Екатерина Бельская
Рубелия. Герцогиня из пепла

Глава 1

Жар острой болью проходил по всему телу, а в ушах бешено стучало сердце, но Рубелия продолжала бежать. Ветки, словно костлявые пальцы, цеплялись за обгоревшие кружева рукавов, царапали лицо, запутывали волосы, пахнущие дымом и смертью. В предательской тишине, треск веток под ногами казался громче пушечного выстрела. Большие, старые деревья склонялись и выли, как стая собак.

Или это и правда собаки?

– Я должна выжить, – зубы стучали, заглушая мысль: «А для чего?»

Босые ноги стерлись в кровь, когда впереди Рубелия увидела небольшую хижину.

Внутри горел свет и она остановилась, прислушалась. Детский смех. Внутри женщина средних лет что-то месила у печи, её одежда и руки были в муке. Возле нее, словно два тёплых вихря, бегали два темноволосых мальчика. Они носились вокруг грубого стола, подбегали к матери, хватали с тарелки обрывки теста, а она, не отрываясь от работы, строго грозила им пальцем. Над очагом висел котёл, откуда валил сытный, жирный пар – запах тушёной дичи и кореньев донёсся даже сюда, сквозь щели.

Взор Рубелии затуманился. Вместо чужих мальчишек, она вдруг увидела другое лицо – круглое, с ямочками, в брызгах вишнёвого варенья.

Анника. Ей тоже было семь, когда она объявила кухню своим местом. Она лепила пирожки из всего, что попадалось под руку, щедро сдабривая их драгоценным столичным вареньем отца. Рубелия помнила, как та, вся перемазанная в муке, с гордостью подсунула ей под нос первое творение: комок теста с липкой начинкой.

«Вкусно? Я буду кухаркой!»

Отец, услышав это, чуть не лопнул от смеха. Улыбки родителей и сестры вспыхнули в памяти яркой, жгучей вспышкой – и тут же обратилисьпеплом.

Пепелбыл на её языке сейчас. Пепелбыл всем, что от них осталось.

Рука девушки, сама не зная когда, сжалась в кулак так, что ногти впились в ожоги на ладони. Новая боль вернула её в настоящее. К холодному стеклу, к чужому уюту, к собственному отражению – призраку среди живых.

«Анника никогда не вырастет. Никто не попробует её пирожков. И никто… никто не будет смеяться над её глупыми мечтами».

Воздух стал горьким, невыносимым. От напряжения в горле Рубелия закашлялась – сухим, надрывным лаем, который выдал её с головой.

Сзади раздался глухой тяжёлый шаг. Девушка резко повернулась – и её в упор коснулось холодное дуло ружья.

– Кто ты? – его голос был низким, как далёкий гром.

Рубелия не могла пошевелиться. Страх сковал её.

Он грубо ткнул ей ружьём в бок, заставив вскрикнуть от боли.

– Я спросил, кто ты?! – теперь в его голосе прорвалось раздражение.

– Что происходит?! – из распахнутой двери, заливая всё вокруг светом, выбежала Лаура. В её руках была метла, которую она сжимала с материнской решимостью. – Кто это?!

Она посмотрела на девушку: босые, истерзанные ноги…порванное платье… ожоги на беспомощных руках… лицо, испачканное сажей, но с невероятными глазами – цвета тёплого мёда и испуга.

Рубелия дрожала мелкой, неконтролируемой дрожью. Она была похожа на раненного птенца.

– Боже правый, Дарвин, опомнись! Убери ружьё! – голос Лауры прозвучал тихо, но с такой силой, что даже охотник на мгновение замер. Она оттолкнула ствол и, не раздумывая, схватила Рубелию за тонкие запястья.

– Лаура! Ты что делаешь! – Дарвин не опустил ружья. Он стоял на пороге, массивный и недовольный, как скала, преграждающая путь.

– Лаура!

