Лара Покровская
Хорошая? Плохая? Живая! Мама
Как переписать семейную историю

© ООО «Издательство Ресурс», 2025, оформление

© Покровская Л. И., текст, обложка

* * *

О книге

Эта книга нужна была мне, когда я стала мамой впервые. Ой как нужна. Но тогда её никто, увы, не написал. Поэтому я решила сделать это сама. В надежде, что кому-то она поможет. Так, как могла бы когда-то помочь мне.

Главы этой книги сотканы из разрозненных текстов – кусочков моей жизни – как лоскутное одеяло. Лоскутки очень разные – и по размеру, и по цвету, и по плотности ткани. Какие-то – новые и яркие, другие – изношенные, потускневшие. Я соединяю их между собой невидимыми нитями, сшиваю разные периоды своей жизни – от детства до момента здесь и сейчас.

За счет прыжков из прошлого в будущее и наоборот создаётся ощущение хаоса, непонимания, что вообще происходит, куда ведёт повествование. Это именно то ощущение, с которым я раньше жила свою жизнь и с которым вошла в родительство. Добро пожаловать в мой мир, читатель.

Но постепенно всё меняется. Лоскутное одеяло текстов мало-помалу превращается в добротный тёплый плед, которым можно укрыться в моменты, когда больно, горько, грустно. Или когда злитесь.

Так же менялась и я. Очень медленно, понемногу моя жизнь становилась более управляемой, понятной, цельной. В ней становилось всё больше меня. Меня-настоящей. Меня-любящей. Меня-могущей. Жизнь всё больше становилась похожей на ЖИЗНЬ. А я – на живого человека. Уязвимого, но устойчивого. Порой растерянного и сомневающегося, но – тёплого. Сильного благодаря пройденному и проходимому пути.

Книга собиралась долго. Из обрывков дневников, постов в соцсетях, фраз, разговоров с детьми, мужем, мамой… Из боли, растерянности, бессилия и – силы, из тепла и благодарности.

Постепенно, из множества историй, наблюдений и переживаний стало рождаться понятие, которое оказалось для меня очень важным.

Я назвала его «живая мама».

Для меня это не просто определение, а способ говорить о женщине, которая остаётся в контакте с собой, даже проходя через боль, усталость и сомнения материнства.

Не идеальной, не «достаточно хорошей» в чьих-то глазах, а настоящей, живой – чувствующей, уязвимой, способной меняться и возвращаться к жизни.

Этот термин стал появляться в 2019 году в моих размышлениях, в постах в соцсетях, в рабочем названии будущей книги.

А в 2025 году он увидел свет в названии изданной (наконец!) книги «Хорошая? Плохая? Живая! Мама.» и стал её сердцем, центром моей работы – и профессиональной, и человеческой.

В итоге «живая мама» – это моя авторская концепция о взрослом материнстве, где ответственность – это осознанный выбор, а забота о ребёнке начинается с заботы о себе.

«Хорошая? Плохая? Живая! Мама.» – это мой путь. Я приглашаю пройти его со мной, проживая по ходу все возникающие чувства, переосмысливая параллельно вашу дорогу, ваши выборы, вашу жизнь. Задавая себе вопросы (в конце каждой главы есть приглашение к рефлексии). Отвечая себе на них честно и искренне.

Книга наверняка вызовет разные (сложные) чувства, но также даст читателю опору в родительстве. По крайней мере я предложу эту опору, а брать её или нет – личный выбор каждого.

Введение

Мы рожаем детей не после того, как станем идеальными родителями. Мы рожаем – а потом, вместе с детьми, растём. Иногда начиная с очень далёкой стартовой черты. Хорошо ли это? А это не про «хорошо» или «плохо». Просто так устроена жизнь.

Статьи и книги об успехах мотивируют и вдохновляют. Но насколько это поддерживает тех, кто «не дотягивает»? Тех, кто, быть может, видит, что нужно его ребёнку, но не может дать ему это? Кому необходима поддержка, но негде найти её, потому что все вокруг такие успешные и осознанные, что даже страшно озвучить, что у тебя что-то идёт не так?

Не всё в жизни происходит по идеальному сценарию. Процесс взращивания, воспитания ребёнка не идёт с неизменным успехом.

Не все дети весёлые, мотивированные, самостоятельные, с крепкой нервной системой, позитивные, беспроблемные. Не все мамы уравновешенные, спокойные, уверенные в себе, ощущающие себя справляющимися.

Не все имеют поддержку. Не все родители понимают, чего хотят, куда и как двигаться.

Жизнь не идеальна. Мы все живём её по-разному. Стартуя из совершенно разных точек осознанности, готовности. Обладая разной адаптивностью. Обладая разным ресурсом.

Иногда мы просто не готовы воспринимать реальность такой, какая она есть. Порой мы не даём права ошибаться ни себе, ни другим. Бывает, что ранимся обо всё происходящее, окуная себя в вину и опуская руки.

Многим бывает сложно, негладко, несладко.

Эта книга – книга-надежда, книга-поддержка, книга-ориентир. Она потребовала от меня огромного мужества снова перепрожить непростой опыт материнства. Перелопатить старые записи, окунуться в болезненные воспоминания.

