанье стало для неё чем-то вроде биения сердца монастыря. Больного, гнилого сердца.

Луна, холодная и равнодушная, наконец, доползла до узкой щели окна под самым потолком. Тонкий, как лезвие, луч упал на пол, высветив щербатый кирпич у входа.

Пора.

Анастасия села, морщась от ломоты в суставах. Прислушалась. В коридоре было тихо. Стража – два сонных инвалида – обычно дремала у печки в дальнем конце, а игуменья редко спускалась в этот каземат по ночам.

Дрожащей рукой Анастасия пошарила в щели между досками нар. Пальцы нащупали холодный, острый край. Осколок зеркала. Она украла его месяц назад, когда их водили в баню, подобрав с пола разбитое кем-то карманное зеркальце. За такое могли выпороть, могли лишить еды на три дня. Но ей нужно было видеть себя. Чтобы помнить, что она – всё ещё она, а не номер в списке «колодниц».

Она подставила осколок под лунный луч.

Из мутной глубины на неё смотрела незнакомка. Глаза ввалились, став огромными и темными, как провалы. Скулы обтянуты серой, пергаментной кожей. Губы потрескались. Остриженные волосы торчали грязными клочьями из-под съехавшего платка.

– Господи… – шепнула она одними губами. Голос был скрипучим, чужим.

Но она достала зеркало не ради лица.

Она отложила осколок и расстегнула ворот грубого посконного платья. Холодный воздух обжег кожу, но она не поежилась. Её ладони, огрубевшие от стирки ледяной водой, легли на грудь.

Соски были твердыми и болезненными. Прикосновение к ним отдавалось странной, тянущей дрожью. Грудь, несмотря на истощение, налилась тяжестью. Темные ореолы стали шире.

Руки скользнули ниже. Ребра можно было пересчитать, как прутья клетки. Живот впал… или нет? Она надавила пальцами над лобком. Там, в глубине, под слоем мышц и кожи, чувствовалась твердость. Небольшой, плотный бугорок. Как яблоко, спрятанное в одеяле.

Крови не было уже третью луну. Сначала она думала – от голода. У узниц часто пропадало «женское» от скудной еды и страха. Но тошнота по утрам, от которой выворачивало наизнанку, и эта странная тяжесть в груди говорили о другом.

Она беременна.

Анастасия замерла. В тишине камеры шкрябанье за стеной показалось оглушительным.

Ребенок.

В этом месте. В чреве «Русской Бастилии».

Страх, липкий и горячий, ударил в голову. Если игуменья узнает… Матушка Митрофания, с её водянистыми глазами и любовью к «смирению плоти», увидит в этом не чудо, а печать дьявола. Доказательство блуда. Её, Анастасию, заставят стоять на коленях на камнях сутками. Её будут морить голодом, чтобы «изгнать грех». Или, что хуже, ребенка отнимут сразу после родов и отдадут в воспитательный дом, где младенцы мрут как мухи, или просто выбросят в выгребную яму.

– Нет, – выдохнула она.

Это был не просто ребенок. Это была часть Алексея. Единственное, что от него осталось. Его семя проросло в ней вопреки всему – вопреки ссылке, разлуке, тюрьме.

Она снова положила ладонь на низ живота. Теперь движение было другим – не исследовательским, а защищающим. Пальцы растопырились, словно накрывая собой невидимую крепость.

Там, внутри, рос маленький человек. Сын или дочь того, кто умел выживать в серпентарии Зимнего дворца.

Анастасия подняла осколок зеркала. Посмотрела в свои глаза. Страх уходил. На его место приходила холодная, злая ясность. Та самая, которую она видела в глазах Вяземского, когда он смотрел на своих врагов.

– Ты будешь жить, – прошептала она животу. – Слышишь? Ты будешь жить, даже если мне придется перегрызть глотки им всем. Даже если мне придется стать хуже, чем та, за стеной.

Под полом кельи Салтычиха вдруг завыла – протяжно, тоскливо, словно почувствовав рождение новой силы, более страшной, чем её безумие. Силы матери, загнанной в угол.

Анастасия не вздрогнула. Она спрятала зеркало обратно в щель, легла на жесткую солому и свернулась клубком вокруг своего живота.

Она больше не была жертвой. Она была ковчегом.

И она будет ждать.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. СДЕЛКА С ЛЕВИАФАНОМ

Глава 1. Мертвый сезон

Апрель 1774 года. Вяземский уезд, Смоленская губерния.

Грязь летела в лицо жирными, тяжелыми комьями. Она набивалась в ноздри, залепляла глаза, оседала на губах привкусом талого снега и конского пота.

Алексей не вытирал лицо. Он даже не щурился. Он вжимал колени в бока гнедого жеребца, чувствуя, как под кожей животного ходуном ходят мышцы, натянутые до предела. Жеребец хрипел, выбрасывая из ноздрей клубы пара, но Алексей не ослаблял поводья. Наоборот – ударил нагайкой, коротко и зло.

– Ату! – выдохнул он, хотя кричать было не нужно.

Борзые – две грязно-белые тени – уже шли по следу. Они стелились над землей, почти касаясь животами наста, превращаясь в стремительные смазанные пятна.

Апрель в этих краях был похож на затяжную болезнь. Снег уже не был снегом – это была ноздреватая, серая каша, пропитанная водой. Лес стоял черный, мокрый, скелетообразный, с ветвями, похожими на узловатые пальцы мертвецов. Небо висело так низко, что казалось, задень его макушкой – и оно лопнет, пролившись ледяным потоком дождя.

Впереди, метрах в ста, мелькнула серая шкура.

Волк.

Зверь был матерый, но истощенный зимой. Он шел тяжело, проваливаясь лапами в наст, уже понимая, что проиграл. Но он не сдавался. Он огрызался на ходу, щелкая челюстями в сторону настигающих собак.

Алексей почувствовал, как внутри, где-то в солнечном сплетении, развязывается тугой, холодный узел. Это был не азарт. Азарт остался в Петербурге, за карточными столами, где ставкой были судьбы и карьеры. Здесь было другое. Здесь была простая, честная жажда убийства.

Желание увидеть, как чья-то жизнь обрывается. Желание доказать самому себе, что он все еще способен быть причиной чьей-то смерти, а не просто ссыльным, гниющим заживо в родовом имении.

Первая борзая, сука по кличке Метель, вцепилась волку в заднюю лапу. Зверь крутанулся юлой, подминая собаку под себя. Визг, рычание, клубок тел.

Алексей на скаку выдернул из седельной кобуры пистолет. Тяжелый, длинноствольный, подарок отца. Взвел курок одним движением большого пальца.

Конь вынес его на прогалину.

Волк уже сбросил собаку и, припадая на раненую лапу, пытался уйти в ельник. Он повернул голову. На мгновение их взгляды встретились. В желтых глазах зверя не было страха. Там была усталость и ненависть. Та же самая ненависть, что жила сейчас в Алексее.

– Прости, брат, – прошептал Алексей.

Выстрел расколол тишину леса, как удар молота по стеклу. Вороны с карканьем взмыли с верхушек елей.

Волк споткнулся, словно наткнулся на невидимую стену, и рухнул мордой в серый снег. Лапы дернулись в последней агонии и затихли. На грязном снегу быстро расплывалось темное, почти черное пятно.

Алексей осадил коня. Жеребец плясал под ним, кося лиловым глазом на труп хищника. Алексей сунул дымящийся пистолет за пояс и медленно сполз с седла. Ноги, затекшие от бешеной скачки, едва держали.

Он подошел к туше. Сапоги чавкали в весенней жиже.

Волк был мертв. Пуля вошла чисто, под лопатку. Алексей снял перчатку и коснулся жесткой, свалявшейся шерсти на загривке. Она была еще теплой. Но тепло жизни уходило быстро, уступая место холоду апрельской земли.

– Ну вот и всё, – сказал он пустоте. – Тебе повезло. Ты отмучился.

Он достал из кармана кафтана серебряную флягу, отвинтил крышку. Горькое, жгучее хлебное вино обожгло горло, но тепла не принесло. Она лишь немного притупила тупую, ноющую боль в висках, которая не отпускала его уже второй месяц.

Два месяца.

Шестьдесят дней ссылки. Шестьдесят дней без Анастасии.

Он оглядел себя. От былого лоска князя Вяземского не осталось и следа. Дорогой суконный кафтан был забрызган грязью и кровью (на прошлой неделе он сам свежевал кабана, и пятна так и не отстирались). На щеках – трехдневная щетина, жесткая и черная. Лицо похудело, черты заострились, сделав его похожим на хищную птицу.

Егерь, старый Пантелей, выехал на поляну на своей косматой лошаденке, за ним шли двое дворовых людей. Старик с опаской посмотрел на барина, потом на убитого волка.

– Славный выстрел, Алексей Петрович, – просипел он, не слезая с седла. – Шкуру снимать будем?

Алексей сплюнул на снег. Запах крови был металлическим.

– Оставь воронам, – бросил он, отворачиваясь. – Пусть жрут. Здесь все друг друга жрут.

Он с трудом взобрался обратно в седло. Азарт ушел, оставив после себя свинцовую тяжесть и тошноту.

