Марина Слайковская
Жизнь в ярких красках

Глава 1

Это история моей жизни. Теперь, оглядываясь назад, я понимаю: всё, что казалось концом, было началом. Все страшные ситуации, все унижения, боль, одиночество – всё это не разрушало меня, а формировало, оттачивало, как кузнец закаляет сталь. Судьба бросала меня в огонь не для того, чтобы сжечь, а чтобы закалить.

Я прошла через мрак, чтобы узнать цену света. Через предательство – чтобы научиться прощать. Через страх – чтобы распознать в себе храбрость. И через боль – чтобы открыть сердце миру.

Теперь я вижу: ни одна рана не была напрасной. Каждая оставила след, из которых соткалась моя сила. Из тех обломков, что когда-то казались руинами моей души, я построила дом – крепкий, тёплый, настоящий.

Моё детство, каким бы тяжёлым оно ни было, стало той почвой, из которой выросла я – живая, благодарная, целая.

Я больше не бегу от прошлого. Я принимаю его с любовью и уважением, как учителя, который однажды показал мне дорогу к себе.

Я выстояла. И теперь я знаю: сила не в том, чтобы не падать, а в том, чтобы подниматься каждый раз – с ясным взглядом, с верой, с сердцем, которое умеет любить, несмотря ни на что.

И я готова поделиться этой историей с вами.

1 книга

Чешский рай. Начало.

1

Я почему-то даже не сомневалась, что будет иначе. Моя мать – не столько по профессии экономист, сколько по врождённой скупости – как всегда решила сэкономить. Она с фанатичным упорством искала выгоду там, где её не могло быть в принципе, и неизменно выбирала путь наименьших затрат, даже если он оказывался самым тяжёлым.

Наша дорога в Чехию стала живым доказательством этого правила. Каждый час – новая пересадка. Каждая станция – как пункт контроля на границе между реальностью и абсурдом: проверка сумок, проверка документов, настороженные взгляды людей в форме.

Шум, суета, нервные движения – всё смешалось в один непрекращающийся гул. Сумки, ребёнок четырёх лет, который уже не понимает, куда мы едем и зачем. Я сама не понимала. Мы не ехали – мы бесконечно мигрировали из одного кошмара в другой, будто нас несла чёрная волна, не давая отдышаться.

Голодные, не спавшие, почти без сил, мы снова бежали – на следующую платформу, к следующей электричке, к следующей проверке. Эта дорога не имела ни начала, ни конца: только шаги, очереди, свист тормозов и вечное «Проверка документов. Откройте сумки».

Моё тело сдалось первым.

От стресса, от бессонницы, от бесконечного напряжения – месячные начались раньше срока. Как назло. Как всегда бывает, когда хуже уже, кажется, быть не может.

А под рукой – ничего.

Ни ваты, ни прокладок, ни малейшей возможности спрятать эту внезапную, предательскую физиологию.

Мы стояли на очередной станции, окружённые сумками, усталостью и серым ветром перрона. Я чувствовала, как по ногам течёт тёплая кровь – густо, тяжело, унизительно. Бумажные салфетки лишь размазывали красное пятно, а не спасали.

Хорошо ещё, что юбка была длинная – она скрывала то, чего я скрыть не могла внутри себя: позор, беспомощность, унижение, которое невозможно вытереть салфетками.

В голове словно щёлкнул невидимый переключатель – и включился автопилот. Моё привычное состояние в моменты сильного стресса, моя давняя спутница, тень, следующая со мной с самого детства. Я называла её просто: диперсонализация. Хотя на самом деле это было не состояние – а отдельная реальность, своя собственная страна туманов.

Всё вокруг стало плоским, будто снятым на старую кинокамеру: цвета поблекли, звуки превратились в глухой шёпот, время тянулось вязко, как смола. Я словно плыла в полусне, в каком-то вязком молочном мраке, где нет ни тела, ни эмоций – только покачивание вагонов, грохот колёс и собственная пустота.

Поздней ночью, в одной из последних электричек, уже на территории Чехии, всё пошло наперекосяк. К нам подошли двое кондукторов – молчаливых, сосредоточенных, с выражением раздражённого долга на лицах. Они придрались к документам: в моём паспорте дочь была записана как Владислава, а в приглашении, составленном матерью, значилось просто – Влада.

Мать, как всегда, решила, что «мелочи» не играют никакой роли.

Она пыталась что-то объяснять, спорить, доказывать им, что это одно и то же имя, что это её внучка, что разница лишь в сокращении. Но чешские кондукторы были неумолимы. В их глазах читалось раздражение, нетерпение и железная твёрдость тех, кто устал от чужих проблем.

Один из них резко указал рукой на дверь вагона и выкрикнул:

– Prýč! Prýč z vlaku!

Даже без перевода было ясно – нас выгоняют.

Грубость, с которой это прозвучало, не оставляла и тени сомнения: спорить нельзя.

Их голоса резали воздух, как ножом по стеклу, и в моём туманном сознании эта сцена отпечаталась особенно отчётливо – будто кадр из фильма ужасов, где за дверью неизвестность, а в вагоне – холодное равнодушие.

Мать стояла перед кондукторами – вся, как обычно, растрёпанная, с взъерошенными реденькими волосиками непонятного цвета, торчащими дыбом от вечного начёса. Лицо её, обвисшее, усталое, казалось ещё меньше под тусклыми лампами вагона. Невысокая, полная, со сложенными в мольбе руками, она низким, наигранным голосом умоляла: куда же нам среди ночи, да ещё с ребёнком?

Но кондукторы кричали всё громче. В их голосах уже не было ни строгости, ни служебного рвения – только откровенная неприязнь. Они требовали, чтобы мы немедленно покинули вагон, не задерживали поезд, не портили им ночную смену.

Я стояла между ними, в этом грохочущем шуме, будто за стеклом. Моя заторможенность, моя давняя туманная напасть – будто ожила и пробивалась наружу диким, паническим дрожанием. Ноги дрожали так, что казалось – они сейчас откажут. Влада спала, вымотанная бесконечной, изнурительной дорогой. А мать продолжала умолять.

И вдруг один из кондукторов, тот, что был постарше, немного смягчился. Голос его стал грубым, но уже не крикливым:

– Dobře. Zaplatíte pokutu ve výši tisíc korun. Хорошо, заплатите штраф в размере тысяча крон.

Мать вздрогнула так, будто её ударили.

Деньги – вот что всегда било её по-настоящему больно. Прямо за живое задели.

Она выпрямилась, словно сбросила с плеч одежду мольбы. Лицо стало холодным, жёстким. Голос – уже не плачущим, не умоляющим, а резким, настоящим:

– У меня нет таких денег, – выпалила она.

И это была ложь. Я знала – деньги были.

Кондуктор, что постарше, вдруг уставился прямо на меня, вперив в моё лицо свой толстый, мясистый палец:

– Раз денег нет, – произнёс он, -дочка пойдёт с нами. На два часа. В соседний вагон.

Второй разразился довольным, липким смешком, выпрямляясь и выпячивая вперёд своё огромное брюхо – ему эта идея явно пришлась по вкусу.

Мать повернулась ко мне.

Её маленькое тучное тело подалось вперёд, будто она хотела заглянуть мне снизу в глаза. Её глаза вылезли из орбит, губы сжались в тонкую, злую линию.

Она ни слова не сказала, но я увидела всё.

Она ждала решения. Моего решения. Как будто это была не моя жизнь – а товар на торге.

Я смотрела на неё и не верила.

Не могла поверить, что она готова так спокойно – почти равнодушно – отдать меня вместо тысячи крон.

– Я н-не п-пойду… – заикаясь, выдавила я. Голова моталась сама собой, как у испуганного ребёнка. – Не пойду… не пойду…

Но мать, распалясь, ещё сильнее выпучив свои красные от злости глазки, заорала мне в лицо так, что брызги слетали с её губ:

– Никаких денег им не дам! Это огромная сумма! Ты знаешь, сколько я работала, чтобы их заработать! И тратить их на вот ЭТИ глупости – не стану!

Её «глупости» – это Я – цена за тысячу крон.

Мы какое-то время кричали друг на друга – я едва дыша от паники, она хрипя от ярости. Пока вдруг кондуктор не сорвался:

– Ven!

– Вон!

Он показал на дверь так резко, будто собирался выбросить нас силой. Было понятно- дальше спорить бессмысленно.

Мать, багровея от ярости, схватила свою сумку и буквально разодрала её молнию, будто расправлялась не со старой тканью, а со своей накопившейся злостью. Роясь внутри – торопливо, судорожно, с раздражением, говорящим громче слов, – она наконец выудила из самого дна смятые, влажные от потных ладоней купюры. Не глядя на меня, резко сунула их в руку кондуктору. Тот молча взял деньги, выписал квитанцию, и оба, не обменявшись ни словом, растворились в проходе вагона.

Но мать так просто не успокаивалась. Не могла. Её злость ещё долго кипела, расплёскиваясь словами, полными обиды, жалости к себе и привычной жестокости:

– Насколько дорого вы мне обходите́сь… Какая же я бедная и несчастная дура, что потащила в «прекрасное светлое будущее» неблагодарную, никчемную тварь! – причитала она, вздрагивая всем телом. – А ты… ты мне ещё сполна всё вернёшь, когда приедем, вот увидишь!

Я сидела будто оглушённая. Меня обрушило вниз, в самую глубину отчаяния. Истерика накрыла мгновенно – слёзы хлынули так резко, что я даже не поняла, в какой момент перестала их сдерживать. Они жгли кожу, текли по подбородку, капали на руки – горячие, беспомощные, как кровь из свежей раны. Я не могла остановить ни их, ни себя, ни кошмара, который разрастался вокруг, будто мир сорвался с опор и летел куда-то в темноту.

Диперсонализация снова сомкнула надо мной свои холодные объятия – плотные, липкие. Я застыла между мирами: не живя, не думая, не чувствуя. Сознание распадалось на тусклые осколки, время стало вязким, а где-то внутри звучал длинный, глухой, почти металлический звон – эхо в пустом, бесконечном туннеле.

«Куда я еду? Зачем? Почему?»

Мы и так почти не разговаривали, но теперь между нами выросла стена – толстая, немая, стеклянная. Мать изредка бросала на меня взгляды – исподлобья, тяжёлые, полные той уставшей злобы, которая не нуждается в словах. Даже воздух в вагоне становился от неё гуще.

Я избегала встречаться с ней глазами. Я знала слишком хорошо: в её взгляде – всё то, что она не могла сказать словами.

На одной из маленьких станций, где нам предстояло коротать несколько часов до следующей пересадки,– едва заметной точке на карте, бетонной коробке без дверей, зато с крышей и одиноким бетонным столом посередине, словно алтарём всех затерявшихся и замёрзших путников,– мы остановились. Станция казалась забытой богом и людьми, местом, где время не идёт вперёд, а только застревает между часовыми стрелками.

Мы с Владой устроились вдоль стены. Она уселась прямо на сумки – настолько вымотанная, что могла бы заснуть даже на голых камнях. Я же, поджав ногу, балансировала, стараясь удержать равновесие, чтобы не запачкать ещё больше и без того грязную юбку.

Мать, буркнув себе под нос, что «устала до смерти», тяжело взобралась на бетонный стол и растянулась на нём плашмя, огромным животом к небу – как выброшенный на берег тюлень. Уснула она почти мгновенно и захрапела: страшно, густо, с каким-то животным наслаждением, будто через этот храп хотела доказать миру, да и нам с Владой, что ей плевать на всё – на нас, на наши страхи, на дорогу, на ночь, на холод, на саму жизнь.

Я смотрела на неё – на то, как её грудь и живот поднимаются и опускаются, – и думала, что в этом храпе заключена вся её власть. Та власть, которой она держала нас в тонком, липком страхе. Даже во сне она как будто приказывала нам молчать, не двигаться, не мешать.

К вечеру следующего дня мы наконец добрались до Яблонца-над-Нисой. Был понедельник, двенадцатое июля тысяча девятьсот девяносто девятого года – дата, навсегда отпечатавшаяся во мне запахом перегретого асфальта, сладковатой железнодорожной пыли и унижением в поезде.

Мы медленно шли от станции, волоча огромные сумки. Они казались будто тяжелее с каждым шагом – словно в их старые, потертые стенки затекало всё наше прошлое: страхи, обиды, недосказанности, разбросанные по годам. С каждым метром становилось труднее, как будто город испытывал нас, проверял: готовы ли мы к новой жизни, или вернёмся туда, откуда пришли.

Ноги гудели. Руки немели. Воздух дрожал от жары. Но мы шли – не зная, что нас ждёт впереди, и понимая только одно: возвращаться нам всё равно некуда.

Когда показалась гостиница, мать будто ожила – выпрямилась, встряхнулась, словно с неё разом слетела вся тяжесть дороги. На ступеньках стоял высокий худощавый парень с открытым лицом и светлыми, по-деревенски честными глазами.

– Это Алексей, – сообщила она, и в её голосе прозвучала странная гордость, словно она представляла нам не обычного жильца, а какого-то важного человека, на которого можно опереться в чужой стране. – Он и его брат Василий живут здесь же.

И в этот момент я услышала то, что всегда ловила в её голосе, когда рядом появлялся мужчина: ту самую фальшивую кокетливость, прилипчивую, как дешёвый парфюм. Она тут же выпрямилась, натянула на лицо маску уверенности, будто ей следовало выглядеть значимой – сильной, нужной, деловитой. Но я то знала, что за этой маской всегда пряталась другая – вечная усталость, злость и страх быть никем.

Алексей улыбнулся нам, словно был этому искренне рад. В его улыбке не было ни хитрости, ни снисхождения – просто спокойное человеческое тепло, настолько редкое в те дни, что я ощутила, как внутри что-то на мгновение отпустило.

Гостиница «Нептун» была самой дешёвой из всех гостиниц для иностранцев – убогий приют для тех, кто ещё не знал, где осесть. Серые бетонные стены, пахнущие плесенью коридоры, осыпающаяся штукатурка – всё это словно нашёптывало: «здесь живут те, у кого нет выбора».

Комнатка оказалась малюсенькой. Две узкие кровати, сдвинутые вплотную, чтобы поместились мы втроём. Возле- облезлая тумбочка, когда-то белая, теперь в разводах времени и чужих жизней. Шаткий стол, будто собранный из обломков старой мебели, и одинокий деревянный стул, который стоило только тронуть – и он жалобно покачивался, словно собирался сложиться под тяжестью любого движения.

Всё это выглядело так убого и жалко, что хотелось отвернуться. Казалось, даже воздух здесь был бедным – тонким, пыльным, лишённым надежды. Но другого выбора у нас не было.

Тем же вечером мать повела меня в ресторан при гостинице, познакомить с хозяином и показать моё будущее место работы- тоже «Нептун», только пахнущий жареным луком, разогретым пивом и чем-то ещё, сладковатым и потным, что неизбежно витает в дешёвых заведениях. Она шла быстро, будто несла в себе какую-то важную миссию, и я едва поспевала за её шагами.

У двери стоял мужчина, широкоплечий, с усталым лицом человека, который слишком давно работает с людьми и уже не различает их лиц. Мать даже не посмотрела на меня, кивнула ему и произнесла сухо, деловито:

– Передайте Николаю, что я её привезла.

И в этот момент я почувствовала себя не человеком, а посылкой, которую наконец доставили по адресу. Всё было слишком формально, будто речь шла о передаче собственности, а не о моей судьбе.

Мы вошли внутрь. Мать не глядя на меня, а куда- то вперёд, словно я была чем- то неприятным, чем-то, что приходится терпеть лишь по необходимости и уже с другой интонацией – строгой, торжественной, с мнимой важностью произнесла:

– Это Хозяин сделал тебе приглашение приехать в Чехию.

Слово «Хозяин» она произнесла особым тоном – растяжно, с пафосом, с подчёркнутым уважением, даже благоговением. Её указательный палец взлетел вверх, будто она провозглашала истину, от которой зависит сама жизнь. В её голосе звучало именно то, что она хотела внушить – что этот человек стоит выше всех нас, что он решает судьбы, что перед ним должны склоняться.

Я смотрела на неё – маленькую, раздувшуюся от важности, с волосами, торчащими как сухая полынь, – и рядом с этим её пафосом сама реальность казалась ещё более кривой.

Она говорила о «Хозяине» так, как другие говорят о боге, судьбе или человеке, который держит их жизнь в своём кулаке. И в эту секунду я впервые почувствовала, как где-то под кожей, под ребрами, в глубине груди начинает расти тревога – тихая, вязкая, как густой зимний туман. Словно меня привели не на встречу с работодателем, а на порог какой-то невидимой сделки, условия которой я узнаю слишком поздно.

Мы стояли у входа в ресторан, где под потолком разливалась тихая музыка – тонкая, как серебряная нить. Я, затаив дыхание, жадно рассматривала зал. За столиками сидели люди – настоящие, живые, уверенные. Они смеялись, переговаривались, поднимали бокалы, ели не спеша, словно время для них текло по особому, привилегированному закону.

Я никогда прежде не была в ресторане. Для меня всё здесь было почти волшебством: блеск бокалов, мягкий полумрак, гул голосов, обрывки мелодий. Но чем дольше я смотрела, тем острее сжималось сердце. Я чувствовала себя жалкой, лишней, будто случайно прокравшейся в жизнь, где для таких, как я, нет ни места, ни воздуха. Всё вокруг казалось чужим – недосягаемым, роскошным, как сон, который нельзя трогать руками, чтобы не рассыпался.

Мать тем временем стояла рядом, расправив плечи, гордо, словно павлин, нашедший выгодную сцену. Она «блистала» – именно так, со всей возможной суетной важностью, демонстрировала свои знания чешского языка. Её надменный, самодовольный тон раздражал.

– «Нескле» – это «до свидания», – произнесла она, подмигнув не мне, а куда-то поверх моей головы. – Просто запомни: как «Нескафе».

Я слушала молча. Настоящее слово звучало иначе – «Насхледаноу» – но мать была убеждена, что владеет языком, как минимум, на уровне местного профессора лингвистики.

– А «Агой» – привет, – продолжала она. – Чтобы запомнить: «Агой – значит в зуб ногой». Легко же!

Она засмеялась своим коротким, самодовольным смехом, будто только что изобрела что-то великое.

– А вот «гадр» – от слова гад, это тряпка- добавила она, с торжеством будто делает мне подарок.

Именно так я и запомнила свои первые чешские слова – через её упрощения, искажения и странные ассоциации.

Позже, выходя из ресторана и желая казаться уверенной, я вскидывала подбородок и гордо произносила на всю гостиницу:

– Нескафе!

И люди удивлённо оборачивались, а я думала, что говорю правильно.

Подошли какие-то мужчины. Они появлялись словно из тумана – мягкие улыбки, растягивающиеся на лицах, внимательные взгляды, когда они, не стесняясь, рассматривали меня с ног до головы, со всех сторон, словно товар на базаре. Обходили кругом, как на базаре обходят мешок картошки: прикидывают, щупают глазами, оценивают качество.

Мать стояла рядом, расправив плечи, чуть приподняв подбородок. На лице её застыло выражение победительницы, сделавшей удачную ставку. Она сияла той самой колючей гордостью, которую я помнила с детства: гордость не за меня – за себя, за то, что удачно «устроила дело».

Мужчины говорили между собой по-чешски – быстро, негромко, вполголоса, довольные кивали друг другу. Я не понимала ни единого слова, но было ясно- на работу меня взяли.

На следующее утро меня отвели на кухню ресторана.

Кухня оказалась будто разорвана на две части – два мира, существующих рядом, но не соприкасающихся.

Наверху царил порядок: варили кофе, звенели чистые чашки, блестели витрины с десертами. Там пахло сливками, сахаром и легкой, почти сценической суетой – как если бы это был спектакль про ресторанную жизнь.

А внизу…

За узкой железной винтовой лестницей, от которой сводило голени, открывался другой мир – темный, влажный, пропитанный запахом старого жира, мокрых тряпок и длинной, тягучей усталости. Полуподвал был огромным – настоящие закулисы кухни, куда посетители никогда не заглядывали и, наверное, не должны были.

Тени дрожали от редких лампочек под потолком. Где-то капала вода – монотонно, настырно, словно пытка для нервов. Повсюду стояли кастрюли, миски, баки, ножи, разделочные доски – нагромождение железа и пластика, которое напоминало декорацию к фильму ужасов.

Рабочая часть занимала лишь угол этого мрачного подземелья.

Несколько длинных деревянных столов, сдвинутых от стены до стены, четыре мойки, заваленные горами посуды, кастрюль, сковородок. Это и было моё место – мой мир на ближайшие месяцы: мыть, чистить до блеска, а если повару понадобится помощь – подать, нарезать, убрать. И именно здесь, в этом полутемном подвале, начиналась моя новая жизнь. Или то, что от неё оставалось.

Сам повар был невысоким, с рыжими кудрями, крючковатым носом и мелкими злыми глазами. Казалось, он вечно чем-то недоволен – то бурчит себе под нос, то машет руками, когда кто-то делает заказ. Видно было, что этот человек не любил свою работу. Я не понимала ни слова, и он, раздражённо вздыхая, просто тыкал пальцем: туда, сюда, вот это, быстро!

Но через неделю всё изменилось.

Он привык ко мне, я – к нему.

Он стал добрее, даже пытался улыбаться. Иногда показывал, как варить кнедлики – пыхтя и ворча, но всё же с какой-то тихой добротой.

Так я бегала весь день – то наверх мыть чашки, то вниз, в полумрак, отдраивать кастрюли.

И когда вечером выходила из подвала, с мокрыми руками, в пропахшей паром одежде, – где-то глубоко внутри чувствовала: начинается новая жизнь.

Страшная, чужая, но настоящая.

***

Однажды наверху, в кухню, вошёл незнакомец – высокий украинец, с приглаженными каштановыми волосами, собранными в длинный тугой хвост. Он остановился у стены, не говоря ни слова, просто смотрел – спокойно, с лёгкой улыбкой, как будто давно ждал именно этой встречи.

Я почувствовала его взгляд – тёплый и колючий одновременно. На мне были короткие белые эластичные шорты, те самые, что купила мать в местном секонд-хенде, уверяя, будто «так нужно» для работы. Я тогда долго протестовала, но у неё всегда был дар превращать чужие возражения в бессмысленный шум.

Сверху – простая белая футболка, а поверх – короткий голубой фартук, который, казалось, только подчёркивал то, что я старалась скрыть.

Я всегда была стройной, но в этом наряде чувствовала себя чужой – будто не я выбрала одежду, а одежда выбрала меня.

Под его взглядом я невольно напряглась, стала двигаться быстрее, торопливо мыть чашки, лишь бы не встречаться глазами.

Он долго стоял, наблюдая, словно изучал не человека, а экспонат. Потом заговорил:

сказал, что зовут его Николай, и что моё место – не здесь, не на кухне. Говорил о какой-то другой работе, более «подходящей», «выгодной», о жизни роскошной, лёгкой, будто из чужого сна. Я слушала вполуха, потому что руки мои всё ещё тёрли посуду, а в голове звенел только его голос – мягкий, уверенный, приторно-убедительный.

Он ушёл, а я, спеша, сбежала вниз, на нижнюю кухню – туда, где пахло паром и луком, где никто не рассматривал меня, как товар.

Но Николай стал появляться всё чаще.

Иногда он просто стоял, опершись на дверной косяк, с той же полуулыбкой.

Иногда приносил какие-то фразы ни к чему – о погоде, о людях, о жизни.

Я не знала, зачем он приходит, но однажды поймала себя на том, что начинаю ждать его шагов, прислушиваться. И когда он не появлялся – становилось тихо и чуть грустно, будто в комнате выключили свет.

Тем временем мать познакомила меня с Василием – молодым парнем из соседней комнаты. Он жил напротив вместе с братом.

Мы виделись редко – то мельком в коридоре, то поздно вечером, когда он возвращался усталый, но всегда вежливо улыбался. Иногда, в мой единственный выходной, мы могли сказать пару слов, обменяться случайной фразой.

Василий был не из тех, кто говорил много, но в его молчании было спокойствие.

Мать, однако, это спокойствие не выносила.

Она быстро заметила, что между нами что-то есть – лёгкое, робкое, но живое – и будто специально старалась разрушить это. Словами, взглядами, шепотом, уколами.

Она очерняла меня перед ним, унижала, бросала колкости, словно проверяя, выдержит ли он.

Моя дружба с Василием не входила в её планы.

