Клэр У. Херберт
Детройтская история. Становление неформальных отношений собственности в депрессивном городе

УДК 338.012.3(737.423.8)

ББК 65.049(7Сое-4Мич-2Детройт)

Х39

Редакторы серии: Ната Волкова, Марат Невлютов Научный редактор: Ната Волкова Перевод с английского Н. Проценко

Клэр У. Херберт

Детройтская история: Становление неформальных отношений собственности в депрессивном городе / Клэр У. Херберт. – М.: Новое литературное обозрение, 2026. – (Серия STUDIA URBANICA).

Случай Детройта – процветающего индустриального центра, превратившегося в «город-призрак» – иллюстрирует общемировую тенденцию перехода от «государства всеобщего благосостояния» к новой экономической ситуации. В этом новом мире, где отсутствуют социальные гарантии и стабильность, на первый план выходят неформальные связи. Им и посвящена книга антрополога Клэр Херберт, переехавшей с семьей в Детройт в момент, когда город находился в самом глубоком кризисе. Общаясь с местными жителями и анализируя их практики как включенный наблюдатель, автор открывает целый мир неформальных отношений с собственностью, не вписывающихся в традиционный образ «американской мечты». В надежде обрести крышу над головой детройтцы вынуждены действовать в обход законодательства и присваивать заброшенные дома, основываясь на этосе заботы – стремлении сделать жизнь в городе приемлемой без помощи городских властей. Стремясь увидеть ситуацию «упадка» или «депрессии» глазами самих горожан, Херберт обнаруживает приемы и стратегии, благодаря которым жизнь продолжается даже в ситуации, когда кажется, что основания социального порядка распались. Клэр Херберт – ассоциированный профессор социологии в Орегонском университете.

На обложке: © Photo by Pawel Gaul on iStock

ISBN 978-5-4448-2919-6

© 2021 by Claire W. Herbert

Published by arrangement with University of California Press (USA)

via Igor Korzhenevskiy of Alexander Korzhenevski Agency (Russia)

© Н. Проценко, перевод с английского, 2026

© Д. Черногаев, дизайн обложки, 2026

© ООО «Новое литературное обозрение», 2026

Посвящается моей семье и отдельно моему МБ

Почти художественная самодеятельность на руинах государства всеобщего благосостояния. Предисловие переводчика

Центральная тема «Детройтской истории»¹ американского социолога Клэр Херберт – неформальность собственности – вне всякого сомнения, имеет все шансы стать одной из важнейших для социальных и гуманитарных наук XXI века. Поле неформальности как сложного комплекса отношений, пронизывающих современную общественную, экономическую и политическую реальность в обход – или вместо – правил и норм, устанавливаемых государством и его институтами, неизбежно расширяется по мере того, как все дальше в прошлое уходит такой феномен ХХ столетия, как государство всеобщего благосостояния (welfare state). Неформальность, если использовать меткую формулировку философа Василия Розанова, возникает в ситуациях, «когда начальство ушло», оставив людей один на один с их самыми насущными, экзистенциальными задачами – выживанием и самоопределением. Решение их неформальными способами, как показывает Клэр Херберт на примере разнообразных практик присвоения собственности, брошенной ее владельцами на произвол судьбы, может быть вполне творческим и даже раскрывающим для человека его подлинное «я». Благо Детройт – один из самых известных в мире «городов-призраков», павший жертвой деиндустриализации, которая сопровождала гибель государства всеобщего благосостояния, – дает для изучения этих процессов превосходный материал, к которому еще долго будут обращаться социологи, урбанисты, экономисты, правоведы и другие исследователи и в США, и далеко за их пределами. Несмотря на всю во многом уникальную специфику зависимости от пройденного пути, Детройт может рассматриваться как некая точка отсчета для изучения неформальности в других контекстах – включая постсоветский. В этом, безусловно, состоит главное достоинство книги Клэр Херберт для читателей, которые никогда не были (и, возможно, не побывают) в Детройте, но наверняка опознают в его реалиях нечто знакомое – собственный опыт встреч с неформальностью, а может быть, даже участия в ней.

Для начала, как полагается, несколько слов об авторе. Клэр Херберт выросла и получила образование социолога в штате Орегон на западном побережье США – в совершенно иной реальности в сравнении с Детройтом. Достаточно упомянуть лишь о том, что Портленд, крупнейший город Орегона, где Клэр училась в университете на рубеже 2000‑х и 2010‑х годов, в те времена считался одним из самых благоустроенных, безопасных, зеленых и прогрессивных американских городов, полностью соответствующим тому содержанию, которое мы вкладываем в расхожую формулировку «город для жизни». С этой точки зрения решение исследовательницы написать докторскую диссертацию на материале Детройта, перебравшись туда на несколько лет, выглядело как минимум смелой авантюрой, тем более что в тот момент Детройт переживал, вероятно, худшие времена в своей истории: в 2013 году город был объявлен банкротом, накопив долги порядка 20 млрд долларов. Плюс, несомненно, разительные климатические отличия. После Орегона с его средиземноморской атмосферой переезд в Детройт, славящийся суровыми зимами, для исследовательницы и ее семьи наверняка был большим испытанием, а заодно и знакомством с экстремальным опытом других людей: в книге Херберт можно найти немало зарисовок о том, как детройтцам, вынужденным жить на птичьих правах в чужих домах, приходится переживать холода. Однако в результате выбор места для исследования по городской социологии, основанного на включенном наблюдении, оказался беспроигрышным: детройтский материал как будто ждал такого вдумчивого и академичного, но в то же время эмоционального и обладающего прекрасным чувством юмора ученого, как Клэр Херберт.

Один из отправных тезисов «Детройтской истории» заключается в том, что феномен неформальности в современном мире больше невозможно ограничивать странами, которые объединяются условным понятием «Глобальный Юг», где причины широкого распространения неформальных отношений собственности и, шире, неформальной экономики лежат на поверхности: слабость государственных институтов, бедность основной массы населения, низкий уровень правосознания и т. д. Действительно, нет ничего удивительного в том, что исследования неформальности начинались именно в этой части планеты – в качестве хорошо известного российской академической аудитории примера можно привести работы перуанского экономиста Эрнандо де Сото. В то же время, констатирует Херберт, ученые нередко не обращали внимания на неформальность в странах Глобального Севера во главе с США, исходя из того, что здесь давно обеспечено верховенство закона, сложилась совершенно иная правовая культура, успешно функционируют регулируемые рынки, прежде всего недвижимости, и многих других схожих доводов.

Между тем, если взглянуть на проблему именно сквозь призму краха государства всеобщего благосостояния, окажется, что и в том и в другом случае распространение неформальности стало прямым следствием этого процесса. С той лишь разницей, что в странах Глобального Севера этот тип государства во второй половине ХX века был вполне ощущаемой большинством граждан реальностью, тогда как для Глобального Юга он выступал либо декларируемой властями идеологией, либо потерпевшей провал стратегией догоняющей модернизации. Последняя принимала разные формы – от советского «развитого социализма» с его специфической «социалистической законностью» до многочисленных «диктатур развития», – однако в части развития городов большинство подобных режимов ориентировалось на доктрины высокого модернизма в духе Ле Корбюзье, неразрывно связанные с идеологией социального государства. Впрочем, итог оказался примерно одним и тем же: после того как государство в эпоху торжества неолиберализма, начавшуюся в конце 1970‑х годов, стало сворачивать свои социальные обязательства и гарантии, граждане и Глобального Севера, и Глобального Юга оказались в ситуации, когда им приходилось обустраивать свою жизнь самостоятельно, не рассчитывая на чью-либо помощь. Там, где «налет» социального государства был тонким, неформальность быстро возобладала в совершенно зримых формах, тогда как в странах, где многие институты welfare state сохранялись и пытались выживать, этот процесс был не столь наглядным, но так или иначе нарастал, особенно ярко проявляясь в таких «зонах концентрированного неблагополучия», как Детройт².

Для понимания теоретического анализа неформальных отношений собственности, который предпринимает Клэр Херберт, необходимо вспомнить кое-какие постулаты классической политэкономии, а именно понятие рикардианской ренты, или ренты редкости. Как убедительно продемонстрировали английские экономисты XIX века во главе с Давидом Рикардо, цена товаров, прежде всего земли, определяется таким ключевым фактором, как их редкость, – как говорил по этому поводу, кажется, Марк Твен: вкладывайте в землю, ее больше не производят. В быстрорастущих процветающих городах земля и недвижимость действительно являются самым ценным активом, поскольку желающих жить в таких городах больше, чем они способны в себя вместить. В результате высокая и постоянно увеличивающаяся стоимость недвижимого имущества выступает естественным ограничителем роста и критерием, задающим стоимость «входного билета».

Но как быть, если перед нами депрессивный город, из которого уезжает население (численность жителей Детройта с 1950 по 2020 год сократилась втрое – с 1,85 млн до 640 тысяч человек), а экономический потенциал оказывается гораздо меньше, чем его территория? В таких городах появляются большие площади неиспользуемых земель и брошенные здания – в конечном итоге принцип редкости перестает работать, и «нормальный» рынок недвижимости терпит крах: желающих что-то купить гораздо меньше, чем потенциальный объем предложения. Стремительное обесценивание недвижимости в городах, которые еще несколько десятилетий назад считались символами американской экономической мощи, безусловно, выступает одним из характерных симптомов того, что крупнейший современный городской социолог Дэвид Харви назвал «гибким накоплением» капитала, пришедшим на смену фордизму, важнейшим символом которого был Детройт, и ознаменовавшим переход к «состоянию постмодерна»³.

В американских реалиях, возникших после того, как крупные корпорации – в случае Детройта автопромышленные концерны – стали выносить свои производства в азиатские страны, столкнувшись с резким ростом стоимости энергоносителей после нефтяного кризиса 1973 года, все это привело к появлению печально известного Ржавого пояса – депрессивных городов Среднего Запада, столкнувшихся с резким падением численности населения, хроническим кризисом в экономике, ростом преступности и т. д. Одно из наиболее очевидных решений проблемы, предложенных урбанистами, заключалось в том, чтобы привести размеры таких городов к «естественному» размеру, то есть сделать город более компактным, переселив жителей из наиболее запущенных районов поближе к центрам экономической активности, а расселенные территории отключить от муниципальных услуг и превратить в зеленые зоны. Но, как показывает Херберт, этот рецепт не просто не сработал – он еще и постоянно порождал конфликты, поскольку далеко не все горожане были в восторге от этих «благих намерений государства», используя формулировку Джеймса Скотта, еще одного выдающегося исследователя неформальности.