Дорога к усадьбе шла через поле. Впереди, на холме, показался дом. Родовое гнездо Вяземских. Когда-то величественное, теперь оно напоминало старый склеп. Штукатурка с колонн облетела, обнажив красный кирпич, похожий на содранную кожу. Окна первого этажа были заколочены досками – дров не хватало, чтобы отапливать все крыло.

У ворот, покосившихся от старости, никого не было. Дворовые прятались по избам, стараясь не попадаться барину на глаза. Они его боялись. И правильно делали. Новый Алексей Вяземский был страшен в своем пьяном молчании и вспышках холодной ярости.

Он въехал во двор. Грязь, лужи, запах навоза.

«Вот мой дворец, – подумал он, глядя на облезлый фасад. – Вот мой бал. Маскарад закончился. Начался пир стервятников».

Он бросил поводья подбежавшему мальчишке-конюху, даже не взглянув на него, и тяжело зашагал к крыльцу, оставляя за собой мокрые следы на гнилых досках. Ему нужно было выпить. И ему нужно было забыться. Любым способом.

Дом умирал вместе с заходом солнца.

Как только серые сумерки вползли в окна, огромная, гулкая тишина накрыла усадьбу. Свечей не хватало – жгли лучины, от которых по углам разбегались длинные, пляшущие тени.

Алексей сидел в отцовском кабинете. Здесь всё оставалось, как при старом князе: тяжелые дубовые шкафы с книгами, которые никто не читал, пыльные портьеры, чучело медведя в углу. Только теперь на столе, прямо поверх счетов и долговых расписок, стоял графин с мутным полугаром и лежала краюха черного хлеба.

Он пил молча, методично, как принимают горькое лекарство. Стакан за стаканом. Но алкоголь не брал его. Вместо забвения он приносил лишь злую, холодную ясность.

В дверь тихо поскреблись.

Алексей не обернулся. Он знал, кто это.

– Входи, – буркнул он, глядя в окно на черную стену леса.

Дверь скрипнула. В комнату вошла Аксинья, молодая вдова конюха, которую приставили к барину «для услуг». Она была статной, с широкими бедрами и тяжелой грудью, скрытой под простым сарафаном. В ней была та грубая, здоровая красота, которая пахнет парным молоком и печью.

Она поставила на стол миску с горячей кашей.

– Поел бы, барин, – тихо сказала она. Голос у неё был низкий, грудной. – Пантелей сказывал, ты волка взял. Устал поди.

Алексей медленно повернул голову. Его взгляд, пустой и тяжелый, скользнул по ее фигуре. Она поежилась, но не отвела глаз. В деревне шептались, что молодой князь «порченый», что он душу дьяволу продал, но Аксинье он нравился. В нем была сила, пугающая и притягательная.

– Запри дверь, – сказал он.

Аксинья замерла на секунду, потом молча повернула ключ в замке. Щелчок прозвучал как выстрел.

Она подошла к нему, уже зная, что делать. Алексей не встал. Он протянул руку, грубо, по-хозяйски ухватил её за запястье и потянул на себя. Она покорно опустилась на колени перед креслом, положив голову ему на колени. От неё пахло травами и потом. Живым, теплым телом.

– Разденься, – приказал он.

Она поднялась. Пальцы, привыкшие к тяжелой работе, неловко путались в завязках сарафана. Рубаха упала на пол. В полумраке её тело казалось белым пятном. Полная грудь с темными сосками, круглый живот, мощные бедра.

Алексей смотрел на неё, как на тот же кусок мяса, что и на охоте. В этом взгляде не было желания, только голод. Голод утопающего, которому нужно ухватиться хоть за что-то, чтобы не пойти ко дну.

Он встал, расстегивая штаны. Подошел к ней вплотную.

– Повернись.

Аксинья послушно оперлась руками о край тяжелого дубового стола, смахнув долговые расписки. Она тихо вздохнула, прогибая спину.

Он вошел в неё резко, одним толчком, без ласки, без подготовки. Она вскрикнула, но тут же закусила губу, заглушая стон. Алексей двигался жестко, ритмично, вколачивая в неё свою злость, свою боль, свою ненависть к этому дому, к этой ссылке, к самому себе.

Он закрыл глаза.

На секунду ему показалось… Нет. Не смей.

В темноте под веками вспыхнул образ: тонкая, как тростинка, фигура в шелках, запах лаванды, нежная кожа, которая вздрагивает от каждого прикосновения. Анастасия. Её имя застряло в горле комом битого стекла.

Он открыл глаза. Перед ним была чужая спина, чужие волосы, пахнущие дымом.

Реальность ударила его наотмашь. Он зарычал сквозь зубы, ускоряя темп, превращая акт любви в наказание. Он хотел вытрясти из себя память, хотел раствориться в этом грубом, животном трении плоти о плоть.

Аксинья стонала под ним, принимая его тяжесть, её ногти скребли по полированному дереву стола.

Всё закончилось быстро. Алексей кончил с хриплым, сдавленным рыком, содрогаясь всем телом, словно в припадке.

Он отстранился сразу же, как только спазм прошел. Натянул штаны, не глядя на женщину.

– Уходи, – бросил он, отворачиваясь к окну.

Аксинья тяжело дышала, опираясь о стол. Она поправила волосы, подтянула рубаху. В её глазах мелькнула обида, но она промолчала. Здесь не принято было перечить.

Когда дверь за ней закрылась, Алексей остался один.

В комнате снова стало тихо. Запах секса и пота смешивался с запахом старой бумаги.

Алексей подошел к столу. Налил полный стакан. Руки его дрожали. Это было не облегчение. Это было еще большее падение. Он чувствовал себя грязным. Словно он предал Анастасию не телом, а тем, что пытался заменить её этим.

Он выдвинул ящик стола.

Там, на бархатной подкладке, лежал пистолет. Тот самый, из которого он убил волка. Он был заряжен.

Алексей взял оружие. Холодная сталь приятно холодило ладонь. Он поднес ствол к виску. Металл пах порохом и смертью.

В виске пульсировала жилка. Тук-тук-тук.

Как просто. Одно движение пальца – и не будет ни боли, ни грязи, ни воспоминаний. Не будет Вязьмы, не будет Империи.

Он закрыл глаза.

Перед мысленным взором снова возникло лицо Насти. Она смотрела на него с укоризной.

«Трус», – прошептала она в его голове.

Алексей опустил пистолет. Ударил стволом по столу так, что дерево треснуло.

– Будь ты проклята, – прошептал он в пустоту. – Будь ты проклята, Катенька. Императрица.

Он опрокинул в себя стакан, не чувствуя вкуса. Упал в кресло и уставился в темноту, ожидая, когда пьяный сон, черный и без сновидений, наконец, накроет его с головой.

За окном начинался дождь.

Глава 2. Циклоп

Апрель 1774 года. Усадьба Вяземских.

Сон был похож на смерть – черный, бездонный провал, в который Алексей рухнул, едва закрыв глаза. Но выбраться из него оказалось труднее, чем из могилы.

Его вырвал из забытья не луч солнца, а звук. Настойчивый, яростный лай собак во дворе. Потом – грохот копыт по раскисшей земле. Крики.

Алексей рывком сел в кресле. Голова взорвалась болью, словно в затылок ударили кистенем. Во рту пересохло, привкус полугара стоял в горле комом.

Дверь распахнулась с такой силой, что ударилась о стену, сбив кусок штукатурки. На пороге стоял Пантелей. Старый егерь трясся, его лицо, обычно красное от ветра, было белым, как мел.

– Барин! – выдохнул он, комкая в руках шапку. – Барин, там… Солдаты! Окружают дом!

Алексей мгновенно протрезвел. Хмель выжгло адреналином.

«Началось», – холодно подумал он.

Он знал, что этот день настанет. Екатерина не прощает дерзости. Ссылка была лишь отсрочкой. Теперь за ним прислали палачей. Или, что еще хуже, курьеров от Степана Ивановича Шешковского, «кнутобойца» из Тайной экспедиции. Значит, не Сибирь. Значит, Петропавловская крепость и дыба.

Взгляд Алексея упал на стол. Пистолет лежал там же, где он его оставил. Заряженный.

Он схватил тяжелую рукоять. Палец привычно лег на спуск.

– Уходи, Пантелей, – тихо сказал Алексей, поднимаясь. Ноги держали плохо, но рука была твердой. – Беги через черный ход. Скажешь, что спал на конюшне.

– Алексей Петрович, да как же… – заскулил старик.

– Вон!

Пантелей исчез. Алексей остался один посреди полутемного кабинета. Снаружи слышался топот тяжелых сапог по ступеням крыльца. Скрипнула входная дверь.

Алексей взвел курок. Щелчок прозвучал сухо и четко.

Он не дастся им живым. Он видел тех, кто возвращался из застенков Шешковского – сломанные куклы с вырванными ноздрями и перебитыми суставами. Нет. Он князь Вяземский. Он умрет здесь, в своем доме, и заберет с собой первого, кто переступит порог.

Шаги в коридоре. Громкие, уверенные. Так ходят не гости. Так ходят хозяева.

Дверь кабинета снова отворилась.

Алексей вскинул пистолет, целясь в грудь вошедшему.