Как будто любая моя привязанность к кому бы то нибыло мешала ей в её собственной, тщательно продуманной игре.

В один из моих редких выходных Василий подошёл ко мне, как всегда спокойно, без лишних слов, и предложил:

– Пойдём в лес. Грибной сезон начался. Просто прогуляемся.

Он даже спросил разрешения у матери – жест почти рыцарский, но совершенно напрасный. Мать, к моему удивлению, не возражала, так как была занята подсчётом накопленных денег. Сказала коротко, глядя из под лоба:

– Идите, только не долго.

И тут началась моя личная трагикомедия.

Мне нечего было надеть.

Всё, что у меня оставалось – рабочая форма и пару летних вещей, совершенно непригодных для похода в лес. Я попыталась объяснить это матери, но она, как всегда, сделала по-своему.

– Надень вот это, – сказала она и швырнула мне свои старые рейтузы, растянутые и безразмерные, в которых, кажется, можно было поселиться целым семейством.

Сверху она велела надеть свою огромную кофту – серую, бесформенную, пахнущую стиральным порошком и чем-то давно забытым, вроде старого сундука.

Я сопротивлялась, но её взгляд был железный.

Пришлось подчиниться. Рейтузы я подвязала поясом, чтобы не сползали, закатала рукава кофты – но выглядела всё равно как бездомная нищенка, сбежавшая из приюта.

Когда я вышла к Василию, он сначала посмотрел на меня с удивлением подняв брови, потом рассмеялся – не зло, а тепло, по-доброму, так, что я даже почти не обиделась.

– Да ладно, – сказал он. – Мы же в лес идём, а не на бал.

Я улыбнулась, но внутри всё равно что-то болезненно ёкнуло.

Пока мы шли по городу, я держала глаза опущенными, старалась не встречаться взглядами с прохожими. Мне было ужасно стыдно – за этот наряд, за своё отражение в витринах, за то, что мать вновь заставила меня почувствовать себя ничтожеством.

А Василий шёл рядом – высокий, уверенный, с лёгкой походкой, будто сам воздух под ним становился прочнее.

Он говорил что-то о грибах, о погоде, о лесных тропинках, о городе, а я слушала вполуха, стараясь не думать о том, как нелепо выгляжу.

Но когда мы наконец вышли из города и впереди раскинулся лес – солнечный, светлый, с ароматом хвои и влажной земли, – всё стёрлось.

Мне вдруг стало всё равно, в чём я одета.

Только бы идти – туда, где нет ни насмешек, ни тяжёлых взглядов, ни материнской злобы.

В лесу было солнечно, даже празднично. Не то, что в российских лесах – где всё серо, мрачно и пахнет гнилью и тоской. Здесь воздух был чистый, будто его фильтровали через ангельские лёгкие, а деревья стояли стройные, будто знали себе цену.

Грибов, правда, нашли мало – три мухомора и один подозрительный боровик с лицом старика. Но всю равно было чудесно: я бродила между сосен, радовалась как ребёнок.

И тут, как в хорошем кино – змея! Настоящая, блестящаяё с характером. Василий наступил на неё случайно и она злобно зашипела и кинулась… разумеется, на меня. Я, увидев бегущую на меня змею, не долго думая, заорала на весь лес и рванула прочь, вопя так, что эхо, наверное, подумало, будто началась война.

-Беги ко мне!– кричал Василий. – Змеи не бугут на солнце!

Очень логичное замечание, если бы я тогда вообще могла соображать. Но я уже неслась, как спринтер на Олимпиаде, только без медали, зато с чувством глубокого ужаса. И пока я вприпрыжку пробегала мимо Василия, он ловко прижал змею палкой с раздвоенным концом и как герой приключенческого фильма – гордо стоял и улыбался.

Он смеялся, а у меня сердце от страха выскакивало из груди. И всю дорогу назад он крепко держал меня за руку. И как ни странно, в тот момент мне было спокойно. Как будто всё в жизни стало понятно и просто: есть лес, солнце, змея – и кто- то, кто может меня защитить.

После этого дня он стал моим другом, мне было интересно с ним, спокойно как-то, я чувствовала его защиту, силу. Василий был высокий и с накаченными большими мускулами, красивый и уверенный. Своим спокойствием и силой он внушал доверие и расположение к себе.

Когда мы вернулись в гостиницу, воздух сразу стал густым, как перед грозой. Мать встретила нас уже на пороге – раздражённая, с прищуренными глазами, словно ждала именно этого момента, чтобы вылить накопившуюся ярость.

-Почему так долго? Что вы там делали? – голос её был резкий, металлический. И не дождавшись ответа, она сама же себе отвечала, будто вела спор с невидимым врагом: – Конечно, не за грибами вы туда ходили, яно и так! Грибов ей захотелось!

С каждым словом её интонация становилась всё громче, слова ядовитее, будто она сама подливала масло в своё внутреннее пламя, накручивая свой негатив всё больше и больше. Волна оскорблений и обзывательств обрушилась на мою голову. Василий стоял не понимая, что происходит вежливо улыбаясь.

-Я это слушать не намерен – спокойно сказал он и вышел, с тем самым выражением человека, который не хочет ввязываться в чужую семейную бурю.

Влада мирно сидела на кровати и играла с игрушками, привезёнными из дома. Её маленький мир был невинен и тих- до тех пор, пока мать, словно сорвавшись с цепи, не кинулась к ней. Одним резким движением она смахнула игрушки с кровати прямо на пол – так, что они разлетелись по комнате.

-Хватит играть! – закричала она. – Я, бедная, пашу на двух работах, чтобы вас прокормить, а она… она по лесам видите ли гуляет, грибы она собирает! Шлюха.

Слова, вместе с матерными вырывались из неё, как пар из кипящего чайника, бессвязно, болезненно. Она уже не кричала – орала в пустоту, в водух, в собственные обиды, которых, казалось слишком много для одного человека.

Она кричала не для меня – нет.

Её голос звучал для публики, невидимой, но необходимой, той, что, по её мнению, сидела где-то за стенами гостиницы, затаив дыхание и слушала её концерт.

Ей всегда были нужны свидетели, слушатели, публика, сочувствующие.

Она играла на эмоциях, как на расстроенном пианино, выдавая себя то за мученицу, то за героиню драмы.

Это был не крик матери – это был крик актрисы, которой не дали сцены.

Неоценённая, неуслышанная, она устраивала свои спектакли в тесных комнатах, среди постелей, чемоданов и разбросанных игрушек.

Каждая истерика была её премьерой, каждая жалоба – монологом в надежде на аплодисменты за дверью.

Но ей всегда было мало слов.

Когда аудитория – воображаемая или реальная – не спешила рукоплескать, она переходила к действиям:

метала вещи, швыряла посуду, рушила всё, что попадалось под руку, – как будто разрушая мир, где её никто не признал великой.

И тогда во мне что-то срывало тормоза.

Голос сам вырывался из груди – грубо, резко, как выстрел:

– Хватит! Достала уже всех! Заткнись уже наконец- то!

Комната дрогнула, её крик замолк на секунду, повис в воздухе. Тяжёлая, вязкая тишина, как занавес после плохого спектакля.

А потом, как всегда, – она тихо начинала бубнить себе под нос.

Выходные возле неё были не выносимы. Казалось, воздух рядом с ней густел, становился тяжёлым, липким, как старая патока. Хорошо хоть, в будни мы виделись с ней только поздно по вечерам – когда ресторан наконец- то закрывался, когда гул голосов стихал и оставался лишь звон посуды да запах дешёвого моющего средства. Я домывала посуду, драили полы и шатаясь от усталости еле доплеталась до постели, чтобы упасть и просто забыться.

Но каждый, каждый вечер, едва я закрывала глаза, мать начинала свою пропаганду. Сладко- ядовитым голосом она расскывала о местных богатых проститутках – о том, сколько денег они гребут чемоданами, как им везёт, какие они обеспеченные. А вот если в Германию поехать – так там ещё больше получают.

Она мечтала вслух о чужом блеске, словно заклиная меня, словно проверяя, не дрогну ли. И закончив с радужными мечтами о больших деньгах, красивой жизни, мать с громким, победным храпом мгновенно засыпала.

А я, в темноте, рыдала беззвучно, уткнувшись лицом в подушку, чтобы не разбудить её. Слёзы текли не от боли – боль давно стала привычной, обыденной, как утренний холод. Они лились от непонимания. От того тупого, вязкого вопроса, который не давал покоя: зачем всё это?

Почему каждое слово должно было ранить? Почему каждое замечание было словно удар? Зачем ей нужно было ломать меня день за днём, словно проверять, когда же треснет последняя внутренняя пружина?

Иногда казалось, что ей действительно поручили это – подготовить меня, обескровить, сделать послушной, как товар, который должны передать «в исправном состоянии». Она делала всё методично, почти профессионально, словно выполняла чужой приказ, а не следовала собственному характеру.

И каждый вечер я рыдала, тихо, будто просила прощения у воздуха, у стены, у своей же подушки. Рыдала до тех пор, пока слёзы не превращались в сухое хриплое дыхание, пока голова не становилась тяжёлой, как камень.

А потом наступал тот самый момент: усталость, как тёплая, безжалостная ладонь, накрывала меня сверху – и я проваливалась в сон.

Без сил.

Без надежды.

Без себя.

И вот однажды пришел Николай. Не такой весёлый как всегда- без улыбки, без своей привычной развязности. Я это заметила, но как всегда ему приветливо улыбнулась и собиралась уже спуститься на первый этаж но не успела. Пробегая мимо него, я подняла руку, чтобы попрощаться и помахать сказав «-пока».

Как вдруг он схватил меня за руку так резко, что воздух вокруг словно хрустнул. Рывком притянул к себе, ударом прижал к стене – так быстро, что я не сразу поняла, что произошло. Его рука согнулась, и запястьем он сдавил мне горло, наваливаясь всем своим телом. Каменная тяжесть. Воздух оборвался, как нитка.

Его лицо оказалось совсем близко – багровое, перекошенное, будто из глубины его вдруг вырвалось что-то тёмное, незнакомое. Глаза выпученные, злые, как у зверя, которого загнали. Он не открывал рта полностью, говорил сквозь зубы, и каждое слово вылетало вместе с горячими плевками, падавшими мне на щёки.

– Ты, блядь… что дуру из себя корчишь?

Совсем, блядь, тупая?

Ты не понимаешь… – он наклонился ещё ближе, и шепот его был страшнее крика, – зачем ты здесь?

Его слова сдавили меня сильнее, чем запястье, впившееся в горло. Будто не кожа, не мышцы – а сам воздух вокруг меня стал твёрдым и не дающим дышать. Я испугалась по-настоящему, до онемения в пальцах, до липкого холода в груди. Я попыталась вырваться, хрипло выдавив, что не понимаю, чего он от меня хочет. Но он лишь сильнее стиснул мои плечи – так, что я почувствовала, как под кожей вздрагивают кости.

Наклонившись совсем близко, почти касаясь своим бешеным дыханием моей щеки, он прошипел:

– Тебя уже долго ждут. Твоя фотография у клиентов давно. Завтра вечером приеду за тобой. Поняла?

Его последние слова были не угрозой – приговором.

Рывком откинув меня своими руками от себя, почти с отвращением, отшвырнул – будто выбросил ненужную вещь. Развернулся и выскочил из кухни. Дверь за ним ударила сухо и окончательно.

А я попятилась по лестнице вниз- на кухню, словно ища убежище там, внизу. Не видя ступеней – лишь стремясь вниз, туда, где казалось безопаснее, где можно спрятаться хоть на секунду от его злобы. Но ноги тряслись так, что больше не слушались. Я оступилась и покатилась по винтовой железной лестнице, съезжая по ступенькам на попе, цепляясь ладонями за холодный металл.

Я не чувствовала боли. Только раздирающая изнутри душевная рана. Рваная, оживающая каждым ударом сердца. Страх, который обволакивал изнутри, как ледяная плёнка. И шок, расплывающийся по телу медленно, как яд.

Теперь всё стало ясно. Яснее, чем хотелось бы.

Я думала, что мать просто пугает меня своими рассказами о проститутках – от злости, от жадности, от своей привычной тяги к унижению. Я верила, что её слова – лишь способ держать меня под контролем. Но оказалось – она была частью этого. Не наблюдателем, не сторонним свидетелем, а участником.

Она подстроила всё. Каждую сцену.

Каждый приступ истерики, в который загоняла меня.

Каждый день, когда давила до состояния, в котором перестаёшь понимать, где жизнь, а где наказание.

Она просто не знала, как ещё сильнее надавить, чтобы я сама согласилась. Чтобы решение, самое страшное, выглядело моим, а не её. Чтобы она могла отступить в сторону чистой, как ей казалось, – без вины, без ответственности.

Вот почему она мучила меня так долго, доводя до безысходности. Хотела, чтобы я сама выбрала путь, который уже давно был выбран за меня: уехать в публичный дом, подальше от неё, подальше от её криков, от её давления. И всё это – будто бы «по моему желанию».

Теперь я услышала снова её фразу, сказанную в поезде, -

«Ты всё сполна мне вернёшь».

И теперь я знала, что она имела в виду.

Я поняла, куда попала.

Поняла, зачем была выстроена вся эта декорация: работа на кухне, странные люди, обрывочные фразы.

Это был спектакль.

И у каждого в нём была своя роль.

Только актёры играли плохо, фальшиво, сбивались. И время шло, а я всё никак не ломалась – не по плану, не как требовалось.

И мать не справилась со своим заданием – подготовить меня, сломать и передать в чужие руки быстро.

И вот теперь я знала всё. Свою роль. И цену, которую за неё назначили.

Я сидела на холодных железных ступенях, дрожа всем телом, будто меня вытащили из ледяной воды и бросили сохнуть на ветру. Внутри всё застыло, сжалось до точки – до той болезненной, пульсирующей пустоты, где не осталось ни тепла, ни опоры. Душевная боль поднялась в горле тяжёлым комом, огромным, каменным, который невозможно проглотить и невозможно выплюнуть – только терпеть, пока он душит изнутри.

Мысли метались в голове, как испуганные птицы, бьющиеся о закрытые окна:

«Вот зачем я ей была нужна…

Как она могла? Я же дочь… Хоть как-то… хоть когда-то…

Как сильно надо было меня ненавидеть, чтобы вот так – до последней черты, ради денег.

Ненавижу.

Что мне делать? Куда бежать? Кому сказать?

Мне никто не поможет.

Я здесь одна… совсем одна…»

Мир поплыл.

Стал тусклым, ватным, как будто погас свет, а кто-то крутит меня за невидимую нить, разматывая сознание в серую муть. Всё вокруг медленно отдалялось, как в плохом фильме, который смотришь в полудрёме. Сознание ушло на автопилот – в ту знакомую, туманную зону между жизнью и сном, где ничего не чувствуется, где боль перекрывается оцепенением, где тело ещё держится вертикально, а душа уже сдаётся.

Сон наяву снова обволакивал меня – мягкой, мертвой тьмой. Погружал в ступор, в спасительный небытие, лишая способность думать и бояться. Это была моя внутренняя защита – очередная вспышка деперсонализации, когда ты уже не ты, а просто пустая оболочка, спрятавшаяся от мира.

А может… это и правда сон?

Может, всё это не со мной?

Может, ничего не происходит на самом деле?

Я уже не была уверена, что реальность реальна. Она трескалась, дрожала, размывалась. И в эти размытые края вдруг всплыла мысль – яркая, как вспышка спички:

вспомнила я тот день, перед самым отъездом в Чехию.

Мать тогда, как ни в чём не бывало, попросила мою самую красивую фотографию. Я, глупая, радостная, даже польщённая, достала свежие снимки – их сделали недавно, в моём новом свадебном платье, где я ещё верила в будущее, в чистое, в своё.

Я протянула ей этот кадр, не задав ни одного вопроса.

Даже не подозревая, что отдаю не память – а цену.

Не улыбку – а товар.

Не знала, что тот снимок – не о любви, не о юности, не о мечтах.

А о продаже.

Глава 2

Счастливое детство.

2

Вся моя жизнь -это трагикомедийный роман. Я родилась в тот день, когда случайность и намерение столкнулись друг с другом, породив меня не как желанного ребёнка, а как инструмент для достижения цели. Говорят, моё появление на свет-не результат родительской любви, а бюрократическому ходу вещей. Меня родили,чтобы родители получили трёхкомнатную квартиру.

Родителей больше заботила очередь в ЖКХ, чем я. Когда я появилась на свет, семья уже паковала чемоданы. Нас ждала новая жизнь в городе Шевченко, ныне Астана, на берегу Каспийского моря. Но, исполнив перед государством свой долг, от меня избавились. Оформили свидетельство о рождении- создав этим мне уйму проблем в дальнейшем с переоформлением- и вычеркнув меня из своих планов, отвезли к своим родителям, моим дедушке и бабушке в Днепродзержинск, город Брежнева. Этот город и стал для меня родным.

Родители и корни.

Мои бабушки – Валентина, по маминой линии, и Варвара, по папиной, – и дедушка Фёдор были родом из Старого Ропска, Брянской области. Русские, корневые, из одной земли. Их семьи когда-то жили по соседству, ходили друг к другу в гости, делили праздники и заботы. Мои родители знали друг друга с самого рождения и провели детство в одной песочнице, ещё не догадываясь, что эта близость окажется не случайной, а судьбоносной.

Что произошло потом – история умалчивает. Когда отцу исполнилось шесть лет, а маме – всего три, обе семьи переехали на Украину, в Днепродзержинск. Город принял их порознь: одни поселились в центре, другие – на БАМе. До совершеннолетия родители больше не встречались, словно жизнь нарочно развела их по разным маршрутам.

Они увиделись вновь в родном Ропске, куда обоих привезли на каникулы. Там папа и мама познакомились заново – уже взрослыми, чужими и в то же время странно близкими. Папа отбил маму у местного хулигана – поступок простой, почти бытовой, но именно с него началась их дружба, а затем и любовь.

Сначала родилась их первая дочь – Елена. А через три года появилась я.

Папины родители – Варвара и Фёдор – жили просто и тяжело. Их жизнь не баловала: голод, война, долгие годы нужды легли на них плотным слоем, как пыль на дороге. Дедушка прошёл войну, командовал конным отрядом, а вернувшись, вдруг стал дирижёром большого оркестра – будто хотел вернуть миру утраченную гармонию. Потом шил обувь – и в этом ремесле был точен и знаменит, знал ногу, как музыкант знает слух. Последние же двадцать лет он работал грузчиком, таскал ящики в маленьком магазинчике возле дома – будто не умел жить иначе, чем в постоянном движении.

Он был из тех людей, которые не знают покоя. Я никогда не видела его больным, никогда – праздно лежащим с газетой на диване. Он работал до последнего вздоха. Даже в толпе его было легко узнать: высокий, сухощавый, с белым чубом, он шёл быстрым, упругим шагом, и я, задыхаясь, едва поспевала за ним. Он любил повторять, что быстро ходят только здоровые люди, – и говорил это так, будто здоровье было не даром, а обязанностью.

По утрам я забиралась к нему на колени, и мы вместе набивали его старый серебряный портсигар. Сигареты укладывались в два ряда, по обе стороны – ровно вся бумажная пачка. За день он выкуривал их все, будто отмечал сигаретами ход времени. Любил и выпить – сто грамм к обеду и сто к ужину, ни каплей больше: бабушка не позволяла. Она прятала графин с живительной силой, и стоило ей выйти из кухни, как дедушка начинал осторожные поиски. Но графин всегда оставался невидимкой, а бабушка, гордо подняв голову, с улыбкой хмыкала над его поражением.

Иногда за столом дедушка уходил в свои мысли так глубоко, что не слышал ни зова, ни стука ложек. Но стоило едва слышно, почти шёпотом, спросить:

– Налить сто грамм?

Как он тут же оживал, возвращался – мгновенно, всем лицом:

– Да.

Бабушка Варвара, как она сама любила рассказывать – а рассказывали они нам с сестрой много и обстоятельно, хотя детям всё это было тогда не особенно интересно, – слыла в молодости первой красавицей в селе. Копна чёрных волос, точёная фигура, строптивый характер – всё при ней. С годами тело её изогнулось, тяжёлая грудь опустилась вниз, и бабушка привычно носила под ней руку, время от времени подтягивая её вверх. Спину украсил большой горб, а возле носа выросла бородавка с жёсткими волосками. Но даже такой она оставалась милой и доброй бабушкой – с удивительно тёплыми карими глазами, в которых не было ни злости, ни усталости.

Каждое утро бабушка тщательно расчёсывала длинные, уже не такие густые, но всё ещё без единого седого волоска волосы и скручивала их в пучок, закрепляя полукруглой гребёнкой. Этот утренний ритуал был не для зеркала – для памяти о себе прежней.

Готовила она много и вкусно, щедро, по-настоящему, как умеют только те, кто пережил голод. А вот убирать не любила, и в квартире всегда царил мягкий, живой беспорядок – не грязь, а следы жизни.

У них с дедушкой было трое детей. Леонид – копия дедушки: высокий, сухощавый, голубоглазый блондин. Ольга – тучная, малоподвижная, со светло-каштановыми волосами. И Юрий – мой отец, совсем на них не похожий: смуглый, кареглазый, с чёрными, как у бабушки, волосами. Он больше напоминал цыганчонка, и по семье ходили шёпотом слухи о бабушкином романе с красивым цыганом. Говорили, что как только табор ушёл из города, родился папа.

В молодости отец был поразительно красивым мужчиной. И даже с сединой он остался подтянутым, ухоженным, таким, что до сих пор у него нет отбоя от поклонниц. Мы с сестрой часто удивлялись и спрашивали его: почему из всех женщин, что были в его жизни, он выбрал именно нашу маму? Может, с другой матерью и жизнь сложилась бы иначе.

Этот вопрос он всегда оставлял без ответа.

Детство у бабушки с дедушкой.

Я родилась с лёгкой формой синдрома Элерса–Данлоса. В те времена, конечно, никто таких слов не произносил и диагнозами голову не забивал. Просто говорили: «Слабенькая девочка». Или – «болезненная». Мать дополняла – «Все соки Алёночка высосала, вот Марина и такая». И этим всё объяснялось.

Синдром Элерса–Данлоса в моей истории – это не яркая драма и не экзотическая особенность. Это скорее тихий организационный дефект конструкции. Ничего героического. Ничего особенно романтичного. Просто жизнь в режиме повышенной осторожности.

Синдром Элерса–Данлоса.

Звучит солидно. Почти аристократично. На деле же это означало, что моё тело с самого начала было собрано с некоторыми допущениями. Я не была резиновой девочкой из цирка и не завязывалась в узел ради аплодисментов. Просто мои суставы жили немного самостоятельной жизнью. Они не то чтобы регулярно покидали свои места, но периодически напоминали, что стабильность – понятие относительное.

Если у нормальных людей связки – это крепкие канаты, то у меня это были декоративные ленточки. Красиво, изящно, но держат плохо. Суставы существовали по принципу свободной демократии: хотели – оставались на месте, хотели – уходили в отставку. Колено могло внезапно обидеться на лестницу. Плечо – на слишком резкое движение. Лодыжка – на сам факт существования тротуара.

В детстве это выглядело безобидно. Ну подумаешь, неловкая. Ну подумаешь, снова растяжение. «Аккуратнее надо», – говорили взрослые, как будто аккуратность можно было пришить дополнительной пуговицей к школьной форме.

Среди одноклассников это даже производило впечатление. Я могла складываться пополам, закидывать ноги за голову и пугать всех анатомическими фокусами. Взрослые восхищённо говорили:

– Какая гибкая девочка! Гимнастка будет!

Кожа у меня была тонкая, нежная, синяки появлялись легко и держались дольше, чем положено приличному синяку. Организм, казалось, всё делал чуть медленнее: заживал неторопливо, восстанавливался с размышлением. Он не протестовал громко – он просто не спешил соответствовать норме.

Я была девочкой без внутреннего каркаса – в прямом и переносном смысле. И если жизнь пыталась меня согнуть, у неё это получалось слишком легко. Правда, ломаться я тоже не спешила.

В конце концов, гибкость – это не только медицинский диагноз. Это ещё и способ выживания.

С восьми месяцев меня воспитывали бабушка с дедушкой. Молоко я пить отказывалась наотрез, и бабушка поила меня сладенькой водичкой из бутылочки – так, будто знала: со мной лучше не спорить.