Но она уже вела Рубелию внутрь, создавая своим телом щит между ней и мужем.

– Нельзя впускать в дом первого встречного! Ты понимаешь?! – Он тяжело шагнул за ними, и половицы заскрипели. Его присутствие, его гнев наполнили хижину густым, давящим воздухом.

Лаура усадила Рубелию на табурет у жаркой печи, буквально заслонив её от мужа, и бросила ему через плечо фразу, твёрдую, как гранит:

– Сейчас она не «первый встречный». Сейчас она – раненый ребенок в нашем доме.

Мальчики, что только играли, притихли и наблюдали из-за лестницы, как их мама возится на кухне с незнакомкой. В её волосах, грязных и слипшихся, вспыхивали в свете свечи странные искры – темно-красные, как багряный закат, что всегда предвещает бурю. Руки девушки были в ожогах; некоторые пузырились мерзкими, полупрозрачными волдырями, от которых самим мальчишкам стало не по себе.

Она не стонала. Не плакала. Сидела прямо и неподвижно, будто изваяние, в которое вдохнули только боль. Тишину нарушали лишь тяжёлые вздохи Лауры да мягкий шорох, когда она накладывала на руки прохладную, резко пахнущую луковую кашицу.

– Милая, где же ты так… – Лаура водила пальцами над ожогами, боясь даже прикоснуться сильнее. – Кто же это с тобой…

Она подняла глаза, полные немого вопроса.

– Как тебя зовут?

Девушка медленно подняла взгляд. Она открыла рот, и из груди вырвался хрип:

– Меня зовут Ру… Лея. – Она едва поймала себя, сжав зубы на слоге «Ру». Имя отозвалось в горле горьким комом.

Лаура, будто не готовая к тому, что призрак заговорит, вздрогнула. Но тут же её лицо озарила тёплая, обезоруживающая улыбка.

– Ну, слава Богу, заговорила. Лея. Красивое имя.

Из угла комнаты, где тени были гуще всего, донёсся низкий, неодобрительный голос.

– Лея, значит, – Дарвин не отрывался от своего ружья, тщательно протирая ствол ветошью. Движения его больших рук были размеренными, ритуальными.

– Откуда ты? Вопрос повис в воздухе: острый и прямой, как прицел.

Рубелия собралась с мыслями. Её взгляд скользнул по лицам мальчиков, застывшим в любопытстве, по озабоченному лицу Лауры, по широкой спине мужчины в углу. Здесь нужна правда, но не вся. Никогда – вся.

– Я из Герцогства Дорнесс, – прошептала она чуть громче, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Я там… работала.

Дарвин глухо фыркнул, не глядя на неё. Звук был красноречивее любых слов.

– Герцогство Дорнесс? – он наконец поднял голову, и его ледяные голубые глаза прищурено уставились на неё, будто высчитывая невидимые маршруты на карте в своей голове.

– Тридцать миль, если по прямой. А ты шла не по прямой, это видно. И как тебя, служанку из большого дома, к нам, в Мунфортскую глухомань, занесло? В его тоне не было любопытства. Был холодный, методичный подсчёт несоответствий.

«Тридцать миль…»

Цифра ударила в виски, как обухом. Тридцать миль. Она не представляла себе эту дистанцию. Она просто бежала – от огня, от криков, от запаха палёного камня. Ноги несли сами, сердце колотилось, лес превращался в сплошную чёрную стену…

– Мунфорт… – прошептала она, не в силах вымолвить больше.

В этом слове теперь была вся её новая, пугающая реальность. Глушь.

Она опустила глаза на свои перевязанные ладони, чувствуя, как под его пристальным, вычисляющим взглядом вся её выдуманная история рассыпается в прах.

– Бежала, – выдохнула она наконец, и это была первая за сегодня абсолютная правда, вывернутая наизнанку этим простым, чудовищным числом. – Просто… бежала.