Между тем депрессивный городской ландшафт, нередко напоминавший картины постапокалипсиса, сам собой активно порождал новые отношения в имущественной сфере, которые либо вообще никак не регулировались государством, либо различные правовые нормы и режимы применялись весьма избирательно. Правда, в американских реалиях, в отличие от России, где избирательное правоприменение, как правило, имеет политическую и/или коррупционную природу, это было по большей части связано с бюджетными ограничениями. Бывшие промышленные центры, столкнувшись с постоянно сужающейся налогооблагаемой базой, попросту не могли позволить себе такую «роскошь», как исполнение законов и следование регуляторной политике в полном объеме. Вот прекрасный отрывок из книги Херберт, демонстрирующий практические механизмы такого правоприменения. Один из респондентов исследовательницы, детройтский пожарный, рассказывает о том, какой будет реакция полиции, если его коллеги станут действовать в строгом соответствии с законом и позвонят в полицию, увидев, что в давно заброшенный дом забрались какие-то люди и выносят оттуда никому не нужные вещи:

– Алло, это департамент полиции? Пятая бригада пожарных на линии… У нас тут один сборщик металлолома. Он выгребает все из дома и складывает в чертову тележку из супермаркета… Не могли бы вы прислать патрульного?

– Пятая бригада, все патрульные в настоящий момент заняты… Есть ли опасность для граждан в этом районе?

– Эээ, ну, граждане тут сидят рядом, курят и пьют пиво вместе с [человеком, собирающим металлолом]… Опасности нет.

– Пятая бригада, будьте добры, не беспокойте нас на хрен по рации без нормального повода.

Из других эпизодов, описанных в книге, мы узнаем, что у детройтской полиции, оказывается, не всегда было горючее для заправки патрульных машин, что городские власти из‑за отсутствия средств пользовались допотопными методами учета недвижимости по типу перфокарт, что некоторые чиновники чуть ли не поощряли самозахваты домов и земли, лишь бы они не стояли без дела, что легально купить многие объекты у города было практически невозможно и т. д. Именно в этой ситуации институциональных руин, возникших на вполне материальных руинах американского Автограда (MotorCity), начинал работать принцип «свято место пусто не бывает». Жители, которые по тем или иным причинам не собирались уезжать из Детройта, предъявляли на брошенную недвижимость собственные права: самовольно вселялись в дома, использовали пустующие участки под огороды, разбирали на металлолом каркасы промышленных зданий, а кое-кто даже устраивал в «заброшках» художественные перформансы. Для многих такое обращение с бесхозной недвижимостью было просто вопросом выживания, поскольку найти легальный заработок в городе становилось все сложнее – эту группу Клэр Херберт относит к категории «присвоение из необходимости», – другие же включались в процесс постепенно, без намеренной стратегии – в данном случае Херберт говорит о «рутинном присвоении». Наконец, со временем появились люди – в основном молодежь, не нашедшая своего места в корпоративной Америке и не видевшая привлекательности в стандартной консюмеристской «американской мечте», – которые приезжали в Детройт, восприняв его разруху и пустующую бесплатную недвижимость как возможность построить свою жизнь с нуля. Это «присвоение как образ жизни», безусловно, один из самых интересных феноменов, описанных в книге, к которому мы вернемся чуть ниже.

Важнейший концептуальный момент, который Херберт обнаруживает в различных типах присвоения чужой собственности, лежит в плоскости правоведения – дисциплины, к которой социологи обращаются не так уж часто. Он заключается в превращении формально незаконного (нелегального) деяния в нечто легитимное, поскольку акторы неформального присвоения реализуют, так сказать, явочным порядком свои неотъемлемые права, в первую очередь на жилье. В Детройте, отмечает Херберт, многие разновидности такого присвоения обрели легитимность «в значительной степени благодаря тому положительному воздействию, которое они оказывают на отдельных жителей, динамику местных сообществ и застройку неблагополучных районов».

Для наглядности представим типичную для Детройта ситуацию. В каком-нибудь некогда полностью заселенном квартале осталось всего несколько семей, основная масса домов брошена и постепенно разваливается. Денег на снос ветхих построек у города нет, одни из них превращаются в наркопритоны, другие представляют опасность для жителей (дети, забирающиеся поиграть в «заброшку», могут легко получить травмы), третьи постепенно демонтируются сборщиками металлолома или просто поджигаются. В этих условиях появление самовольных жильцов, у которых, скорее всего, попросту нет других возможностей решения «квартирного вопроса», выглядит как минимум наименьшим злом, и вряд ли кто-то предъявит таким людям обвинение в незаконном завладевании чужим имуществом, хозяева которого сами его бросили и покинули город. С большой вероятностью эти самовольные жильцы приведут дом в порядок, вряд ли станут заниматься там чем-то совсем уж криминальным, а затем, возможно, еще и выкупят объект в собственность на городском аукционе. Именно так неформальность наделяет легитимностью формально незаконные практики – в том, что человек имеет право на крышу над головой и может реализовать его даже такими неправовыми способами, едва ли усомнится, наверное, даже самый закоренелый неолиберал⁴.

В случае США это естественное право убедительно подкрепляется историческими особенностями страны, которую создавали колонисты-поселенцы. Как показано в книге Клэр Херберт, многие жители Детройта, осознанно занимающиеся присвоением недвижимости – прежде всего те, для кого это стало образом жизни, – по-прежнему уверенно апеллируют к такому важнейшему документу американского права, как Гомстед-акт (Homestead Act) 1862 года. Этот закон, принятый в разгар Гражданской войны по инициативе президента Авраама Линкольна, признавал права собственности на земли, де-факто самозахваченные поселенцами, при условии, что на них будет вестись хозяйство и появится жилье (наиболее близкое по смыслу к американскому термину homestead русское слово – это «усадьба»). B XVIII веке британская администрация североамериканских колоний препятствовала освоению территорий к западу от Аппалачских гор, но после того, как США обрели независимость, этот процесс резко ускорился, и перед колонистами открылась бескрайняя terra nullius – «ничья земля» (права на нее коренного населения во внимание, разумеется, не принимались). Именно так со временем стала восприниматься и территория Детройта после того, как в городе из‑за деиндустриализации и оттока населения появилось огромное количество неиспользуемых зданий и земли. Многие из тех, кто приехал в Детройт и обосновался в пустующих домах, считали себя новыми пионерами, городскими первопроходцами – весьма примечательный сюжет о том, как сегодня работает историческая память в эталонной стране переселенческого капитализма.

Разумеется, Херберт не обходит стороной вопрос о том, как эти практики новых жителей Детройта, для которых присвоение собственности выступает чем-то вроде творческой самореализации, этаким многоуровневым квестом, воспринимаются городскими старожилами, занимавшимися захватом чужой недвижимости преимущественно не от хорошей жизни. Без критического отношения к «понаехавшим» хипстерам предсказуемо не обошлось, однако все три ключевые группы «апроприаторов» – людей, занимающихся присвоением собственности, – объединяет, по мнению автора, общий «этос заботы», то есть такая установка по отношению к чужому имуществу, которая демонстрирует уважительное отношение к окружающим и стремление сделать городскую среду хоть немного лучше. Херберт уточняет, что она намеренно оставила за рамками исследования неприкрыто криминальные практики, но в целом для детройтцев, участвующих в неформальном использовании собственности, характерно именно понимание того, что они несут ответственность за свой город, в каком бы ужасном состоянии он ни находился, раз уж власти неспособны выполнять свои обязательства перед жителями хотя бы на минимальном уровне. Ведь иначе, как выразилась одна из собеседниц автора, «кому приятно смотреть на всю эту хрень?».

Сама исследовательница заняла для погружения в этот непростой материал, вероятно, идеальную позицию, которая сама собой совпала с «этосом заботы»: на несколько лет полевой работы Херберт вместе с ее партнером купили в Детройте дом, и это сразу же резко повысило социальный капитал гостьи из солнечного Орегона в глазах старожилов. Собеседники из коренных детройтцев, отмечает Херберт,

часто говорили, как их достало, что их изучают понаехавшие белые исследователи… Полагаю, что ряд жителей воспринимали меня иначе, чем других наезжавших сюда белых исследователей, с которыми они общались… благодаря ребенку за спиной… и наличию собственного жилья в этом городе. Тот факт, что у меня был здесь свой дом, сигнализировал о наличии интересов, укорененности и внимания к городу.

Наконец, еще один немаловажный момент: Херберт не то чтобы развенчивает, но ставит под сомнение хорошо известное представление о Детройте как о насквозь криминализованном месте (для соответствующей картинки посмотрите фильм «Девятая миля» о детстве рэпера Эминема). По ее утверждению, за несколько лет жизни в этом городе она действительно была свидетельницей криминальных сцен, но ни разу не становилась жертвой преступников. Более того, почти во всех описаниях героев ее интервью – а порой это, на первый взгляд, малоприятные, а то и сомнительные личности – ощущается глубокая симпатия к людям, которые либо не по доброй воле выбрали свой жизненный путь, либо сознательно пошли навстречу трудностям. Предприняв научную экспедицию почти через всю страну, Херберт в самом деле «открыла Америку»: встреча с жителями Среднего Запада оставила у нее особое впечатление от этих людей, которым исследовательница приносит главные благодарности в своей книге⁵. В этом смысле работа Херберт стоит в одном ряду с исследованиями других социологов и антропологов, которые провели значительную часть собственной жизни в окружении сообществ, в принципе далеких от уютного академического мира⁶.

Оценку эффективности рекомендаций по обращению с неформальностью, которые Херберт дает властям в конце книги, наверное, стоит оставить тем, кто непосредственно знаком с детройтскими реалиями, поэтому остановлюсь на одном более общем наблюдении автора, появляющемся на заключительных страницах. Вернувшись после завершения исследования в свой родной Орегон, Херберт обнаружила, что за время ее отсутствия неформальность расцвела пышным цветом и здесь: «Совершив двухчасовую поездку из Юджина на север, в Портленд, я была поражена все большим количеством небольших палаточных лагерей (на две-три палатки), разбросанных по всему городу. Как и многие другие города тихоокеанского побережья США, Портленд испытывает нарастающие проблемы с доступностью жилья». Вывод, который делает исследовательница, напоминает о том определении, которое дал прекариату запустивший этот термин в активный оборот социолог Гай Стэндинг – «новый опасный класс»⁷:

Неформальность, движимая жизненной необходимостью, связана с нарастанием экономического неравенства и прекарности в Соединенных Штатах и других странах Глобального Севера, и это же обстоятельство позволяет предположить, что к неформальным практикам могут обратиться и представители среднего класса, испытывающие все большие экономические затруднения. В отличие от своих родителей поколение миллениалов располагает меньшими экономическими возможностями, несет высокие расходы на образование и жилье и, как правило, сталкивается с не столь радужными условиями жизни, чем те, в которых прошло их детство. Как следствие, все больше разочарованных молодых людей, вероятно, будут отказываться от традиционных идеальных представлений о жизни, присущих среднему классу, и в поисках собственного пути сделают ставку на неформальность.