– Стой! – рявкнул он. – Пулю в лоб получит первый же!

В комнату вошел офицер. Высокий, широкоплечий, в темно-зеленом мундире с красными отворотами. Золотой эполет тускло блеснул в свете догорающей лучины. За его спиной в коридоре маячили тени еще троих солдат с мушкетами.

Это были не сыскари Тайной экспедиции в серых кафтанах. Это были преображенцы. Элита. Личная гвардия Императрицы.

Офицер остановился, увидев направленный на него ствол. На его молодом, гладко выбритом лице не дрогнул ни один мускул. Он лишь слегка приподнял бровь, словно увидел не смертельную угрозу, а дурную манеру.

– Опустите оружие, князь, – голос у офицера был спокойным, даже скучающим. – Если бы мы хотели вас убить, мы бы просто подожгли этот сарай с четырех углов.

Алексей не опустил пистолет.

– Кто таков? – спросил он, щурясь от головной боли.

– Поручик гвардии Нарышкин, – представился офицер, делая шаг вперед. – У меня приказ доставить вас. Немедленно.

– Куда? В Тайную?

Нарышкин усмехнулся. Усмешка вышла тонкой, знающей.

– Берите выше, Алексей Петрович. Вас ждут на почтовой станции в Ямской слободе. И тот, кто ждет, очень не любит, когда его заставляют скучать.

Алексей медлил. Почтовая станция? Для ареста это странно. Для казни – тем более.

– А если я откажусь?

– То мне приказано доставить вас силой, – Нарышкин кивнул на своих солдат за спиной. – Связанным, как барана. А если будете стрелять… Что ж, тогда мои люди переколют штыками всю вашу дворню. Начиная с той девки, что выбежала от вас час назад.

Алексей стиснул зубы так, что желваки свело судорогой. Он понял, что поручик не блефует. Эти «зеленые кафтаны» исполнят приказ, не моргнув глазом.

Он медленно опустил пистолет. Аккуратно положил его на стол, дулом к стене.

– Дайте мне десять минут, – глухо сказал он.

– У вас пять, – отрезал Нарышкин. – Карета у крыльца.

Алексей подошел к умывальнику в углу. Зачерпнул горстью и плеснул ледяной водой в лицо, смывая липкий пот, грязь и остатки пьяного дурмана. Вода обожгла кожу, заставила кровь бежать быстрее.

Он вытерся жестким полотенцем. Посмотрел на себя в мутное зеркало над умывальником.

Из зазеркалья на него глядел загнанный зверь с красными глазами. Но зверь этот был еще жив.

«Ладно, – подумал он. – Поглядим, кто там дергает за нитки».

Он сбросил пропотевшую рубаху и начал одеваться. Движения были быстрыми, точными. Он надевал не просто одежду – он надевал броню. Камзол, перевязь, сапоги.

Через пять минут на крыльцо вышел не пьяный помещик, а опальный, но гордый дворянин.

Во дворе фыркали кони. Черная карета без гербов напоминала катафалк.

Нарышкин распахнул дверцу.

– Прошу, князь.

Алексей шагнул в темноту салона, чувствуя спиной взгляды перепуганных дворовых. Колеса скрипнули, и экипаж рванул с места, унося его прочь от мертвого дома в неизвестность ночи.

Карета остановилась так же резко, как и тронулась. Дверца распахнулась, впуская внутрь сырой, стылый воздух ночи.

– Приехали, – коротко бросил Нарышкин.

Алексей выбрался наружу, стараясь не морщиться от боли в затекших ногах. Вокруг была темнота, прорезанная пятнами факелов. Это была обычная почтовая станция – грязный двор, покосившийся колодец, запах прелого сена и конского навоза. Но сегодня эта дыра выглядела как военный лагерь перед битвой.

Всюду были люди. Солдаты Преображенского полка, курьеры в забрызганных грязью плащах, грумы, чистящие породистых лошадей. В центре двора стояла огромная дорожная карета-dormeuse, запряженная восьмеркой коней – настоящий дом на колесах, способный вместить полк.

– Сюда, – Нарышкин указал на дом станционного смотрителя.

Из трубы валил густой дым – печи топили нещадно. Окна, обычно слепые и мутные, сияли ярким, праздничным светом, словно внутри давали бал.

Алексей поднялся на крыльцо. Часовой у двери – гренадер ростом с версту – молча отступил, пропуская их.

Едва Алексей переступил порог, его ударила волна жара.

Внутри было душно, как в турецкой бане. Воздух был густым, тяжелым, пропитанным ароматами, которым не место в смоленской глуши: запах дорогого воска, жареного гуся с яблоками, крепкого табака и… ананасов?

Комната смотрителя преобразилась до неузнаваемости. Грязные половицы были застелены персидскими коврами, в ворсе которых тонул сапог. На грубо сколоченном столе, где обычно ели щи деревянными ложками, стояло серебряное блюдо с истекающим жиром мясом, хрустальные графины с рубиновым вином и ваза с экзотическими фруктами.

Свечей было сотни. Они горели везде – в шандуалах, на столе, на подоконниках, создавая слепящий, дрожащий свет.

В центре этого великолепия, развалившись в глубоком вольтеровском кресле (которое, видимо, привезли с собой), сидел Человек-Гора.

Григорий Александрович Потемкин.

Он был полуодет. Поверх шелковой ночной рубашки наброшен роскошный бухарский халат, расшитый золотыми драконами, но на ногах – простые стоптанные туфли на босу ногу. Его огромная, медвежья фигура заполняла собой половину комнаты. Черные волосы, густые и спутанные, падали на лоб.

Алексей замер. Два месяца назад он виделся с Потемкиным при дворе, на той роковой встрече с Императрицей – но там тот себя сдерживал. Здесь же сидел настоящий хозяин Империи. Дикий, нечесаный, страшный.

Потемкин не поднял головы. Он держал в руке куриную ножку и с аппетитом, громко чавкая, вгрызался в мясо. Жир тек по его подбородку.

– Ну, чего встал как истукан? – пророкотал он голосом, похожим на шум камнепада. – Входи, князь. Закрой дверь, дует.

Алексей шагнул вперед. Нарышкин остался снаружи, плотно притворив дверь.

Потемкин поднял лицо.

Алексей невольно вздрогнул. Левый глаз фаворита был скрыт черной повязкой – память о недавней неудачной операции (или драке с Орловыми, как шептались в салонах). Но правый глаз… Правый глаз смотрел на Алексея с пугающей, пронзительной ясностью. Это был глаз циклопа, который видит человека насквозь, до самого дна души.

– Выглядишь паршиво, Алексей Петрович, – констатировал Потемкин, отбрасывая обглоданную кость на серебряный поднос. – Худой, злой. Краше в гроб кладут. Не кормит тебя смоленская землица?

– Я не знал, что меня везли сюда, чтобы обсудить мой рацион, ваше превосходительство, – холодно ответил Алексей. Он не поклонился.

Потемкин хмыкнул. Ему понравилась дерзость. Он вытер жирные руки о край бархатной скатерти – жест варвара и царя одновременно.

– Сядь, – он кивнул на табурет напротив. – В ногах правды нет. А правда нам сегодня понадобится.

Алексей сел, держа спину неестественно прямой.

– Вина? – Потемкин плеснул из графина в кубок. – Бургундское. Матушка прислала.

– Я не пью с тюремщиками.

Потемкин расхохотался. Смех его был громким, раскатистым, от него дрожало пламя свечей.

– Тюремщики? Дурак ты, князь. Я – твой спаситель. Если у тебя, конечно, мозгов хватит спастись.

Он резко подался вперед. Лицо его изменилось. С него слетела маска добродушного обжоры. Теперь перед Алексеем сидел хищник. Государственный деятель.

– Слушай меня, Вяземский. И слушай внимательно. Второго раза не будет. Война с туркой завязла. Румянцев – великий полководец, но как дипломат он… – Потемкин сделал неопределенный жест рукой. – Он привык рубить головы, а не завязывать узлы. Турки тянут время. Они знают про Пугачева. Знают, что у нас Урал полыхает, что Казань под угрозой. Они ждут, когда мы надорвемся на два фронта, чтобы ударить.

Алексей молчал. Политический расклад был ему известен, но он не понимал, зачем он здесь.

– Нам нужен мир, – продолжил Потемкин, понизив голос. – Не просто перемирие, а мир. Крым должен быть наш. Черное море должно быть нашим. Но визирь упирается. У него есть козыри. И у него есть… слабости.

Он вперил свой единственный глаз в Алексея.

– Твой покойный папенька, Петр Андреевич Вяземский, был великим казнокрадом. Но он был и великим шпионом. Он вел «черную кассу» посольского приказа. Он знал, кого и за сколько можно купить в Стамбуле. У кого из пашей долги, кто любит мальчиков, а кто продает секреты французам.

Алексей усмехнулся, но усмешка вышла горькой.

– Вы опоздали, Григорий Александрович. Архивы отца изъяты. Шешковский перерыл всё. Каждую бумажку, каждый вексель. А то, за что я гнию в этой ссылке, дневник моего отца – Императрица лично сожгла, вы же сами видели. Всё превратилось в пепел.