– Ты пришла к нам из замка? Один из мальчиков, тот, что порезвее, выскочил из-за лестницы и стремительно, подскочил к её коленям. Его лицо, с тёмной челкой, падающей на лоб, было залито неподдельным восторгом.

– Правда, что там живёт самая красивая в мире принцесса? Говорят, у неё платья – как облака, а волосы – как огонь!

Он наклонился, заглядывая ей прямо в лицо, и его голубые, совершенно ясные глаза встретились с её янтарными, полными ужаса.

Рубелия вздрогнула так, будто её ударили током. Инстинктивно она рванулась назад, и табурет с противным скрипом отъехал по полу. Пламя свечи бешено заколыхалось, отбросив на стены пляшущие, уродливые тени. Соскальзывающие с её рук кусочки луковой кашицы посыпались на пол, как грязный снег.

Наступила мертвая, оглушающая тишина. Вопрос мальчика повис в воздухе, превратившись из детской фантазии в жестокий, невольный допрос.

– Симон! – голос Лауры прозвучал резко, почти испуганно. Она не потянула, а буквально оторвала сына от Рубелии, прижав к себе. – Прости его, глупого… Он наслушался сказок у старого сказителя в деревне. Не слушай его.

Лаура метнула быстрый, тревожный взгляд на Дарвина. Тот не шевелился, но его глаза, прищуренные в полутьме, стали ещё холоднее.

Он виделеё реакцию.

Виделэтот животный испуг.

Всё, что ему нужно было знать, онуже понял.

Рубелия сидела, сжавшись в комок, стараясь дышать. Каждое слово мальчика вонзалось в сознание, как заноза: платья как облака… волосы как огонь… Она машинально провела рукой по своим спутанным, грязным волосам.

Мужчина поднялся и его голова почти касалась потолочной балки. Он тяжело покачал головой. Без слов, взглядом, он подозвал к себе мальчиков. Те, притихшие, потянулись за отцом на второй этаж, по скрипучей лестнице.

Свеча догорала, и свет стал неровным, пульсирующим. Лаура тяжело вздохнула, не отрывая рук от ладоней Рубелии, будто боялась, что та растает, если её отпустить.

– Милая, ты прости моего мужа, – начала она тихо, голос её был тёплым, как этот угасающий свет. – Он на самом деле очень добрый человек. Просто сейчас… сейчас за семью свою он дышит. Знаешь, раньше-то он другим был… смеялся чаще… – Она на секунду умолкла, глядя куда-то вверх, туда, откуда доносился ровный, тяжёлый шаг Дарвина по полу спальни. – С годами просто мужчины они… становятся слишком серьезными. Всё внутрь прячут. Не сердись на него.

Она повернулась к Рубелии, и в её карих глазах не было ни капли лжи, только открытая, почти болезненная доброта. – Можешь ничего не рассказывать. Ни слова. Если не хочешь – не надо. И не бойся. – Лаура слегка сжала её пальцы. – У нас деликатесов нет, но миска супа всегда найдётся, и крыша над головой, и огонь в печи. Пока ты здесь – ты под нашей защитой. Сколько нужно.

Эти слова были проще хлеба и воды, но для Рубелии они прозвучали как первое связное предложение на новом, чужом языке – языке спасения.

Лаура ласково, по-матерински, поправила спутавшуюся прядь на её плече. – Пойдём, я дам тебе чистую одежду. И покажу, где поспать. Ты должна отдохнуть. Всему есть своё время.

И в этом простом предложении – «Пойдём» – было больше милосердия и принятия, чем во всех клятвах императорского двора.

Сон наступил, как падение в колодец. Глухой удар – и вот она уже не в постели, а в своей спальне в Дорнесс. Но всё было не так.

Воздух был густым и сладким, как сироп. Он не пах дымом – он пах пережаренным сахаром и воском, запахом праздника, который испортился. Золотые покрытия на стенах пульсировали, как зачарованные.