Херберт скептически относится к звучащей у некоторых ее коллег мысли о том, что неформальность является формой социального протеста, однако рассматривать этот феномен в контексте антиэлитных настроений, охвативших США (как, впрочем, и многие другие части Глобального Севера и Глобального Юга), вполне уместно. Одна из ключевых тем в собранных Херберт высказываниях детройтцев, которая то прорывается явно, то звучит в подтексте, – принципиальное отчуждение от государства, которое только мешает людям жить так, как они хотят. В этом смысле Детройт – по крайней мере на тот момент, когда проводилось исследование Херберт, – был неожиданно открывшимся фронтиром в мире, где все актуальнее звучит вопрос, поставленный в одной из последних работ Бруно Латура и обращенный ко всем жителям планеты: где приземлиться?⁸ В реалиях США он тем более настоятелен в свете последних трендов американской жизни – от миграционного кризиса до получившего массовый характер движения NIMBY (Not in my backyard, «Только не на моем заднем дворе»), фактически блокирующего строительство доступного жилья во многих городах. Репертуар будущих исследований, заданный «Детройтской историей», чрезвычайно широк и явно не ограничивается американской проблематикой, так что книга наверняка будет с интересом прочитана всеми, кто интересуется тем, куда движутся современные города и как изменяется их облик под воздействием нарастающего социального неравенства.

***

Несколько слов о стратегии перевода.

Выдержки из интервью с респондентами автора, преимущественно чернокожими (доля этой группы в населении Детройта превышает три четверти), насыщены специфическим сленгом, который приходилось переводить близкими по смыслу выражениями и идиомами «уличной» версии русского языка. В этом неоценимую помощь переводчику оказали воспоминания студенческих лет, проведенных на окраинах Ростова-на-Дону неподалеку от легендарного завода «Ростсельмаш».

Однако основная сложность при переводе книги заключалась в большом количестве терминов, описывающих разные практики неформального использования недвижимости, наподобие squatting (самовольное поселение), scrapping (сбор различного утиля, прежде всего металлолома, на продажу), salvaging (вынос имущества из брошенных домов для последующего использования), homesteading (в контексте «Детройтской истории»: использование чужой недвижимости для постоянного проживания) и т. д. В английском тексте такие термины воспринимаются вполне органично, но при сохранении в первозданном виде в русской версии они практически наверняка создали бы впечатление «макаронической речи». Перенаселять и без того сложный академический текст сквоттерами, скрэпперами, салваджерами и гомстеддерами категорически не хотелось, поэтому было принято решение переводить подобные термины описательно с подробными комментариями при необходимости.

К тому же в русском языке некоторые из этих терминов уже давно живут своей жизнью. Например, уже упоминавшийся Homestead Act 1862 года в русской транслитерации в соответствии с существовавшими тогда, в середине XIX века, правилами до сих пор именуется Гомстед-актом⁹. Чуть позже, в начале ХX века, в русский язык проникли и «скваттеры» (squatters), которых «Словарь иностранных слов, вошедших в состав русского языка» А. Н. Чудинова (1910) определял как «колонистов, поселяющихся на свободных участках земли в Западной Америке». Между тем в современном русском языке людей, самовольно захватывающих чужую недвижимость, именуют несколько иначе – сквоттерами, а их места обитания – сквотами. Правда, чаще всего эти слова используются применительно к богеме глобальных городов типа Нью-Йорка или Берлина, для которой сквоттинг – это действительно стиль жизни, – а не к субпролетариям американского Ржавого пояса. Одним словом, во избежание этих коннотаций было решено максимально избегать автоматического переноса английских терминов – надеюсь, каждый читатель сможет оценить, насколько успешным оказался этот подход.

Предисловие

Фредерик Уильямс Не думаю, что они знают

Не думаю, что они знают, кто мы.
Они не знают,

Что я торчок, детка,
Яблоко от яблони.

Не думаю, что они знают,

Как меня обрабатывали наркодельцы,
Как полиция вломилась к нам в дом
И меня положили лицом на пол,
Как в семь лет мне сказали не моргать и не вздрагивать,
Когда я видел, как кого-то убивают.
Меня бы убили,
Если бы я настучал.
Когда я шел в школу, моя одежда воняла,
На ней были дыры, которые надо было зашить,
Или швы,
Потому что родителям было наплевать.
Ты подсел, и больше не можешь решать за себя, как раньше.

Не думаю, что они знают об этом.

Но мы-то знаем, откуда эти наркотики,
Откуда это оружие,
Откуда эти тюрьмы.

Не думаю, что они знают, кто мы.
Они не знают.

Этот чел носит «пушку»
Чаще, чем держит на руках сына,
Потому что там, где я родился, людей хоронят каждый день.
Мы затаили обиду, ведь судьи хотят лишь
Выселять нас,
Обвинять нас,
Ограничивать нас.

Они не знают,

Каково это,
Когда на тебя смотрят, как будто ты собрался украсть
Или убить,
Или и то и другое.
Они не знают, каково это – быть черным.
Быть черным – значит быть жестким.
Но порой быть черным так сложно, что я хотел бы им больше не быть.
Быть черным – значит быть
Несвободным.
Но быть черным – это
Быть собой.
Я ношу худи, потому что я крут,
Когда мне холодно и
Когда мне жарко,
Но это не значит, что меня надо убить.

Не думаю, что они знают, кто мы.
Они не знают.

Корень нашей агрессии – расовое угнетение.
Да, я защищаюсь.

Не думаю, что они это понимают.
Они парализуют

Нас государственной помощью.
Без электричества для всех не будет власти черных¹⁰.

Они принимают законы в Конгрессе,
Из-за которых мы не можем оплачивать счета.
Держитесь.
Они навязывают нам нормы, которые сами не могут соблюдать.
Эта политика загоняет нас в нищету,
Лишает нас домов.
Весь этот ужас – заколоченные дома и заброшенные школы —
Вот суровая реальность для наших детей.
Мой район – это кладбище.
А мне еще надо отметить «черный февраль»¹¹.

Не думаю, что они знают, кто мы.
Они не знают [Williams 2018].

В 2013 году, когда я занималась исследованием неформального использования собственности в Детройте, мне довелось пообщаться с одним местным жителем, пожарным по имени Крейг. Приведу его слова из нашего тогдашнего разговора: «Мы живем в интересном городе. Если нам удастся справиться с этой бурей, то все будет в порядке – вот увидите через десять лет…» С того момента, как я впервые побывала в Детройте в 2008 году, он, безусловно, сильно изменился, и многие жители, участвовавшие в моем исследовании, смотрели на перспективы своего города с оптимизмом. Период проведения этого исследования – с 2011 по 2016 год – оказался удачным. За то время, что я провела в Детройте вместе с моим партнером, мы стали свидетелями множества неожиданных, но существенных изменений, которые, оглядываясь назад, можно назвать поворотным моментом для города. Детройт пережил банкротство, назначение внешнего управления и избрание первого за четыре десятилетия белого мэра, в центр и примыкающий к нему Мидтаун пришли крупные частные инвестиции, предпринятые тремя белыми миллиардерами, а численность белого населения Детройта увеличилась впервые за 64 года [Aguilar and MacDonald 2015]. Когда мы здесь поселились, местные жители говорили, что город достиг дна, а когда мы уезжали, СМИ принялись превозносить «возрождение» Детройта. Я не планировала посвятить свое исследование джентрификации, однако более масштабный контекст изменений в Детройте раскрывал их значимость по ходу дела. А заодно это означало, что в структурном смысле мы сами, вероятно, выступили агентами джентрификации – хотя, как и большинство жителей Детройта, не намеревались ими быть (см. [Schlichtman and Patch 2014]). Это предисловие я хотела бы посвятить рефлексии над собственным опытом жизни в Детройте и получением знаний об этом городе. Автором стихотворения, которое приведено выше, является мой дорогой друг, ныне находящийся в тюрьме художник Фред Уильямс: он родился и вырос в Детройте, а затем, еще будучи несовершеннолетним, был по ошибке приговорен к пожизненному заключению¹². Это стихотворение напоминает мне о том, как много мы – те, кто прибыл в Детройт из других мест, или новые его жители – не знаем о жизни в определенных районах этого города и насколько многому можно научиться от других людей, если мы сами готовы слушать и узнавать новое.

В декабре 2011 года я и мой партнер – два белых аспиранта, прибывших в Детройт с Тихоокеанского побережья, – сняли домик в Хамтрамке (штат Мичиган). Этот небольшой муниципалитет площадью в две квадратные мили находится примерно в четырех милях от центра Детройта и окружен его территорией со всех сторон. К нашему удивлению, оказалось, что арендовать жилье в районах, прилегающих к центру Детройта, нам не по карману – хотя именно там мы и рассчитывали обосноваться. Я с пренебрежением отношусь к вождению машины и всему, что связано с автомобилем, и в Детройте этот момент доставлял мне сложности. Хамтрамк оказался единственным районом, удобным для перемещения пешком, где мы могли позволить себе поселиться с расчетом на предстоящее появление ребенка. Исходя из того, что мы проведем в Детройте еще как минимум несколько лет, мы решили купить здесь дом. При этом мы присматривались к таким вариантам, которые были достаточно дешевы, чтобы мы все равно смогли сэкономить на арендной плате, даже если бы от этого дома пришлось отказаться. Чуть меньше, чем через полтора года, когда нашей дочери был уже год, мы приобрели дом в относительно приличном квартале в районе, который обычно именовался Пиети-Хилл [Набожный холм], поскольку поблизости находилось несколько знаменитых старых церквей. На городских картах, сообщил мне один специалист по градостроительству, наш квартал не относился к какому-то конкретному району¹³, а в обиходе именовался по-разному. Например, формулировка «чуть южнее Бостон-Эдисон» предназначалась для тех, кто хотел ощущать связь квартала с историческими районами, застроенными приходящими в упадок особняками: некогда эти места славились тем, что здесь жили Генри Форд и легендарный бейсболист Тай Кобб. Формулировка «Норт-Энд» была предназначена для тех, кто не связывал это место с привилегированным статусом и хотел примкнуть к усилиям по организации сельского хозяйства посреди большого города. А для тех, кто рассчитывал извлечь выгоду из проблесков джентрификации в этом районе, существовала формулировка «Рядом с новым центром».