Потемкин медленно потянулся к тяжелому кожаному саквояжу, стоящему у ножки кресла.

– Императрицы – женщины эмоциональные, – пророкотал он, расстегивая застежки. – Они хотят, чтобы история была чистой и красивой. Как на парадном портрете. А мы, государственные мужи, знаем: история делается в грязи.

Он достал увесистую стопку пожелтевших листов, в толстой кожаной папке. И швырнул её на стол перед Алексеем.

Документы упали с тяжелым, глухим стуком, от которого жалобно звякнул хрусталь.

– Екатерина приказала сжечь. А я приказал – приберечь. На черный день. – Потемкин подмигнул своим живым глазом. – Вот он и настал, этот день.

Алексей смотрел на стопку листов как завороженный. Он узнал их. Это были они, утаенные отцом в Новодевичьем монастыре документы. В них он сохранил всё самое опасное. То, за что убивают.

– Бери, – приказал Потемкин. – Это твое оружие, князь. Здесь имена, суммы, слабости. Здесь компромат на половину Дивана султана. Шешковский, дуболом, искал заговоры против матушки, а я искал рычаги.

Алексей протянул руку, коснулся желтой бумаги.

– Почему я? – тихо спросил он. – У вас сотни дипломатов. У вас Репнин. У вас целый штат шпионов. Зачем вам опальный ссыльный?

Потемкин откинулся в кресле, сцепив жирные пальцы на животе.

– Потому что дипломаты – чистоплюи. Им этикет мешает. А ты, Алешка… ты битый. – Голос фаворита стал жестче. – Я помню тебя в семьдесят первом. Ты был мальчишкой, но ты понюхал пороху в том походе. Ты видел турок не на картинках. Ты знаешь их обычаи, их язык, их подлость.

Потемкин на секунду замолчал, и его взгляд стал тяжелым.

– И я помню того парня. Никиту. Друга твоего. Ты видел смерть близко. Ты умеешь ненавидеть. А дипломат, который не умеет ненавидеть – это просто почтовый голубь. Мне не нужен голубь. Мне нужен волкодав.

Слова ударили Алексея в самое сердце. Никита Баратынский. Имя, которое он старался забыть, чтобы не бередить старые раны. Потемкин знал. Этот циклоп знал всё.

– Бери папку, – голос Потемкина стал деловым. – Поедешь к Румянцеву. Не официально. Как мой личный порученец. Найдешь подход к турецким переговорщикам. Шантаж, подкуп, яд – мне плевать. Ты используешь каждую бумажку из этой папки, но выгрызешь мне этот мир.

– А взамен?

– Взамен я даю тебе бумагу. Помилование для Анастасии. И разрешение вывезти её… скажем, в дальнее имение. Под надзор, но живую.

– Вашему слову грош цена, Григорий Александрович, – зло бросил Алексей. – Вы предадите меня, как только получите трактат.

Потемкин улыбнулся. На этот раз улыбка была почти человеческой. Усталой и немного грустной.

– Может быть, – кивнул он. – Я политик, князь. Я продаю и покупаю людей каждый день. Но другого покупателя у тебя нет. Либо ты играешь со мной в эту игру, либо через месяц твоя Настя сдохнет в подвале, а ты сопьешься в своей Вязьме. Выбор за тобой.

В комнате повисла тишина. Слышно было только, как трещит воск в свечах и как за окном воет апрельский ветер, швыряя мокрый снег в стекла.

Алексей смотрел в единственный глаз Циклопа. Он понимал, что попал в капкан. Но в этом капкане была маленькая, призрачная надежда.

– Мне нужны гарантии, – сказал он. – Письменные. И деньги. Много денег. Золотом. На подкуп… и на расходы.

Потемкин удовлетворенно хмыкнул. Он понял, что рыба заглотнула наживку.

– Будет тебе золото, – он подвинул к Алексею кубок с вином. – И бумага будет. Пей, посол. За Империю. А главное помни: героев любят мертвыми, а ты мне нужен живой.

Алексей взял кубок. Вино было темным, густым, похожим на венозную кровь.

– За цену мира, – тихо сказал он и залпом осушил бокал.

Потемкин снова вгрызся в куриную ножку. Машина государственного управления, смазанная человеческими судьбами, снова заработала.

Глава 3. Прощание с тенью

Апрель 1774 года. Усадьба Вяземских.

Свеча догорала. Воск оплыл бесформенной лужей, похожей на застывшую лаву, и фитиль уже тонул в ней, чадя черным, жирным дымом.

Алексей сидел за столом, не чувствуя холода, который к рассвету пробрался в дом через щели в рассохшихся рамах. Перед ним лежал чистый лист плотной голландской бумаги. Рядом стояла чернильница с засохшим на горлышке ободком.

До рассвета оставался час.

Он обмакнул перо. Рука, которая три часа назад твердо держала кубок с вином перед лицом Потемкина, теперь предательски дрожала.

Ему было двадцать два года. В любом веке в этом возрасте смерть кажется чем-то далеким, почти невозможным, а любовь – единственной религией, ради которой стоит жить. Он хотел кричать. Он хотел выплеснуть на бумагу всё, что жгло его изнутри эти два месяца.

Перо коснулось бумаги. Скрип был громким в мертвой тишине дома.

«Душа моя, Настя…»

Он остановился. Клякса расплылась черной звездой.

«Если ты читаешь эти строки, значит, я жив. Значит, я не сдался. Я заключил сделку, страшную сделку, но она – единственный путь к тебе. Я еду на юг, в самое пекло войны, чтобы купить твою свободу. Потемкин обещал…»

Алексей писал быстро, не следя за почерком. Слова толкались, наезжали друг на друга. Он писал о том, как задыхается без неё в этой ссылке. О том, что каждую ночь видит её во сне. О том, что чувствует её боль, как свою собственную.

«…Держись. Заклинаю тебя всем святым – держись. Не верь им. Не верь стенам. Я вернусь. Я выгрызу этот мир у султана, я принесу его Императрице на блюде, и тогда никто не посмеет…»

Он исписал лист до конца. Дыхание сбилось, сердце колотилось о ребра, как птица в клетке. Он отложил перо. Перечитал написанное.

Это было прекрасное письмо. Искреннее. Полное надежды и любви восемнадцатилетней девочки и двадцатидвухлетнего юноши, которых разлучила безжалостная машина Империи.

Алексей закрыл глаза.

И вдруг он увидел это письмо не своими глазами.

Он увидел его глазами Степана Ивановича Шешковского, начальника Тайной экспедиции.

Он представил, как сухие, ухоженные пальцы главного палача России берут этот лист. Как он читает эти строки, беззвучно усмехаясь. «Связь с государственным преступником… Планы побега… Сделка с фаворитом…»

Каждое слово «люблю» в этом письме превращалось в «виновна». Каждое обещание спасти становилось доказательством заговора. Если игуменья перехватит письмо… Если курьера остановят на тракте…

Это письмо не спасет Анастасию. Оно убьет её. Оно станет тем самым камнем на шее, который утянет её на дно.

Алексей открыл глаза. Взгляд его изменился. Юношеский блеск исчез, уступив место холодной, взрослой пустоте.

– Дурак, – прошептал он. – Какой же я дурак.

Он взял лист двумя пальцами. Бумага хрустнула.

Слова любви. Слова надежды. Единственная ниточка, связывающая его с ней.

Он поднес край листа к умирающему пламени свечи.

Бумага занялась неохотно, но потом огонь, почуяв пищу, жадно лизнул чернильные строчки. Желтый язык пламени пополз вверх, пожирая «Настю», «Потемкина», «свободу».

Алексей держал горящий лист до последнего, пока жар не обжег пальцы. Потом разжал руку. Черный, невесомый пепел упал на стол, рассыпавшись серой пылью.

В комнате запахло гарью.

Алексей смахнул пепел на пол и растер его сапогом.

Теперь не было улик. Не было обещаний. Была только тишина.

– Моя любовь будет немой, – сказал он темноте. – И оттого она будет страшнее.

Он задул свечу. Комната погрузилась во мрак, но в этом мраке Алексей Вяземский видел свой путь яснее, чем при свете дня. Время слов прошло. Настало время стали.

Он встал, чувствуя, как внутри защелкнулся затвор.

– Федор! – негромко, но властно позвал он. – Тащи сундуки. Мы уезжаем.

Дверь отворилась без стука, но тихо. В комнату боком, словно краб, протиснулся парень с огромным окованным железом сундуком на плече.

Это был Федор. Сын старой кухарки, выросший на заднем дворе усадьбы, он был ровесником той новой, жесткой жизни, которая наступила для Алексея. Восемнадцать лет, вихрастый, с носом-картошкой и глазами, в которых светилась та особенная, мужицкая хитрость, что помогает выжить там, где ломается дворянская честь.

Он с грохотом опустил сундук на пол.

– Тяжелый, зараза, – выдохнул он, утирая лоб рукавом армяка. – Пантелей хотел старый, дубовый дать, да я не взял. Говорю: «Дед, нам с барином не приданое везти, а кости свои спасать. Нам полегче надо».

Алексей едва заметно улыбнулся. Федор был единственным в доме, кто не смотрел на него как на покойника или сумасшедшего.