Детство было беззаботным и тихим, наполненным странными играми и долгими паузами. Кукол я ненавидела. Я стригла их неровно, калечила, обезображивала, и в конце концов они заканчивали свою жизнь в большом мешке в сарае. Там они лежали безмолвной армией – засыпанные опилками, затянутые паутиной, без лиц и имён. Я не жалела их.

Любимыми игрушками были совсем другие вещи: пластмассовый кораблик на колёсиках и домино. Из домино я строила автобус и развозила пассажиров по придуманным остановкам – пассажирами служили шашки. Эти игры могли длиться целый день, как и рисование, или просто тупое, бесцельное сидение – я ковырялась в собственном пупке, и это занятие казалось мне вполне достойным времени.

Но самой любимой игрушкой была ртуть. Большой серебристый шарик, получившийся из нескольких градусников, которые бабушка купила и специально для меня разбила, казался живым. Он вздрагивал от малейшего прикосновения и стремительно укатывался прочь, будто убегал. Руками трогать его было строго запрещено, и я гоняла ртуть по дому или по всему двору палочкой, а иногда подолгу сидела над ней, словно колдовала.

Я была очень тихим ребёнком. Могла часами сидеть, не двигаясь, полностью погружённая в своё занятие. Или – над тарелкой с едой. В супе я выстраивала целые сказки из плавающих морковинок и макарон. Я гордилась, когда бабушка говорила, что я сижу над тарелкой по три часа, и что она обязательно расскажет об этом папе, когда он приедет. Почему-то мне казалось, что это правильно, что так и должно быть. Наверное, из-за той интонации, с которой она это произносила.

Урчанием в животе я изводила бабушку. Однажды, когда мы уже легли спать, она сказала: считай, сколько раз заурчит в желудке – на сотый раз ты умрёшь. Я помню это очень ясно. Лежала и считала – вместе с бабушкой. На столе стояла приготовленная тарелка с борщом. И чем больше становилась цифра, тем сильнее рос мой страх. На «девяносто девять» я вскакивала, быстро-быстро, поперхиваясь, давилась борщом, лишь бы не дать случиться сотому разу.

Спали мы с бабушкой на одной кровати. Кровать была старая, послевоенная, набитая соломой, которая огромными пучками торчала снизу и наводила на меня ужас. Она была такой высокой, что даже со стула я с трудом на неё взбиралась. Щель у стены была заткнута какими-то платками и тряпками – мне было противно к ним прикасаться. Так же, как и к выцветшему, исхудалому коврику с оленями в лесу, висевшему на стене. К нему мне приходилось прижиматься, потому что матрас был выпуклый, и я всё время скатывалась – то к бабушке, то к стене.

Почти каждый вечер перед сном бабушка лускала мне жменю семечек. Я тайком набивала ими полный рот и так засыпала. Утреннее пробуждение было особенно вкусным – медленно пережёвывать эти семечки, не вставая с постели. Иногда они рассыпались, и тогда и без того не слишком чистая постель оказывалась усыпанной ещё и моими семечками.

Бабушка вздыхала, но ничего не говорила.

Дедушкина постель стояла напротив – низкая, с обвисшим матрасом. Я обожала на ней прыгать: она пружинила, вздыхала, принимала меня, как живая. Перед сном дедушка всегда рассказывал мне истории – придумывал их на ходу. Мне нравились все, но особенно та, про лисичку, которая спряталась в дупле от охотника. Он рассказывал, рассказывал – и незаметно засыпал. Я ещё какое-то время тормошила его, надеясь на продолжение, но дедушка уже крепко спал. И только на следующий вечер, усаживаясь удобнее, спрашивал:

– Так… на чём мы остановились?

И история продолжалась, словно никуда и не исчезала.

Та дальняя комната, спальня, где мы спали, всегда наводила на меня ужас. Не просто страх – густой, липкий, безымянный. Окна были наглухо закрыты, а стёкла почему-то покрашены серой краской, так что даже днём в комнате стояла кромешная тьма. Лишь одна крошечная форточка всегда оставалась приоткрытой, и тоненький, слабый лучик света пробивался сквозь шторы, не освещая, а только подчёркивая темноту. Даже лампа – три грязных цветка каллы с ржавыми, согнутыми к середине стеблями – светила так тускло, что и днём спальня тонула в полумраке.

В углу стоял страшный трёхдверный шкаф из светлого дерева. Его старое зеркало было покрыто мутными пятнами и бликами, местами вовсе облезло, оставляя тёмные проплешины, похожие на язвы. Одна скрипучая дверца всегда была приоткрыта, а другая – испачканная засохшими пятнами красной краски, словно запёкшейся крови, – жутко выделялась в этом сумрачном пространстве. Маленькие выдвижные ящички, боковые и нижние, были забиты одеждой вперемешку с нафталином; тряпьё свисало с полок бесформенной массой. Средние дверцы – громко и жутко скрипучие – были сломаны и не закрывались от количества одежды на вешалках и полиэтиленовых мешков, набитых чем-то неведомым.

Днём в эту комнату не было нужды заходить, и она почти всегда оставалась закрытой. Я боялась её. Не только из-за темноты. Из-за гномов.

Говорят, маленькие дети видят нечистую силу, а потом, повзрослев, забывают. Но это не мой случай. Я до сих пор их помню. Это длилось, наверное, до трёх лет.

Гномы… уродливые существа с длинными, заострёнными носами. Ниже меня, но от этого не менее страшные. Я не решалась смотреть на них – закрывала глаза руками, но всё равно слышала их визгливый смех. Они окружали меня, прыгали, держась за руки, водили хороводы, толкали из стороны в сторону. Говорили все сразу, требовали повиновения и заливались хохотом, когда я подчинялась и делала то, что они хотели. Это происходило всегда. Стоило мне хотя бы на минуту оказаться в этой комнате днём, в её глухой темноте, – они приходили.

Но среди них был и слабый свет. У нескольких гномов в руках мерцали крошечные, тусклые фонарики. Я украдкой подсматривала за ними сквозь щели между пальцами. Когда за дверью раздавались шаги, гномы замирали, стихали и начинали шептать – все сразу, наперебой, умоляя меня не выдавать их.

А как их выдать?

Кто поверит маленькой девочке, что её мучают гномы, что она их ужасно боится, и что её нельзя, нельзя закрывать в наказание в тёмной спальне?

Вот я и молчала.

Целыми днями я была предоставлена самой себе. Могла часами сидеть за рисованием или возиться со своими игрушками, не замечая времени. Друзей и подруг у меня не было: в ближайших домах не оказалось детей моего возраста, и моё общество составляли бабульки и дедульки из соседних квартир и из соседнего дома нашего двора. Меня таскали повсюду, куда бы ни шли: в гости, на базар, на похороны.

Я до сих пор помню человека, лежащего в гробу, и приторный запах сельдерея, которым был усыпан пол в доме покойного. Помню, как у него вдруг съехала с живота рука – и все разом ахнули. Я стояла и смотрела, не понимая, почему мёртвые тоже могут шевелиться, и почему взрослые пугаются именно этого.

Ходила я почти всегда с бабушкой, крепко держась за её руку, боясь потеряться. Однажды, стоя с ней в длинной очереди у магазина, я на секунду отпустила её ладонь – и тут же снова ухватилась. Но вдруг увидела, что держу за руку чужую тётю. Со мной случилась истерика. Очередь засмеялась, а я, уже снова держась за бабушку, всё равно заливалась слезами – не от страха, а от того, что надо мной смеялись все сразу.

По вечерам и в выходные почти все жильцы нашего двора – двух двухэтажных домов по шесть квартир в каждом – выходили на улицу. Они усаживались за небольшой квадратный, самодельный, кривой стол со скамейкой вокруг него. С каждой стороны помещались по три человека, и все дружно играли в карты. Карты шлёпались о стол, слышался смех, иногда ругань – и всё это было частью привычного дворового ритуала.

Я в такие вечера бродила по двору со своей подругой ртутью или сидела дома. Двери у всех были открыты – у некоторых настежь. Иногда бабушка ставила на огонь огромную кастрюлю, например с мясом или кукурузой, и через кухонные окна густые, тёплые запахи еды наполняли весь двор. Они смешивались с табачным дымом, вечерней сыростью и голосами – и мне казалось, что двор дышит вместе со всеми, а я внутри этого дыхания, тихо и незаметно.

Однажды бабушка поставила варить печёнку – огромную кастрюлю, тяжёлую, как сама жизнь. Я, как обычно, слонялась без дела по двору, когда мимо пробежала стая беспризорных собак. Они, видно, учуяли запах и свернули к нашему дворику, настороженные и голодные.

Я побежала на кухню, придвинула к плите стул, вооружилась половником и выловила из кастрюли первый кусок печёнки. Потом выскочила на улицу – радостная от того, что собаки меня ждут, – и начала приманивать их в дом. Они боялись, дёргались, отскакивали от каждого моего движения. А картёжники за столом были так увлечены своей игрой, что не заметили ни меня, ни стаю собак, ни того, как всё это постепенно перемещается внутрь квартиры.

Голод не тётка. Собаки всё-таки зашли – сначала в прихожую, потом за мной на кухню. Я снова забралась на стул и начала вылавливать и бросать им печёнку. Я хотела накормить всех. Так увлеклась, что скормила им всё, что было в кастрюле, оставив лишь несколько упрямых кусочков, которые никак не удавалось выловить – я гоняла их половником по дну, пока не устала.

Собаки подождали ещё немного. Поняв, что больше ничего не будет, они разбрелись по большой комнате: кто запрыгнул на диван, кто – на дедушкин пуфик. Я схватила веник и пыталась их выгнать. Гнала с дивана – они перескакивали на пуфик, с пуфика – обратно на диван. Мы метались друг за другом в этом странном, отчаянном круге, полном лая, шороха лап и моего тяжёлого дыхания.

В этой суматохе нас и застала бабушка. Она шла помешать печёнку.

Меня никогда не били и не наказывали. Только вычитывали. И закрывали в спальне – в той самой комнате, с темнотой, шкафом и моими знакомыми гномами.

Раз в два года приезжал папа – навестить меня. Несколько дней я жила только им: радовалась, впитывала его присутствие, ловила каждый взгляд и каждое слово. А потом мы с бабушкой плакали вдвоём, в унисон, когда он уезжал. Я – потому что он уходил. Она – потому что знала, как это бывает.

У меня были двоюродные братья – Игорь и Сергей, и сестра Ирина, дети дяди Лёни и тёти Оли. Видела я их редко, только когда они приходили в гости к бабушке с дедушкой. Для них я была слишком маленькой, с ними было неинтересно играть. Они либо не обращали на меня внимания, либо играли мной, как мячиком: брали на руки и бросали друг другу. Иногда не удерживали.

Иногда мы с Ириной играли в доктора и лечили друг друга. Или наряжались в невест – укутывались в простыни, снимали с подушек кружевные накидки и делали из них фату. Эти игры были тихими и короткими, как передышка.

Иногда меня оставляли в доме у дяди Лёни с Игорем. Он пугал меня мышкой, которая будто бы сидит под кроватью, и я боялась слезть с дивана. А он тем временем закрывался в своей комнате с приглашённой девочкой. Я плакала, стараясь обратить на себя внимание, но мой плач оставался за дверью.

На какое-то время меня записали в детский сад – он находился в пятнадцати минутах от дома. Это было мучение. По утрам меня водил дедушка, и я еле тащилась за ним. Он волочил меня за руку, а я придумывала, что у меня болит животик, что я хочу домой. Иногда мой обман срабатывал, и дедушка нёс меня обратно на руках. Уже дома я забывала про боль и начинала резвиться от радости, что я здесь, а не в садике. Тогда дедушка спрашивал:

– Так что, ты меня обманула?

И я тут же снова скрючивалась от мнимых болей.

Но чаще обман не проходил. И тогда, в садике я мучила всех: воспитателей, детей, саму себя. Я плакала без остановки, могла прореветь весь день, не давая детям спать в тихий час. Меня никто не мог успокоить, никто не мог со мной справиться. И только когда я видела бабушку, пришедшую за мной, всё заканчивалось. Я радостно, ликуя, мчалась впереди неё домой, будто спасённая.

Очень скоро я всем надоела в садике. И меня туда больше не водили.

***

Когда мне исполнилось три года, приехал папа и забрал меня с собой – в Казахстан. Впервые в жизни я познакомилась с мамой и сестрой. Это был другой мир: незнакомый, чужой, слишком большой. Мама тогда училась на экономиста, а папа работал на фабрике, где делали красную и чёрную икру. Запах рыбы, соли и чужого дома долго не выветривался из моей памяти.

Жили они в многоэтажном доме, кажется, на шестом этаже. Я впервые в жизни оказалась так высоко над землёй – и меня охватил панический страх. Стоило взглянуть вниз с балконов в длинных коридорах многоэтажки, как подкашивались ноги и я падала в приступах паники. Ночами мне начали сниться кошмары. Я стою на этом балконе, а внизу лежит гигантская куриная лапа – неподвижная, страшная, как знак. Иногда папа снился с копытами и хвостом, словно превращался во что-то чужое и опасное.

А однажды мне приснился сон, который я помню до сих пор. Я вхожу в кинотеатр. Там темно, идёт фильм. Все места в зале заняты – но сидят там черти. Они хохочут, катаются от смеха и тычут корявыми пальцами с длинными когтями в экран. Я смотрю, над чем они так смеются, и понимаю: фильм – обо мне. О моей жизни. И я там – уже повзрослевшая.

Только сейчас я понимаю, как же они были правы, смеясь. Это действительно была трагикомедия. Только я узнала об этом гораздо позже.

В один из дней моих коротких каникул с родителями и сестрой нас повели в парк – на аттракционы. Меня и сестру посадили в железную клетку, похожую на вольер для мартышек. Она раскачивалась из стороны в сторону, а потом должна была начать вращаться по кругу и взмывать высоко вверх.

До этого дня меня никогда не водили в парк. Я не знала, что такое аттракционы, и мне было страшно. Я не хотела лезть в эту клетку – цеплялась за их одежду, сопротивлялась, тянула назад. Но на меня никто не обращал внимания. Потому что старшей сестре это нравилось.

Когда клетка начала раскачиваться, я вцепилась в прутья обеими руками и завопила. Не заплакала – именно завопила, истерически, не своим голосом, на весь парк. Люди сбежались со всех сторон, кто-то закричал, клетку остановили. После этого, к моей большой радости, мне больше не предлагали «покататься». Я только смотрела. Смотреть было безопаснее.

Город Шевченко стоял в невыносимой жаре. Родители покупали нам газировку из автоматов, где для всех был один стеклянный стакан. Его нужно было перевернуть, чтобы сполоснуть. Кидаешь копейку – пьёшь просто воду. Кидаешь три – с сиропом.

Возле одного такого автомата я впервые в жизни увидела негра.

Моему страху не было предела. Я закричала, расплакалась, начала топать ногами, закрывать глаза и прятаться за родителей. Этот человек показался мне фиолетово-чёрным, будто обгоревшим. Потом он ещё долго снился мне в кошмарах. Наверное, так и развивается расизм – не из злобы, а из ужаса, с которым никто не стал разбираться.

Моя сестра уже ходила в школу, в первый класс. А я не знала толком даже алфавит – моим развитием никто не занимался. Помню, как однажды сестру провожала учительница и сказала ей фразу, загадочную для меня:

– Дают – бери. Бьют – беги.

Почему-то мне тогда показалось, что это сказано не только ей. Что это намёк. На что-то важное в моей жизни.

В квартире у родителей я постоянно умудрялась набивать шишки. Натыкалась на углы, шкафы. Однажды так сильно врезалась в шкаф, что разбила лоб до крови. Мать бесилась. Кричала, что я нарушаю мирную идиллию их существования.

Особенно её раздражало, что я всё время путалась в декоративных трубочках. Папа смастерил их из мягких пластмассовых капельниц, прибитых к дощечкам сверху и снизу. Мама украсила конструкцию пластмассовыми веточками с зелёными листиками. Всё это висело возле кровати, где мы с сестрой спали, и служило, по их замыслу, украшением комнаты.

Меня постоянно выпутывали из этих трубочек, ругали, ставили в угол. Однажды я запуталась так, что не смогла выбраться сама. Мать кричала в бешенстве – называла меня тупой дрянью, говорила, что ненавидит, что я её достала, что папа должен отвезти меня обратно и больше никогда не привозить. Она рвала эти трубочки, дёргала меня, била – я была запутана в них, как рыба в сетях. В итоге конструкцию сломали. На время моего пребывания украшение решили убрать.

Сестра тем временем находила всё новые способы издеваться надо мной.

Однажды, когда мы гуляли возле дома, она приказала мне снять сандалии и отдать ей. Я послушалась. Асфальт был раскалённый. Пока я добежала до подъезда, я опалила подошвы ног. В углу мы стояли вдвоём.

В другой раз она подошла ко мне, держа руки за спиной, и сказала, что принесла мне подарок. Я обрадовалась, подпрыгивала, хлопала в ладоши. Она закричала:

– Змея!!!

И сунула мне под нос ужа, пойманного на улице. Я завопила, обделалась по-большому и бросилась бежать. В углу мы стояли опять вместе.

А потом она заплела мне на голове сто косичек, вплетая бантики. Моя голова стала похожа на огромный шар. Родители, увидев это, не стали себя утруждать расплетанием. Меня просто обстригли почти наголо.

Я помню, как они переехали в новую квартиру. Мама по трафарету рисовала в одной из комнат кленовые листья – медленно, по нескольку часов в день. Краска была масляная, блестящая, долго сохнущая. Запах – едкий, густой, такой, что у матери начинала болеть голова, и она не выдерживала там долго находиться.

Когда меня наказывали – а наказывать меня, по правде говоря, было не за что, я была тихим и спокойным ребёнком, – меня закрывали именно в этой комнате. Мать говорила: «Пусть там стоит», – и захлопывала дверь. Я часами стояла среди кленовых листьев, рассматривала их прожилки, блеск краски, и с удовольствием вдыхала этот тяжёлый запах. Мне нравились одиночество и тишина. Там было безопасно.

Я вообще мешала всем. Особенно матери. Она говорила, что я всё время верчусь у неё под ногами. Она отшвыривала меня, причитала, обзывала, кричала и била – просто потому, что я была неразговорчивая и медлительная. Я не умела быть удобной.

Сестра всегда чувствовала своё превосходство надо мной. Она жила в семье, была любимицей родителей. А я для неё была как дикий котёнок, которого принесли ненадолго – посмотреть, поиграть, потыкать, а потом выбросить и забыть.

Иногда она хотела показаться доброй. Кормила меня с ложечки и специально вымазывала всё лицо, а потом громко смеялась. Когда мне нужно было в туалет, она пугала меня, что там сидит чёрная пантера и как только я открою дверь – она меня съест. В итоге я описывалась. По ночам сестра рассказывала мне про ведьм, мертвецов, летающие гробы и про горелую манную кашу-убийцу. Я помню все эти истории до сих пор.

Вообще она придумывала бесконечное количество издевательств – лишь бы напугать и посмеяться. Я с рёвом неслась к родителям, а они меня только ругали, били и ставили в угол.

Единственное, что меня радовало, – здесь не было тёмных комнат с гномами.

Родители называли меня «пенёк». Когда они меня ругали, я надувала щёки, опускала голову и вся скукоживалась, так что с места меня было не сдвинуть и слова не вытащить. В такой позе я могла простоять часами. Они не понимали, что такой я была только с ними. Я просто не знала, как выжить в этой семье, где всё казалось враждебным.

Там, у бабушки, я даже не знала, что умею быть «пеньком». А родители не знали, какая я на самом деле, – они видели только затравленного, пугливого, дикого зверька. Для меня они всегда были чужими и злыми людьми.

К сестре я видела совсем другое отношение – бережное, наполненное любовью. И всеми своими фибрами чувствовала неприязнь матери ко мне. Я завидовала сестре во всём – даже игрушкам. С ними мне разрешали играть только с разрешения и под присмотром матери. В таком количестве и такой красоты игрушек у меня никогда не было.

Помню шоколадные фигурки из мультфильма «Ну, погоди!» – зайца и волка. Сестра научила меня надкусывать верхушку, заливать внутрь папино пиво из холодильника, а в бутылку с пивом доливать воду, чтобы папа не догадался. Мы так думали. Папа, конечно, догадывался. И ругал нас.

Ещё я была косолапой. Ноги у меня смотрели каждая в свою сторону, и это считалось недостатком, который нужно было немедленно исправлять. Меня били по ногам – чтобы ставила правильно. Я старалась. Очень старалась. Но тело не понимало, за что его наказывают.

Помню, как однажды вечером папа повёл нас с сестрой к морю – он решил искупаться. Было тепло, пахло солью и водорослями, и вдруг из ниоткуда появилась большая белая собака. Она вцепилась в папины брюки и с радостным рывком бросилась прочь, таща их за собой. Папа кричал, сестра смеялась, люди оборачивались. А я смотрела и думала, что мир состоит из таких вот внезапных вещей: ты идёшь к морю, а тебя утаскивают за штаны. Я запоминала подобные мелочи – для меня они были всем.

Когда мой короткий отпуск у родителей заканчивался, я с радостью возвращалась к бабушке. Там было тихо. Там не кричали и не били. Там жизнь текла медленно и ровно, как река без порогов. Моё сердце замирало от счастья, когда я снова оказывалась у бабушки и дедушки. Всё плохое оставалось позади – хотя бы на время. Я снова могла дышать.

За шесть лет я всего дважды была у родителей в Казахстане: в три года и в пять. А когда мне исполнилось шесть, они все вместе приехали ко мне – на несколько дней, на зимние каникулы. Привезли подарок: зимнюю шапку из искусственного меха с тигровым узором, с верёвочками спереди. Почти такую же, как у сестры, только моя была блеклее. Но я ужасно гордилась этой шапкой. Я специально выпускала по бокам на щёки свои коротенькие волосики и думала, что так выгляжу лучше. Хоть немного – не лишней.

За полгода до школы бабушка записала меня в подготовительную группу. Я проходила туда всего две недели – и заболела. Не простыла, не подхватила инфекцию – заболела от страха. Я знала, что скоро приедет папа и заберёт меня навсегда из моего рая. Моё тело ослабло раньше, чем я сама это поняла. Меня положили в больницу.

Была у меня и другая бабушка – мамина мама, Валентина. Она жила на Соцгороде, в своём доме с высоким забором и закрытым двором. Это место всегда казалось мне чужим, холодным, застывшим во времени. У бабушки Вали я была всего несколько раз, и эти визиты запомнились мне скорее как испытания, чем как встречи с близким человеком.

Её дом был строгим, почти стерильным. Там ничего нельзя было трогать. Там не было игрушек. Не было тепла. И сама бабушка казалась такой же – холодной, жёсткой. Она со мной почти не разговаривала, словно меня не существовало. А если и замечала – то лишь затем, чтобы одёрнуть или напомнить, как нужно себя вести.

Единственным развлечением были кролики. Я кормила их травинками, копошилась в цветах или садилась на педальную железную лошадку. Белая, с нарисованной уздечкой и седлом, с красным сиденьем, на трёх колёсах, с педалями, как у велосипеда. Лошадка была старая, ржавая, тяжёлая. Чтобы сдвинуть её с места, нужно было приложить много сил, и я быстро уставала.

Иногда мне разрешали выезжать на этой лошадке за территорию дома, по микрорайону. Мне было пять лет. Никто никогда не задавался вопросом, что может случиться с ребёнком, который один бродит далеко от дома. Но радости это всё равно не приносило. Часы тянулись бесконечно, а одиночество было таким гнетущим, что даже солнце там светило как-то иначе – холодно и безучастно.

Однажды меня оставили у бабушки Вали на два дня. Я что-то съела и сильно отравилась. Утром я не смогла встать с постели. Бабушка поставила возле кровати ведро – и это была вся её помощь. Ни лекарств, ни воды, ни еды. Весь день я провела, обнимая это ведро, в рвотных судорогах. Иногда она заглядывала в комнату – просто чтобы проверить, жива ли я. Её лицо оставалось таким же суровым и равнодушным.

К вечеру она принесла тарелку с чёрствым куском хлеба и варёным яйцом. Сухая еда – от такого же сухого сердца.

На следующее утро за мной приехала моя первая бабушка. Слабая, измученная, я чувствовала себя так, будто вырвалась из тёмного, липкого сна. После этого – к моей огромной радости – меня там больше не оставляли.