Нам требовалось, чтобы дом был сразу пригоден для жизни, поскольку для серьезного ремонта у нас не было ни времени, ни ресурсов (правда, наши представления о «пригодности для жизни» были довольно скромными). Дом, который мы в итоге купили, когда-то был самовольно занят, затем отремонтирован, и на протяжении 15 лет там жила одна белая семья. Затем дом был выставлен на продажу из‑за потери права выкупа закладной – нам удалось купить его за сумму, составлявшую всего 43% стоимости просроченной ипотеки. Предыдущим владельцам так нравился этот район, что они нашли новое жилье в квартале от прежнего, и мы с ними как следует познакомились. Именно так мы получили о нашем доме информацию, которую вряд ли смогли бы добыть каким-то иным путем. Дом был огромным, а из‑за того, что в нем долго жила семья из восьми человек, пришел в запущенное состояние, хотя главные переделки, выполненные прежними владельцами: новые окна и крыша, работающие печь и кондиционер, – по-прежнему держались прилично. Однако краска сильно облупилась, в гипсокартонных стенах появились дыры, а из трех ванных комнат ни одна не функционировала полноценно – душ нам приходилось принимать в подвале. Тем не менее места в доме хватало, чтобы на протяжении нескольких лет принимать в нем кого угодно – друзей, родственников, постояльцев, а порой и приблудившихся собак. Мы шутили, что если места у вас достаточно, то можно принимать гостей всех мастей.

За те три года, что мы владели домом, его рыночная стоимость увеличилась на 258%. Среди детройтцев мы – молодые белые приезжие с хорошим образованием – часто ассоциировались с изменениями, происходившими в городе, и воспринимались как их символы. Кое-кто из местных относился к приезжим наподобие нас с беспокойством, видя в появлении таких людей свидетельство перемен, которые предназначались не для старожилов и не принесут им пользы. Но многие другие мои собеседники воспринимали белых, желающих жить в Детройте, как подтверждение ценности и потенциала города, который они очень любили. Как пояснил в нашей беседе один из детройтцев, если белая семья перебирается в его квартал, там появляются новые возможности: полиция, по словам моего собеседника, не оставит обращения белых без реакции¹⁴.

Когда мы покупали дом, немолодой чернокожий инспектор, который всю жизнь провел в Детройте, с улыбкой сообщил нам, как он рад тому, что в город возвращается белая молодежь. «Все вы – пионеры наших дней, вы здесь, чтобы помочь возродить мой город», – сказал он¹⁵. Мы неловко улыбнулись, поняв, что эти слова свидетельствуют о проблемной ситуации, сложившейся в городе. Пионеры захватывали землю, доступ к которой появлялся у них благодаря тому, что власти отнимали ее у людей, живших на ней задолго до их появления, однако отношения коренных жителей с этой землей не вписывались в правовые рамки частной собственности, навязанные пришельцами. Пионеры былых времен рассчитывали извлекать выгоду, обосновавшись на этой земле. В дальнейшем нам стало понятно, что аналогичный процесс разворачивался и вокруг недвижимости в Детройте¹⁶.

Дома в нашем квартале были в основном обитаемыми, но примерно треть из них пустовала и была как следует заколочена. Вместе с появлением нашей троицы количество белых жителей в квартале достигло шести человек. Затем оказалось, что роль матери нередко может оказаться ценной отправной точкой в ходе исследования. Болтливость и общительный характер моего ребенка помогли мне подружиться с другими родителями в квартале: эти люди имели в Детройте глубокие корни, что позволило мне найти подход к участникам интервью и их личному опыту. А когда я пыталась установить контакт на общественных собраниях и схожих мероприятиях, люди часто говорили, как их достало, что их изучают понаехавшие белые исследователи, – насколько мне известно, до меня здесь побывало несколько таких специалистов. Пока наша дочь была маленькой, мы не могли позволить себе няню, поэтому она была рядом со мной в ходе значительной части полевой работы. Полагаю, что ряд жителей воспринимали меня иначе, чем других наезжавших сюда белых исследователей, с которыми они общались, именно благодаря ребенку за спиной (сначала грудному, а потом и делавшему первые шаги) и наличию собственного жилья в этом городе. Тот факт, что у меня был здесь свой дом, сигнализировал о наличии интересов, укорененности и внимания к городу.

Меня часто спрашивают, как мне удавалось оставаться в безопасности во время моих исследований – как правило, такой вопрос задают люди, живущие не в Детройте и незнакомые с этим городом. Думаю, что нередко он возникает из‑за предвзятого отношения к Детройту и устойчивых стереотипов о насилии в бедных черных районах. В то же время жизнь в Детройте принесла мне множество новых впечатлений и потребовала очень быстро учиться, чтобы сориентироваться в социопространственном окружении, которое сильно отличалось от всех других мест, где мне довелось жить. У меня не было никакой «уличной мудрости», используя термин Элайджи Андерсона [Anderson 1990], которая помогла бы мне ориентироваться в ситуациях и сценариях, изначально для меня непривычных. Об этом стоит сообщить заранее, чтобы читатель сразу имел полное представление о моем собственном опыте, связанном с конкретно этим аспектом полевого социологического исследования.

Дерек Хайра, автор книги о превращении одного из районов округа Колумбия из просто «гетто» в «позолоченное гетто», относит свою формулировку «жизнь на всю катушку» (living the wire) к белым горожанам, которые перебираются в какой-нибудь неблагополучный район ради того, что жить в «культовом черном гетто, где черный цвет кожи, бедность и преступность ассоциируются друг с другом», – это стильно или круто [Hyra 2017: 19]. Для урбанистов термин «гетто» имеет описательный, а не негативно-оценочный характер – им обозначается пространственная концентрация и обособление представителей той или иной социальной группы с доминирующей расовой характеристикой (в случае Детройта это чернокожие американцы) [Massey and Denton 1993]. Хотя отправиться в Детройт меня заставила не его «стильность» (точно так же, как нельзя было назвать стильными и районы, где мне довелось жить в Детройте), исследование Хайры помогает осмыслить мой личный опыт белого человека, недавно поселившегося в городе, где большинство населения составляют чернокожие, в городе с высоким уровнем бедности, насилия и преступности.

Как отмечает Хайра, новые белые жители таких районов и старожилы не только по-разному говорят о насилии и преступности, но и воспринимают эти феномены разными способами. Например, многие белые, поселившиеся в месте, о котором пишет Хайра,

рассказывали о происходивших в их районе угонах машин, перестрелках и вырывании сумок из рук со смехом и шутками. Они говорили о преступлениях так, как будто этим можно хвастаться… как будто они гордились тем, что живут в небезопасном и неблагополучном районе. Казалось, что насилие дает некоторым из тех, кто поселился здесь недавно, право на бахвальство и предоставляет некую интересную тему, которую можно обсуждать на вечеринках [Hyra 2017: 90].

При этом Хайра противопоставляет новых жителей района, «живущих на всю катушку», и старожилов, «живущих на нервах» (living the drama)¹⁷, то есть, по определению Хайры, старающихся «тщательно ориентироваться в экстремальных формах городского насилия и справляться с ними» [Hyra 2017: 91].

В Детройте мне довелось узнать много нового и получить значительный новый опыт – все это напоминало впечатления, о которых сообщали отдельные новые обитатели гетто из исследования Хайры, и отчасти было результатом жизни в городе, подвергшемся влиянию сегрегации, с высоким уровнем преступности и бедности. Например, я уяснила, что двери наших старых автомобилей лучше оставлять незапертыми, чтобы любой, кто захочет выяснить, нет ли внутри чего-то ценного, мог это сделать, не разбив окно. Я привыкла ходить по проезжей части улиц, потому что тротуары были слишком шаткими, а в безлюдных районах нельзя было полагаться на то, что машины станут останавливаться на знаках «стоп». Я научилась издалека угадывать звук выстрелов. Теперь я знаю, каково это – нередко оказаться единственным белым в каком-нибудь помещении, в продуктовой лавке или где угодно еще.

Я узнала о положительных и отрицательных сторонах жизни в районе, который городские власти, по большому счету, игнорировали. Например, наш сосед сделал новый съезд с улицы к себе во двор – для этого, по его словам, не требовалось обращаться за разрешением: просто отбиваешь бетон кувалдой и заливаешь его сам. Из-за того, что многодневные отключения электроэнергии стали слишком частой напастью, наши соседи арендовали генераторы, а чтобы их не украли, привязывали к ним своих собак. Во время праздников наподобие Дня независимости соседи устраивали массовые гулянки на весь квартал, рассредоточиваясь по пустырям и улицам без каких-либо помех со стороны властей. В конце нашего квартала была точка фастфуда, где я впервые увидела пуленепробиваемое стекло, разделявшее работников и посетителей. Как-то раз моему партнеру дали на близлежащей заправке фальшивую двадцатидолларовую купюру. Один наш сосед среди бела дня забрался в дом другого соседа и затем попытался продать нам украденную оттуда ударную установку. Что же касается нашего дома, то он никогда не становился мишенью грабителей – полагаю, потому, что у нас было три крупных и громко лающих питбуля-полукровки, а если заглянуть в окна, то внутри можно было увидеть только подержанные диваны и полки, забитые книгами, – ничего ценного, что могло бы соблазнить кого-то к нам вломиться.

В отличие от некоторых перебравшихся в гетто белых горожан из исследования Хайры у меня было достаточно знаний и саморефлексии, чтобы не жить в Детройте «на всю катушку». Но при этом у меня не было ощущения, что жизнь в Детройте предполагает необходимость тщательно избегать экстремального насилия. Я не «жила на нервах», поскольку насилие не ограничивало мой опыт или повседневную жизнь, как в случае мальчиков из исследования Дэвида Хардинга или у старожилов гетто, описанных в работе Хайры. Кроме того, поскольку я была новым человеком в этих местах, насилие не очерчивало и мой прошлый опыт. Напротив, моим обычным состоянием в Детройте было сочетание ощущений безопасности и неопределенности – последнее возникало из‑за того, что обычно я не чувствовала угрозу от преступлений или насилия, происходивших вокруг. Я постоянно пыталась понять, что именно я должна ощущать или как я должна реагировать – в особенности в тех случаях, когда какие-то ситуации случались неподалеку от нашего дома. Например, однажды утром застрелили нашего соседа, жившего через несколько домов, когда он заводил машину, – детектив, с которым я разговаривала, подозревал, что это было заказное убийство, организованное его женой. Еще одного молодого человека, шедшего по нашей улице, застрелил после ссоры его знакомый. Помню, что в тот солнечный день я услышала выстрел и, замерев на мгновение, чтобы послушать, не раздастся ли еще один, выглянула в окно. Позже мы видели, как подъехала пожарная машина, чтобы смыть кровь убитого. Однажды днем, когда мы играли на улице с соседскими детьми, перед нашим домом резко затормозили пять-шесть полицейских машин, и несколько офицеров безуспешно попытались преследовать через наш задний двор двух молодых чернокожих мужчин. Когда они пробегали мимо меня, оказалось, что эти «мужчины» еще совсем подростки, а один из них был только в носках, без ботинок.