– Правильно сделал, Федька, это старый отцовский походный сундук, он-то мне и нужен. Помогай, времени у нас мало.

Алексей подошел к столу, где уже были разложены вещи. Это был не багаж путешественника, а набор для выживания.

– Ну, давай укладывать, – скомандовал князь.

Федор ловко принялся за дело. Руки у него были быстрые, цепкие.

– Белье исподнее на дно, – бормотал он, уминая рубахи. – Сюртук вощеный – сверху, чтоб под рукой был, дождь на дворе хлещет, так… для встреч всяких парадный кафтан кладем… А это что, барин?

Он поднял с края стола тяжелую бутыль с темной жидкостью и бумажный пакет с сероватым порошком.

– Уксус и хина, – ответил Алексей, проверяя замки на дорожных пистолетах. Щелк-щелк. Кремень высек искру. – Мы едем туда, Федор, где вода убивает быстрее, чем пуля. А комары страшнее турок.

Федор с уважением посмотрел на порошок.

– Понял. От лихоманки, значит. – Он сунул пакет в голенище запасного сапога и утрамбовал в сундук. – Так оно надежнее будет. Авось не отсыреет.

Алексей отложил пистолеты и взял со стола самое главное. Потертую кожаную папку, которую дал ему Потемкин.

В комнате повисла тишина. Федор, почувствовав перемену в настроении хозяина, замер.

Алексей подошел к сундуку.

– Вынь всё обратно, – тихо приказал он.

Федор не задавал вопросов. Он быстро вытряхнул уложенные вещи. Алексей нажал на неприметный сучок на дне ларца – тот подался, открывая узкую нишу «двойного дна». Тайник, который отец однажды показал ему, сказав: «Запоминай, Алексей, авось пригодится в жизни».

Князь положил туда папку. Сверху бросил пару золотых монет – для отвода глаз, если разбойники вдруг найдут тайник, пусть думают, что это просто схрон для денег.

– Об этом молчать, – Алексей посмотрел Федору прямо в глаза. – Даже если резать будут.

– Могила, Алексей Петрович, – серьезно кивнул парень. В его глазах не было страха, только деловитость. – Я ж понимаю. Мы с вами в одной лодке. Вы потонете – и меня сожрут.

Алексей кивнул. Ему нравилась эта простота. Верность, основанная на общем интересе, крепче, чем верность из-под палки.

– Теперь золото.

Алексей высыпал на стол горсть тяжелых империалов – деньги Потемкина. Золото тускло блеснуло в свете огарка свечи.

– В пояс зашей, – приказал он. – И себе в воротник пару монет запрячь. Мало ли… разминемся.

Федор достал иглу и суровую нитку. Пока он, высунув кончик языка от усердия, зашивал монеты в подкладку широкого кожаного пояса, Алексей одевался.

Он сбросил домашний халат. Надел простую льняную рубаху, поверх – стеганый поддоспешник (защита от холода и, возможно, от шального ножа). Потом – грубый дорожный сюртук темно-синего сукна. Никаких кружев, никаких лент. Ботфорты, смазанные дегтем, плотно обхватили икры.

За голенище правого сапога он сунул узкий, хищный кинжал.

– Готово, барин, – Федор протянул ему пояс. Теперь он был тяжелым, как кандалы, но эта тяжесть грела душу.

Алексей застегнул пояс на талии. Проверил, как выходят пистолеты из карманов.

Он подошел к зеркалу. Оттуда на него смотрел чужой человек. Не придворный щеголь, не пьяный помещик. На него смотрел офицер. Угрюмый, собранный, опасный.

– Ну что, Федор, – сказал он, надевая треуголку без галунов. – Прощайся с мамкой. Едем мы далеко. И дай Бог нам вернуться.

Федор шмыгнул носом, но улыбнулся широко и бесшабашно:

– Да что с мамкой прощаться, она меня перекрестила уже. А вернуться – вернемся, Алексей Петрович. Куда ж мы денемся? Нас черти не берут, мы сами как черти.

Он подхватил сундук – теперь уже легко, словно в нем были не вещи, а пух.

– Русский дух грязи не страшится! – подмигнул он и первым шагнул к двери.

Алексей задержался на секунду. Он окинул взглядом комнату. Пустой стол, пепел от письма на полу, заправленная кровать, на которой он так и не спал.

Он задул последний огарок свечи.

– Пора, – сказал он темноте.

Двор усадьбы утопал в сизой предрассветной мгле. Дождь, мелкий и нудный, не прекращался со вчерашнего вечера, превращая землю в жирное, чавкающее месиво.

Посреди двора стоял тарантас – легкий, но крепко сбитый экипаж с кожаным верхом, поднятым гармошкой. Четверка лошадей, мохнатых и парящих на холоде, переступала ногами, меся грязь. Их шкуры уже намокли и потемнели.

Алексей вышел на крыльцо, кутаясь в дорожный плащ-епанчу. Сырой воздух ударил в лицо запахом мокрой псины и талого снега.

Старый Пантелей стоял у колеса, проверяя ступицу. Увидев барина, он снял шапку, подставляя седую голову дождю.

– Лошадки свежие, Алексей Петрович, – проскрипел он. – Но дорога – чисто квас. До большака бы добраться, а там полегче будет.

Алексей кивнул. Он спустился по ступеням, стараясь не поскользнуться на гнилых досках.

Федор уже сидел на козлах, натянув армяк на самый нос. Он был возбужден предстоящей дорогой, глаза его блестели из-под мокрой челки. Для него этот отъезд был не бегством, а приключением.

– Ну что, Федька, не увязнем? – спросил Алексей, подходя к тарантасу.

– Не извольте беспокоиться, барин! – весело отозвался парень, перехватив вожжи. – Увязнем – на себе вынесем. Русская грязь – она своя, родная. Она держит крепко, но и отпускает, если знать, как просить.

Алексей усмехнулся. В этой народной философии была правда.

Он поставил ногу на подножку, собираясь нырнуть под кожаный навес кибитки. И тут он почувствовал на себе взгляд. Тяжелый, жгучий.

Он обернулся.

На крыльце, прижавшись плечом к дверному косяку, стояла Аксинья.

Она выскочила в чем была – в одной рубахе и накинутом на плечи платке. Её босые ноги покраснели от холода. Мокрые волосы прилипли к щекам.

Она не плакала навзрыд, по-бабьи. Она просто смотрела. В её глазах, обычно покорных и спокойных, сейчас плескалась такая тоска, такая собачья преданность и немая боль, что Алексею стало не по себе.

Она любила его.

Для него она была просто дворовой девкой, теплым телом, спасавшим от зимней стужи и одиночества. Крепостной, чьим долгом было служить барину в постели так же, как долгом Пантелея было служить на конюшне. Он никогда не думал о ней как о человеке с душой.

А она, оказывается, живая. И ей больно.

Аксинья подняла руку, словно хотела перекрестить его или позвать, но тут же уронила её, скомкав край передника. Губы её беззвучно шевельнулись. «Вернись», – прочитал он по ним. Или, может быть: «На кого ж ты меня…».

Внутри Алексея шевельнулось что-то похожее на жалость. Или на вину. Ему захотелось подойти, сказать что-то доброе, может быть, дать денег…

Но он тут же задавил этот порыв.

Он – хищник, уходящий на охоту. Хищники не оборачиваются. Жалость – это слабость. А он поклялся оставить все слабости в этом доме. У него есть только одна женщина, ради которой он живет, и эта женщина сейчас задыхается в каменном мешке за сотни верст отсюда.

Лицо Алексея затвердело. Он встретился глазами с Аксиньей – и его взгляд был холоден и пуст, как дуло пистолета. Он посмотрел сквозь неё, словно она была лишь частью обветшалого фасада усадьбы.

Аксинья поняла этот взгляд. Она вздрогнула, словно её ударили хлыстом, и опустила голову, пряча слезы.

Алексей рывком забрался в тарантас.

– Пантелей, – бросил он, не глядя на слугу. – Дом на тебе. Береги всё. А коли не вернусь… ты знаешь, что делать. Духовная грамота у стряпчего в городе.

– Господь с вами, Алексей Петрович, не говорите так… – забормотал старик, истово крестясь.

– С богом! – крикнул Федор и свистнул, взмахнув кнутом.

Лошади дернулись, натянули постромки. Колеса чавкнули, неохотно выбираясь из грязной колеи, и закрутились, разбрызгивая жидкую глину.

Тарантас качнулся, набирая ход.

Алексей откинулся на жесткую кожаную спинку сиденья. Он слышал, как колеса шуршат по гравию аллеи, как скрипят рессоры. Он не стал выглядывать в маленькое оконце, чтобы в последний раз взглянуть на дом.

Он знал, что Аксинья всё еще стоит на крыльце, босая, на ветру, и смотрит им вслед, пока экипаж не скроется за поворотом. Но это было уже неважно.

Усадьба Вяземских осталась позади. Мертвый сезон закончился.

Впереди была бесконечная серая лента дороги, ведущая на войну.

– Пошел! Пошел, родимые! – кричал Федор, и его голос тонул в шуме дождя.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ВОСТОЧНЫЙ ГАМБИТ

Глава 4. Дунайский Стикс

Конец мая 1774 года. Болгария. Окрестности крепости Шумла.