Тем временем мои родители переехали в город Кингисепп Ленинградской области. Они обменяли квартиру в городе Шевченко на безобразный деревянный, старый дом в Кингисеппе. В конце лета, перед школой, они забрали меня.

И на этом моё счастливое, беззаботное детство закончилось навсегда.

Начался новый этап моей жизни.

Глава 3

Воспитание характера или выживание.

Первый раз в первый класс

3

Старое от сестры платье и её потёртый ранец уже были подготовлены к школе и ждали меня. Мне нацепили огромный белый бант, отвели в массу таких же как и я мальчиков и девочек и бросили там. Я вообще не понимала где я и что делать, дети как полчище маленьких цыплят вокруг меня пищали и смеялись, а я в истерике заливалась слезами.

Один мальчик всё время оглядывался и зло таращился на меня. Нас распихивали в разные стороны, куда-то вели, кричали, смеялись….Для всех это был праздник а для меня стрес, трагедия. Здесь уже не кому было жаловаться на больной животик, бабушки и дедушки не было рядом.

После школы меня какое-то время забирала сестра. Это считалось заботой. Мы шли домой вместе – она впереди, я рядом, как приложение к её портфелю. Домом тогда называлась трёхкомнатная коммунальная квартира, где нам принадлежала одна – самая маленькая – комната. Настолько маленькая, что вся наша жизнь помещалась в ней без остатка, а всё остальное – ванная, туалет, кухня и чужие голоса – находилось как бы за границей дозволенного.

За этой границей постоянно кипела жизнь трёх семей, и мама, как человек принципиальный, пыталась установить там свои порядки. Это приводило не к порядку, а к ссорам – шумным, бесконечным, с хлопаньем дверей и шёпотом за спиной. Коммуналка вообще не предназначена для принципиальных людей: она выживает только на компромиссах и взаимной глухоте.

В нашей комнате стояла односпальная кровать, на которой мы с сестрой спали вальтом, и раскладной диван родителей. По вечерам диван раскрывался, как огромная книга для взрослых, и тогда получалось, что мы все спим на одной большой кровати, разделённой тонкой простынёй. Один её конец был привязан к шкафу, другой – к окну. Простыня служила родителям иллюзией уединения, а нам – театральным занавесом.

Вечерами родители смотрели телевизор, а мы с сестрой, затаив дыхание, делали в простыне крошечную дырочку и подсматривали за взрослой жизнью – той, где можно сидеть допоздна, говорить серьёзным голосом и не объяснять ничего детям. Это было первое моё знакомство с тем, что у взрослых есть тайны, а у детей – огромное желание эти тайны нарушить.

Жили мы там недолго – около года, хотя в детской памяти этот год растянулся, как коммунальный коридор. Потом папины знакомые предложили нам временно переехать в деревянный дом за городом, в глубине посёлка, далеко за железной дорогой. Железная дорога там была не просто путями – она была границей миров. По одну сторону – город, по другую – словно край земли.

До школы приходилось идти пешком полтора часа. Обратно – два, потому что я не спешила. Никого особенно не волновало, что первоклашка каждый день полдня идёт через весь город: дороги, светофоры, машины, взрослые лица, железнодорожные пути, где иногда, прежде чем я успевала перейти, с грохотом проносился поезд. Мир проверял меня на прочность, а я даже не знала, что участвую в экзамене.

Утром я шла с сестрой – иногда с её подругами, шумными и уже немного взрослыми. Обратно почти всегда одна. Лишь изредка меня провожал Славик Смирнягин, мой одноклассник. Он нёс мой портфель, как рыцарь щит, и срывал с клумб цветы – преступно, но красиво. Он шёл со мной до своего дома, а дальше я снова оставалась одна, с портфелем, который внезапно становился тяжелее, и дорогой, которая не заканчивалась.

Потом сестре купили ролики. Это было событие, после которого наше совместное утро перестало быть совместным. Она мчалась вперёд с азартом победителя, а я бежала за ней, как верный щенок, уверенный, что любовь измеряется скоростью. Иногда она нарочно ускорялась, уезжая всё дальше, и в какой-то момент я сдавалась. Останавливалась. Переставала бежать. И шла одна.

Моей постоянной спутницей стала длинная палка с тонким концом. Она подпрыгивала при каждом касании земли, словно жила своей жизнью, а я следовала за ней, огибая камни и лужи. В воображении я ехала на машине, вела руль, выбирала маршрут. Это был мой первый автомобиль, моя первая свобода и моя первая иллюзия управления жизнью.

Так я шла – маленькая, упрямая, с палкой-рулём, через город, который не замечал меня. И, кажется, именно тогда я впервые поняла: если никто не ведёт тебя за руку, можно научиться идти самой. Даже если дорога слишком длинная, а ты слишком маленькая.

Обратный путь всегда был особенным. Утром дорога вела меня, а днём я уже шла сама и смотрела по сторонам, будто город был длинной книгой с картинками, которые никто не объяснял. Я разглядывала людей, их лица, походки, чужие разговоры, выхватывая из воздуха обрывки фраз. Иногда дорога подсовывала странные и страшные картинки – раздавленное животное у обочины, лежащее так неподвижно, будто оно просто устало жить. Я тогда ещё не умела отворачиваться и смотрела, пока внутри не становилось холодно.

Однажды я увидела то, что запомнила навсегда. За железной дорогой, там, где мир казался особенно диким, на вертеле жарили поросёнка. Он был ещё жив. Его крики – тонкий, отчаянный визг – разносились далеко, перелетали через дорогу, через заборы, цеплялись за воздух. Этот звук не кончился вместе с дорогой: он поселился во мне и иногда возвращается даже сейчас, когда я слышу резкий смех или скрип металла.

Эти дороги измеряли не только расстояние до дома или школы. Они отмеряли время моей жизни. Каждый день был маленькой историей – иногда светлой, иногда горькой, а чаще непонятной. Я жила внутри этих историй, а город был сценой, где без репетиций разыгрывалась моя детская драма.

Однажды я медленно, нехотя плелась в школу. Вышла на широкую, пустую улицу – за ней уже начиналась территория школы. И вдруг впереди я увидела маму. Я узнала её сразу – или мне так показалось. Сердце подпрыгнуло от радости: я вдруг перестала быть одной в огромном городе.

– Ма-а-а-ма-а-а! – закричала я на всю улицу и побежала.

Я бежала, кричала, а тяжёлый ранец подпрыгивал у меня за спиной, словно тоже хотел догнать. Я почти летела, захлёбываясь криком и счастьем. Когда я наконец добежала, женщина обернулась. И я оцепенела. Это была не мама.

Я не знаю, почему я снова закричала:

– Ма-а-а-ма-а-а!

И уже бросилась бежать прочь – от неё, от улицы, от собственного стыда и ужаса. Я махала рукой кому-то невидимому, потому что впереди никого не было. Город смотрел на меня равнодушно, как взрослый, который не вмешивается в детские ошибки.

Однажды по дороге домой соседский парень – уже взрослый – грубо толкнул меня в канаву. Я упала, захлебнувшись холодной грязной водой, долго выбиралась, цепляясь за траву. Домой я пришла насквозь мокрая, грязная, в слезах. Меня отругали – где я опять таскаюсь так долго после школы.

Только папа выслушал меня до конца. Он побежал к соседям искать моего обидчика. Он его не нашёл, но мне было важно не это. Мне было важно, что кто-то встал на мою сторону. В тот день я впервые поняла, что защита – это не всегда победа, иногда это просто сам факт попытки.

***

В деревянном доме мы жили вплотную к соседям – за тонкой стеной. Дом был старый, уставший. Крыша осела, стены перекосились, краска на окнах и деревянных рейках облупилась и осыпалась, как старая кожа. Зимой на неутеплённом крыльце было так же холодно, как на улице.

На кухне стояла старая печь. В предбаннике между комнатами громоздилась мебель, упакованная в целлофан – словно чьи-то прошлые жизни ждали своего часа. Наша комната с сестрой, зал, где спали родители. Всё в этом доме дышало временной неустроенностью. Мы только переехали, вещи стояли нераспакованными, будто боялись задержаться надолго.

Этот дом остался в моей памяти местом без уюта и без радости. В каждом углу жили истории. Забавные мгновения сменялись жуткими, светлые – тёмными. Но ни одно не исчезло. Все они остались со мной – как трещины в старом дереве, которые невозможно зашпаклевать, потому что именно они и делают его настоящим.

Папа купил старую газовую плиту и газовые баллоны. Тогда это казалось настоящим удобством, почти цивилизацией. Можно было быстро разогреть еду и не возиться с печкой. Мы даже радовались. А потом, уже после нашего отъезда, эти самые баллоны взорвались. Разнесло ту часть дома, где мы жили. Я узнала об этом позже и долго представляла, как на этом месте остаётся пустота – будто дом сам решил избавиться от нас, пока мы ещё были целы.

Горячей воды не было. Мы мылись в большой миске на кухне, разводя кипяток холодной водой. Сначала было обжигающе, потом сразу холодно, и надо было успеть вымыться между этими двумя крайностями. Туалет находился на улице, в конце огорода, прямо напротив дома. Страшная, кривая деревянная будка. Она выглядела так зловеще, что казалось – войти в неё уже подвиг. Родители, пожалев нас, разрешили мне и сестре пользоваться железным холодным ведром на обледеневшей веранде. Это было унизительно, но безопасно. А в детстве безопасность всегда важнее стыда.

За огородом располагалась мусорная свалка. Целыми днями люди с вёдрами проходили через наш двор, словно это была дорога общего пользования. Дом переставал быть домом – он становился проходным двором для чужих жизней и чужого мусора.

Однажды я вернулась из школы раньше всех и сидела возле крошечного окошка в нашей комнате. Я смотрела не наружу – просто сидела рядом. И вдруг в оконном проёме появилась морда старика. Он был заросший, с бородой, весь сморщенный, страшный. Мне показалось, будто сам рогатый заглянул к нам в дом. Я отпрыгнула от окна и завизжала – так же, как тот поросёнок на вертеле. После этого дня я больше никогда не смотрела в окно. Мир имел привычку слишком близко заглядывать ко мне.

Дом был населён не только людьми. В нём жили мыши и крысы. Их королевство располагалось в простенках и за печкой. Папа насыпал туда яд, и крысы переселились в простенок между нашей детской и залом. Как-то ночью они выгрызли длинную полосу вдоль стены прямо над нашими с сестрой головами. Мы лежали, затаив дыхание, боясь пошевелиться, и слушали шорохи и скрежет. Я тогда поняла, что страх может быть тихим и долгим, как ночной грызущий звук.

Потом в доме появилась кошка Анфиска. Она должна была стать нашим спасением. Но всё пошло не по плану. Кошка не любила дом и всё время убегала на улицу, словно понимала, что здесь небезопасно.

Однажды она залезла на крышу веранды и громко мяукала, не в силах спуститься. Я как раз пришла из школы и стояла со всеми зеваками – ещё с ранцем за спиной. Я смотрела на кошку, как смотрят на чужую беду: сочувствуя, но не веря, что она может коснуться тебя.

Я почему-то до шестого класса всегда держала руки согнутыми в локтях, впереди себя, скрестив кисти – одну на другой. Так я ходила всегда. Меня пытались отучить: били по рукам, кричали, заставляли опускать. Но руки всё равно возвращались в своё положение, будто знали, где им безопаснее.

И вот в тот день все смотрели на кошку. И я тоже. Вдруг она прыгнула прямо на меня – в полёте растопырив лапы и выпустив когти. Она проехала по мне сверху вниз: по голове, по лицу, по рукам, оставляя кровавые рытвины. Потом рухнула на землю и убежала.

Теперь уже не кошка была бедненькая, а я. Я орала от боли и страха, не понимая, за что именно это случилось со мной.

Раны зажили, но почти сразу руки начали покрываться мелкими бородавками. Они разрастались быстро и плотно. К восьми годам мои руки были покрыты ими до локтей. Они стали похожи на кожу земляной жабы. Все – и взрослые, и дети – пугались моих рук. А я их ненавидела. Я прятала их, как могла.

Зимой было проще – рукавицы. Летом – невозможно. В автобусе люди шарахались от меня, как от прокажённой. Рядом никто не вставал. Я становилась пустым местом с уродливыми руками.

В школе дети издевались, подшучивали, дразнили. Боже, как же я мучилась. Как я стыдилась своих рук. С такими руками я прожила до тринадцати лет. Только много позже одна прохожая женщина посоветовала простой и странный способ избавления от этого дефекта. Каждый вечер, почти год, мои руки, обмазанные сметаной, вылизывала собака, и я так и ложилась спать – не смывая.

Но это было потом. А пока я просто жила. Терпела. И училась не отдёргивать руки, когда на меня смотрели с отвращением.

***

Как-то сестре подарили набор фломастеров. Бумаги не было. Это обстоятельство показалось мне незначительным. Первая моя картина появилась прямо на стене – на обоях. Я украсила их цветочками, как умела. Мне казалось, что так будет красивее, что дом станет хоть чуть-чуть живым.

Правда, мою попу тоже приукрасили – отпечатками звёзд от бляшки папиного ремня. Большая железная звезда врезалась в кожу быстро и без объяснений. В тот момент я ещё не знала, что это и есть первое знакомство с искусством – когда за попытку выразить себя тебя наказывают.

Родители, занятые собой, всегда были погружены в собственные заботы. Они не замечали наших потребностей, наклонностей, желаний. Их мир вращался вокруг их проблем, а мы существовали где-то по краю – тенями, растворёнными в безразличии. Им было проще схватить кожаный ремень с огромной звездой на железной пряжке, чем попытаться выслушать. Их жестокость была уверенной и привычной. А мы – совершенно беззащитными.

Я помню, как меня заставляли пить молоко. Они не понимали – и не хотели понимать, – что у меня непереносимость молочного. От одного запаха меня выворачивало. Меня заставляли пить, запихивали в меня манную кашу, от которой подступала тошнота, а потом наказывали за отвращение.

Чтобы сломать мой характер, меня били. Тыка́ли лицом в тарелку. Однажды поставили в угол на целый день, не разрешая даже присесть. Я стояла, а они время от времени заглядывали в комнату и спрашивали:

– Ну что? Кашу есть будешь?

Я простояла до ночи. К каше так и не притронулась. В животе урчало – так же, как когда-то у бабушки, когда я не хотела есть борщ. Мне было не страшно. Я даже хотела умереть – чтобы их наказать.

Много лет спустя я узнала, что у меня аллергия на все молочные продукты. Я больше никогда в жизни не пила молоко и никогда не ела ненавистную манную кашу. Но тогда это было не про еду – это было про власть.

Вечерами, возвращаясь из школы, я садилась за уроки с телом, уже знавшим страх лучше памяти. Я учила не задания – я учила выживание: каждую букву выводила, как шаг по тонкому льду, боясь треска. Одна ошибка в тетради означала не замечание, а приговор: мир мгновенно переворачивался, и моя попа превращалась в звёздное небо. Одна неверная буква – и отец хватал меня за волосы, швырял на пол, бил ногами в живот, а потом добивал ремнём. Били не только туда, где боль «положено» терпеть, – доставалось рукам, спине, ногам; подзатыльники сопровождали каждый мой шаг, как тень. Так буквы научили меня не смыслу, а тому, как сжиматься, исчезать и молчать.

Следы оставались не только на теле. Они оседали где-то глубоко, там, где потом рождается страх и ненависть.

Этот страх научил меня писать грамотно. Я зубрила до слёз, буквы расплывались перед глазами, строки плыли, как вода.

Никто не знал, какой ценой мне давалось каждое слово. Каждое слово в тетради было маленьким криком о помощи, аккуратно выведенным между полями.

До четвёртого класса я была круглой отличницей. Первая учительница, Ирина Михайловна, любила меня. Я это чувствовала и держалась за её одобрение, как за спасательный круг.

А потом случилось перераспределение. Второй уровень школы. Первый этаж, где учились малыши, остался позади. Второй этаж был уже взрослым: разные учителя, разные классы, вечная беготня по коридорам. И почти одновременно – переезд дома.

Менялось всё сразу: пространство, правила, лица. И я впервые почувствовала, что стабильность – это миф, а опоры исчезают быстрее, чем ты успеваешь к ним привыкнуть.

***

Когда мы переехали в трёхкомнатную квартиру рядом со школой, мне показалось, что жизнь наконец решила передохнуть. Новый дом всегда кажется обещанием. Но в этих стенах просто ожили другие кошмары – более просторные, с лучшей акустикой.

Родители продолжали кричать. Скандалы разрывали тишину с прежней регулярностью, только теперь эхо было громче. Нам с сестрой доставалось просто так: потому что настроение плохое, потому что попались под руку, потому что ответили не тем тоном, потому что огрызнулись или – страшнее всего – улыбнулись. Улыбка в нашем доме считалась дерзостью.

Я даже завела дневник. Каждый день писала одно и то же:

«Меня снова побили. Не знаю за что».

Через две недели мне надоело. Дневник не спасал. Он не вмешивался, не вставал между мной и ремнём. Он был честным, но бесполезным. Я его забросила.

Обвинения и упрёки были частью нашего детства – как хлеб и вода. Мы с сестрой не понимали, за что нас наказывают. Мы знали только одно: если в доме громко, значит, скоро будет больно. А если заметят улыбку, обязательно спросят:

– Что, настроение хорошее? Сколько шесть на восемь?

И начиналось: сначала таблица умножения, потом крик, потом подзатыльник, а потом ремень – за неправильный ответ. В итоге я, в слезах и синяках, зарывалась в своей комнате, как зверёк, который не понял, за что его поймали.

Отец часто исчезал. Мать молчала – до поры. А когда начинала кипеть, он делал единственно верный для себя ход: перекладывал вину на нас. Это был его талант – выходить сухим из любой воды, даже если в ней тонул кто-то другой.

Один день запомнился особенно.

Отец взял меня с собой прогуляться к центральной городской библиотеке. Я обрадовалась. Такие предложения выпадали редко. Велосипед, город, папа – я была готова ехать хоть на край света. Он присел на лавочку в сквере и флиртовал с молодой женщиной, но мне это казалось просто взрослым разговором, к которому дети не имеют отношения.

Он отсылал меня всё дальше: посмотреть афиши, заглянуть в витрину, что-то прочитать. Я каталась кругами, старалась быть незаметной, послушной, правильной. Потом они попрощались, договорившись о скорой встрече, а я так и осталась рядом – лишняя, но терпеливая.

Через несколько дней отец сказал, чтобы после школы я шла к библиотеке и ждала его там.

Я пошла. Дорога была длинной, но я дошла. Села возле той самой библиотеки и стала ждать. Сначала просто сидела. Потом нарисовала мелом «классики» и начала прыгать. Потом ко мне подошла девочка моего возраста – она гуляла с мамой, и мы немного поиграли.

Время тянулось. Я устала ждать, но боялась ослушаться. Часов у меня не было, но я понимала: прошло много времени.

Когда я увидела бегущую ко мне сестру, сердце оборвалось.

– Что ты наделала?! – кричала она. – Сейчас тебе влетит! Что ты тут делаешь?! Папа тебя везде искал!

За ней летел отец на велосипеде. Его лицо было чужим – перекошенным, злым, с прищуренными глазами. Он не спрашивал. Он уже знал, что я виновата.

Дома всё превратилось в бурю.

– Где ты была?! – закричала мать.

– Я ждала папу! Возле библиотеки! Он сам сказал!

Но отец перебил:

– Она не поняла. Я имел в виду другую библиотеку.

– Я не знала, что есть другая! – закричала я.

– Вот именно! Не знала – и поплелась куда попало!

Он кричал поверх меня, как будто меня не существовало. Меня никто не слушал. Ремень говорил громче. А отец лгал – легко, уверенно, будто репетировал это всю жизнь.

Я получила за его ложь. За его исчезновение. За его свободу. За его загулы. Он вывернулся и был доволен. Он снова стал жертвой «тупой дочери», которую можно наказать без объяснений.

Я помню не столько удары, сколько их несправедливость.

Он смотрел на это с облегчением.

Тогда я поняла: его правда – это не истина, а способ выживания за счёт других. Он был актёром, а мы – реквизитом в его пьесе. И подставлять меня ему было легко: у меня не было права голоса, а ему сходило с рук всё.

***

Крики и скандалы стали фоном моей жизни. Я жила в состоянии постоянного напряжения, и тело, будто не выдержав, начало сдавать. Болячки цеплялись ко мне одна за другой. До школы, у бабушки, я почти не болела. Теперь же казалось, что болезнь – мой единственный способ хоть как-то откликнуться на происходящее. Сестра, напротив, болела редко, и это делало меня ещё более подозрительной в глазах матери.

Она не лечила – она наказывала болезнью. Когда у меня начинался насморк, она заставляла запихивать в ноздри жгучий бальзам – глубже, дальше, сильнее. Это якобы было «для моего же блага». Сопротивляться было бесполезно. Отказывалась – и тут же чувствовала всю силу её толстых пальцев у себя в носу.

Она хватала меня за голову одной рукой, другой сжимала тряпку. Иногда это был грязный носовой платок – и тогда мне ещё везло. Чаще – её нестиранные тряпки, которыми она пользовалась во время месячных. Они всегда висели на батарее в ванной, как экспонаты на витрине.

– Дуй! Ещё сильнее! Шмаркай! – орала она.

Она тянула мой нос так, что в глазах темнело, а от отчаянного шмаркания звенело и закладывало уши. Так продолжалось до тех пор, пока она не сожгла мне носовую полость, испортив дыхание на всю жизнь. Тогда я ещё не знала, что некоторые «лечения» остаются с тобой навсегда.

Зима принесла новое испытание. В сорокаградусный мороз меня выгнали на улицу. Холод сразу пролез под кожу. Губы онемели, лицо стало чужим – белым, неподвижным. Ноги превратились в две ледяные глыбы, и я не могла пошевелиться.

Случайная женщина попыталась растереть мне лицо снегом, спросила, где я живу. Я молча показала рукой. Она быстро довела меня до дома. Но дома мне не было места – у родителей были гости.

Мать закрыла меня в ванной. Заставила помочиться в кружку. Схватила ту же самую тряпку – одну из тех, что сушились на батарее, – и начала яростно тереть мне лицо и руки. Она спешила обратно к гостям. Я плакала, а слёзы жгли кожу, как кипяток. Она тёрла всё быстрее, сильнее, не глядя.

С тех пор зима стала для меня пыткой. Малейший ветер – и лицо покрывается красными пятнами. Руки и ноги сводит болью, будто холод всё ещё живёт во мне.

Болезни липли ко мне одна за другой. Простуда почти всегда превращалась в гайморит. Лёгкое ОРЗ – в ангину. Кашель – в хронический бронхит. Любое дыхание приносило с собой новый диагноз. Казалось, я дышу не воздухом, а предвестниками очередной беды.

Когда я перешла в четвёртый класс, мать уехала на заработки. И стоило ей исчезнуть за горизонтом, как меня сломило воспаление лёгких. Она уезжала – я ложилась в больницу. Мы будто жили в противофазе.

Неделя под капельницей. Я кричала не от боли – от ужаса перед уколами. Этот страх живёт во мне до сих пор. Медсестра гонялась за мной по длинным больничным коридорам: догоняла, прижимала коленями – только так могла сделать укол. Потом было переливание крови. Потом ещё неделя в палате.

За это время мои длинные волосы, которые тогда доходили ниже пояса, сбились в плотные колтуны, как расты. И только одна медсестра – добрая, молчаливая – нашла время сидеть над моей головой, осторожно вычёсывая пряди, смазывая их чем-то тёплым и пахучим.

Моё детство проходило под шершавыми полотенцами и паром над кастрюлей, где кипели картофельные шкурки и эвкалипт. Меня снова и снова заставляли пить молоко, на которое у меня была аллергия, добавляя туда столовую ложку козьего жира – вонючего, тошнотворного. Я делала вид, что пью, а потом тихо выливала всё в умывальник.

Больница возле дома стала почти вторым адресом. Родители так привыкли к моим болезням, что перестали меня сопровождать. Я сама ходила к врачам, сама сдавала анализы, сама искала нужные кабинеты. Страх одиночества я давно проглотила – как привкус крови на губах после очередного укола.

Однажды, рано утром, стоя в длинной неподвижной очереди на сдачу крови из пальца, я почувствовала, как земля уходит из-под ног. Голова закружилась, мир распался на куски. Я заметила приоткрытую дверь пустого кабинета, дотащилась до кушетки – и потеряла сознание.