Дверь с треском распахнулась. В неё ворвалась Элси, её горничная, но лицо у неё было не её – а маски, застывшей в беззвучном крике. Руки Элси, обычно такие ловкие, схватили Рубелию за запястья с силой, оставляющей синяки.

– Бежим, миледи! Сейчас! – голос её был пронзительным и в нём не было ни капли привычной почтительности, только животный ужас.

Рубелию потащили по коридору. Гобелены на стенах шевелились, и на них пылали уже не сцены охоты, а реальные, кричащие лица. Она спотыкалась о ковёр, который волнами вздымался под ногами, как бурлящая река.

И тут, в нише у большого камина, она увидела его. Отец.

Он стоял спокойно, как будто просто ждал её после бала. На нём был его тёмно-синий бархатный халат. Но от него исходил странный, мерцающий свет, будто он сделан из лунной пыли.

– Рубелия, – его голос был тёплым и ясным, он перекрыл весь хаос. – Ты не видела Аннику? Она снова, наверное, на кухне возится с тестом. Он улыбнулся своей обычной, немного усталой улыбкой. – Я пойду её поищу. Не волнуйся.

Сердце Рубелии упало, превратившись в глыбу льда. Она хотела закричать: «Нет! Не ходи! Она… мы все…» Но горло было сжато тисками. Она могла только бешено мотать головой, пока Элси тащила её прочь.

Отец кивнул ей, как будто всё понял, и повернулся, чтобы идти вглубь дома – туда, откуда уже лизали стены первые, тихие, красные язычки пламени.

– БЕГИ! – прошипела Элси прямо в ухо, и её голос слился с нарастающим, низким гулом, который шёл от самого камня замка.

Они вырвались на парадную лестницу. Большая дубовая дверь в сад была распахнута в чёрную, беззвёздную пустоту. Рубелия выбежала на ступени, оглянулась в последний раз…

И увидела не взрыв. Увидела тишину.

Замок замер на мгновение – вся его громада, каждый шпиль. А потом он начал рассыпаться с тонким, леденящим душу звоном, как падает огромное хрустальное зеркало. Стены поплыли вниз, как песок в песочных часах.

И в сердце этой тихо рушащейся громады она увидела её.

Герцогиню Элеонору. Маму.

Крошечная, хрупкая фигура в своём серебристо-сером бальном платье. Она не бежала, не кричала. Она стояла посреди бального зала, что уже был открытым небом с падающими сводами, и смотрела на свои руки. Будто в последний раз пыталась разглядеть на них исчезающие узоры кружевных перчаток или блеск обручального кольца. Она была так мала на фоне вселенского разрушения. Так неуместно прекрасна. И так одинока.

Она подняла голову. Сквозь дождь из мраморной пыли и пепла её взгляд, чистый и печальный, будто она всё уже поняла, встретился со взглядом Рубелии на пороге.

И в тот миг, когда их глаза встретились через катастрофу, Рубелия поняла ужасную правду сна: мать видела её. Видела, как дочь убегает. И в её взгляде не было упрёка. Только тихое, бездонное прощание и вопрос, на который не будет ответа:

«Почему ты одна?»

Всё превратилось в пепел. Пепел, который полетел ей в лицо, забился в рот, в лёгкие…

Рубелия резко села на постели, задыхаясь. Она судорожно сглотнула, вцепившись в грубую ткань одеяла, пытаясь вытереть лицо, но призрачное ощущение мокрых щёк оставалось. Рядом, за тонкой перегородкой, сопели во сне мальчики. Была ночь. И она была жива.

А где-то там, в пепле её сна, её крошечная, прекрасная мать всё ещё смотрела ей вслед с тихим вопросом в глазах.

А где-то там, в пепле её сна, отец всё ещё искал Аннику.

Глава 2

Тёплый луч солнца, бил прямо в лицо, пробиваясь сквозь

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.