Сначала появился запах.

Он ударил в ноздри задолго до того, как из-за холмов показались первые дозоры. Это был не запах дыма или пороха, который Алексей помнил по семьдесят первому году. Это был запах огромного, больного, потеющего зверя.

Тяжелый, густой смрад тысяч человеческих тел, конского навоза, хлорной извести и сладковатой, тошнотворной гнили. Так пахла не победа. Так пахла война, зашедшая в тупик.

Тарантас, скрипнув рассохшимися осями так жалобно, словно у него ломались кости, накренился набок. Колесо с чавканьем перевалило через раздувшийся труп мула, брошенного в придорожной канаве.

Алексей, сидевший внутри кибитки, вцепился в деревянный борт побелевшими пальцами, чтобы не вылететь наружу. Каждый ухаб отдавался в позвоночнике тупой болью. Рессоры давно ослабли, и последние сто верст они ехали, считай, на голых осях.

– Добрались, барин, – хрипло каркнул с козел Федор.

Алексей поднял голову. Кожаный верх тарантаса был откинут гармошкой назад – от духоты под ним можно было сойти с ума, да и сама кожа потрескалась и местами порвалась.

На Федора было страшно смотреть. От румяного, вихрастого парня, который полтора месяца назад весело свистел, выезжая из Вязьмы, осталась тень. Глаза запали и лихорадочно блестели на почерневшем от солнца и пыли лице. Губы потрескались до крови. Дорожный армяк превратился в лохмотья, пропитанные грязью всех губерний от Тулы до Валахии. Он правил четверкой лошадей механически, ссутулившись, как старик. Лошади шатались, их бока, покрытые коркой засохшей грязи и пены, ходили ходуном.

Сам Алексей выглядел не лучше.

Он похудел так, что ребра можно было пересчитать через рубаху. Щеки ввалились, трехнедельная щетина покрывала лицо жесткой коркой. Но страшнее всего были руки – они мелко, едва заметно дрожали. Не от страха. От истощения и той злой, звериной вибрации, что не отпускала его последние версты.

Он был пуст. В нем не осталось ни мыслей о высокой миссии, ни страха перед будущим. Остался только голод. И инстинкт: дойти.

– Вижу, – ответил он. Голос был похож на скрежет камня о камень. – Правь на холм, Федя.

Тарантас, подгоняемый слабым щелчком кнута, вполз на гребень.

Внизу, в широкой долине, раскинулся Город.

Это не было похоже на парадные биваки, которые рисовали на картах в Петербурге. Это было море серого, грязного холста, колышущееся под палящим балканским солнцем. Тысячи палаток, расставленных, казалось, до самого горизонта. Земля вокруг была изрыта, изранена траншеями и рвами.

По периметру, словно хребет гигантского динозавра, тянулась линия сцепленных телег – вагенбург. За ней торчали хищные иглы рогаток.

А над всем этим висело марево пыли и звука. Гул. Низкий, утробный гул сорокатысячной армии.

В ушах Алексея тонко, назойливо зазвенело.

Дзиииинь.

Он поморщился, тряхнул головой. Этот звон был его старым знакомым. Привет из семьдесят первого. Тогда, под Журжей, турецкое ядро ударило в бруствер в двух шагах от Алексея с Никитой. Их обоих швырнуло взрывной волной, выбив дух и слух на неделю.

Тогда его и признали негодным к службе. «Глухое повреждение», – написал лекарь. Мальчишек отправили домой, в Петербург, лечить нервы водами и вином.

Но сейчас мальчишки не было.

– Ну, родимые, еще немного, – пробормотал Федор, дергая вожжи.

Экипаж начал спуск. Тормозной башмак визжал, сдерживая инерцию тяжелой повозки на склоне.

– Смотри в оба, Федор, – Алексей вглядывался в приближающийся лагерь. – Здесь свои опаснее турок.

Они въехали в зону отчуждения.

Дорога здесь превратилась в месиво. Мимо них проползла телега, груженная чем-то, накрытым рогожей. Из-под рогожи торчала посиневшая босая нога. Похоронная команда. Возница, солдат с замотанным грязной тряпкой лицом, равнодушно стегнул клячу.

Алексей вдохнул горячий, зловонный воздух.

Его желудок свело спазмом. Они не ели нормально уже три дня – сухари с плесенью да мутная вода из бурдюка. Но голода не было. Была только жажда действия.

– Стой! Кто идет? – раздался окрик.

Перед ними выросла застава. Двое егерей в зеленых куртках, выгоревших до желтизны, преградили путь штыками. Штыки их фузей уперлись в грудь коренной лошади. Солдаты смотрели на экипаж с подозрением – слишком уж жалко он выглядел для господского выезда, но слишком богато для простого маркитанта (четверка лошадей, крепкая оковка сундука, видневшегося в ногах у пассажира).

Алексей медленно поднялся в тарантасе. Он выпрямился во весь рост, опираясь рукой на грязную дугу верха. Несмотря на лохмотья и истощение, в его осанке проступило то, что нельзя смыть грязью. Власть. И бешенство.

– Волонтер, – тихо, но четко произнес он, глядя поверх голов солдат. – Князь Вяземский. С личным пакетом к фельдмаршалу Румянцеву. От генерала-аншефа Потемкина.

При имени «Потемкин» старший егерь дернулся, словно от удара током. Он переглянулся с напарником. В их глазах мелькнула смесь страха и презрения.

– Бумага есть? – хмуро спросил солдат.

Алексей медленно, чтобы не спровоцировать выстрел, расстегнул сюртук. Достал из-за пазухи пакет, завернутый в вощеную ткань. Печать с императорским вензелем тускло блеснула на солнце.

Егерь не стал брать пакет в руки – слишком высока честь, да и страшно. Он лишь глянул на печать и отступил на шаг, опуская штык.

– Проезжай, барин. Только коней побереги, тут коновалов дефицит. Да и к Самому тебя в таком возке могут не пустить… Злой он нынче.

– Пропустят, – Алексей спрятал пакет. – Трогай, Федор.

Федор гикнул, и тарантас, скрипя и переваливаясь, въехал в ворота вагенбурга. Лагерь сомкнулся вокруг них, как пасть левиафана.

Вокруг кипела жизнь. Солдаты в одних портах чистили ружья кирпичной пылью, сидя прямо на земле. Казаки варили кулеш, и запах дыма немного перебивал смрад выгребных ям. Кузнецы били молотами, выправляя ободья пушек. Кто-то стонал в палатке, кто-то смеялся, кто-то искал вшей в швах мундира.

Никто не обращал на них внимания. Двумя изможденными тенями больше, двумя меньше. Здесь, на Дунае, жизнь стоила дешевле медного пятака.

– Барин, – шепнул Федор, озираясь. – А тут страшно. Страшнее, чем в лесу ночью.

– Это не страх, Федя, – ответил Алексей, глядя на ряды серых палаток, уходящие в бесконечность. – Это война. Добро пожаловать в ад.

Тарантас, скрипя всеми сочленениями, вполз в ворота вагенбурга и замер. Четверка лошадей, некогда сильных, стояла, опустив головы, с боков капала пена, смешанная с грязью.

Алексей с трудом вылез из повозки. Ноги коснулись земли, но земля качалась.

– Стой здесь, – приказал он Федору, положив руку на борт тарантаса. – Глаз с сундука не спускать. Если кто подойдет – стреляй. Потом разберемся.

– Понял, барин, – Федор достал из-под облучка тяжелый пистолет и сунул его за пояс. Вид у него был такой свирепый, что проходивший мимо маркитант поспешил свернуть в сторону.

Алексей огляделся. Ему нужен был квартирмейстер.

Штабная палатка с флагом, обозначающим канцелярию, нашлась в центре второй линии. Вокруг толпились адъютанты, посыльные, лекари – муравейник, живущий по строгим военным законам.

Алексей, шатаясь от усталости, отодвинул полог.

Внутри за шатким столом, заваленным реестрами, сидел грузный офицер в расстегнутом мундире – обер-квартирмейстер, немец с красным, потным лицом. Он орал на какого-то щуплого подпоручика:

– Нету! Я не рожаю овес! Пусть ваши драгуны жрут солому!

Он повернулся к Алексею, и его глаза налились кровью:

– А вам чего? Тоже овса? Или жалование за прошлый год? Вон отсюда!

– Мне нужно место, – тихо сказал Алексей. Голос его был хриплым, но в нем звучал металл. – Я князь Вяземский. Волонтер. Прибыл из Петербурга.

Слово «князь» заставило немца на секунду заткнуться. Он окинул Алексея взглядом – грязный сюртук, небритое лицо, пыль на сапогах.

– Волонтер? – переспросил он с ядовитой усмешкой. – Это значит «бездельник», который хочет орден? У меня в реестре нет свободных палаток. Здесь люди спят на земле.

– У меня есть бумага от генерал-адъютанта Потемкина, – Алексей положил руку на грудь, где под слоями грязной одежды лежал пакет.

Немец скривился, словно съел лимон.