Мое личное ощущение безопасности противоречило тем сведениям, которыми часто пытались поделиться со мной старожилы, предупреждавшие, куда мне следует и не следует ходить или в каких районах лучше появляться с провожатым, чтобы быть уверенным в собственной безопасности. Одна моя собеседница из местных жителей даже отказывалась предоставить мне информацию о другом потенциальном кандидате для интервью, поскольку она полагала, что для меня будет небезопасно пытаться с ним поговорить или отправиться в район, где он жил. Размышления о таких ситуациях наталкивают на вывод, что меня нередко защищало мое привилегированное положение, к тому же ложное ощущение безопасности порой возникало из‑за моей наивности. Как и новые жители неблагополучных районов из исследования Хайры, я не знала, какие сценарии развития событий действительно являются угрожающими, а какие нет, поскольку у меня было слишком мало предшествующего опыта, на который можно было бы опереться.

Один особенно показательный случай произошел во время первого из нескольких интервью с Джеки и ее сыном Джо – оба они были взрослыми героиновыми наркоманами, которые самовольно вселились в дом, где происходила наша беседа. Они попросили заплатить за этот разговор вперед, и после того как я вручила Джо двадцатидолларовую купюру, он вышел из дома и вернулся через несколько минут. После чего продемонстрировал мне маленький черный шарик героина на ладони и спросил: «Хочешь поразвлечься?» Я опешила: от захлестнувшего прилива адреналина у меня было ощущение, что мой желудок куда-то проваливается. «Нет, спасибо», – ответила я и снова повернулась к Джеки, сидевшей за столом напротив. Она никак не отреагировала на случившееся, просто потягивала свой напиток и ждала моего следующего вопроса. Я постаралась взять себя в руки, чтобы мой голос не задрожал, но испытывала ужас. Я изо всех сил старалась продолжить нашу беседу, краем глаза наблюдая за Джо, который вернулся из соседней комнаты. Следующие несколько минут он стоял позади Джеки, время от времени вклиниваясь в разговор. Но вскоре он начал наклоняться вперед самым неловким образом, практически выключаясь от действия наркотика, и при этом стоял на ногах настолько шатко, словно вот-вот кувыркнется. Я перевела дыхание, чувствуя, как сердце возвращается к своему нормальному ритму, и тогда поняла, что Джо можно свалить с ног одним движением моей ручки. В тот момент он не был опасен. Позже, уже вернувшись домой, я рассказала о случившемся своему партнеру, но он лишь посмеялся, поскольку знал о привычках и занятиях наркоманов больше, чем я.

Я сообщаю все эти подробности во избежание любых неверных представлений о том, какую роль в подготовке этой книги играла моя позиция как исследователя: в ходе работы я не пыталась «ассимилироваться» с местными – отчасти в силу разнообразных социальных контекстов, в которые я была включена. Скорее, ситуация выглядела так: одни собеседники были для меня более понятны и комфортны, другие – менее: социальная география Детройта столь же разнообразна, как и его материальные ландшафты. То положение, которым наделяло меня наличие своего дома в Детройте, обеспечивало наилучшую возможность получить представление о взглядах других жителей, чьи интересы были по-разному связаны с городом. Тем не менее я так и не смогла «жить на нервах», поскольку мой предшествующий опыт слишком отличался от опыта многих старожилов. С точки зрения расового и возрастного факторов, у меня было гораздо больше общего с той группой субъектов неофициального использования недвижимости, которую я отнесла к категории людей, присваивающих образ жизни (речь идет о белой молодежи, недавно появившейся в городе), нежели с теми, кто занимался присвоением собственности в рутинном порядке или в силу жизненной необходимости (как правило, это были чернокожие детройтские старожилы). Однако у меня были совершенно иные представления об этом городе, чем у многих других новоприбывших, а кроме того, я не жила «на всю катушку». В более широком смысле в процессе исследования, мне, вероятно, случалось принимать неправильные решения (в части безопасности), однако мне везло – и/или мое привилегированное положение защищало меня в ситуациях, где другие могли оказаться без защиты. Кроме того, я, вероятно, ощущала испуг в ситуациях, которые были совершенно безопасны. Поскольку мои детство и юность в основном прошли в Портленде (штат Орегон) и его окрестностях, я не была готова к жизни в таком месте, как Детройт. Время, проведенное в этом городе – как в период моего исследования, так и после его завершения, – принесло мне новый опыт и расширило мое понимание происходящего. Все это я и попыталась описать, чтобы передать то ощущение, с которым мне действительно приходилось узнавать Детройт для проведения этого исследования. И если вернуться к стихотворению моего друга Фреда, с которого начинается эта книга, то ни я, ни многие из нас действительно не знаем того, что знает он, поскольку мы не обладаем тем опытом, какой есть у него. Однако мы сможем прийти к общему пониманию, если будем слушать и учиться. Именно эта мысль выступает путеводной нитью для всей моей книги: уделяя внимание проблемам таких городов, как Детройт, мы должны учиться у тех, кто действительно о них знает.

Благодарности

Эта книга выросла из моей работы над докторской диссертацией по социологии в Мичиганском университете. Поэтому упомянуть всех, кому мне хотелось бы выразить признательность, столь же непросто, как и определить точку отсчета этого проекта. Приведенный ниже список благодарностей, несомненно, неполный. Во время учебы в аспирантуре мне оказывали горячую поддержку, а при необходимости вносили критические замечания мой научный руководитель Сандра Левицки, куратор Дэвид Хардинг, Говард Кимельдорф и Мартин Мюррей. Мартину я должна выразить особую благодарность за те советы и помощь на начальном этапе работы, которые сформировали мою академическую траекторию. Возможность выполнить это исследование появилась благодаря финансовой поддержке в рамках стипендии Мэри Малкомсон Рафаэль, присужденной мне Центром женского образования Мичиганского университета. Среди моих друзей и наставников в аспирантуре на факультете социологии Мичиганского университета, которые оказали мне интеллектуальную и эмоциональную поддержку и помощь в присмотре за ребенком, особенно хотелось бы поблагодарить Аманду, Черити, Дану, Даниэль, Дениз, Джону, Лору и Миган. Административный персонал факультета социологии предпринял большие усилия, чтобы правильно организовать многие составляющие нашей работы. Ценные отзывы на протяжении всего проекта мне представили и другие исследователи, вот лишь некоторые имена: Дебби Бехер, Джейсон Хэкуорт, Джош Эйкерс, Джефф Моренофф, Алекс Мерфи, Джейсон Орн, Кевин Моузби, Дайан Сикотт, Келли Джойс и Рениа Эренфойхт. Великолепную помощь с редактурой книги мне оказала Ким Гринуэлл, а также я выражаю благодарность редактору Издательства Калифорнийского университета Наоми Шнайдер за руководство, поддержку и энтузиазм в отношении моей работы и ее коллегам за помощь в любых возникавших у меня вопросах и терпение. Мой проект растянулся на несколько лет и потребовал нескольких циклов работы, и все это время мне усердно помогали несколько младших научных сотрудников, среди которых хотелось бы отдельно упомянуть Хизер Лейс и Мэделайн Дельвесково. А если вспомнить самые первые шаги, то можно сказать, что мой проект начался благодаря замечательным профессорам из Университета Орегона, которые помогли мне поступить в аспирантуру – и некоторых из них сегодня я имею честь называть своими коллегами. Но главная моя благодарность – жителям Детройта, которые вложили в эту книгу свое время, опыт и знания, и многих из этих людей я до сих пор могу считать своими друзьями. Благодаря их участию и времени, проведенному в этом городе, я узнала больше, чем в принципе может вместить в себя книга. Неизменна и моя благодарность родителям – Анне и Биллу – и брату Гейбу за то, что они с вниманием относились к моему начинанию, расспрашивали о нем и перемещались вместе с нами по всей стране, чтобы быть рядом, когда в этом была необходимость. Только люди, которые любят собак, смогут понять, насколько важным оказалось для меня то, что все это время рядом со мной были четверо неутомимых дворняг – и двое из них, доживших до заключительной стадии работы, по-прежнему с нами. Наконец, я благодарна своей любимой малышке Мнеме. Ее предстоящее появление на свет помогло мне вовремя завершить много дел, например защитить диссертацию в положенный срок, и заставило сосредоточиться на исследованиях и написании книги, чтобы у меня оставалось время, которое можно было проводить вместе с ней. Правда, это не всегда удавалось, и я благодарна дочери за то, что всякий раз, когда я была поглощена работой, она тихо сидела на полу в моем кабинете со стопкой книг, отказываясь уходить со словами, что она тоже работает над своей «диссерпацией», – так мы и проводили время вместе. А еще, сказать по правде, эта книга – и весь этот динамичный проект – начались с бесед с моим товарищем Майклом Брауном, происходивших вне стен Чайлз-холла в Университете Орегона. Когда Майкл приносил домой огромные листы бумаги, на которых я набрасывала первые закономерности в собранных данных, когда мы спорили о том, что такое сопротивление, пока он, только проснувшись, возился в мастерской, когда он читал черновики книги и брал на себя домашние дела, на которые у меня не хватало времени, – он во всем оставался источником вдохновения, напоминавшим мне о том, почему мы должны делать свое дело, и поддерживавшим меня во всех отношениях.

Введение

Я шла вслед за Джеромом по крошащемуся тротуару в детройтском районе Вестсайд, где он жил. На тех участках, где трава и сорняки выиграли сражение с бетоном, тротуар сужался – от него оставалась лишь небольшая дорожка, которую не надо было протаптывать ногами. По правую руку осталось нескольких сгоревших домов с обрушившимися верандами. Между их обугленными останками втиснулось унылое белое бунгало послевоенной постройки – заметно провисшее посередине, оно выглядело уставшим от борьбы за сохранение лица посреди разрухи. Когда мы приблизились, сидевшая на крыльце пожилая женщина помахала Джерому и поприветствовала нас. Он остановился, чтобы немного с ней поболтать, а затем мы отправились дальше.