Я будто заново прошла уже пройденный путь родительства, погружаясь в ощущение бессилия, невозможности вернуться и исправить то, в чём навредила сыну в его детстве. Больно вспоминать о том, сколько сложностей я сама создала себе и ему в то время. Чувствую огромное сожаление, грусть, горечь. Но и понимаю, какой серьёзный путь мне удалось одолеть и сколько ценного и важного я сделала на этом пути для обоих моих детей.

Я знаю, что такое страх, тревога, сомнения, ошибки, вина за них – и я смогла изменить себя и свою жизнь. И мне важно показать другим, что находиться в любой точке родительства – совершенно нормально, это жизнь, и никто в ней не идеален. Но если вас что-то не устраивает, беспокоит в этой точке – вы всегда можете менять свою жизнь, меняться сами. Если я смогла справиться – вы тоже сможете!

Глава 1
Когда твоя история – не о тебе

– Спасибо тебе за такую хорошую девочку. – Муж целует меня в макушку.

Мы стоим у кроватки и с нежностью, удивлением и недоверием смотрим на спящую в ней только что привезённую из роддома дочь.

Так странно. Так непривычно. Мне тридцать семь, и вот уже восемь лет мы с мужем родители очень непростого мальчика. Мальчика, который никогда не спал в кроватке, так что довольно быстро мы от неё избавились. Более того, в младенчестве он спал днём только на руках. Ночью бывало по-разному, иногда было не обязательно именно сидеть под ним. Но в основном… В основном наша жизнь напоминала бесконечно длящийся сюжет «выжить любой ценой».

И тут вдруг такой контраст.

– Спасибо тебе за такую хорошую девочку, – продолжают звучать в голове слова мужа.

Похоже, я реабилитировалась как мать – наконец родила «правильного» ребёнка. С одной стороны, хочется радоваться, умиляться и испытывать благодарность к мужу – оценил мои «старания». С другой, накатывает волна возмущения: а сын что же – не удался? Не в зачёт? Вот такой, как есть – непростой, требующий кучу внимания, тянущий на себя все наши мыслимые и немыслимые ресурсы, – такой не годится?

«Спасибо тебе за такую хорошую девочку» не отпускает меня.

Улыбаться или плакать? Я не знаю.

* * *

– Почему плачете? Что с вашим ребёнком? – слышу сквозь пелену наркоза.

Звуки приглушены, в голове туман. Всё какое-то ненастоящее, будто не со мной. Не хочу верить, что всё произошло именно так. Не хочу. Не могу.

– Что с вашим ребёнком? – продолжает допытываться чей-то голос. И слёзы по щекам текут ещё сильнее. Почему этот голос, откуда он? И где мой муж?

Хочу домой. Хочу, чтобы этот фильм ужасов скорее закончился. Хочу всё отменить. Я на это не подписывалась. Не это заказывала. Мы с мужем готовились к совместным вертикальным родам. По факту же получилось кесарево с не полностью подействовавшей эпидуралкой.

«Подождите, сейчас ребёнка достанем – и обезболим вас внутривенным». Но я не могу терпеть эту боль! Кричу, плачу, прошу сделать что-то, прекратить это.

Кажется, я перестала быть главной. С этого момента и навсегда важнее ребёнок. История никогда уже не будет обо мне. Всё всегда будет крутиться вокруг ребёнка. Все будут видеть в первую очередь его, заботиться о нём. А я… Я не в счёт, я уже взрослая. Подразумевается, что я уже всё могу сама. Но засада в том, что я и раньше была не в счёт. Когда была ребёнком – тоже должна была мочь сама. Получается, моя история, моё соло, в котором главная на сцене жизни – я, закончилось, никогда не начавшись. Как горько… Как с этим смириться?!

– Почему вы плачете, что с вашим ребёнком? – не отстает женщина на соседней каталке. Послеоперационная палата. Кажется, это называется палата реанимации?

Я не знаю, где сейчас мой ребёнок. Уверена, что с ним всё хорошо. А вот со мной – нет. Мне больно. Мне страшно. Мне просто невыносимо ужасно. Я совершенно не в состоянии переносить всё это. Я могу видеть только себя, думать только о себе, плакать от жалости к себе. Я не могу заботиться о ком-то другом. Даже о малыше, которого мы с мужем так ждали и так хотели. Понимаю, что это неправильно, поэтому не могу ничего ответить на вопрос соседки по палате. Её ребёнка увезли в детскую реанимацию. Что мои эгоистичные переживания по сравнению с её настоящими-о-ребёнке?

На часах утро. Интересно, сколько длился весь этот кошмар и сколько я потом была под наркозом? Мозг отказывается соображать.

– Какое сегодня число? – спрашиваю у заглянувшего врача. Ощущение, что всё длилось так долго! Кажется, что я пробыла под наркозом целую вечность.

Мой вопрос остаётся без ответа.

Нужно как-то взять себя в руки, быть взрослой. Мне 28. Я теперь мама, я должна думать о ребёнке. Никому не интересно, могу или нет. Просто должна. Нет другой опции.