– Потемкин далеко, а турки близко. Бумага не греет. – Он махнул рукой в сторону окраины лагеря, где кончались ровные ряды палаток и начинались коновязи и выгребные ямы. – Вставайте в четвертой линии, за егерями. Если найдете место. Палаток нет. Довольствия нет. Сена нет. Следующий!

Алексей вышел на воздух. Его трясло. Хотелось вернуться и разбить немцу лицо эфесом шпаги, но он понимал – это бессмысленно. Здесь он никто.

Он вернулся к тарантасу.

Федор сидел на козлах, грызя сухарь. Вокруг уже собралась кучка любопытных солдат – поглазеть на «барина-оборванца».

– Ну что, Алексей Петрович? – спросил Федор. – Куда нас определили? В палаты белокаменные?

– В четвертую линию, к коновязям, – сплюнул Алексей. – Правь туда.

Они нашли пятачок сухой земли между лазаретной палаткой и телегами фуражиров. Запах здесь был такой, что глаза слезились, но выбирать не приходилось.

– Сгружай, – скомандовал Алексей.

Вдвоем они стащили с тарантаса тяжелый окованный сундук. Тот самый, с двойным дном. Алексей сел на него сверху, чувствуя спиной жесткое дерево. Внутри лежало его будущее – документы и деньги. Пока он сидит на нем, он жив.

Федор, проявив чудеса смекалки, загнал тарантас так, чтобы он закрывал их от ветра, и натянул между колесами и оглоблями кусок старой парусины. Получился шалаш.

– Жить можно, – бодро заявил парень, вытирая руки о штаны. – Сейчас костерок запалим, кипятку сообразим. А там, глядишь, и лошадок пристроим. Я там мужика видел, каптенармуса, у него глаза добрые, за полтину пустит к сену.

Алексей не слушал. Он смотрел на свои руки. Грязь въелась в поры так глубоко, что казалась татуировкой.

– Воды, Федор, – сказал он. – Найди воды. Много. Мне нужно отмыться.

– Зачем, барин? Ночь скоро.

– Затем, что к Румянцеву я не пойду свиньей. Доставай мундир.

Федор открыл сундук. Алексей подвинулся.

Сверху, под слоем рубах, лежал сверток, завернутый в промасленную бумагу и холст. Федор развернул его бережно, как святыню.

Синий бархатный кафтан с серебряным шитьем. Белоснежная (ну, почти) сорочка с кружевами. Чистые кюлоты.

Это было единственное чистое пятно в радиусе десяти верст.

– Греем воду, Алексей Петрович, – вздохнул Федор, доставая помятое ведро. – Будем из вас человека делать.

Через час, когда солнце начало садиться, окрашивая дым костров в кровавый цвет, у тарантаса происходило преображение. Алексей, стоя по пояс голым на ветру, обливался теплой водой, смывая с себя дорожную пыль, пот и унижение последних недель. Он брился опасной бритвой, глядя в осколок зеркала, который держал Федор.

Когда он надел мундир, застегнул серебряные пуговицы и поправил шпагу, Федор присвистнул.

– Орел, – сказал он. – Чистый орел. Только глаза…

– Что глаза? – резко спросил Алексей.

– Глаза у вас, барин, страшные. Как у того волка, что вы в Вязьме застрелили.

– Это хорошо, – Алексей взял пакет с печатью Потемкина. – Медведи уважают волков. Жди здесь. Охраняй сундук, головой отвечаешь.

Он развернулся и зашагал к центру лагеря, к большому шатру фельдмаршала. Грязь чавкала под его начищенными (насколько это было возможно) сапогами, но он уже не замечал её.

Он шел на свой главный бой.

У шатра главнокомандующего было тихо. Эта тишина была неестественной посреди гудящего лагеря, словно в центре урагана. Часовые – гренадеры в высоких шапках-митрах – стояли неподвижно, как истуканы.

Адъютант, молодой лощеный капитан, преградил Алексею путь. Он сморщил нос, уловив запах дешевого табака и конского пота, который, несмотря на вылитую воду и переодевание, все еще исходил от князя.

– Фельдмаршал занят. Карты. Никого не велено…

Алексей молча отстранил его рукой. Жест был спокойным, но в нем было столько свинцовой тяжести, что капитан поперхнулся и отступил.

Алексей откинул тяжелый бархатный полог и шагнул внутрь.

В шатре пахло воском, старой бумагой и крепким, густым кофе. Жара здесь стояла такая, что воздух казался плотным.

В центре, склонившись над огромным столом, заваленным картами, стоял человек.

Пётр Александрович Румянцев. Живая легенда.

Он был огромен. Тучное, массивное тело, казалось, заполняло собой всё пространство. На нем не было мундира – из-за невыносимой духоты фельдмаршал остался в просторной полотняной рубахе, расстегнутой на груди, и домашнем шлафроке (халате), наброшенном на плечи. Его седые, редеющие волосы были растрепаны, лицо блестело от пота.

Он тяжело дышал. Каждый вдох давался ему с хрипом – сказывалась и тучность, и дурной климат.

Румянцев не обернулся на звук шагов. Он водил толстым пальцем по карте, что-то бормоча себе под нос.

– Я же сказал – вон, – пророкотал он, не поднимая головы. – Пока я не закончу диспозицию, пусть хоть сам Султан ждет.

– Султан подождет, Ваше Сиятельство, – тихо произнес Алексей. – А вот Потемкин – вряд ли.

Румянцев замер. Его палец остановился на точке с надписью «Шумла». Он медленно, всем корпусом, развернулся.

Тяжелый, свинцовый взгляд из-под набрякших век уперся в Алексея. В этом взгляде не было интереса – только раздражение льва, которого отвлекли от еды назойливые мухи.

– Вяземский, – произнес он, словно пробуя фамилию на вкус. – Сын Петра?

– Он самый.

– Похож, – буркнул фельдмаршал. – Те же глаза. Волчьи.

Он подошел к походному креслу и тяжело рухнул в него. Дерево жалобно скрипнуло.

– Ну, давай свою бумагу. Вижу же, жжет карман.

Алексей протянул пакет. Румянцев сорвал печать, не глядя на вензель. Пробежал глазами по строкам. Усмехнулся. Усмешка была недоброй.

– «Оказать содействие…», «надежный человек…», «государственная необходимость…» – он отшвырнул письмо на стол. – Григорий пишет красиво. Как всегда. Теперь он у нас Фаворит, ему виднее из Зимнего дворца, как брать крепости.

Он поднял глаза на Алексея.

– А вы, князь? Выглядите так, будто вас жевали волки, да выплюнули, потому что невкусный. Мундир висит, как на пугале. Щеки ввалились. Руки дрожат. Пьете?

– Нет. Спешил, – ответил Алексей. – Две тысячи верст за месяц. Сквозь грязь.

– И ради чего такая спешка? Орден захотелось? Чин? Или кредиторы в Петербурге прижали?

Румянцев взял со стола крохотную чашечку с кофе, сделал глоток.

– Я здесь не ради чинов, Петр Александрович. Мне нужен мир. Быстрый мир.

– Всем нужен мир, – огрызнулся фельдмаршал. – Вон, солдаты в лагере мечтают о мире. Офицеры мечтают о мире, потому что у них деревни Пугачев жжет. А турки мира не хотят. Визирь сидит в Шумле, как клещ, и ждет, пока мы сдохнем от поноса и лихорадки.

Он вдруг подался вперед, и его лицо оказалось совсем близко. От фельдмаршала пахло старостью, аптекарскими настойками и кофе.

– Потемкин пишет, что вы знаете турок. Что у вас есть «рычаги». Какие к дьяволу рычаги у мальчишки-волонтера, когда у меня, фельдмаршала, их нет?

– У меня есть то, чего нет у вас, – жестко ответил Алексей, выдержав взгляд. – Мне нечего терять. И у меня нет совести. Дипломатической совести. Я готов делать грязную работу, Ваше Сиятельство. Подкуп, шантаж, убийство. Всё, что ускорит подписание трактата хотя бы на день.

Румянцев долго смотрел на него. В глазах старого полководца мелькнуло что-то похожее на уважение. Или на узнавание.

– В семьдесят первом, – вдруг сказал Румянцев, – под Журжей. Я помню тот бой. Там полегло много хороших ребят. Вы были там?

– Был. Получил оглушение.

– Значит, порох нюхали.

Румянцев кивнул, словно подтверждая свой диагноз.

– Злой вы, князь. Это хорошо. Злость – это топливо. На одной «любви к Отечеству» здесь долго не протянешь. Здесь нужно уметь ненавидеть.

Он с кряхтением поднялся. Подошел к карте.

– Я не возьму вас в штаб. Здесь вы сгниете от скуки или станете шпионить за мной для Потемкина. А я этого не люблю.

Его палец ткнул в карту, севернее Шумлы.

– Здесь стоит авангард. Корпус генерал-поручика Суворова. Слышали о таком?

– Слышал. Чудак.

– Чудак? – Румянцев хмыкнул. – Безумец. Гений. Он единственный, кто не стоит на месте. Он хочет выманить турок из крепости и дать генеральное сражение. Он лезет в самое пекло.

Фельдмаршал повернулся к Алексею.

– Поезжайте к нему. К Козлудже. Передайте ему от меня устный приказ: «Действовать по обстановке, но дерзости не убавлять». И скажите, что я прислал ему «волкодава».