«А вот и огород», – сказал Джером, указав на целый квартал, где не было ни одного дома – зато эта территория была заполнена яркими приподнятыми грядками, которые аккуратно выстроились на участках. Кроме того, здесь был крошечный сад с молодыми фруктовыми деревьями, а вдалеке на траве стояли самодельный экран для проектора – большая деревянная панель, выкрашенная в белый цвет, – и стулья, расположенные полукругом. Соседям Джерома, поначалу скептически относившимся к его затее, она затем пришлась по душе. Джером привлек к работе на своем огороде местных детей и устраивает посиделки с соседями. По его словам, он не собирался становиться организатором общественной деятельности или продовольственным активистом. Обустроить этот огород и общественное пространство Джерома, напротив, сподвигло разочарование состоянием его района, на который муниципалитет, не имеющий средств на благоустройство, не обращает внимания. Одним холодным зимним днем Джером просто вышел на улицу, чтобы прочистить канализационные стоки на перекрестке в конце своего квартала – он хотел, чтобы после того, как снег растает, улицу не затопило. Отец отправил ему на помощь младших братьев, попросив Джерома проследить, чтобы те не бездельничали. Когда стоки были очищены, он огляделся вокруг и подумал: «Что мы еще можем сделать?» Его взгляд остановился на пустырях, расположенных по обе стороны перекрестка, и Джером решил, что они наведут там порядок, как только сойдет снег, а затем приступал к все новым начинаниям, чтобы не останавливаться на достигнутом. Сначала это были несколько посадочных коробов, затем появилась компостная куча, позже – фруктовые деревья. В один прекрасный день, когда Джером возвращался домой, он обнаружил, что какие-то соседи устанавливают здесь экран проектора.

Джером не был владельцем ни одного из этих участков, и ни у него, ни у его соседей не было прямого разрешения от владельцев на их использование. Какая-то земля принадлежала Bank of America, другая находилась в собственности города. Когда Джером начинал приводить эту землю в порядок, он просмотрел информацию о ее владельцах в интернете, но потом забыл, где начинаются границы участков одного владельца и заканчиваются границы другого. По его словам, это не имеет значения, потому что никто не возражает.

Более того, к компании Джерома часто присоединяются полицейские: они приезжают на своих патрульных машинах, чтобы посмотреть на проекторе какой-нибудь спортивный матч. Однажды Джером давал интервью во время дискуссии о перспективных аспектах ведения сельского хозяйства в Детройте, на которой присутствовало много городских чиновников. Затем Джером поднялся и, обернувшись, увидел, что тогдашний мэр города Дейв Бинг хочет пожать ему руку. Джером с усмешкой вспоминает, как Бинг сказал ему: «Знаете, я слышал обо всем, что вы делаете… Я ценю то, что вы делаете. Продолжайте делать то, что считаете нужным, продолжайте в том же духе». Тогда Джером пояснил мэру, что для него это значит делать что-то неофициально, без прямого разрешения, даже если формально он нарушает закон.

Для тех, кто знает, что представляет собой Детройт, эта история не будет удивительной, так как различные неформальные способы использования недвижимой собственности здесь стали обычным делом. В последнее время значительное внимание уделялось городскому сельскому хозяйству, которое во многих случаях расширяется без официальных разрешений. Между тем обустройство огородов «на районе» – это всего лишь один из многих способов незаконного использования собственности, которые определяют облик Детройта и жизнь его обитателей. Привычными явлениями здесь также стали самозахваты (squatting), так называемый блоттинг¹⁸ – захват территорий общего пользования, несанкционированный снос построек, сбор металлолома и прочего утиля, повторное использование брошенного имущества и различные художественные проекты.

За четыре с половиной года, проведенных в Детройте, я провела этнографическое исследование и 65 глубинных интервью, изучая и документируя эти практики. В ходе бесед с жителями, незаконно использующими объекты недвижимости, я выясняла, почему они это делают и какое значение для них это имеет. Общаясь с соседями этих людей, чтобы узнать их мнение о подобных занятиях в округе, я часто обнаруживала, что и они в той или иной форме практикуют незаконное использование чужой собственности. Кроме того, я расспрашивала городских чиновников и представителей местных властей, чтобы понять, как они реагируют – и формальными, и неформальными способами – на незаконное использование собственности. Это исследование позволило мне узнать не только о том, насколько распространены подобные практики, но и об их воздействии на облик города и повседневную жизнь его обитателей. Соседи, с которыми я общалась, вспоминали, как они на протяжении десятилетий вместе сносили близлежащие наркопритоны, вмешиваясь в ситуацию ради обеспечения безопасности своих районов, когда этого не делали городские власти. Одна семья – мать и сын – показали мне, как суровой мичиганской зимой им удавалось сохранять тепло в доме, где они самовольно проживали, несмотря на отсутствие в нем электричества. Другие такие жильцы утверждали, что с удовольствием мастерят различные приспособления для сбора дождевой воды и отопления (например, печи из бочек емкостью 55 галлонов [210 литров]), чтобы обойтись без коммунальных услуг. Мне довелось повстречаться и со старожилами, которые отказывались съезжать после того, как их дома подлежали изъятию за налоговую задолженность, и постоянно платили за коммунальные услуги, чтобы в их жилье оставались тепло и свет, хотя формально они теперь проживали там без законных оснований. Я узнала, как сборщики металлолома зарабатывают на свою скудную жизнь, роясь в руинах сгоревших домов или разбирая части старых зданий и продавая найденное на точках скупки вторсырья. Наконец, я видела своими глазами, как работают люди, которые рыщут по разваливающимся зданиям Детройта в поисках каких угодно вещей, еще пригодных к использованию – от обычных кирпичей до уникальных архитектурных элементов, которые могут пойти на ремонт дома или создание художественных проектов.

Жители моего района, расположенного в нескольких милях от центра Детройта, действовали не столь необычными методами, но формально не менее незаконно: они собрали различные материалы, чтобы заколотить заброшенную торговую галерею, а затем убрали битое стекло и, прикрепив доски к зданию, покрасили их в яркие лавандовые и бирюзовые цвета. В еще одном районе местный художник помог детям нарисовать бабочек на заброшенных зданиях. По всему городу разбросаны неофициальные детские площадки и места для парковки, несанкционированные общественные огороды и де-юре незаконные художественные инсталляции, размещенные на пустырях или в заброшенных зданиях.

Подобные практики объединяет то, что возможность для них отчасти появилась благодаря незаконному присвоению объектов недвижимости – земли, домов или иных построек. Иными словами, жители взаимодействуют с недвижимостью, на которую у них нет формальных законных прав, самыми разными способами – занимают, захватывают, используют, выносят из нее что-либо, трансформируют, демонтируют, несанкционированно проникают и т. д. Вслед за Анри Лефевром [Lefebvre 1996] таких людей можно назвать «апроприаторами» – лицами, которые присваивают что-либо. Однако, в отличие от многих других внеправовых действий, законы и правила, регулирующие эти практики, плохо соблюдаются, и в Детройте многие подобные занятия обрели легитимность – в значительной степени благодаря тому положительному воздействию, которое они оказывают на отдельных жителей, динамику местных сообществ и застройку неблагополучных районов¹⁹.

Распространение таких практик, беззастенчиво нарушающих имущественное законодательство, возможно, немыслимо в иных контекстах городской жизни, например в бурно развивающихся городах, где за расположенную на их территории недвижимость возникает конкуренция, а власти надежно защищают права частной собственности и следят за реализацией регуляторной политики. Однако исследователи все чаще обнаруживают, что именно неформальность – распространение незаконных или фактически нерегулируемых, но при этом общепринятых/легитимных практик – задает форму застройки и повседневный опыт американцев в самых разных местах, от Лос-Анджелеса [Wegmann 2015] и Филадельфии (см. [Fairbanks 2009], [Becher 2014]) до сельских районов Техаса [Ward 1999]. Как для научных исследований, так и для политики пошло бы на пользу выяснение того, какими способами неформальность определяет облик городов и пространств за пределами Глобального Юга, где поселения, образовавшиеся путем самозахвата, и неформальная экономическая деятельность широко распространены и хорошо изучены.

Неформальные практики, о которых идет речь в этой книге, нарушают законы, регулирующие владение землей и имуществом. Для распространения подобного рода неформальности необходимы плохо регулируемые промежуточные – интерстициальные²⁰ – пространства, которые в изобилии присутствуют в таких депрессивных городах США, как Детройт, Кливленд, Питтсбург или Буффало. Упадок, или «съеживание», городов представляет собой процесс урбанистических трансформаций, происходящих под воздействием таких глобальных/региональных факторов, как экономические сдвиги, демографические изменения, субурбанизация, политические конфликты или стихийные бедствия. На локальном уровне упадок проявляется в сокращении населения и, как следствие, в появлении неиспользуемых жилых домов и инфраструктуры, а также в снижении налоговых поступлений [Bernt 2017]²¹. В постиндустриальных городах Ржавого пояса США эти изменения выражаются в наличии там пустующих домов, заброшенных гаражей, неработающих заводов и пустырей. Разнообразные неформальные практики, которыми занимаются жители Детройта из разных слоев общества, стремясь удовлетворить множество своих разнообразных потребностей и желаний, возникают именно на таких пространствах, внутри них и их посредством. Бедные горожане захватывают недвижимость, чтобы удовлетворить повседневные нужды, такие как крыша над головой и получение доходов. Для более прочно стоящих на ногах старожилов наподобие Джерома самовольное использование недвижимости является частью сложившегося у них репертуара приемов, позволяющих преодолевать городские сложности. Что же касается новоприбывших, находящихся в более привилегированном положении, то для них обосноваться в каком-нибудь доме или на земле – это своеобразное приключение городского первопроходца. Все эти практики разворачиваются на историческом фоне субурбанизации, исхода белого населения, институционального расизма и сохраняющихся пространственных форм расовой сегрегации.

Недвижимость является особенно заметным элементом как социального, так и пространственного измерения городской жизни – и, как легко догадаться, в условиях экономических подъемов и спадов она обладает совершенно разным функционалом. В первом случае недвижимость пользуется высоким спросом, ее предложение невелико, а ее экономическая ценность нередко увеличивается, что оказывается главной проблемой в процессах джентрификации. На многих растущих урбанизированных территориях США частная собственность на недвижимость выступает источником инвестиций и стабильности, а также инструментом социопространственного контроля, используемым государством. Однако в условиях спада присутствует избыток недвижимой собственности, ее экономическая ценность невелика, а сама она нередко налагает на ее владельцев различные обременения, а не является инвестицией. Эти условия способствуют таким разновидностям использования недвижимости, которые нарушают формальное имущественное законодательство и права собственности по мере того, как жители переосмысливают материальную среду своих районов.

Феномен, который я именую неформальностью собственности (неформальными отношениями собственности) – неофициальные практики, которые возникают в результате нарушения законов, регулирующих недвижимое имущество (земля, дома и прочие строения), – в Соединенных Штатах не был удостоен внимания исследователей. Нарушение имущественного законодательства попирает чрезвычайно глубоко укоренившиеся американские ценности, связанные с сакральностью частной собственности. При этом наши правовые, нормативные, надзорные и управленческие системы решительно привержены защите прав частной собственности как особого общественного блага. Иными словами, тот факт, что в Соединенных Штатах неформальность собственности, вообще говоря, довольно распространена, в некотором смысле трудно себе представить.