В тот день я поняла: если стоять неподвижно больше десяти минут – я падаю. С тех пор я всю жизнь слегка качаюсь, двигаюсь с ноги на ногу, будто танцую с невидимым страхом.

Моя детская борьба за жизнь длилась годами. Иногда мне казалось, что я – солдат на тихом, никому не нужном фронте, где врагами становятся те, кто по идее должен был беречь. Каждый эпизод оставлял новые шрамы – и на теле и внутри.

И всё, чего я тогда хотела, – чтобы хоть кто-то меня увидел.

Понял.

Защитил.

Хотя бы просто обнял.

***

Одним летом мы поехали на Чёрное море. Все вокруг будто растворились в лёгком счастье: солнце золотило стены домов, родители улыбались, а воздух звенел от обещания отдыха. И только моя жизнь, как обычно, готовила мне свой особенный сценарий – тот, что впечатается в память навсегда, будто ожог.

Мы поселились у знакомой родителей, пожилой женщины, которая тихо и доброжелательно предоставила нам маленькую комнату. В первую же ночь мать разорвала тишину пронзительным, звериным криком – ей показалось, что огромная крыса сидела у меня на животе. Все вскочили, всполошились, а я… я ничего не почувствовала. Ни крысы, ни страха. Будто моё тело давно привыкло к тому, что на него что-то давит.

Мне было десять. Плавать я не умела, и родители купили мне надувной круг – яркий, резиновый, смешной. Пока мы шли к пляжу, я машинально разжёвывала его краешек, как делают дети, которым некуда деть тревогу. И к тому моменту, когда мы подошли к морю, в круге появилась крошечная дырочка – настолько маленькая, что её никто не заметил. Пляж был крохотным пятачком среди гор, людей как ни странно мало и мы расположились прямо у воды.

Папа надул его изо всех сил, я просунулась внутрь и побежала к воде. Море встретило меня нежно – тёплые волны покачивали, убаюкивали… и я, глупый ребёнок, блаженно задремала, качаясь на поверхности, как забытая Богом кукла.

Очнулась я от странного, тихого звука – будто кто-то выпускал воздух через трубочку в воду. И сразу поняла: я тону.

Круг опадал, превращаясь в тряпку.

Море поднималось, обнимало меня холодом, забирало вниз.

Я не умела плавать.

Берег был далеко.

А вокруг не было никого.

И вдруг во мне прорвался какой-то дикий, животный ужас – тот, что делает ребёнка взрослым за одну секунду. Я барахталась, била руками по воде, захлёбывалась солёной пеной и понимала, что это конец. Настоящий. Не детский.

И когда мир уже стал сужаться вокруг до одного пульса в висках, рядом со мной проплыл человек в красной купальной шапочке – как мираж, как посланник из другого измерения. Он рассекал воду быстрым, уверенным брасом, и казался невероятно далёким от моей беды – словно из самого начала неба.

Я схватила его за пятку.

Вцепилась так, как вцепляются в жизнь: отчаянно, до боли в пальцах, до стирания кожи.

И самое странное – он даже не оглянулся.

Не спросил, кто я, почему цепляюсь за него, не удивился. Просто продолжал плыть, как будто тащить за собой утопающего ребёнка – обычное дело.

Я держалась до тех пор, пока под ногами не ощутила дно.

Только тогда отпустила его – тень в красной шапочке уплыла дальше, ни разу не посмотрев назад.

Я выбралась на берег – дрожащая, со сдутой тряпочкой вместо круга, с глазами, расширенными от пережитого ужаса до невозможности. И поплелась к родителям, которые безмятежно растекались по полотенцам под солнцем, будто мир был совершенен, стабилен и безопасен.

Они даже не заметили моего отсутствия.

Да и зачем – я ведь всегда возвращалась.

Даже когда тонула.

Второй раз я едва не утонула на реке Луге – мутной, вязкой, неподалёку от нашего дома, где вода всегда казалась чем-то живым, но недобрым. В тот день родители отправились на реку с друзьями: взяли надувные матрасы и решили устроить весёлый заплыв. Отец, в шутливом задоре, предложил мне забраться ему на спину. Он лёг на живот, упёрся руками в воду и поплыл, соревнуясь с остальными, а я вцепилась ему в плечи, пытаясь удержать равновесие.

Луга была грязна, и под водой повсюду таились коряги, будто чьи-то чёрные, изломанные руки. В один миг мы налетели на такую – матрас резко перевернулся. Я мгновенно сорвалась с папиной спины и пошла ко дну тяжёлым, бессловесным камнем.

Спасло меня, как ни странно, детское тщеславие: привычка заплетать косы туго, до последнего волоска, чтобы казались длиннее, и вплетать в них двухметровые банты, тянущиеся за мной почти как хвост кометы.

Я видела, как опускаюсь всё ниже, видела расплывчатые ноги плывущих наверху людей, и что-то похожее на обросшие илом скелеты на дне. Но не делала ничего: не сопротивлялась, не пыталась подняться. Словно зачарованная голубоватой мглой речной глубины, я просто медленно тонула, позволяла воде нести меня вниз.

Но вдруг что-то резко дёрнуло в гору – хватка, вырвавшая меня из оцепенения. Отец, нырнув за мной, заметил исчезающий в мутной пучине кончик моего банта и ухватился за него в последний момент. Так меня и спасли.

После этого случая в моей жизни было ещё множество встреч со стихией, каждая из которых могла стать последней. В бассейне я снова пошла ко дну. Потом утягивало на речке – на этот раз в ластах. На Чёрном море, в Магнетити, меня накрыла двухметровая волна, когда мы отдыхали там с матерью. И было ещё бесчисленное множество мелких эпизодов, когда вода вдруг оказывалась сильнее меня, и я захлёбывалась, терялась, паниковала.

Каждый раз рядом случайно оказывался кто-то, кто помогал. Случайность – единственная причина, по которой я всё ещё здесь.

И да, я до сих пор боюсь воды. Очередная фобия, подаренная жизнью навсегда.

Но беда подстерегала меня не только в воде. Однажды я едва не задохнулась дымом – тихим, коварным врагом, что выбирает ночь, чтобы ударить.

У сестры болели колени, и родители купили электрическую грелку, чтобы она прогревала их перед сном. Я попросила её: когда она закончит, пусть отдаст грелку мне – я хотела согреть ноги, которые всегда мёрзли. Сестра протянула её, уже клонясь ко сну, и предупредила:

– Ты только не усни. И выключи, если я первая задремлю.

Ну конечно… Я включила грелку на полную мощность – хотелось ускорить согревание, быстро получить желанное тепло и сразу же отключить. Казалось, что всё под контролем. Только казалось.

Проснулась я от отсутствия воздуха. Не от дыма – от пустоты. Будто кто-то вычерпал кислород из комнаты до дна. Я попыталась вдохнуть, но горло сжалось, а лёгкие разрывались от бесплодных рывков, ища хоть глоток спасения.

Я попыталась открыть глаза. Пыталась – но они не слушались, слезились, пекли будто огнём. В голове вспыхнула единственная мысль: «Грелка!»

Я рывком поднялась, на ощупь прорвалась сквозь горячий, плотный дым к окну, распахнула его и, дрожа, с жадностью глотала свежий воздух. Потом, почти вслепую, бросилась к двери, выдернув грелку из розетки.

Родители сидели в своей комнате – каждый со своей книгой, с открытым настежь балконом, где гулял прохладный воздух. Всё было спокойно, словно в другом мире, где ничего страшного не происходит.

Я влетела к ним, судорожно вдохнула и закричала:

– Горим!!!

– Кто горит? Где горит? – удивлённо, почти невозмутимо спросили они.

Но я уже неслась обратно – в комнату, спасать сестру. Папа вынес её из дымящегося помещения на руках, а мать, побледнев, долго поила её водой, пытаясь привести в чувство.

Грелка сгорела полностью. Половина матраса превратилась в чёрное, обугленное пятно, и кусок линолеума под кроватью тоже ушёл в дым, расплавившись до основания.

Вот так я «погрела ножки». Цена тепла оказалась слишком высокой – почти смертельной.

***

В каждом нашем девятиэтажном доме был подвал. Не просто помещение для труб и старых банок – а катакомбы, тёмные, вязкие, как ночной воздух перед грозой. Казалось, они уходят в бесконечность, пролегают под всеми домами сразу, соединённые тайными лазами, как швы на теле огромного подземного зверя.

Даже если наверху находилось десять подъездов – внизу это был один-единственный, общий, пугающий подземный мир. Мир, в котором ютился сброд, ночевали бездомные, прятались наркоманы и убийцы. Мир, куда нормальный человек не спускался без крайней нужды.

Подвалы дышали. Они были живыми.

Иногда оттуда поднимались странные звуки: хриплые шорохи, приглушённые голоса, словно спорили те, кто давно забыл человеческую речь, и шаги – тяжёлые, вязкие, словно по грязи. Кто там бродил? Человек? Зверь? Или что-то третье, вылепленное из тьмы, терпеливо выжидавшее, когда кто-нибудь рискнёт спуститься слишком глубоко?

Ходили слухи о пропавших детях – тех, кто убежал играть и не вернулся. О кошках и собаках, исчезавших без следа: будто земля под домами их заглатывала. Помню, как сосед с первого этажа зарезал жену и двое суток скрывался именно там, в наших катакомбах. Я представляла, как он сидит неподвижно, в слепой темноте, прислушивается к шагам в подъезде, к голосам наверху. Люди входят, выходят, хлопают дверями – и никто не знает, что убийца всего в нескольких метрах, за бетонной стеной, за тонкой решёткой вентиляции.

Иногда, заходя в подъезд, сразу за вторыми дверями, я встречала тех, кто жил там, внизу. Они сидели на ступеньках ведущие вниз в подвал, мрачные, потрёпанные, как будто пришли из самой глубины этого мира. Стоило мне появиться, их разговоры смолкали. Они поднимали головы медленно, почти синхронно, и смотрели – пристально, хищно, так, что холод прокатывался по позвоночнику.

В тот момент, когда их тяжёлые, липкие взгляды впивались мне в затылок, что-то внутри меня срывало стоп-кран. Я пулей взлетала по лестнице не бегом – рывком, отчаянным прыжком вверх, как зверёк, спасающийся от хищника. Сердце грохотало так громко, будто хотело вырваться наружу, выскочить грудной костью и унестись прочь быстрее меня самой.

Я неслась до третьего, до четвёртого этажа, не чувствуя ни ног, ни воздуха в лёгких. Казалось, за мной по ступенькам гонится стая волков – их горячее дыхание уже щекотало мои лопатки. И лишь добравшись до площадки, где свет становился ярче, а тьма не доставала, я решалась остановиться.

Только тогда, оглянувшись, дрожа, убедившись, что никто не преследует, я могла продолжить путь наверх – к нашей квартире на восьмом этаже, где было безопасно. Или казалось безопасным.

Этот страх засел во мне навсегда.

В каждой клетке.

В каждом нерве.

В каждом шаге вниз по лестнице – там, где начиналась тьма.

Подъезд. Две двери. Первая открывалась легко, но за ней оставалась вторая – внутренняя. За ней могло быть что угодно и кто угодно. Иногда, очень редко, в глубине подвала горел слабый свет, мерцающий, будто вот-вот потухнет. Но даже тогда я неслась вверх, не смея обернуться.

А если света не было – если лампочка перегорела или её выкрутили хулиганы, – всё становилось ещё страшнее. Намного. До дрожи в коленях, до судорог в пальцах, до панической атаки, которую я тогда ещё не умела обьяснить словами.

Ты открываешь дверь – и перед тобой абсолютная тьма.

Не просто отсутствие света, а густая, живая масса, в которой растворяется всё: стены, перила, воздух.

Тьма, которая будто делает вдох, готовясь проглотить тебя целиком.

В такие мгновения страх накрывал меня ледяной волной, от которой перехватывало дыхание. Сердце билось так яростно, что казалось – сейчас пробьёт грудную клетку и упадёт на бетонные ступеньки. Ноги сами уносили меня вверх по лестнице, по памяти, вслепую, спотыкаясь о края ступеней, скользя по холодным перилам.

На втором этаже окна были закрашены тёмной краской – кто и зачем это сделал, я не знала. Эта чёрная плёнка превращала нижнюю часть дома в настоящий подземный отсек, в котором не было ни отблеска, ни намёка на свет.

Я всегда пролетала этот этаж – мне казалось, что из этой тьмы кто-то наблюдает. Кто-то тянет руки, прислушивается, готовится шагнуть следом.

Только на третьем этаже я наконец могла остановиться.

Уткнуться ладонями в холодные перила.

Судорожно вдохнуть, потом ещё раз – уже со свистом, дрожащими губами.

И, затаив дыхание, долго смотреть в тёмный лестничный пролёт снизу вверх, пытаясь рассмотреть просвет между этажами, чтобы убедиться:

никто не идёт за мной.

никто не поднимается.

никто не вышел из мрака.

Лишь после этого я позволяла себе идти дальше – наверх, туда, где ждали свет и жизнь. Но тьма внизу никогда меня не отпускала. Она дышала мне в спину даже тогда, когда дверь восьмого этажа уже тихо закрывалась за мной.

Но лифт… лифт был ещё хуже. Их я боялась сильнее всех подвалов, всех лестничных пролётов, всей тьмы, что жила внизу.

Лифт был словно вмурован в дом, спрятан внутри бетонного тела здания. Снаружи – всего две тонкие металлические дверцы, сдвигающиеся в стороны. А внутри – узкое, душное нутро, куда едва помещались четверо. Стены, обшитые коричневыми панелями “под дерево”, казались тёплыми от человеческих рук, но это тепло было не живым – оно казалось липким, чужим. По углам – металлические уголки, холодные наощупь, будто рёбра.

Панель кнопок мерцала приглушённым светом: ровный ряд цифр, и внизу две самые зловещие – «Стоп» и «Вызов мастера». Последняя была особенно страшной: её существование будто заранее предупреждало, что помощи придётся ждать долго. И что ждать будешь в одиночестве, в запертом ящике.

Сколько раз я застревала в этом железном гробу?

Я уже не помню счёта.

Сначала – короткий толчок.

Потом – глухая, удушливая тишина.

Двери не открываются. Лифт дрожит, будто вздыхает. И вдруг стопорится окончательно – между этажами, в зазоре бетонной шахты, где нет ни верха, ни низа, только сдавливающая пустота.

Паника подступает не волной – цунами. Накрывает с головой.

Горло сжимается, пальцы раз за разом вдавливают кнопки. Иногда кабина подпрыгивает на несколько сантиметров – как будто вырывает тебя из одного ужаса, чтобы бросить в другой – и застывает снова. И тогда, в тонкой щели между дверями, мерцает жуткий разлом: тёмное, бесконечное Ничто, шахта, уходящая в глубину дома, как чёрная пасть.

Помощи в поломанном лифте приходилось ждать долго.

Иногда – слишком долго.

Почти всегда в лифте было нагажено, стены прожжены сигаретами, исцарапаны ножами, разрисованы непонятными символами. Однажды он был так прокурен, что, когда двери распахнулись на восьмом этаже, я буквально выползла на четвереньках наружу – задыхаясь, кашляя, еле держась на ногах, ползком выбираясь из этой задушливой ловушки.

Бывало, доезжаешь до первого этажа – и сердце проваливается в пятки: подвал совсем рядом. Двери вот-вот откроются, и кто знает, кто или что стоит перед ними, слушая гул кабины, чувствуя вибрацию твоего страха. Поэтому почти всегда я и спускалась и поднималась пешком по лестнице. Тихо, с опаской.

Этот страх остался во мне навсегда.

Он въелся, как ржавчина, как сырость, как запах старого подъезда.

И теперь, даже во сне, я снова оказываюсь в этом лифте. Он стремительно мчится без остановок – вверх или вниз, я уже не понимаю. Кабина дрожит, стены сужаются, воздух становится тяжелее, вязче. Я слышу ржавый скрежет тросов, чувствую, как темнота заполняет пространство вокруг… А он всё едет и едет. Далеко за пределы дома. В бесконечную гладь пространства.

И знаю: однажды двери действительно не откроются.

Никогда.

Помню, как в детстве, возвращаясь домой, я всегда бежала к двери квартиры, будто спасалась от чего-то неведомого. Тогда ключи были огромные – длинные, тяжёлые, как тюремные связки. Пока я возилась с замком, пытаясь попасть ключом в узкое отверстие, руки дрожали, а сердце колотилось так громко, что казалось – его слышно на весь подъезд.

Сначала металлическая дверь.

Потом вторая – обитая мягким дерматином, тугая и неохотно поддающаяся.

И всё это время меня раздирал один и тот же страх:

а если в этот момент кто-то выйдет из-за угла?

если чья-то рука вдруг схватит меня за плечо?

если тьма, притаившаяся внизу, доберётся и сюда?

От стены до моей двери – всего несколько шагов.

Но для меня это был коридор пыток.

Сплошной, выматывающий стресс, повторяющийся каждый день.

Мы жили на восьмом этаже. Но над девятым была ещё одна лестница – узкая, железная, ведущая под самую крышу. Там наверху тоже был свой мир. Мир, о котором редко говорили вслух. Там скрывались такие же ходы, как в подвалах: тёмные, пустые, соединяющие один дом с другим. Тайные пути, о существовании которых знали только те, кто никогда не должен был их увидеть.

За маленькой квадратной, железной дверью чердака был сплошной бетон, но в нём, в одной из стен – неприметный, скрытый лаз, ведущий куда-то дальше, в туманную неизвестность, на территорию соседнего дома.

И каждый раз, когда я поднималась по лестнице, взгляд невольно тянулся наверх. Мне казалось, что сверху, из чердака, кто-то тихо спускается вниз.

Ждёт.

Выбирает момент чтоб напасть.

Поэтому входя в подъезд, я никогда не чувствовала себя в безопасности.

Не было ни одного места, где можно было бы расслабиться.

Подвал.

Лифты.

Чердачные лазы.

Это была целая система страхов, сросшаяся с моим детским сознанием как вторая кожа. Панический ужас, от которого не скрыться ни в светлой комнате, ни за закрытой дверью.

Этот страх живёт во мне до сих пор.

Он не ушёл, не растворился – просто спрятался глубже, в самый тёмный угол сознания, где эхо прошлого шепчет по ночам.

И сейчас, в кошмарах, я снова захожу в подъезд.

Слышу, как за мной закрывается железная дверь.

Тянусь к кнопке лифта или к ступенькам – и вдруг вижу перед собой ту же самую черноту, от которой бежала всё детство.

Тьму, из которой вот-вот что-то шагнёт мне навстречу.

***

Каждое лето родители сажали нас с сестрой на поезд, и два долгих дня мы ехали одни, под присмотром проводницы, на Украину – к бабушке. Для меня это было возвращение домой. В мой маленький рай, где время текло иначе, мягко и лениво, словно тёплый мёд; где можно было наконец дышать полной грудью, отдыхая и душой, и телом.

Сестра же терпеть не могла эти поездки. Для неё дом был там, где родители. Она почти не знала бабушку, не чувствовала той невидимой, но крепкой нити, что с самого детства связывала меня с этим домом, с этим двором, с этой землёй.

У бабушки я сразу попадала под её неусыпный присмотр. Здесь сестра больше не могла меня ударить – разве что огрызнуться, да и то без особого эффекта: бабушкино спокойствие как будто гасило любые попытки ссор. Да и мне было не до неё. В соседний двор переехали новые семьи, и теперь у меня была настоящая компания: Анжела – на два года младше, и два мальчишки – Серёга Прима и Димка Лысенко, оба на два года старше. Мы переписывались весь год, аккуратно выводя буквы в тетрадных листах, вкладывая их в конверты, которые пахли домом и бабушкиной кухней. И когда наконец встречались – радость переполняла, как будто возвращалась какая-то утраченная часть меня.

Каждое утро, пока мы ещё спали, бабушка уходила на базар. Возвращалась нагруженная так, будто кормила не двух внучек, а целый лагерь: огромные липкие арбузы, сладкие дыни, абрикосы, персики, горы всего вкусного и летнего. Кукурузные палочки занимали все батареи в квартире – их было так много, что казалось, будто мы живём на складе детского счастья.

Мы просыпались под запах жареной картошки или пирожков. На кухне шкворчало масло, бабушка двигалась мягко и уверенно, и всё вокруг становилось нежным, домашним.

Вечерами мы валялись на диване, утопая в прохладных ситцевых наволочках, смотрели фильмы по маленькому чёрно-белому телевизору с тремя программами. Бабушка дремала на дедушкином пуфике – тот скрипел под ней едва слышно. Она опускала голову, клевала носом, а мы тихонько подсмеивались.

Иногда кто-то из местных пацанов подглядывал за нами в окно. В тёмном стекле вдруг появлялась чья-то голова – ровно настолько, чтобы виднелись глаза. Как только мы замечали шпиона, по комнате катился дружный визг ужаса. Бабушка вздрагивала, просыпалась и ругала нас, хотя было видно – пугается она больше нашего.

По субботам мы с сестрой ходили мыться в общественные бани. Две маленькие девочки, болтающие ногами на деревянных скамейках, ждущие свою очередь. До бань было минут двадцать пешком – улицы казались огромными, почти бесконечными. И никого тогда не удивляло, что детей отпускали одних. В те годы никто не думал про опасность: мир казался простым, пусть и не всегда добрым, но понятным.

И всё же именно те дороги, те бани, те дразнящие мальчишеские головы в окне, бабушкины рассветные базары и запах картошки делали лето настоящим. Полным жизни. Полным меня.

Этим летом сестра впервые решилась на нечто особенное. Вместе с двумя подругами они спустились в подвал – сырой, пахнущий ржавчиной и старым домовым мхом. Там, среди поломанных ящиков и облупленных стен, они пытались вызвать нечистую силу. Меня с собой не взяли. Сказали: ещё маленькая. Я кипела от злости, ходила за ними хвостом, но они были непреклонны.

Когда же девчонки вернулись – бледные, как побеленная известью стена, с глазами, в которых ещё дрожали тёмные всполохи, – я впервые не пожалела, что осталась за дверью. Они говорили шёпотом, сбивчиво, путаясь в словах, будто боялись, что то, что увидели, может просочиться наружу, если рассказать слишком ясно. И в их страхе было что-то настоящее, неигранное, тяжёлое.

Но самым странным открытием того лета стала вовсе не их история.

Самой странной оказалась я.

Иногда, оставаясь в полутёмном подъезде один на один – с кем угодно: мальчиком, девочкой, не важно – я вдруг чувствовала внутри себя что-то жуткое. Словно дикая, рвущаяся наружу сила пробуждалась в глубине груди. Я ощущала превосходство. Власть. Непонятное, липкое желание сделать что-то плохое, пусть я и не знала, что именно.

Меня завораживало, как в глазах других детей поднимается страх. Как он разгорается, как будто кто-то подносит к их душам невидимую спичку. И этот страх… приносил мне странную радость. Горячую, пульсирующую.

Что это было? Почему во мне просыпался монстр? Я не знала. Только чувствовала, как внутри поднимается волна ярости – мгновенная, как вспышка, – и накрывает меня целиком.

С годами этот порыв случался всё реже. Я училась его прятать, уговаривать, заглушать, словно капризного зверя, который требует выхода. Но он не исчезал полностью. Просто затаился.

Лето, как всегда, закончилось слишком быстро. Сестра вернулась домой.

А я – в ту ненавистную, чужую семью, где за меня давно уже кто-то расписал жизнь по полкам.

И всё, что произошло тем летом, уходило за мной, как тень – тихая, длинная, беспокойная.

Глава 4

Отшельница.

4

Моя сестра была любимицей матери – тихой звездой, на которую та смотрела с неприкрытой нежностью. С ней говорили мягче, к ней наклонялись ближе, её слушали. Но иногда и ей доставалось – резкий окрик, холодная тень в голосе, ремень за непослушание, – но даже это было похоже скорее на досадную строгость, чем на ненависть.

Меня же мать будто не замечала вовсе. Разве что в те моменты, когда нужно было выплеснуть раздражение или обрушить на мою голову проклятие. Тогда я становилась удобной мишенью – молчаливой, неподвижной, заранее виноватой.

Сколько себя помню, она повторяла одно и то же, как заклинание:

– Ты родилась только ради трёхкомнатной квартиры. Такая серость мне не нужна. Такая ничтожность.