– К Суворову? – переспросил Алексей.

– К нему. Если выживете в его мясорубке – значит, Потемкин был прав, и вы чего-то стоите. Тогда и поговорим о ваших «рычагах» на переговорах. А если сложите голову… – Румянцев развел руками. – На войне как на войне. Я напишу, что вы пали героем.

Алексей поклонился. Сухо, по-военному.

– Благодарю, Ваше Сиятельство. Это именно то, что мне нужно. Пекло.

– Ступайте, – махнул рукой Румянцев, снова склоняясь над картой. – И помойтесь еще раз, князь. От вас несет смертью.

Алексей вышел из шатра.

Вечерний воздух, показавшийся ему раньше смрадным, теперь ударил в лицо свежестью по сравнению с духотой штаба.

Он сделал глубокий вдох.

– К Суворову, – прошептал он. – Значит, к Суворову.

Он направился к коновязям, где его ждал Федор, сундук и разбитый тарантас. Гамбит начался. Фигура сделала ход.

Глава 5. Чудак-генерал

Начало июня 1774 года. Авангард русской армии. Район деревни Гирсово.

Дорога от Шумлы к авангарду заняла два дня. И с каждой верстой ландшафт менялся.

Холмы становились круче, овраги – глубже, а лес, тот самый «Безумный лес» Делиорман, подступал к тракту плотной, зеленой стеной. Оттуда, из чащи, тянуло сыростью и чужим, недобрым вниманием. Казалось, за каждым кустом кизила сидит турецкий стрелок.

Но страшнее леса была тишина. Здесь не было обозов, не сновали курьеры. Это была «ничья земля», серая зона между молотом Румянцева и наковальней визиря.

– Барин, гляди! – Федор, привстав на козлах, указал кнутом вперед.

Впереди, в низине у небольшой речушки, курились дымы.

Алексей, ехавший верхом (лошадь отдохнула, и он пересел из опостылевшего тарантаса в седло), приложил ладонь ко лбу, защищаясь от солнца.

Лагерь корпуса генерала-поручика Суворова открылся внезапно. И первое, что бросилось в глаза – у него не было стен.

Ни вагенбурга из сцепленных цепями телег, ни глубоких рвов, ни частокола рогаток, за которыми пряталась армия Румянцева. Лагерь лежал открытым, словно приглашая врага в гости. Палатки стояли не ровными, как по линейке, улицами, а группами, рассыпанными по складкам местности, чтобы труднее было накрыть их артиллерийским огнем.

– Чуднó, – пробормотал Федор, осаживая коней. – А где ж они прячутся? Если турок наскочит – всех же как кур перережут.

– Они не прячутся, Федя, – ответил Алексей, чувствуя, как по спине пробежал холодок азарта. – Они охотятся.

Они спустились к реке.

Если у Румянцева лагерь напоминал огромный, больной город, то здесь царил муравейник, в который ткнули палкой.

Вечер только наступал, но никто не отдыхал.

На лугу справа рота гренадер отрабатывала штыковой бой. Солдаты были без мундиров, в одних рубахах, мокрых от пота. – Коли! – ревел унтер-офицер с перевязанной головой. – Р-раз! Приклад! Два! Штыком! Три! Глухие удары прикладов по набитым соломой чучелам сливались в единый ритм. Бах-хрясь-бах. В этом не было парадной красоты плац-парада, была лишь злая, экономная механика убийства.

Чуть дальше, у коновязей, казаки не играли в кости, а правили шашки оселками. Вжик-вжик-вжик. Звук стали о камень висел в воздухе тонким комариным звоном.

Алексей вдохнул воздух. Здесь не пахло хлоркой и болезнью. Пахло дымом, дегтем, лошадиным потом и… кашей. Густой, наваристой гречневой кашей с салом.

У больших котлов, врытых в землю, сидели солдаты. Они ели молча, быстро, работая ложками. Офицеры сидели тут же, на бревнах, не гнушаясь черпать из общего котла. Граница между «благородиями» и «нижними чинами» здесь стерлась. Осталась только граница между живыми и мертвыми.

– Стой! – дорогу им перегородил разъезд донцов. Бородатые, в лихо заломленных папахах, они смотрели на пришельцев цепко, оценивающе. – Куда прешь?

– К генералу Суворову, – Алексей тронул шляпу. – Пакет от фельдмаршала.

Казак сплюнул сквозь зубы.

– От Румянцева? Ну, валяй. Вон та изба, что с краю. Только гляди, барин, у нас тут не паркет. Александр Васильевич нынче не в духе, может и поленом огреть.

Он махнул нагайкой в сторону покосившейся мазанки на окраине деревни. Крыша была крыта почерневшей соломой, плетень наполовину развален. У входа не было ни часовых в парадных митрах, ни знамен.

Только два егеря в зеленых куртках сидели на завалинке и чистили шомполами штуцеры. Рядом, привязанная к колышку, паслась тощая казацкая лошаденка – видимо, личный «скакун» генерала.

Алексей спешился. Ноги гудели.

– Федор, тарантас к обозу. Найди кашеваров, накорми лошадей. И сам поешь. Здесь, похоже, голодом не морят.

– Будет сделано, – Федор уже принюхивался к мясному духу, и его глаза, ввалившиеся за дорогу, загорелись жизнью.

Алексей поправил перевязь, отряхнул пыль с мундира (хотя это было бесполезно – за два дня он снова превратился в серое сукно) и направился к избе.

Он ожидал увидеть штаб. Карты, адъютантов, писарей.

Но когда он подошел ближе, из открытого окна мазанки вылетел стул.

Он грохнулся в пыль перед ногами Алексея, потеряв одну ножку.

Следом из окна высунулась всклокоченная голова. Лицо узкое, сухое, нос хищный, глаза горят голубым огнем.

– Врешь, каналья! – крикнула голова кому-то внутри невидимому. – Не так! «Глазомер, быстрота, натиск!» А у тебя что? «Топтание, жевание, сон»? Переписать!

Голова исчезла.

Алексей замер, глядя на сломанный стул. Егеря на завалинке даже не пошевелились, продолжая драить стволы. Привыкли.

– Это и есть генерал? – спросил Алексей у одного из них.

– Он самый, – спокойно ответил солдат, дунув в ствол. – Александр Васильевич нынче в ударе. Турка чует.

Алексей глубоко вздохнул, перешагнул через стул и толкнул скрипучую дверь.

Внутри его ждал Хаос. Но в этом хаосе, он чувствовал, рождалась Победа.

В избе пахло сушеными травами и мышами.

Внутри было сумрачно – маленькие оконца едва пропускали свет, а единственная свеча, прилепленная прямо к краю грубого дощатого стола, чадила, отбрасывая дерганые тени.

Алексей переступил порог и замер, вытянув руки по швам.

– Волонтер князь Вяземский! Прибыл с пакетом от фельдмаршала Румянцева!

В ответ – тишина.

В избе, казалось, никого не было. Стол завален картами, огрызками хлеба и какими-то книгами на французском. На лавке брошен мундир с генеральскими эполетами, используемый, судя по всему, как подстилка для кота.

Вдруг из-за печи выметнулась тень.

Это был невысокий, щуплый человек в одной полотняной рубахе до колен и портках, заправленных в стоптанные сапоги. Он был бос на одну ногу. Волосы – седоватые, редкие, торчали во все стороны, как перья испуганной птицы.

Человек подскочил к столу, схватил книгу, захлопнул её с хлопком, похожим на выстрел, и вдруг, глядя прямо в глаза Алексею, пронзительно, на одной ноте, закричал:

– Ку-ка-ре-ку!!!

Крик был настолько натуральным, что у Алексея заложило уши. Это был не голос человека, это был голос разбуженного на рассвете петуха, возвещающего атаку солнца.

Алексей не вздрогнул. Мускул на его лице не дрогнул. Он продолжал стоять смирно, глядя на «петуха» с вежливым вниманием. Румянцев предупреждал.

Человек-генерал (а это был Суворов) замолчал так же внезапно, как и начал. Он склонил голову набок, прищурил один глаз – ярко-голубой, детский и страшный одновременно.

– Не испугался? – быстро спросил он. Голос его был скрипучим, отрывистым.

– Никак нет, ваше превосходительство. Петух – птица полезная. Будит совесть.

Суворов хмыкнул. Он вскочил на лавку, пробежал по ней, как мальчишка, и спрыгнул прямо перед Алексеем, оказавшись ниже его на голову. Но Алексею показалось, что генерал смотрит на него сверху вниз.

– Совесть, говоришь? – Суворов ткнул его пальцем в грудь, прямо в пуговицу мундира. – А у тебя она есть, князь? Или продал в Петербурге за этот кафтан?

– Кафтан старый, ваше превосходительство. А совесть… она как порох. Держу сухой.

– Складно звонишь! – Суворов вдруг развернулся на пятках, схватил со стола пакет, который Алексей даже не успел протянуть. Сорвал печать зубами.

Он читал молниеносно, по диагонали, бормоча под нос: – «Румянцев… старый лис… осторожность… волонтер…» – Он скомкал письмо и швырнул его в угол, к коту. – Бумага терпит, а штык – нет!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.