В то же время в исследованиях ряда правоведов утверждалось, что нарушения прав собственности, вызвавшие, к примеру протесты поселенцев²² в XIX веке или протесты в рамках движения за гражданские права, со временем повлияли на трансформацию законодательства о недвижимости (см.: [Peñalver and Katyal 2010]). Другие исследователи отмечали, что неформальные практики могут действовать в качестве «закона», когда они поддерживаются и продвигаются властями²³. Способствуя нашему пониманию повседневной жизни, изучение неформальности заодно помогает глубже понять формальные правила и нормы, то, как они могут меняться и почему они иногда не соблюдаются. В Детройте незаконность таких практик, как самозахваты, сбор утиля или обустройство огородов на брошенных землях, не объясняет ни то, кто в них участвует, а кто нет, ни то, как на них реагируют соседи или даже власти. Напротив, многие формы незаконного использования недвижимости вышли на определенный уровень легитимности и распространились среди жителей отчасти потому, что они способны конструктивно воздействовать и на отдельных людей, и на их сообщества. Социопространственные условия депрессивного города изменили социальные отношения в сфере недвижимости, и для понимания этих практик необходима иная концептуальная рамка, в которой закон и легитимность отделены друг от друга.

Использованные в этой книге эпистемологические подходы²⁴, позволяющие понять социопространственную динамику Детройта, заимствованы из исследований неформальных городских практик в странах Глобального Юга. Ставя во главу угла неформальность, а не незаконность, мы получаем возможность лучше увидеть те аспекты повседневной жизни и облика города, которые ускользают при использовании строгого противопоставления законного/легального и незаконного/нелегального. Использование такой концептуальной рамки позволяет рассматривать Детройт как город, форма и содержание которого определяются затейливым переплетением неформальности и законности: они зависят друг от друга, но не заменяют друг друга (см.: [Castells and Portes 2009]).

Преобладающие подходы к решению городских проблем в значительной степени диссонируют с механизмами неформальности, сложившимися в странах Глобального Севера, в частности в Соединенных Штатах. При этом игнорирование политиками и городскими властями тех способов, какими неформальность определяет повседневную жизнь в различных американских городах и штатах, влечет за собой социальные издержки. В ситуации социально-экономического спада последствия этого разрыва между реальностью и ее осмыслением имеют большое значение для того, каким образом новые нормы и стратегии возрождения городов воспроизводят давно существующее в них неравенство. В этой книге будет предпринята попытка объяснить причины возникновения неформальности в сфере собственности и то, как альтернативные способы использования недвижимости и отношения к ней формируют условия жизни городских районов и динамику местных сообществ в Детройте. Мы подробно рассмотрим конструктивные воздействия неформальных отношений собственности, укрепивших легитимность различных практик в глазах жителей и властей, и выделим тонкие, но при этом важные различия в неформальных практиках, хотя, с точки зрения закона, эти практики, по большому счету, выглядят на одно лицо. Данные различия имеют важные последствия для тех несхожих способов, посредством которых новые правила в сфере собственности влияют на жителей: практики находящихся в более привилегированном положении новых горожан формализуются, тогда как неформальные практики старожилов криминализируются и ликвидируются.

В более широком смысле эта книга вносит свою лепту в социологическое понимание упадка городов, неформальности и собственности. Во-первых, в ней демонстрируется, каким образом неформальные отношения собственности переплетены с формальным характером социального и пространственного ландшафта депрессивного города; при этом выявляются сохраняющиеся в городе различные альтернативные способы использования собственности и отношения к ней. Во-вторых, в книге выясняется, каким образом взаимодействие формального и неформального воспроизводит неравенство, которому должны противодействовать города, пытающиеся преодолеть упадок и возродиться. Исследования неформальных городских практик в странах Глобального Юга, выполненные за последнюю половину десятилетия, привели к появлению множества важных познаний о городах и городской жизни. Ученым, занимающимся американскими городами, следует быть чуткими к этим эпистемологическим подходам, чтобы обогатить наше понимание того, как можно улучшить условия жизни в депрессивных городах Глобального Севера, и получить соответствующие возможности. Наконец, в этой книге вновь подчеркивается важность и сложность отношений собственности для повседневной жизни, а ее призыв состоит в том, чтобы выработать критическое отношение к либеральному режиму частной собственности и поставить его под сомнение.

Краткое содержание книги

Эта книга имеет следующую структуру. В первой части (главы 1–3) дается обзор социальных и пространственных условий, которые приводят к сосуществованию упадка городов и неформальных отношений собственности. В главе 1 «Депрессивные города и неформальность» читатель ознакомится с процессом упадка городов и узнает о его влиянии на их состояние, имущественные отношения и повседневную жизнь. Данные темы помещены в непосредственный контекст моего исследования – Детройт. Далее мы рассмотрим ряд препятствий, которые присутствуют в актуальных планах и программах, направленных на решение проблемы упадка городов. Наконец, для объяснения аналитического каркаса этой книги и определения используемого в ней термина «неформальность собственности» мы обратимся к авторитету уже существующих исследований городских неформальных практик. Тем самым будет показано, как рассмотрение упадка американских городов сквозь призму категории неформальности может расширить понимание этого процесса.

В главе 2 «Регуляторная политика и правоприменение» представлены четыре основные причины того, почему Детройт и другие депрессивные города оказались готовы к неформальным практикам, которые нарушают законодательство о собственности. Во-первых, в таких городах имеется много пустующей и заброшенной недвижимости, что обеспечивает благоприятные материальные возможности для ее неформального присвоения. Во-вторых, во многих районах Детройта, по сути, отсутствует функционирующий коммерческий рынок недвижимости. В-третьих, городские власти перегружены, не располагают достаточным финансированием и не обеспечивают эффективное или единообразное соблюдение законодательства о собственности. Наконец, в-четвертых, у жителей есть большая потребность (и иные мотивы) в придании окружающей их брошенной недвижимости альтернативных разновидностей потребительной ценности. В совокупности эти условия подрывают либеральный режим частной собственности и означают, что обеспечение законных прав собственности нередко идет в ущерб благосостоянию жителей и городских районов. Перед жителями открываются возможности для незаконного де-юре использования собственности, которое несет небольшой риск наказания, поскольку де-факто такое использование не регулируется, то есть существующие правила редко применяются, а их значимость снижается.

Глава 3 «От незаконного к неформальному» посвящена тому, каким образом в Детройте эти де-юре незаконные, но де-факто нерегулируемые практики обретают легитимность. Изучение этого перехода предполагает выяснение того, почему жители и власти Детройта зачастую принимают или даже поощряют практики, нарушающие законодательство о собственности в их районах. Детройтцы, участвовавшие в моем исследовании, признавались, что неправовое использование собственности является легитимным, если оно соответствует некой принятой в сообществе норме, основанной на этосе заботы (ethos of care), который требует от людей, присваивающих недвижимость, демонстрировать заботу как о ней самой, так и об окружающих. В совокупности в главах 2 и 3 содержатся эмпирические свидетельства в пользу того, почему подходящей рамочной категорией для лучшего понимания городской жизни в условиях упадка является именно «неформальность», а не «незаконность».

Во второй части книги мы подробно обратимся к тем, кто присваивает собственность (неформальным пользователям недвижимости), и рассмотрим, как это неформальное использование выступает неотъемлемой частью опыта повседневной жизни в таком депрессивном городе, как Детройт. В главе 4 «По ту сторону политики или бедности» утверждается, что уже существующих для понимания неформальных практик категорий недостаточно, если мы хотим понять различия между лицами, присваивающими собственность, о которых идет речь в моем исследовании. Чтобы охватить широкое разнообразие этих жителей Детройта и их занятий, предлагается следующая типология неформального присвоения: присвоение из необходимости, рутинное присвоение и присвоение как образ жизни. Одновременно будет сделан акцент на том, как в рамках данных типов присвоения происходит распределение таких параметров, как расовое и классовое происхождение, а также характер связи с Детройтом (старожилы / новые горожане). После этого в главах 5, 6 и 7 мы подробно рассмотрим различные мотивы, опыт и материальные условия, свойственные трем указанным типам присвоения. В главе 5 мы познакомимся с людьми, присваивающими собственность из необходимости – бедными и преимущественно чернокожими жителями Детройта, для которых неформальное присвоение выступает источником удовлетворения повседневных нужд. Они собирают металлолом, продают его на точках скупки, получая быстрые деньги, и захватывают дома, чтобы обеспечить себе и своим семьям нормальную крышу над головой. Глава 6 посвящена людям, которые вместе с недвижимостью присваивают определенный образ жизни – в основном это представители белой молодежи, недавно поселившиеся в городе. О своем незаконном проживании в чужих домах эти люди говорят, что они «обустроили хозяйство» (homesteading), заводят большие фермы и огороды и собирают по брошенным постройкам разные вещи, которые затем используются в качестве художественных объектов или в ремонте. Герои главы 7 – это люди, для которых присвоение собственности является рутинным занятием. Это более укоренившиеся в городе старожилы, для которых неформальное использование недвижимости стало защитным механизмом, выработанным со временем, чтобы справляться с суровыми жизненными условиями Детройта. Эти жители помогают сносить разрушающиеся и небезопасные постройки в своих кварталах, присоединяют заброшенные участки к своим дворам или устраивают на них парковки – либо остаются в своих домах на птичьих правах после изъятия их недвижимости за долги. Эти различия в практиках неформального использования собственности демонстрируют различные устремления и потребности горожан, а также вытекающие из них подходы к преодолению препятствий и возможности для жизни в таком месте, как Детройт.

В третьей части мы обратимся к рассмотрению вопроса о том, каким образом в Детройте разворачиваются и пересекаются неформальные планы действий и официальные программы. В главе 8 «Две стратегии горожан: выживание или обустройство?» рассматривается планирование посредством действия, реализуемое в практиках лиц, осуществляющих захват собственности. Для того чтобы продемонстрировать, как эти люди понимают нормативность собственных действий, нарушающих закон, и как неформальные отношения собственности определяют будущий облик Детройта, используется метод нарративного анализа. Те, кто занимается присвоением собственности из необходимости или в рутинном порядке – по большей части это детройтские старожилы, – в значительной степени воспринимают себя людьми, пережившими крах города, и не считают собственные нарушения закона чем-то неэтичным, поскольку в противном случае их возможности будут ограничены силами структурного характера. Их первоочередные цели заключаются в возвращении к нормам и комфорту современного города, где не надо будет заниматься самозахватом помещений, чтобы найти крышу над головой, или сносить наркопритоны, потому что городские власти не справляются со своими обязанностями. Напротив, те, кто сделал присвоение образом жизни – новые люди в городе, – берут на вооружение сюжет о пионерах-первопроходцах: они отправляются в дикое место и укрощают его, присваивая его собственность. Осев в городе, они стремятся продолжать свои новаторские практики. Этот механизм взаимодействия между старожилами и новыми горожанами перекликается с историческими коллизиями, имевшими место во времена поселенческой колонизации США, и отражает сегодняшние конфликты, возникающие в результате джентрификации. В связи с этим обоснованно прозвучит следующий вопрос: чьи неформальные практики и представления о будущем Детройта – старожилов или новых горожан – одержат победу?