Эти слова не били – они въедались. Я росла с ощущением, что моё появление на свет было сделкой, ошибкой в расчётах, обузой, которую терпят лишь из-за квадратных метров.

В нашем доме у меня не было ни голоса, ни права на мысль, ни права на ошибку. Любая попытка сказать что-то заканчивалась одинаково:

– Заткнись и иди в свою комнату!

Моя комната стала единственным местом, где я могла существовать без разрешения.

Дружить мне запрещалось. Но я всё равно дружила – тайком, как вор, крадущий яблоки из чужого сада. Света Кузнецова, моя подруга по сей день, сначала была моим врагом. Мы дрались портфелями в коридорах школы – яростно, с размаху, до злости в горле. А потом вдруг поняли, что слишком похожи: в упрямстве, в бесстрашии, в желании доказать миру, что мы чего-то стоим.

С того дня я защищала Свету от всех – от мальчишеских подколок, от глупых обзывательств, от всего, что могло её ранить. За неё я становилась смелой. За себя – никогда.

Если мне удавалось выпросить разрешение выйти, я шла сложным маршрутом: за угол соседнего дома, потом обходила целый квартал и только убедившись, что никто не следит, забегала в её подъезд. Это была моя тайная жизнь – короткая, но настоящая.

Иногда Светы не оказывалось дома. Тогда я бродила вокруг домов как потерявшийся щенок, пряталась между гаражами и люками, делая вид, что просто гуляю. Одиночество я носила аккуратно, чтобы никто не заметил.

Мальчики меня не замечали. Для них я была прозрачной – худенькой, невзрачной, с тонкими косичками и некрасивыми руками, покрытыми бородавками. Вокруг Светы они вились, как весенние шмели, а я снова дралась за неё – будто за родную сестру, будто от этого зависела и моя ценность.

В нашем классе мальчишки «охраняли» девочек: затаскивали в раздевалки, пытались украдкой поцеловать – глупые, неловкие игры почти-взрослости. Но только не меня. Меня не замечали даже самые слабые неудачники.

Я стояла рядом с общей компанией, но всегда чуть в стороне – словно между мной и остальными была стеклянная стена. Я всё видела, всё слышала, но до меня никто не дотрагивался.

Когда начинали обсуждать меня – криво улыбаясь, перешёптываясь, оглядываясь из за плеча- я убегала на другой этаж, забивалась в тёмный угол и тихо плакала, чтобы никто не услышал. В туалет ходила только туда, где не было девочек из моего или параллельных классов – на другой этаж, чтобы не ловить на себе насмешливые взгляды, не чувствовать толчков, не слышать шёпота за спиной.

Меня толкали, как ненужный камень у дороги. Меня унижали и презирали – иногда вслух, чаще молча. Но больнее всего было не это. Больнее всего было, когда меня просто не замечали.

И дома меня тоже никто не ждал.

Так я привыкла быть одна – со своей болью, со своей детской обидой, со своим маленьким миром, куда никому не было доступа. Миром, который стал и клеткой, и спасением одновременно.

В нём я выживала как могла.

И в нём же научилась быть собой.

Одноклассники прозвали меня тихоней. Я была замкнутой и почти невидимой – до тех пор, пока кто-нибудь не доводил меня до края пропасти. Стоило кому-то дёрнуть за косички, толкнуть, рассмеяться мне в лицо, бросить очередное «уродка» или «чучело», – я терпела, терпела долго, до судороги в горле.

Но потом внутри что-то взрывалось и во мне просыпался зверь.

В такие мгновения меня будто подменяли: тёмная волна поднималась из самой глубины, и я бросалась на обидчика с кулаками – с силой, которой сама пугалась. Казалось, ещё миг, и я способна причинить настоящий вред… и не почувствовать ни тени сожаления.

Что-то дикое таилось во мне – и, может быть, другие дети это чувствовали. Потому и сторонились, как будто от меня исходил лёгкий, едва уловимый холод.

Но была во мне и другая странность. Маленькое, почти детское колдовство.

Когда я оставалась дома одна и знала, что родители вот-вот вернутся, я шептала в пустую комнату: «Чтобы они не пришли сейчас… вот так». И они действительно не приходили.

Всегда.

То же было с учителями: стоило прошептать про себя просьбу, чтобы педагог опоздал или чтобы не вызвали к доске, – всё происходило именно так.

Я однажды доверилась девочке из класса. Она – всей школе.

И с тех пор, когда звенел звонок, дети кричали:

– Тихоня! Поколдуй, чтобы училка опоздала!

И я «колдовала».

А когда учительница, запыхавшись, входила в класс спустя добрые десять минут, никто даже не задумывался, откуда взялась эта задержка.

С годами мой странный дар будто крепчал.

Но дар побороть стыд и страх – так и не вырос.

Иногда по вечерам, лёжа в темноте под одеялом, я шептала свои просьбы прямо в потолок – так тихо, будто боялась, что он тоже может разозлиться. Просьбы были маленькие, почти стыдливые, как украденные конфеты: чтобы завтра не было контрольной, чтобы меня не вызвали к доске, чтобы мальчики наконец заметили, что я вообще существую.

И мир, к моему ужасу и тайному восторгу, соглашался.

Контрольной не было.

Меня не вызывали.

Правда, с мальчиками он, как правило, упрямился – в остальном всё оставалось по-прежнему: я была прозрачной. Это слегка утешало. Значит, магия у меня с ограниченным тарифом.

То, что мои шёпоты иногда срабатывали, пугало и завораживало одновременно. Я не знала, откуда это во мне, но довольно рано выучила особый, телесный язык – язык предупреждений. Если вдруг по ягодицам пробегали мурашки, значит, жди беды. Это касалось именно меня. Меня вызовут к доске, поручат что-нибудь унизительное, поставят двойку или спросят ровно то, чего я не знаю.

Моё тело реагировало раньше меня. Оно всё понимало без слов. Я же в такие моменты сжималась, будто стараясь уменьшиться до размера школьного ластика. Пугалась так сильно, что забывала даже выученный урок – знания испарялись мгновенно, словно их смывало внутренним холодом.

Я сидела за партой, напряжённая, как струна, и думала только об одном: не шевелиться. Не дышать. Не существовать.

Потому что если тебя не видно – возможно, тебя и не тронут.

Так я и жила: между шёпотом в потолок и мурашками в ягодицах, между надеждой на чудо и страхом, что оно снова сработает не так, как хотелось.

Трагикомедия маленького человека, который слишком рано понял: мир иногда слышит – но не всегда жалеет.

***

В школьную столовую я не ходила. Мне казалось нестерпимым сидеть за столом под чужими взглядами: я прятала свои руки – худые, некрасивые, покрытые бородавками – под рукава. И всё же стыд побеждал меня.

Я выбрасывала талоны и голодала.

Если же всё-таки заходила в столовую, то не притрагивалась к еде – сидела будто окаменевшая, ожидая, когда все разойдутся. Лишь после этого могла быстро съесть что-то, не поднимая глаз от тарелки.

Учителя настояли, чтобы я записалась в кружок юного читателя. Никогда чтение не приносило мне радости.

Мне могла понадобиться вечность, чтобы одолеть книгу в сорок страниц – год, иной раз два. Но правила были строгими: каждую неделю выдавали новую книжку, и ещё через семь дней требовали её пересказ.

За две недели я осилила страницы пять. И даже это было, казалось, подвигом.

Но наступил день, когда очередь дошла до меня.

Я поднялась перед классом, ноги ватные, пальцы ледяные, язык будто прирос к нёбу.

И всё, что смогла выдавить из себя, – это:

– По дороге шли две тени… а мальчики сидели в канаве.

На несколько секунд в классе повисла тишина.

А потом смех.

Оглушительный. Злой. Рубящий по живому.

Смех, который вонзался в меня, как острые камни.

У меня перехватило дыхание. Глаза защипало, и уже через миг я выбежала из класса, не разбирая дороги, захлёбываясь слезами, будто убегала не от смеха – от самой себя.

Больше в кружок юного читателя я не возвращалась. Никогда.

Но стихи я любила – страстно, безоговорочно, почти как люди любят первое мороженое летом или запах свежей книги. Они рождались во мне так легко, будто кто-то незримый тихонько подсуживал строчки на ухо: о ветре, о деревьях, о дожде… Иногда даже казалось, что это не я пишу, а сама природа берёт мою руку и выводит слова на бумаге.

На уроках русской литературы я читала свои «произведения», свои сочинения по русской литературе – всегда с выражением, с чувством, будто выступала в Большом театре (ну или хотя бы старалась). Раиса Васильевна, наша учительница, при этом устраивалась поудобнее, откладывала все тетради и ручки, закрывала глаза и начинала слушать. Так внимательно, как будто я не подростковое творение зачитывала, а новый блокбастер в стихах. Только она одна верила в меня.

Она уверяла, что когда-нибудь я стану знаменитой, что во мне есть что-то от актрисы, только я – цитирую – «прячу это в своей раковине, как рак-отшельник». Так она меня и окрестила. «Рак-отшельник Марина» – звучало, конечно, не как голливудская звезда, но редко кто осмеливался спорить с Раисой Васильевной.

Я так тонко ощущала детали, что они сами просачивались в мои сочинения – как вода в щели старого крыльца. Я могла описать, как пахнет трава после дождя, как шелестит ветерок, едва касаясь щёк, как блестит крохотный гриб с листиком, присохшим к его мокрой шапочке. Казалось, что мир раскрывался передо мной до последней росинки, и всё это я переносила на бумагу так же бережно, как переносят спящего ребёнка с рук на подушку.

Раиса Васильевна всегда улыбалась и говорила:

– Ты понимаешь каждую мелочь. Вот слушаю тебя – и будто сама чувствую запахи, вижу каждый листочек, будто держу в ладонях твой маленький мир.

Эти слова должны были бы воодушевлять, вдохновлять, подбрасывать меня вверх, как воздушный шарик на ветру. Но я каждый раз краснела – смущённо, неловко, как будто меня ловили на чём-то слишком личном.

И всё равно внутри меня всегда звучала одна и та же мысль:

Я могу лучше.

Она жила во мне, тихо гудела где-то под рёбрами, напоминая, что я ещё не достигла своей высоты. Что мои слова ещё могут быть точнее, нежнее, глубже.

И вот однажды – конкурс стихов со всех школ города. Событие серьёзное, почти историческое. Из каждой школы выбирали лучших чтецов, и – о чудо! – меня выбрали выступать последней, финальным аккордом, жирной точкой, блеском вечерней программы.

Учительница сияла как начищенный самовар.

– Вот увидите, – говорила она, – мы ещё утрём нос всем этим школам, когда Марина выйдет на сцену!

Я знала стих наизусть так, что могла бы рассказать его, с любого абзаца, даже если бы меня подняли среди ночи, тряхнули и спросили: «Ну-ка, продолжай!» – и я бы продолжила. Даже с выражением.

Но вот я выхожу на сцену.

Поднимаюсь на маленький подиум.

Передо мной распахивается огромный зал, набитый людьми, как банка огурцов. Воздух гулкий, жаркий, чужие лица сливаются в море, и все – ВСЕ – смотрят на меня.

И тут внутри меня что-то тихо хрустнуло.

Как будто моя внутренняя актриса сказала: «На сегодня всё, ребята», – и ушла, хлопнув дверью.

Страх сковал меня так крепко, что я не смогла выдавить ни единого звука. Ни полслова. Даже вдох получился какой-то жалкий – писк, а не воздух. Я стояла, как застывшая статуэтка, только что без таблички «Не трогать».

Зал молчал.

Раиса Васильевна перестала сиять.

Мир рухнул.

Меня и так все не любили. А после этого выступления я стала изгоем окончательно и бесповоротно. Ни конкурсов, ни доверия, ни надежды на звёздную карьеру.

Только я- рак отшельник и моя раковина.

Прочная, надёжная, и, главное, всегда со мной.

***

Когда мне исполнилось десять, меня записали в художественную школу – как будто случайно, как будто между делом. Посмотрели мои рисунки и без лишних разговоров определили сразу в четвёртый класс. «Редкий случай», – сказали взрослые. Я должна была бы гордиться, но тогда я просто кивнула. Гордость – это роскошь, когда дома война и тебя называю некчёмной серостью.

Для меня художественная школа была не школой, а убежищем. Подвалом с окнами. Норой, где можно было выдохнуть и на пару часов перестать быть виноватой во всём. Там никто не кричал, не считал мои ошибки, не мерил меня ремнём.

Мы занимались три раза в неделю, а летом нас отправляли на пленэры. Мы рисовали старые дома с облупившейся штукатуркой, покосившиеся заборы, мостовые, деревья, иногда людей. Прохожие останавливались, заглядывали через плечо – с любопытством, иногда с умилением. А я в такие моменты буквально врастала в бумагу. Низко склонялась над листом, будто могла спрятаться внутри собственного рисунка.

Я была вечно простуженная. С заложенным носом, с зелёными соплями, с этим вечным ощущением, что я – не к месту. Платка, конечно, никогда не было. Я втягивала носом, краснела, делала вид, что ничего не происходит, и опускала голову ещё ниже. Мне казалось, что все видят только это – не рисунок, не старание, а мою неуклюжесть, мою нескладность, мою стыдную физиологию.

Но главное – художественная школа спасала меня от дачи. Я ненавидела эти поездки. Там было слишком много родителей, слишком мало воздуха и слишком много ощущения, что ты – лишняя. Когда они начинали собираться ехать на дачу, мне достаточно было сказать:

– У меня занятия.

Даже когда школа была закрыта, я уходила из дома, делала вид, что пошла рисовать, а потом пряталась за домом. Сидела там, считая минуты, пока родители уедут. И только когда машина исчезала за поворотом, я возвращалась – в пустую квартиру, в тишину, которая была добрее любых слов.

Родители, кажется, догадывались. Они уезжали и методично выдёргивали из розеток всё, что могло подарить мне радость: телевизор, видеомагнитофон, магнитофон. Телевизор обезвреживали особенно тщательно – вытаскивали антенны, будто боялись, что я свяжусь с внешним миром без их разрешения.

Но я находила способ. Всегда находила. Подкручивала, подставляла, ловила изображение на шуме и ряби. И эти часы одиночества – с мигающим экраном, с плохим сигналом, с чужими голосами – были моим настоящим счастьем.

Я сидела одна в комнате и чувствовала себя живой.

Не любимой. Не нужной.

Но живой.

Иногда мне не везло, и дома оставалась сестра. Тогда слово «тишина» теряло всякий смысл, становилось чем-то мифическим, вроде единорогов или счастливого детства. Мы ссорились и дрались – не по правилам, не играючи, а всерьёз, с ненавистью, которая в детях бывает даже чище, чем у взрослых.

Её победа была предрешена заранее. Она всегда подчёркивала своё превосходство: она старше, сильнее, умнее, у неё больше прав. А я… я в этой семье была как лишняя строка в тексте – её можно вычеркнуть, и ничего не изменится. Родителей не было, а значит, она становилась законом, судом и палачом в одном лице. Она могла делать со мной всё, что хотела – и делала.

Иногда это был стул, прилетевший в спину. Иногда – разбитая губа или нос. Я научилась падать молча, не плакать сразу, экономить слёзы, как спички в холоде. Но однажды случилось то, что до сих пор всплывает во мне внезапной болью, будто тело помнит раньше головы.

Я не знаю, куда она целилась. Может, в плечо. Может, просто махнула рукой. Но я успела дёрнуться, увернуться – на инстинкте, на каком-то зверином страхе. И её рука с остро заточенным карандашом пронеслась мимо глаз, всего в миллиметре от слепоты, и вонзилась мне в щёку – прямо у крыла носа.

Боль была не сразу. Сначала было удивление. Тёплое, странное ощущение, будто лицо стало чужим. Потом я закричала – высоким, не своим голосом. Карандаш торчал из моего лица, нелепо и страшно, как плохая шутка судьбы. Он вошёл глубоко – так глубоко, что под кожей застрял не только грифель, но и кусок деревянного стержня.

Я дёрнула его сама. Рывком. Потому что звать было некого. Потому что помощи не существовало как понятия. Хлынула кровь, глаза щипало от слёз, а грифель сломался – и часть его осталась внутри, под кожей. Я металась по ванной, умывалась, промывала рану, пыталась выдавить, вытянуть, выковырять этот чёрный кусочек детства -но бесполезно.

Он остался там.

Маленькая тёмная точка под кожей. Крошечный знак препинания в моей истории. Не шрам – запятая, после которой предложение продолжается, но уже не так, как прежде.

Он со мной до сих пор.

Как напоминание.

Как доказательство.

Как немой свидетель того, что детство может не просто ранить – оно может оставить в тебе инородное тело, которое ты носишь всю жизнь.

И никто за это не извинится.

***

Учитель по физкультуре превращал каждую мою пробежку в личный ад. Ему, кажется, доставляло удовольствие смотреть, как я мучаюсь. Он хлестал меня по ногам тонким, свистящим прутиком и орал так, будто от моего бега зависела судьба всего человечества:

– Беги! Быстрее! Ну же, давай! Можешь!

Я задыхалась, хватала воздух ртом, сердце стучало так оглушительно, что казалось – вот-вот выпрыгнет наружу и покатится по дорожке отдельно от меня. Сто метров – и я падала, обессиленная, будто пробежала марафон.

Он пожаловался родителям, и папа, вдохновлённый педагогическим рвением, решил заняться нашим «физическим воспитанием». Так в нашей жизни появились утренние пробежки.

Подъём в шесть утра.

В то время, когда мир ещё спит, а сон особенно сладок, тёпел и честно заслужен, нас выдёргивали из кровати в мороз. Прямо из-под одеяла – в ледяной воздух тёмного рассвета.

Мы бежали по пустынным тёмным улицам, проваливаясь в рыхлый снег, задыхаясь и спотыкаясь. Бежали, трясясь, бежали, чтобы хоть чуточку согреться. Дыхание вырывалось из нас густым паром, лицо резал холод, а я завидовала каждому окну, за которым кто-то спокойно спал, совсем не подозревая, какая трагедия происходит в моём маленьком мире.

К счастью, папин энтузиазм быстро иссяк. Пробежки закончились, но мы начали много ходить.

И почему-то -на кладбище.

Это было зимой, когда в Санкт-Петербурге сугробы стояли по колено, а тропинки между могилами были узкие, как лезвие. Папа быстрым шагом шёл впереди, мы с сестрой – позади. Я смотрела себе под ноги, стараясь не ввалиться в снег по пояс.

И вдруг – один неверный шаг.

Скользкая корка льда, резкий провал – и мир перед глазами переворачивается. Я лечу вниз, в белёсую, обманчиво мягкую пустоту. В следующее мгновение меня обнимает тишина свежевырытой могилы. Снег лишь слегка прикрывал её, как одеяло на больном, и я провалилась внутрь почти полностью. С могилы торчала лишь моя голова.

Мне показалось, что земля сомкнулась надо мной.

Я закричала во всё горло- так, что, наверное, услышали бы даже те, чьи имена были выбиты на ближайших памятниках.

Папа и сестра, услышав вопль, сделали единственное логичное, по их мнению, действие: пулей рванули прочь даже не оглянувшись на меня.

Они даже не пытались понять, что произошло – инстинкт спасения сработал безупречно. Я видела, как они исчезают между могильных плит, как снег летит у них из-под ног… а я остаюсь – там, где обычно оказываются совсем другие люди.

Как я выбралась – не знаю.

Может, могила была не слишком глубокой. Может, страх придал мне нечеловеческой силы.

А может… может, я наступила на что-то, о чём лучше не думать.

Но я выбралась – и даже догнала их. И самое главное то, что после этого я действительно стала бегать лучше. И никогда больше не отставала.

Страх, как оказалось, куда эффективнее любого физрука.

Чтобы не тратить время на «пустые прогулки» и дать нашему детству хоть видимость дисциплины, родители записали нас с сестрой на лёгкую атлетику.

Мне тренировки, признаться, нравились – бег, прыжки, разминка, игра с мячом. Всё это я делала с азартом, с той самой детской радостью, когда тело ещё лёгкое, как воздушный шарик, и мир кажется вполне управляемым.

Но вот одноклубники… Они меня ненавидели так искренне, словно я была личной карой небес, высланной в спортивную секцию по ошибке.

Причина была проста: я никак не могла рассчитать свои силы. Мяч в моих руках превращался в оружие массового поражения.

Стоило мне отбить его чуть сильнее – и он летел, как комета, по замысловатой траектории, неизменно находя чью-нибудь голову. Однажды я отправила мяч в затылок девочке постарше – так, что она пошла к медсестре, оставив за собой кровавые следы.

В другой раз промахнулась ногой мимо мяча… и попала прямиком по ноге мальчику, отправив его на двухнедельный «отпуск» от спорта.

А уж прыжки через барьеры…

Это было похоже на то, как слон, внезапно осознавший свою гибкость, пытается танцевать балет. Стоило мне зацепиться носком, как я, потеряв равновесие, летела вперёд подобно снежной лавине, снося на своём пути барьеры, детей, тренера – всё живое и неживое.

В футболе я тоже проявляла себя – регулярно забивала голы.

Правда, исключительно в свои ворота.

Не со зла – просто не понимала, где мои, где чужие. Для меня все бегали одинаково быстро и одинаково сердито.

В итоге меня ненавидели все.

Каждый.

Даже те, кому я ничего ещё не сломала и не отбила.

При этом я была высокой, худой, гибкой – в теории идеальной для спорта. Но в реальности во мне жила та самая судьбоносная неуклюжесть, которая проявлялась в самые неподходящие моменты.

Я могла перепрыгнуть любую высоту планки- если заранее не знала её высоту.

Пока цифры не прозвучали, я взлетала легко, будто птица.

Но стоило услышать:

– Подняли на метр двадцать!

– или хотя бы:

– На восемьдесят!

Как всё – ноги превращались в желе, тело каменело, и даже самая низкая планка становилась для меня непреодолимой стеной.

Я любила физкультуру. Но выходить на занятия было пыткой. Все девочки щеголяли в аккуратных, идеально сидящих спортивных костюмах. У кого-то – новенькие, яркие, у кого-то – стильные, дорогие.

А я…

Я приходила в огромном, заляпанном краской отцовском костюме, в котором он делал ремонт. Штанины волочились по полу, рукава закрывали пальцы, и я выглядела так, будто сбежала из театрального кружка, где ставят спектакль про «маленького ребёнка в одежде великана».

Я стояла в стороне, сгорбившись, избегая чьих-либо взглядов.

И весь класс дружно смеялся.

Громко. Охотно. С особым наслаждением – будто смех был частью урока, обязательной нормой.

А я, опустив голову, просто пыталась стать невидимой. Раствориться.

Пропасть.

Но не получалось.

На мне лежал тот самый костюм – огромный, чужой, тяжёлый.

А с ним – и чувство, что я сама не своя в этом мире.

И вот тогда я решила: у меня будет свой костюм.

Не обноски. Не отцовская «рабочая форма». А мой – пусть самый простой, но мой.

В те времена вместо талонов на обеды ввели новую систему оплаты – родители выдавали нам по несколько копеек в день. Я и до этого очень редко ходила в столовую, а теперь и вовсе перестала ходить. Начала складывать монетки в тайник, медленно, упорно, день за днём.

Голодать оказалось не так сложно, как я думала: я всё равно редко ела в школе. Лишь когда уроки заканчивались к половине четвёртого, а дальше нужно было или убирать класс или оставляли после уроков и я знала об этом. Когда начинала кружиться голова, и я шла к буфету. Но эти походы становились для меня испытанием.

Очередь там была вечной – шумная, толкающаяся, уверенная в себе детвора, наперебой выкрикивающая заказы. Я завидовала их свободе говорить, шутить, требовать.

Я же терпеливо стояла в конце, а когда приходила моя очередь и толстая буфетчица в белом колпаке наклонялась ко мне, раздражённо вопрошая:

– Ну чего ты? Говори быстрее! Чево хочешь?

– …Редька… – почти беззвучно шептала я, едва не теряя сознание от волнения.

Пирожок с капустой – я могла произнести только мысленно.

Пирожок… капуста… горячий, сочный… мечта, которой я не могла выговорить имя в котором было много букв.

А редька была короткой, колючей, простой. Слово – одно, шипящее, спасительное.

Продавщица зло вталкивала мне в руки маленькую холодную, как лёд, редьку.

И всё же для меня она была лакомством.

Я держала её, словно трофей, и радовалась, хоть и знала, что счастье могло бы пахнуть горячим тестом, а не морозильной камерой.

Так, по копеечке, спустя время, я накопила на самый дешёвый спортивный костюм. Он был не красив, не моден – но хотя бы подходил мне по размеру.

Я принесла его домой, гордая своей самостоятельностью.

Но дома никто не понял.

Меня не похвалили – меня избили. Сильно.

И всё же даже через синяки сияла моя радость:

наконец-то я могла идти на физкультуру с поднятой головой, не стыдясь своего вида.

Теперь я удивляла одноклассников – уже не своими падениями, а тем, как брала первое место по подъёмам пресса, по отжиманиям. Даже выиграла школьные соревнования по отжиманиям от пола среди всех сверстников.

Но кроссовок у меня всё ещё не было.

Я занималась босиком или в дырявых носках, подгибая ткань, сворачивая её рулоном и запихивая между пальцами, чтобы никто не видел.

Учитель увидел это и сказал матери, что так ходить нельзя.

И тогда мать взяла меня в магазин за обувью.

Я шла туда, полная надежды – вдруг у меня появятся настоящие кроссовки? Первый раз в жизни.

Но цены показались ей «возмутительно высокими».

Экономист по образованию, она экономила на всём, но больше всего – на мне.

В итоге она купила две пары тряпочных лодочек болотного цвета – словно домашние тапочки, с коричневой кожаной застёжкой через всю ногу.

– Две пары лучше, чем одни дорогие кроссовки, – сказала она, удовлетворённо.

И я стояла в этом магазине, в руках держа эти нелепые, плоские, промокающие тапочки, и понимала:

мне снова досталось «много, но дешёвое», вместо «мало, но хорошее». Опять все будут смеяться, всей школой.

И всё же – я не сдавалась.

Я продолжала бежать вперёд, даже в этих лодочках болотного цвета, как будто сама жизнь проверяла мои ноги на прочность, а сердце – на упорство.

***

Каждый вечер нас с сестрой выгоняли на улицу – «проветриться перед сном». Так это называлось. Если сестра сопротивлялась, я отправлялась одна, будто маленький часовой, которому выдали приказ и забыли объяснить, зачем он нужен. Я училась тогда в пятом классе, была долговязой, нескладной, и носила свою старую шубку, которая так давно стала мала, что руки в ней не сгибались и торчали в стороны, как у взъерошенной куклы.

Во дворе перед домом стоял турник. Зимой он обрастал ледяной коркой, а под ним дети вытаптывали ямку и катались, будто это было самое естественное развлечение на свете – падать и смеяться.

В тот вечер всё начиналось обычно. Я вышла, втянув голову в воротник шубейки, и медленно побрела к турнику. Во дворе толклись какие-то люди с собакой – огромной, почти моего роста. Я старалась их не разглядывать, но ощущала на себе тяжёлый взгляд зверя.

Стоило мне приблизиться к горке, как эта махина неожиданно рванула и навалилась мне на спину. Я взвизгнуть не успела: она повалила меня в сугроб, придавила мощными лапами, так что я едва могла дышать, и начала на мне судорожно дёргаться. Я билась, пыталась вывернуться, но тесная шуба лишь мешала – я была похожа на глупого жука, беспомощно барахтающегося на спине. Люди кричали, пытались оттащить пса, но тот будто обезумел. Паника охватила меня, парализовала – голос исчез, грудь сдавило морозным вакуумом.

Когда наконец эта мучительная сцена закончилась и пса утащили, мир стал пустым и нереальным, как после обморока. Я побрела к турнику – по детской логике, висение на перекладине должно было вернуть меня к жизни. Подпрыгнула… но не учла возможности своей неподвижной шубы: просто не дотянулась. И с оглушительным грохотом рухнула копчиком на ледяное дно ямки. В глазах мгновенно потемнело.

Я лежала, не в силах вздохнуть от боли, слушала, как во мне отзывается каждый нерв. Я лежала и глазами полными слёз тупо пялилась в ночное небо в ожидании, что боль немного пройдёт. Потом медленно перекатилась на бок. Поднималась долго. От каждого микро движения, от боли сковывало всё тело. Медленно поднялась и мелкими, старушечьими шажками двинулась домой.

Этот вечер, конечно, удался – так, что запомнился на всю жизнь. Копчик оказался раздроблен: три дня я не могла даже присесть. В школе, чтобы никто не понял, прогуливала уроки – стояла в коридоре, пряталась от одноклассников и учителей. Дома я тоже ничего не сказала: мне бы всё равно не поверили, лишь сделала бы себе хуже. Так что я просто молчала – как будто это было ещё одним обязанным уроком взросления.

Однажды вечером мы с сестрой, как обычно, бродили возле подъезда. Нас, как обычно выгнали «проветриться перед сном» – наш обязательный вечерний ритуал, который казался бессмысленным, но не подлежал обсуждению. Воздух был густой и тёмный, двор казался тесным, как коробка, где тусклый фонарь освещал лишь маленький сугроб под собой.

Неподалёку стоял мужчина – незнакомый, сутулый, какой-то странный. Он то отходил, то снова приближался, всё время оглядывался и будто примеривался к нам, как хищник, изучающий траекторию прыжка. Я глядела на него без особых мыслей – просто очередной взрослый, которые ходят мимо детей, не замечая их. Но сестра уловила что-то раньше меня: какое-то движение, блеск или просто чужую, неправильную тень.

Она подскочила ко мне и, не глядя, прошипела сквозь сжатые зубы:

– У него нож. Бежим.

Я ещё никогда в жизни не слышала, чтобы она так говорила. Не кричала, не визжала – а именно шипела, холодно, резко, точно это была реплика из фильма, который вдруг стал реальностью.

Дальше всё произошло одновременно. Его шаг. Наш рывок. Сердце – как удар о рёбра. Ноги сами понесли меня с такой скоростью, о какой я даже не подозревала. Мужчина кинулся следом – я слышала его тяжёлые шаги, гулкие, как удары молота по пустой железной трубе.

Мы взлетали по лестнице, перепрыгивая по две ступеньки, почти не касаясь перил. Лестничная клетка звенела от нашего дыхания. На пятом этаже он наконец остановился. Мы оглянулись – он стоял внизу пролёта, тяжело дышал, держась за перила, и смотрел на нас снизу вверх. Просто смотрел. Как будто решал, стоит ли продолжать.

Мы жили на восьмом. И, может быть, именно эта высота – эти три лишних пролёта, разделяющие нас, его и тьму – тогда и спасла нам жизнь.

За домом, ближе к посадке, где редкие деревья постепенно переходили в настоящий лес, взрослые обливали водой высокий земляной вал и делали детям ледяную горку – в два съезда, будто маленькие рукава судьбы: один быстрый и короткий, другой длинный и медленный. Каждый вечер там собиралась целая орава – дети визжали, летели вниз, катились боком, падали, поднимались, смеялись. Шум, гам, музыка из открытых окон соседней девятиэтажки – всё вместе создавалось ощущение праздника, в котором никто никого не обязан слышать.

Мы с сестрой тоже ходили туда, пока однажды не случилось то, что потом преследовало меня во снах долгие годы.

Я, в очередной раз скатилась с горки и побежала обратно наверх вместе с другими детьми – мы все шли цепочкой, толкая друг друга, красные, горячие от мороза и восторга. И вдруг двое мужчин словно выросли из темноты. Они перегородили мне дорогу.

– Пойдём с нами, всего на минутку, – сказал один, наклоняясь слишком низко, слишком близко.

Я замерла. Оглянулась – искала взглядом сестру, хоть какую-то опору. И в этот миг один мужчина резко схватил меня за руку и потянул с неожиданной, взрослой, жёсткой силой. Я дёрнулась, но второй тут же перехватил меня с другой стороны. Они тащили меня в сторону посадки – туда, где шум детских голосов становился меньше, а тьмы – больше.

Паника захлестнула меня, как ледяная вода. Я закричала, забилась так в истерике, будто во мне проснулся зверёк, загнанный в угол. Била ногами куда попало, но шуба и многослойная зимняя одежда только делали меня неуклюжей. Тогда один отпустил мою руку, чтобы ухватиться крепче. В порыве я упала на спину, снег ударил в затылок, воздух вышибло. В этот момент оба схватили меня за ноги и поволокли по сугробам.

Я орала. Орала так, что, казалось, разорву собственную грудь. Орала наверное громче чем тот поросёнок на вертеле, которого видела, когда мы жили за железной дорогой. Но визжащие дети, музыка из чужих окон и общий переполох вечернего двора поглотили мой голос. Мир продолжал веселиться, пока меня волокли в его глухую, мёртвую часть.

Вязаная матерью шапочка сползла мне на лицо, закрыла глаза – я ничего не видела, только чувствовала, как снег холодным наждаком драло лицо, а я вырывалась, дёргалась как безумная.

В конце концов шапка слетела и теперь две длинные косички с большими завязанными бантами цеплялись за все кусты, как будто и они были против меня, больно тянули волосы, пытаясь сорвать с меня скальп, пока те двое тащили меня дальше, всё глубже, туда, где фонарь уже не достаёт светом.

И вдруг – один из них оступился, провалился коленом в рыхлый снег и, ухватившись за ствол тонкого дерева, громко выругался. На мгновение он отпустил мою ногу, рассчитывая на второго.

Это мгновение спасло меня.

Я со всей силы ударила свободной ногой второго по колену – так резко, что он ойкнул и ослабил хватку. А я – выскользнула, вырвалась, оставив в его руках большой старый валенок, доставшийся мне от сестры.

И бросилась бежать.

Я не помню, как дышала. Не помню, касалась ли ногами земли. Мне казалось, что я лечу над снегом, в одном носке, но жаждущая жить. Их голоса били в спину:

– Беги! Беги, сучка бешеная! Мы тебя ещё поймаем!

Но я бежала, как будто могла прорвать собой сам воздух. Бежала, не чувствуя холода. Не чувствуя тела. Только страх был живым. Только страх нёс меня сквозь ночь.

И с тех пор я знала: мир может в любой миг распахнуться чёрной дырой, из которой никто тебя не вытащит. Особенно если ты – ребёнок. Особенно если твой крик тонет в чужом веселье.

Я больше не ходила на горки. Обходила их стороной даже днём, будто они были не детской забавой, а каким-то проклятым местом, где земля помнит каждый мой страх. Оглядывалась по сторонам, каждый силуэт воспринимала как угрозу, каждое приближение взрослого – как сигнал к бегству.

В мой детский ум, ещё гибкий и незащищённый, как тонкий ледок весной, неумолимо вписывались программы опасности. Они ложились в меня, как трещины, которые уже не срастаются: будь готова, за тобой снова могут прийти. Зло может притаиться где угодно – в тени дерева, в шумной толпе, в обычном дворе, который вчера казался безопасным.

Я становилась всё более настороженной, запуганной и тихой. Внешне – просто ребёнок, который «перестал гулять с другими». Но внутри будто поселилась дрожь – тонкая, постоянная, как фоновый звук, который слышит только установленная кнопка тревоги внутри тебя.

Так я училась жить в мире, где никто заранее не предупреждает: сияющий каток может обернуться ловушкой, а громкая музыка – стать ширмой для ужаса. Училась жить, вечно прислушиваясь к шагам за спиной, потому что однажды уже узнала – спастись можно только если бежать. И очень быстро.

Глава 5

Катакомбы

5

Я чувствовала себя загнанной в угол, как животное, которого долго и методично прижимают к стене, лишая пути к бегству. Нападки матери становились всё яростнее – словно с каждым днём в ней пробуждалась новая, более жестокая сила. Её слова жалили, как острые иглы. Впивались в кожу, оставляя невидимые, но жгучие раны. Она не давала мне ни шага, ни вдоха без укола: твердя о проституции, о публичном доме, о том прекрасном будущем, которое, по её словам, давно меня ждёт, и которое она для меня приготовила.

Теперь она не стеснялась ни слов, ни выражений. Казалось, она получала особое наслаждение от того, чтобы произносить вслух грязные картины моего «будущего», смакуя каждое слово, будто оно было ей сладостным. Она говорила и говорила – бесконечно, мучительно – и каждый её выпад выбивал из меня последние силы. Я сжималась внутри, как человек, которому никто не оставил выбора. Я пряталась от неё на работе – единственное место, где можно было хотя бы ненадолго перестать существовать в её аду.

Но и там тень страха преследовала меня. На кухне отеля я всё чаще оглядывалась с опаской, избегая встреч с Николаем и старалась не показываться на верху, где две огромные мойки забитые кофейной гущей были переполнены, будто символизировали моё состояние – засорённое, тёмное и беспомощное.

Но то, что произошло в воскресенье вечером, стало кульминацией этого кошмара. Мать – в своём бешеном, слепом гневе – заявила, что в десять вечера Николай будет ждать меня на автобусной остановке за «Нептуном». Её лицо перекосилось, словно от неистового безумия. И прежде чем я успела хотя бы вдохнуть, она схватила меня, выволокла к двери и с холодной, почти торжественной жестокостью вытолкнула в коридор, захлопнув дверь так громко, будто ставила печать на моё приговорённое существование.

Всё, что происходило потом, походило на кошмарный, вязкий сон. Я не понимала, что делаю, куда иду, кто я вообще. Мир вокруг стал затуманенным, словно кто-то натянул на меня пелену. Я ощущала себя как затравленный зверь, который уже потерял ощущение собственного тела. Деперсонализация окутала меня, как густой туман: я была вроде бы рядом с собой, но не внутри – как будто наблюдала всё со стороны, и не могла вмешаться.

Я спускалась вниз по широкой лестнице отеля, и каждый её пролет казался бесконечным спуском в бездну. Я медленно переставляла ноги, а руками цеплялась за перила – держалась за них так, будто хотела, чтобы они запутали мои пальцы, удержали, привязали к этой лестнице и не отпустили к тому, что ждало снаружи.

Слёзы текли сами по себе, без рыданий, без звука – просто лились, как вода из пробитой трубы. Это было отчаяние, от которого нет спасения, беспомощность, которая сковывает тело, и безнадёжность, будто мир окончательно закрылся, и выхода больше нет. Я не шла – я плыла вниз, как во сне, в котором всё давно предопределено. И я знала: никто мне не поможет. Никому нет дела.

Лестница вела вниз, а я -медленно плыла в свою собственную пропасть.

Спустившись, я вдруг столкнулась с Василием – он, именно сегодня, в этот вечер решил прогуляться перед сном, и теперь будто вынырнул из тягучей темноты прямо в круги желтоватого фонарного света. Его тёплый, удивлённо-радостный голос ударил в меня, как внезапный прожектор, освещающий место, где ещё миг назад была лишь паника.

– Куда это ты собралась в такое время? – спросил он мягко, но удивлённо. – Почему плачешь? Что случилось?

Я не могла произнести ни слова. Всё тело тряслось, как от лихорадки. Я только подняла руку и указала в сторону тени у стены, где стоял Николай – слабо различимый, словно нарочно прячущийся от света. Василий обернулся, и сияние в его взгляде погасло мгновенно – глаза сузились, плечи напряглись, как у зверя, который внезапно учуял угрозу.

– Ты с ним собралась идти? – его голос стал низким, опасным. – С этим сутенёром?

Я даже моргнуть не успела, как он резко выпрямился, шагнул ближе и обхватил меня за плечи так уверенно, будто мы давно были вместе. Его рука была горячей, живой, сильной – и этой силы в тот момент мне хватило, чтобы не рухнуть прямо на ступеньки. Он наклонился к самому уху и, почти не разжимая зубов, прошептал:

– С ним ты не пойдёшь. Не бойся. И молчи. Я всё решу.

Мы подошли к Николаю. Василий вдруг стал вежливым, почти официальным – поздоровался, спросил, что тот хочет от его девушки. Это «его» прозвучало так убедительно, что даже у меня дрогнуло сердце. Николай, казалось, не ожидал такого поворота события.

– Твоя девушка? – удивлённо произнёс он и начал переминаться, бурчать что-то невнятное.

– Подожди меня на входе, – тихо сказал Василий мне, не глядя, и остался с Николаем.

Я ушла, чувствуя, как подкашиваются колени. Их голоса за спиной глухо перекатывались через стены, но слов я разобрать не могла. И, наверное, к лучшему. Позже, спустя месяцы, я спрашивала Василия, что он тогда сказал Николаю – он только усмехался и отмахивался. Но в ту ночь он стал моим ангелом, стоявшим меж мной и пропастью, куда меня толкала собственная мать.

Но в комнату отеля он со мной войти не мог. Там его свет не имел власти.

Когда я поднялась, мать уже ждала – раскалённая, как печь. Она кричала, била посуду, швыряла вещи, шипела сквозь зубы такие слова, от которых хотелось провалиться под пол. Казалось, что она сражается с собственными демонами, и я у этих демонов – мишень.

Так длилось всю ночь. А утром, будто ничего не было, она собрала чемоданы и исчезла на два дня.

Позже выяснилось – ездила к границе встречать Иру, дочь своей подруги из Днепродзержинска. Ира появилась у нас в отеле как человек, сбежавший из своего собственного кошмара: конфликт, парень, нож, прыжок из окна… Ей грозил срок. Мать Иры подделала документы, лишь бы спрятать дочь.

Моя мать уже решила за всех:-через мать Иры увезти мою дочь в Украину: «чтобы не болталась под ногами». А мне, по её расчетам, суждено было «смириться» и уехать с Николаем. А там… кто знает, увижу ли я Владу снова и когда.

Вот так, среди чужих судеб, поддельных документов, ночных угроз и криков, я вдруг поняла: моя жизнь – не шторм и не буря. Это – зыбучий песок. И каждый неверный шаг может стянуть туда, откуда уже никто не вытянет.

Мать оформила Иру на своё имя, как её поручитель – будто взяла под крыло, хотя на самом деле просто хотела обменять одну жизнь на другую. Мы переехали в более просторную комнату: три кровати, немного больше воздуха, и всё равно – тот же затхлый запах недосказанности и напряжения, висящий под потолком, как пыль. Ира, конечно, поселилась вместе с нами.

С её появлением атмосфера изменилась – не в корне, но будто в комнате приоткрыли окно, и сквозь щель вошёл хоть какой-то ветер. Это была лишь пауза, передышка, тонкая плёнка между мной и очередным материнским приступом. Но я вдруг почувствовала, что уже не одна в этом маленьком аду.

Мать стала меньше меня дёргать. Не рассказывала о «богатой жизни», которая вот-вот должна была случиться, если только я перестану быть такой дурой. Мы почти не разговаривали – жили рядом, как соседи по какой то случайности. Теперь очередь слушать бесконечные монологи матери перешла к Ире. Ей доставались и жалобы на «неблагодарную дочь», и театральные сцены с падениями на пол, и показательные «сердечные приступы», и звонкие хлопки ладонями по грудной клетке, если в момент истерики она решала «умирать».

Но Ира только фыркала, закатывала глаза, крутила пальцем у виска – и делала мне тайные знаки, чтобы я тоже не покупалась на этот спектакль. В её цинизме было спасение: она относилась к матери как к нелепо разыгрывающейся актрисе, а не как к чудовищу, от которого некуда бежать.

***

Когда мать в очередной раз «заболела» – на этот раз хитростью, маскируемой под слабость, – мне пришлось заменить её на работе в ресторане «U Fоntánа». Этот ресторанчик, уютный, с деревянными столами и выцветшими скатертями, находился в получасе ходьбы от отеля. По утрам там пахло свежим хлебом и кофе, а по вечерам – тушёным мясом, луком и чем-то домашним, почти забытым.

Повар Пётр – огромный, добродушный, с улыбкой, которая будто освещала всю кухню – обещал поговорить с начальником фабрики новогодних игрушек. Если повезёт, меня возьмут туда, и у меня появится хоть какая-то стабильность. А пока я успевала работать сразу в двух местах – в «Нептуне» и здесь, у Фонтана.

Работала я много – до изнеможения, до боли в ногах, до пустоты в голове. Но денег не видела ни копейки. Зарплату в обоих ресторанах получала мать – и складывала куда-то в свои тайники, не покупая нам ничего. Даже хлеб – и тот казался ей излишеством.

Единственное, что хоть как-то согревало меня, – то, что через каких-то своих знакомых она устроила Владу в детский сад. Я знала: там ей дают еду, там тепло, там взрослые, которые хотя бы не кричат. И это давало мне силы стоять на ногах, даже когда хотелось упасть на кухонный пол и лечь среди грязных тарелок.

Сама я питалась тем, что выдавали один раз в день – или тем, что оставалось на тарелках. Иногда – сам шеф «У Фонтана», неся кучу грязных тарелок мимо, доедал кусочки, оставленные клиентами.

Облога – еда, которой украшали блюда: капуста, апельсиновые дольки, листики салата – путешествовала из тарелки в тарелку, пока не теряла товарный вид. И только тогда, сморщенная, уставшая, как мы сами, бывала разрешена к тому, чтобы её можно было доесть или выбросить. Так и я себя чувствовала – будто была украшением чужого стола – тем, что красиво смотрится, но в любой момент может отправиться в мусор.

Ресторан «У Фонтана» был меньше «Нептуна», но в своей тесноте он казался живым существом – дышащим паром из кухни, пахнущим чесноком, жареным мясом и специями. По вечерам он превращался в набитую до краёв коробку с голосами, смехом и звоном бокалов, и чем больше там было людей, тем больше работы для меня.

Работы в таком месте хватало на троих, а делала всё я одна. Здесь были свои законы – строгие, как армейский распорядок. Присесть было запрещено. Если не было тарелок, я должна была чистить плиту. Если плита блестела, я должна была тереть столы. Если столы были вытерты – мыть пол. Пауза считалась преступлением, а усталость – слабостью, которую никто не собирался учитывать.

А когда ресторан наконец закрывался и довольные гости расходились под звон бокалов и смех, мне начиналась вторая смена – та, что не видна никому.

Моей обязанностью было вымыть всё. Не только посуду – бесконечные горы тарелок, кастрюль, сковородок, липких ложек и бокалов с засохшими разводами вина, – но и каждый стол, к которому ещё минуту назад тянулись руки чужого веселья. Я стирала их влажной тряпкой, наблюдая, как исчезают следы чужих ужинов, разговоров, свиданий, праздников – и как будто стиралась вместе с ними и я.

Столы заканчивались, начинался пол.

Полы в «У Фонтана» были особой пыткой: деревянные, с мелкими щелями, куда забивалась грязь, вино и жир. Я скребла их щёткой, пока плечи не болели так, что казались чужими. Пахло уксусом, хлоркой и горячим металлом. Пахло изнеможением. Я вставала на колени, мыча от нагрузки, и продолжала, потому что остановиться было нельзя – иначе завтра начальник скажет, что пол липкий, и оштрафует.

А потом наступала очередь туалетов.

Там, где вечером журчала музыка и смех, теперь было лишь эхо чужих тел и запахи, от которых хотелось отвернуться. Я мыла унитазы, раковины, стены, бортики, смывала пятна, о которых никто не хотел знать, ополаскивала пол, пока вода не становилась прозрачной.

Иногда я видела в зеркале своё отражение – раскрасневшееся лицо, потные волосы, глаза с красными прожилками.

И казалось, что смотрю на девушку, которая давно потеряла имя и стала частью инвентаря: тряпкой, щёткой, ведром.

Работа заканчивалась глубокой ночью. Я выходила на улицу, и тишина ударяла по ушам так же оглушительно, как дневной шум. Воздух казался чужим – свободным, но не для меня. Я шла к отелю, стискивая больные руки в кулаки, чтобы не расплакаться от того, как они пульсировали под трещинами начинающейся экземы.

А утром всё начиналось заново.

Чужие тарелки, чужая грязь, чужая жизнь.

И так же – ни минуты покоя, ни капли сострадания.

Только долгий, вязкий путь обратно туда, где от меня требовали быть сильной, но лишали всего, что делает человека живым.

Моющие средства разъедали кожу. Я работала без перчаток – их мне никто не выдавал, а купить было не на что. Кремов у меня не было. Через несколько недель кожа на руках превратилась в пылающее поле: красные пятна, трещины, зуд, жжение. Экзема расползлась вверх, достигнув локтей.

Руки покрылись коростами – грубыми, плотными, как кора на старом дереве. Иногда, сгибая пальцы, я чувствовала, как трещины раскрываются, и тёплая кровь медленно стекает к запястьям. Я заворачивала руки в тряпки и прятала под длинными рукавами рабочего халата.