В главе 9 «Регулирование неформальности и воспроизводство неравенства» рассматривается, каким образом недавние городские программы, направленные на возрождение Детройта, способны повлиять на неформальные практики и на тех, кто ими занимается. Стремясь исправить некоторые пагубные последствия упадка города, местные власти разрабатывают и внедряют новые формы регулирования отношений собственности, претендующие на креативность и учет локальных особенностей. На мой взгляд, такая политика, реализуемая в Детройте с недавних пор, направлена на формализацию практик, распространенных среди более привилегированной группы – тех, кто сделал присвоение собственности образом жизни. При этом неформальные практики, распространенные среди более маргинализированных категорий лиц, присваивающих собственность, все больше криминализируются и/или ликвидируются. Иными словами, при разработке долгосрочных планов возрождения Детройта – одного из городов Глобального Севера – власти применяют такой подход к неформальности, который открывает для первопроходцев возможности поселиться в городе и предъявить на него формальные права. Но одновременно власти устраняют и еще больше криминализируют те неформальные практики, которые характерны для более бедных и более маргинализированных жителей, поскольку подобные занятия создают препятствия для возрождения города.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

1

Название книги отсылает к названию мюзикла 1957 года «Вестсайдская история», который является экранизацией «Ромео и Джульетты» Уильяма Шекспира и в котором сталкиваются две уличные банды на Манхэттене. – Примеч. ред.

Вернуться

2

В качестве любопытной параллели между практиками неформальных отношений собственности Глобального Севера и Глобального Юга можно привести упоминаемые Клэр Херберт методы решения «квартирного вопроса» в густонаселенном Лос-Анджелесе, где, например, частные дома делятся на отдельные квартиры, а также активно сооружаются несанкционированные пристройки. Подобная практика удешевления стоимости жилья не так давно массово использовалась в городах на юге России, где застройщики возводили на участках, предназначенных под индивидуальное строительство, многоквартирные дома, после чего квартиры в них выделялись покупателям в качестве долевой собственности, которая нередко узаконивалась через суд – со всеми сопутствующими рисками. Кроме того, Херберт упоминает так называемые колонии – специфическую разновидность дешевого жилья в Техасе с минимальным обеспечением инженерной инфраструктурой. Подобные «вороньи слободки» также весьма характерны для южных регионов России (характерный пример – печально известный поселок «Музыкальный» в Краснодаре), где самострой давно превратился в эндемичную особенность городской среды, подпитываемую стремлением местного начальства отчитываться перед вышестоящими властями об успехах в обеспечении населения «доступным жильем».

Вернуться

3

См.: Харви Д. Состояние постмодерна. Исследование истоков культурных изменений. М.: Издательский дом Высшей школы экономики, 2021. Любопытно, что Херберт не цитирует в своей книге ни одной работы этого автора, хотя «Детройтская история», несомненно, продолжает многие темы критической урбанистики в духе Харви.

Вернуться

4

Впрочем, такая самодеятельная реализация неотъемлемых прав человека и гражданина может принимать и совершенно гротескные формы – здесь можно еще раз обратиться к практикам избирательного правоприменения. Автор этого предисловия слышал о такой истории, случившейся в одном российском курортном городе с дефицитом земли под застройку. Один очень уважаемый местный житель решил стать девелопером и выбрал для своего проекта участок земли, строить на котором что-либо было категорически запрещено – кажется, детскую площадку. После того как через некоторое время на участке появился многоэтажный дом, возмущенная администрация города обратилась в местный суд и без особых усилий добилась решения в свою пользу – признать постройку самовольной и снести за счет того, кто ее построил (ст. 222 Гражданского кодекса РФ). Однако лицо не растерялось и обратилось в вышестоящий суд, заявив, что только так могло реализовать свои конституционные права на жилье, – как утверждал рассказчик этого анекдота, довод был принят, решение первой инстанции отменено.

Вернуться

5

Автор этого предисловия получил схожие впечатления благодаря регулярным визитам в качестве журналиста в столицу Дагестана Махачкалу, где точно так же процветают различные практики неформального использования собственности, хотя и в большей степени характерные для Глобального Юга. Одним из ключевых моментов в сломе стереотипов о Дагестане было осознание того, что в Махачкале практически отсутствовала уличная преступность (по состоянию на 2012–2019 годы), несмотря на то что значительная часть населения города принадлежит к субпролетариату, или прекариату, – социальной группе, предположительно, являющейся хорошей питательной средой для криминала.

Вернуться

6

В контексте исследований неформальности, помимо хорошо известных работ Джеймса Скотта о крестьянах Юго-Восточной Азии, можно упомянуть турецко-американского социолога Джихана Тугала (ныне профессор Калифорнийского университета в Беркли), который в начале своей карьеры работал школьным учителем в «вороньей слободке» на окраине Стамбула и описал этот опыт в ряде исследований. См., например: Tuğal C. «Serbest meslek sahibi»: Neoliberal subjectivity among İstanbul’s popular sectors // New Perspectives on Turkey. 2012. № 46. P. 65–93.

Вернуться

7

См. Стэндинг Г. Прекариат: новый опасный класс. М.: Ad Marginem, 2014.

Вернуться

8

См.: Латур Б. Где приземлиться? Опыт политической ориентации. СПб.: ЕУСПб, 2019.

Вернуться

9

Из той же серии – совершенно гротескная по нынешним стандартам, но по-прежнему употребляемая транслитерация термина homerule, то есть самоуправление, за которое боролись ирландские республиканцы, как «гомруль».

Вернуться

10

Власть черных (Black Power) – лозунг, выдвинутый радикальными представителями движения за гражданские права в США в 1960‑х годах, несогласными с интеграционистской тактикой более умеренных активистов, таких как Мартин Лютер Кинг. – Примеч. пер.

Вернуться

11

Еще в конце XIX века чернокожее население США стало ежегодно отмечать в феврале дни рождения президента Авраама Линкольна, отменившего рабство, и аболициониста Фредерика Дугласа; в 1926 году чернокожий историк и журналист Картер Вудсон учредил февральскую Неделю негритянской истории, а с 1976 года февраль в США имеет статус «Месяца черной истории», когда по всей стране проводятся памятные мероприятия, посвященные борьбе с рабством, расизмом и т. д. – Примеч. пер.

Вернуться

12

17-летний житель Детройта Фред Уильямс в 2001 году был задержан полицейскими в продуктовом магазине и обвинен в убийстве женщины, найденной в сожженном доме; в основание приговора легли его признательные показания, подписанные в полицейском участке, хотя на суде Уильямс утверждал, что на тот момент был неграмотным. Отбывая приговор в тюрьме города Карсон-Сити (штат Мичиган), Уильямс стал поэтом и общественным активистом. – Примеч. пер.

Вернуться

13

Интервью автора с жительницей Детройта Джейн, 10 сентября 2014 года.

Вернуться

14

Интервью автора с жителем Детройта Дугом, 19 июня 2013 года.

Вернуться

15

Под пионерами здесь и далее имеются в виду европейские первопроходцы на территории Северной Америки. В 1701 году группа таких пионеров французского происхождения во главе с Антуаном Ломе де Ла Мот-Кадильяком основала торговую факторию Поншартрен-дю-Дэтруа, впоследствии ставшую городом Детройтом. – Примеч. пер.

Вернуться

16

Этот процесс рассматривается в главах 8 и 9; см. также [Herbert and Brown 2023].

Вернуться

17

Хайра заимствует эту формулировку из работы Дэвида Хардинга [Harding 2010].

Вернуться

18

Автор называет это squatting the block, то есть самозахвату подвергается не одно здание, а квартал. – Примеч. ред.

Вернуться

19

Дебби Бехер обнаруживает аналогичные явления в Филадельфии, см. [Becher 2014].

Вернуться

20

Понятие «интерстициальный» более характерно для физиологии, где оно означает различные промежуточные элементы (например, соединительную ткань, находящуюся между функционирующими элементами того или иного органа). Среди социологов этот термин активно использует Майкл Манн в своей книге «Источники социальной власти», применяя его к феноменам, которые просачиваются в сложившиеся социальные структуры, в конечном итоге задавая им новую форму. Неформальность в том виде, как ее рассматривают Клэр Херберт и другие исследователи, в целом также можно рассматривать как интерстициальный феномен жизни современных городов. – Примеч. пер.

Вернуться

21

См. эвристическую модель в [Hasse et al. 2014: 1525].

Вернуться

22

В оригинале используется понятие homesteaders, образованное от слова homestead (фермерский участок, усадьба), которое в соответствии с еще дореволюционными стандартами транслитерируется на русский язык как «гомстед». Вскоре после провозглашения независимости США одной из главных проблем внутриполитической повестки страны стало распределение «свободных» земель к западу от Аппалачских гор, на которые шло массовое переселение в порядке самозахвата. Попытки государства бороться с этим процессом были не слишком успешны, однако конфликты вокруг земель внесли свою лепту в подготовку Гражданской войны 1861–1865 годов, поскольку интерес к захвату больших территорий имели плантаторы южных штатов и промышленники северных штатов, опасавшиеся оттока рабочих рук. В итоге в мае 1862 года по инициативе президента Авраама Линкольна был принят так называемый Гомстед-акт – федеральный закон, разрешивший передачу в собственность гражданам США незанятых земель на западе страны за символическую плату. В соответствии с этим законом в США было роздано около 2 млн гомстедов общей площадью около 285 млн акров (115 млн гектаров), или порядка 12% территории страны. – Примеч. пер.

Вернуться

23

См. работу Дэвида Гарленда [Garland 2005], посвященную неформальной легальности публичных линчеваний в Америке ХX века.

Вернуться

24

Необходимо обратить внимание на особенности употребления в книге Клэр Херберт понятия «эпистемология», восходящие к статье индийско-американской исследовательницы Ананьи Рой «Городская неформальность: к эпистемологии планирования». Рой указывает, что «использует этот весьма специфический термин – эпистемология – для указания на то, что политические подходы представляют собой не только техники реализации определенных мер, но и способы познания» [Roy 2005: 156]. – Примеч. пер.

Вернуться