Вечером я возвращалась в отель, где от усталости дрожали колени, и мазала руки дешёвым кремом. Он не лечил – просто делал боль гладкой, скользящей, смазывал её на пару минут. Однажды мать увидела, что я выдавила чуть больше обычного – горошину, не каплю. И взорвалась.

– Ты с ума сошла?! – закричала она. – Ты знаешь, сколько он стоит?! Это мои три часа работы!

Её лицо исказилось так, будто я плеснула ей в глаза кипятком. Её раздражало всё: как я дышу, как стою, как втираю этот крем в свои измученные руки.

О том, что эти руки разорваны, обожжены химией и болью, – ей было глубоко всё равно. Её волновал только тюбик. Только её труд. Только её мир, в котором для меня не было даже угла – лишь обязанности.

Иногда она приносила из ресторана недоеденный кусок отбивной – явно с тарелки клиента. Прятала его в крошечной кухоньке отеля, как добычу. Иногда забывала. Через день-два мясо начинало отдавать кислым запахом, тонкой плёнкой на поверхности.

Когда она находила эту отбивную, уже подпорченную, она бросала её на стол:

– Вот. Ешьте.

Мне и Владе.

Если я отказывалась давать дочери тухлую пищу – и себе тоже, – раздавался её вечный, неизменный приговор:

– Что? Зажрались? Неблагодарные твари!

И я молчала. Потому что спорить было бессмысленно.

Потому что в той жизни всё, что у меня было, – это пара выжженных химией рук и ребёнок, которого я должна была любой ценой уберечь от чужой грязи, даже если она приходила в виде отбивной с чужой тарелки и собственной матери, что называла нас тварями.

***

К тому времени повар Пётр из ресторана «У Фонтана» сдержал своё слово. Он поговорил с шефом фабрики новогодних игрушек – и меня приняли на работу. Когда я узнала об этом, моё сердце, казалось, взлетело так высоко, что задело потолок нашей тесной гостиничной комнаты.

Это была не просто работа.

Это было моё спасение.

Мой тайный, выстраданный билет в жизнь без материнского крика и вечного унижения.

И в тот же вечер, пока мать ещё была на работе, я сделала то, на что никак не решалась долгие недели. Я быстро собрала наши с Владой вещи – детские кофточки, мои одежды, блокнот – всё, что у нас было, всё, что составляло нашу маленькую вселенную. Василий тем временем договорился на рецепции, чтобы нас переселили в другую комнату, подальше от матери, на другой этаж.

Он говорил спокойно, уверенно, и голос его для меня стал голосом защиты.

Ира, с её мягкими руками и строгими глазами, помогала укладывать вещи в сумку, поглядывая на дверь, как будто могла силой желания удержать мать от внезапного появления.

Переезд занял несколько минут.

Но именно в эти минуты я впервые за долгое время почувствовала, что могу вдохнуть полной грудью.

Когда за нами закрылась дверь новой комнаты, чистой, светлой и без тени материнского присутствия, я стояла посреди неё и не верила.

Не верила, что всё – закончено.

Что больше не будет ночных скандалов, слёз, истерик матери.

Что она больше не будет стоять надо мной со своими упрёками и обзывательствами.

Страх ещё шептал – тихий, змеиный: «Она найдёт тебя. Она постучит. Она будет кричать под дверью».

Но теперь этот шёпот тонул в другом, сильном, как удар сердца:

Я свободна. Свободна- хотелось кричать.

И главное – я больше не одна. Здесь, в чужой стране, где всё было новым и хрупким, у меня появились люди, которым я могла доверять: Василий и Ира. Они ничего не спрашивали, ничего не требовали. Просто стали рядом – как опора, как две тёплые руки, удерживающие меня над пропастью.

Они стали моим светом.

И я знала: что бы ни случилось, они помогут.

Не потому, что должны – а потому что видели меня, мою боль, мою решимость, мою жажду жить.

Двадцать девятого ноября девяносто девятого года я получила долгожданную общанку – тот самый документ, дающий право на проживание в Чехии.

Он был тонкий, сероватый, ничем не примечательный. И всё же, держа его в руках, я ощущала, будто держу собственные крылья.

С этого дня мне больше не нужно было каждый месяц, как беглянке, пересекать границу Польши и тут же возвращаться обратно – то с Васей, то с Ирой, вымученной, сонной, дрожащей от усталости.

Этот документ стал не просто бумагой.

Он стал печатью на моей новой жизни.

Ещё одним шагом – твёрдым, уверенным, настоящим – к свободе.

К дому, который я теперь могла построить сама.

К завтрашнему дню, который больше не казался туманной угрозой, а светлым, почти реальным обещанием.

***

Ближе к Новому году мать исчезла из отеля так же незаметно, как хищница, покидающая логово после ночной охоты. Ни скандала, ни хлопнувшей двери – только едва слышный шелест: сумка, вынесенная на лестничную площадку; ещё одна – через час; третья – под покровом тишины. Она делала это так тщательно, так выверенно, будто планировала побег не от людей, а от самой собственной тени.

Сумки она относила к женщине, жившей неподалёку от «Нептуна», и та, за пару монет, хранила её «добро», пока мать тихо вытравливала своё присутствие из отеля – как след преступления.

А затем она просто исчезла. Словно выцвела из мира. Словно и не было её никогда.

За ней остались только долги – густые, как чёрная мазута, следы.

Моя мать умела думать на несколько шагов вперёд. На десять. На сотню. Она знала, что придут ко мне. Что именно меня будут держать за горло за её двухлетнее проживание в отеле, за те сто четыре недели, что она жила припеваючи, не заплатив ни кроны. Она знала… и ей было всё равно.

Нет – точнее: так и было задумано.

Это была её месть.

Её холодный, точный удар.

Месть за моё неподчинение. За то, что я не пошла по её дорожке, не согласилась «зарабатывать телом», не превратилась в товар, как она хотела. За то, что посмела выбрать собственный путь.

Она тщательно рассчитала всё:

я должна была стать её кошельком, её банком, её подушкой безопасности.

Я – дочь – должна была оплатить её безбедные два года, а потом ещё и полгода нашего совместного проживания. Детский сад. Питание.

Всё.

Мать вернулась на Украину сытая, довольная, с набитыми деньгами сумками – и с лёгкой душой.

Мне же оставила наследство, тяжёлое, как каменная плита: долг, который я бы не смогла выплатить и за несколько лет.

И самое убийственное – она рассказывала всем, какая я «неблагодарная тварь», как бросила «бедную маму», вынудив вернуться домой.

Отец, услышав её версию, не поверил ни одному моему слову.

Говорил:

– Твоя мама не такая. Не могла. Этого не может быть.

Но я-то знала.

Я жила внутри этой правды.

К тому времени в отеле сменилось руководство. Старого шефа разоблачили – махинации, торговля женщинами, деньги в конвертах. Его посадили. Николай исчез, и я его больше никогда не видела.

А новые хозяева отеля пришли ко мне – за долгом.

Меня вызвали в кабинет. Сидели трое, смотрели так, будто перед ними мошенница, преступница, очередная беглянка. Я видела в их глазах не сомнение – приговор.

Они приставили ко мне человека – тень, которая ходила за мной шаг в шаг, дышала в затылок, следила каждый час.

– Чтобы не сбежала как мать!– под итожили.

Я тогда не жила – я существовала.

Не могла есть.

Не могла спать.

Будто стояла под водой, где каждый вдох – борьба.

До первой зарплаты было далеко. Василий подкармливал нас с Владой, приносил еду, яблоки, булочки. Но помочь финансово он не мог – никто не мог. Чужие беды никому не интересны, а я была для всех чужая.

Только Василий – снова он – спас меня.

Единственный.

Он пошёл к новому руководству, говорил за меня, убеждал, что я не сбегу, что я честная, что мать – это мать, а не я.

Он добился невозможного: мне разрешили отработать долг. Полный долг.

Каждый день – уборка. Где скажут. Когда скажут. Сколько скажут.

Так началась моя настоящая, горькая, тяжёлая, самостоятельная жизнь в Чехии.

То, что было до этого, – лишь слабая тень настоящих испытаний.

Не вводная – пролог.

Уезжая, мать оставила меня с маленьким ребёнком посреди руин, которые сама же и воздвигла, будто вычернила нас из своей жизни – как ненужные главы, как газетный абзац, который можно вырвать и выбросить.

А я – осталась среди обломков.

Но впервые – без неё.

И впервые – по-настоящему живая.

***

Вечерами, когда фабрика выдыхала последний пар и стихал привычный звон стеклянных игрушек, я шла в отель – в свою вторую, тихую, тягучую работу. По выходным – тоже. Ко мне приставили человека, который молча указывал, куда идти и что мыть, будто я была ещё одной безликой частью инвентаря.

Началось всё с ресторана. Я впервые в жизни ходила между столов – пусть и с тряпкой в руке, но всё же позволяя себе на секунду представить, что сижу здесь, смеюсь, поднимаю бокал, а не выскребаю чужие пятна с белых скатертей. Потом были длинные коридоры, связывавшие отель и ресторан, будто какие-то ходы в муравейнике. Их было множество – тянулись, ветвились, исчезали в неожиданных поворотах.

Потом начались помещения без названий: неприметные комнаты, тайные кладовые, забытые склады, лестницы, ведущие в никуда. Я не рассматривала, куда именно меня отправляют – просто разбирала хлам, который оставили прежние владельцы отеля, и старалась не думать, почему каждый из этих углов так похож на место, где время остановилось и люди исчезли.

Чуть позже ко мне присоединилась Ира. Она так и не смогла устроиться на работу и жила на деньги, что присылала её мама с Украины, мучительно коротая дни между надеждой и скукой. Со мной ей было хоть какое-то дело, а мне с ней – не так страшно.

Ира была моложе, но куда крепче меня: короткая стрижка, дерзкий смешок, короткие чёрные волосы, характер, который нельзя было согнуть. Она никогда не отшатывалась, не вздрагивала, ничего не боялась – или просто умела делать вид. Мы подружились почти сразу и ходили вдвоём, словно два привидения в этих пустых коридорах.

Несколько месяцев мы вымывали всё, что только можно было отыскать на верхних этажах отеля и ресторана. Каждый угол, каждая лестница, каждый забытый богом закуток прошёл через наши руки. Мы уже знали запах сырости под потолками, скрипы деревянных ступенек, и как именно ложится свет, когда фонари уличного дворика пробивают мутное стекло.

Но однажды всё изменилось.

Нас вызвали к лифту – только это был не тот привычный, светлый, с мягким звоном, что плавно скользил между этажами. Этот был другим: тяжёлый металлический короб, будто вырванный из какого-то завода, готовый увезти нас куда-то глубоко под землю.

Я не знаю, сколько этажей вниз мы спускались. Лифт грохотал и дрожал, и эти несколько минут казались вечностью.

С нами ехал мужчина – огромный, как шкаф, с бритой головой и лицом, на котором не дрогнуло ни одной мышцы. Он смотрел строго перед собой, ступни чуть расставлены, руки сцеплены за спиной в кулаки – словно часовой, какому приказали стоять и не думать.

Мы с Ирой прижимали к груди свои вёдра и швабры, глядя на него снизу вверх и обмениваясь короткими, молчаливыми взглядами, в которых было больше вопросов, чем смелости.

Наконец, лифт дёрнулся и остановился. Мужчина шумно отодвинул металлическую решётку. За ней была ещё одна – с замком. Он открыл её, указал нам молча на лестницу, что уходила ещё ниже, и, дождавшись, пока мы начнём спускаться, захлопнул за нами дверь. Замок щёлкнул так громко, что отозвался в груди.

А затем наверху снова заскрежетал лифт – и мы остались одни.

У нас было два часа. Две минуты, чтобы перестать дрожать. И одна первая комната справа – та самая, которую нам велели убрать.

Спустившись по лестнице, мы оказались в узком, вытянутом коридоре, куда не проникал ни один звук с поверхности. Казалось, будто мы вошли в чрево какого-то огромного зверя, который давно умер, но всё ещё дышит холодом и сыростью.

Слева коридор заканчивался быстро – всего несколько шагов, и впереди упиралась глухая стена, шершавая, как бетонный шрам. А вот правая сторона уходила далеко, теряясь в полумраке. Оттуда тянуло сыростью, металлом и чем-то ещё – чем-то липким, тревожным, почти нематериальным, отчего кожу на руках моментально обсыпало мурашками.

По всему коридору горел тусклый, болезненный свет. Лампочки будто жили на последнем вздохе, то и дело подрагивая, готовые погаснуть в любую секунду. Стены были серые, грубые, некрашеные – как будто здесь не предполагалось присутствия людей, только тени и какие-то старые, забытые истории.

Мы сжимали свои швабры и вёдра так, будто они могли нас защитить. Медленно, на цыпочках, продвигались вперёд, всматриваясь в пространство, прислушиваясь к каждому собственному вдоху.

Вскоре начали попадаться двери – одна за другой. Большинство были прикрыты, но не до конца. В одной из комнат, по левую сторону, света не было вовсе, однако слабое, коридорное, всё же проникало внутрь, очерчивая в темноте предметы.

Мы остановились.

Комната была крошечной. На входе – узкий длинный стол, и на нём, одиноко и нелепо, стояла маленькая пластмассовая фигурка из киндер-сюрприза. Такая детская, такая несоответствующая этому месту, что от неё становилось ещё тревожнее – будто она была не игрушкой, а чьим-то молчаливым предупреждением.

У стены – узкая односпальная кровать. Постельное бельё смято, на нём расплывались бурые пятна, похожие на застарелую кровь или ржавчину, как будто его не меняли годами.

Пол завален мусором: клочки бумажек, лохмотья ткани, будто обрывки одежды, и оборванные банты – цветные, выцветшие, странно праздничные на фоне этого мрака.

Мы переглянулись. Ни слов, ни звука – только короткий, пронзительный обмен взглядами, в котором читался один и тот же вопрос: что здесь происходило?

Рытвины на двери – глубокие, неровные, словно оставленные ногтями или чем-то острым, – дополняли ужас, который уже успел поселиться где-то под рёбрами.

Стало ясно: это место когда-то жило своей жуткой, скрытой жизнью. И мы всего лишь случайно в него ступили.

Дойдя почти до самого конца коридора, мы замедлили шаг. Справа виднелись те самые две комнаты, о которых говорил немногословный гигант у лифта. Они не имели дверей – только высокие, почти до потолка, прямоугольные проёмы, похожие на пасти, готовые проглотить любого, кто решится переступить порог.

Мы остановились на мгновение – как перед первым шагом в холодную воду. Ира кивнула, и мы вошли.

Высокий порог заставлял поднять ногу чуть выше обычного, и это странное движение уже само по себе казалось неестественным. Первое, что бросалось в глаза – глухая стена слева. Комната уходила вправо, будто пряталась от света, от взгляда, от нас.

А затем, сделав ещё шаг, мы увидели всё.

Стены и пол были залиты кровью. Не пятнами, не следами – а именно залиты, как будто здесь только что разделывали тушу, и никто не удосужился убрать. Потолок пересекали толстые железные балки, и с них свисали огромные крюки – тяжёлые, ржавые, рассчитанные на немалый вес. Крюки для мяса. Для туш.

Для чего-то или кого-то.

Этого мгновения оказалось достаточно. Мы, как по команде, бросили швабры и вёдра, и, одновременно крича не своим голосом рванули прочь, обгоняя друг друга. Коридор метался перед глазами, тусклый свет мелькал, стены будто сжимались, шаги разносились гулким эхом, которое только подлило ужаса.

Мы остановились, лишь когда врезались в тупик.

Дальше некуда.

Задыхаясь, мы прижались спинами к холодной бетонной стене, пытаясь вернуть дыхание и хоть немного унять дрожь в коленях. Но что это? Прямо над нами вверх уходила лестница, ведущая к лифтовому пролету. А внизу, под ней, было небольшое углубление – такое неприметное, что, если не знать, где искать, можно пройти мимо сотню раз.

В углублении пряталась маленькая железная дверца. Не человеческого роста – она была такого размера, чтобы в неё мог пролезть человек, сидящий на корточках.

Мы посмотрели друг на друга. Наши лица были белее бетона, глаза распахнуты шире, чем двери тех комнат.

Ира первой пришла в себя – выругалась от души, так громко и грязно, что это на секунду даже вернуло мне способность дышать. Потом протянула руку к двери.

– Откроем? Посмотрим, что там… – сказала она хрипло.

Но её пальцы замерли прямо перед ручкой.

Круглая железная рукоять была припаяна к двери сваркой – следы швов были видны даже в тусклом свете. Засов – массивный, железный – был открыт, будто кто-то забыл закрыть его… или открыл совсем недавно.

Мы колебались. Переговаривались шёпотом, гадая, что может скрываться внутри. Когда наши фантазии исчерпались и начали повторяться по кругу, Ира вдохнула поглубже, и мы обе потянули дверь на себя.

Железный скрип разорвал подземную тишину, будто что-то ожило.

Дверь раскрылась.

Внутри было пространство, едва достаточное для одного человека. Потолок был скошен – над ним проходила лестница. Стены и внутренняя поверхность дверцы были обиты мягким материалом – похожим на старую толстую ткань или резиновую изоляцию.

На стене висел железный крюк, а от него свисала цепь. На конце цепи – металлический ошейник, раскрытый, идеально подходящий под человеческую шею.

Внизу, на потрёпанном коврике, стояла металлическая миска. Та самая – как для собаки.

Мы в ужасе смотре друг на дружку. У нас был шок.

И тишина вокруг была настолько плотной, что казалось – если вдохнуть слишком резко, этот воздух может порезать.

Мы обменялись взглядами – короткими, тяжёлыми, в которых и так читалось всё, что невозможно было выразить словами. Любые фразы казались кощунством в этом мёртвом коридоре. Мы тихо прикрыли дверцу, словно боялись потревожить то, что когда-то здесь случилось. Нам и так было ясно: это место предназначалось для того, чтобы ломать человека, лишать его голоса, воли, памяти о самом себе.

Некоторое время мы сидели у стены, прижимаясь спинами к холодному бетону, пытаясь собрать мысли. Возвращаться назад было последним, чего хотелось, но выбора у нас не было – отсюда вели только две дороги: вверх, к лифту, который поднимется лишь тогда, когда нас сочтут «готовыми», или обратно, в залитые кровью комнаты.

– Пошли, – наконец произнесла Ира, поднимаясь. Голос её чуть дрогнул, выдав то, чего она никогда не признает – страх. – Надо возвращаться. Ты же не хочешь, чтобы и нас тут закрыли?

Я кивнула. Нет, не хотела.

Мы двинулись обратно, неразборчиво сливаясь с тенями, что дрожали по стенам. Каждое наше движение отдавалось внутри пустотой. Коридор казался бесконечным, а воздух – плотнее, будто пропитанный чужими криками, давно слипшимися с бетонными стенами.

Сегодня нам предстояло убрать первую комнату.

У входа в неё висел металлический кран со шлангом. Ира резко повернула вентиль, и тишину прорезал резкий визг воды – такой громкий, что казалось, будто кто-то невидимый заорал над самым ухом. Звук метнулся по стенам, загнулся в углах и откатился обратно, как эхо давнего ужаса.

Ира натянула футболку на лицо и направила струю на стену.

Тёмно-багровая вода, густая, почти чёрная, потекла вниз по кафелю, собираясь в узкие углубления под крюками. Эти крюки свисали сверху, тяжёлые, будто нажившие собственный вес чужой муки. Три крюка – и под каждым отдельная дыра для стока.

Мы уже знали: это не случайность. Это было устройство.

Стены и пол будто дышали пропитанным ужасом, от которого невозможно избавиться водой. Казалось, они не хотели отмываться – не отпускали память о том, что здесь происходило.

Запах был невыносимым. Металлический. Резкий. Как будто воздух пропитали ржавчиной и страхом. Он пробирался под ткань, под кожу, под сознание.

Я натянула футболку на лицо, но толку было мало – горло жгло, глаза щипало от моющих средств, а желудок то и дело поднимался к горлу.

Швабра скрипела по полу, оставляя тёмные разводы, похожие на следы от засохших теней. Мы оттирали кровь, застывшую в трещинах плитки, терли до боли в руках, до дрожи. Казалось, что тёмная вода, стекущая в стоки, забирает с собой остатки наших сил и даже мыслей. Только шум воды, наши рывки дыхания да шорох швабр.

Мы не разговаривали – слова здесь были лишними, как свет. Каждый из нас держал внутри свой ужас, свой образ того, что происходило в этих стенах. Мы обе мечтали только об одном: закончить быстро. Закончить и больше никогда не возвращаться сюда даже мыслями.

Но надежда на лучшее держалась лишь до того момента, пока швабра не наткнулась на что-то твёрдое.

Я подняла её – и увидела.

Человеческий зуб.

Маленький, белый, будто выпавший прямо из челюсти страха.

Мы молча переглянулись. И поняли: надежда была иллюзией.

Эти комнаты не для свиней- как мы пытались успокоить своё воображение.

Не для туш для разделки мяса для ресторана, что находился где- то на верху.

Истина всегда была здесь – в запахе, в крюках, в той комнатушке с ошейником, с игрушкой из киндер яйца.

Это место создано было для людей.

И для страданий.

За оставшиеся полчаса мы всё-таки управились. Мы работали как в лихорадке, не глядя по сторонам, лишь бы довести дело до конца. Когда последняя струя воды смыла остатки бурого налёта, мы, с ног до головы мокрые и липкие от грязи, почти бегом выскочили из этого помещения. Казалось, что ужас впитался в кожу, и хотелось содрать с себя не только одежду, но и всё, что соприкасалось с этими стенами. Одна комната была чиста – насколько вообще можно назвать чистым место, пропитанное кровью. Но впереди ждали ещё такие же. Точно такие же комнаты с крюками, похожими на вывернутые когти, с багровым кафелем, в который навеки впаялся чей-то страх.

Запах старой, высохшей плоти смешивался с холодной, застоявшейся сыростью. Это место словно дышало – медленно, тяжело, как чудовище, которое притворяется мёртвым, но всё ещё слышит и чувствует.

Чуть дальше по коридору слева мы наткнулись на большую ванную комнату. Там стояли два душа, под ними – плошки с низкими бортами. Всё вокруг было заляпано кровью так, будто окровавленный человек брёл вслепую, касаясь стен, оставляя размазанные следы ладоней и пятна на полу, похожие на отпечатки босых ног. Всё это напоминало сон, от которого невозможно проснуться, как ни сжимай глаза.

– Катакомбы для пыток… – прошептала Ира, и её голос отозвался во мне холодком.

Мы переглянулись – лица у нас были белые, как простыни, и одинаково иссушенные страхом.

Но любопытство… Любопытство всегда сильнее страха. Именно оно толкало нас дальше, шаг за шагом, по коридору, который уходил вглубь, будто в нутро земли.

В одной из последних комнат стояли два стула, поставленные строго друг напротив друга. На спинке одного стула тускло блестели кожаные ремни. Словно здесь когда-то сидели люди – или те, кто ещё оставались людьми, – привязанные, беспомощные. Воздух в комнате был настолько неподвижным, что казалось: стоит войти внутрь – и он захлопнется за спиной, как дверь. Мы не переступили порог.

Дальше коридоры проваливались в темноту, упираясь в железные решётки с тяжёлыми замками. Туда мы не могли попасть. И, может быть, к лучшему. Нам хватило того, что увидели.

Когда мы наконец выбрались наружу, дневное солнце ударило прямо в глаза, как вспышка. Звон птиц, смех прохожих, даже грохот машин – всё казалось нереальным, будто мы выскользнули из одного мира в другой. Мирный, безопасный – слишком чистый по сравнению с тем мраком, что остался позади.

Никто никогда не узнал, где мы были. Мы никому не рассказали. И, возможно, правильно сделали. То место всё равно осталось с нами навсегда – в запахах, в тенях, в снах.

Иногда я до сих пор удивляюсь, что нас тогда так просто отпустили. Словно мы были не свидетелями чего-то ужасающего, а случайными прохожими, заглянувшими не туда. Мы могли бы пойти в полицию… но кто бы поверил двум иностранкам? Да и сам страх – страх снова оказаться внутри тех комнат – не в роли уборщиц – надёжно держал нас за горло, заставлял нас молчать?

Правда легче всего хранится там, где её страшнее всего произносить.

Глава 6

Жизнь во сне.

6

В нашем тихом районе, сразу за школьным двором, словно гриб после дождя вырос новый продуктовый магазин. Событие небольшое, но д

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.