– Какое сегодня число? – спрашиваю у возникшей из ниоткуда медсестры с градусником. В ответ – странный взгляд и тишина.

Становится страшно. Что происходит? Почему мне никто не отвечает? Чувствую себя героиней триллера, которой вот-вот кто-то сообщит, что она была в отключке так долго, что уже 3015 год… Ну давайте уже, не томите!

– Какое сегодня число?! – кричу в отчаянии пришедшему наконец мужу. Уж он-то меня не будет игнорировать.

– Меня предупреждали, что ты будешь об этом спрашивать, – грустно отвечает муж. Странная пугающая драматургия. Как же, чёрт побери, страшно! Где же чёртова развязка?! – Почему мне никто не отвечает?! Почему все молчат? Какое сегодня число? Какое?! – почти кричу.

– Ты правда ничего не помнишь?

Тревожные мысли, замершие на минутку в ожидании ответа мужа, снова понеслись галопом. Что-то случилось, и у меня амнезия? Я была в коме? Ребёнок за это время уже вырос?

– 14 августа, – испугался муж моего вида.

– 14 августа? Всё ещё вторник?!

Я обескуражена. Схватки начались в час ночи. В 5 утра мы были в роддоме. И сейчас всё ещё утро того же дня?! Какое длинное утро… Когда уже оно закончится?

* * *

– Ты только не пугайся, но, кажется, началось. У меня только что отошли воды.

Муж завис в попытках соотнести информацию о начинающихся родах с имеющимися обстоятельствами: на часах час сорок ночи, мы в новой необставленной квартире с недоделанным ремонтом, вещи для роддома не только не собраны в специальную сумку, но и находятся в квартире у моих родственников (и эти квартиры не рядом), горячая вода, кстати, тоже только там. А муж – грязный с головы до ног, потому что после работы весь вечер клал плитку в ванной, от чего я его и отвлекла своей новостью.

Такой вот нежданчик в первый день тридцать восьмой недели беременности. Но переживать сейчас некогда, нужно просто действовать. Звонить врачу, который нам положен по контракту. Звонить маме, чтобы собрала вещи в сумку, пока мы едем за ними. Звонить друзьям, чтобы приехали за нами, отвезли за сумкой, а потом – в роддом. И, конечно, добраться до горячей воды и вымыться. Ах да, ещё отдельным пунктом – наскрести по сусекам силы для разговора с мамой, которая наверняка сейчас впадёт в панику на тему «Ларочка, как же так, что же делать?!»

* * *

«О ужас, что теперь будет» – я выросла в этом. Моя мама реагировала так буквально на всё. Дала ли я почитать кому-то «папину» книгу, а человек не вернул, завалила ли контрольную или сорвалась моя свадьба – все эти события в нашем доме попадали в категорию «конец света». Что бы ни произошло – оно воспринималось как непоправимое.

А значит, не было места ошибкам, ни большим, ни малым. Потому что конец света – это ужас, паника. Это КОНЕЦ, что бы это ни означало.

Тревога, тревога! Всё продумать заранее, подстелить соломку во всех местах, всё держать под контролем, не дай Бог не расслабляться. Потому что вдруг… вдруг что-то пойдет не так. И тогда наступит он, конец света.

Внепланово порвала колготки, упав коленкой на асфальт во время игры в догонялки, – «не надо было играть» или «лучше смотреть надо, куда бежишь».

Подруга не вернула книгу – «надо было думать, кому давать».

Больше думать, внимательней смотреть, ответственней относиться, лучше запоминать, больше времени учить, во всём слушаться старших, не делать что не умеешь (только вот как тогда чему-то учиться?), стараться, ещё лучше стараться, прикладывать больше усилий, ещё больше (их всегда недостаточно много)…

И, конечно, папа. Саркастичный, ироничный, уничижительный. «И чего ты обиделась? Я же не дурой тебя назвал. Ты не дура. Ты полудурок. Это всего лишь наполовину дура». А также «дубина стоеросовая» (что такое «стоеросовая» – меня никогда не тянуло узнать, дубины было достаточно). И, казалось бы, менее жёсткое «ну, не всем дано…»

Мне 50+. И я думаю – где бы я сейчас была, если бы не росла дубиной и полудурком? Если бы не была из тех, кому «не дано»? Какой путь бы прошла?

Как бы я жила, позволяя себе пробовать, и ошибаться, и снова пробовать? Начинать, бросать и начинать новое? Искать своё, отказываться от не своего?

Какой была бы моя жизнь тогда? Я не знаю.

Давайте разберёмся

У ребёнка что-то не получилось. Не смог застегнуть пуговицу, упал, ударился, криво нарисовал закорючку, не добежал до туалета, пролил компот, не смог повторить мелодию… Это пока просто факт, никак не влияющий на дальнейшую жизнь. Просто не получилось.

А вот всё, что следует дальше, происходит именно благодаря (или «благодаря») нашей реакции. Как мама, папа, бабушка или любой другой значимый для ребёнка взрослый отреагирует на случившееся.

Казалось бы, какие тут могут быть варианты? Простые ситуации, всё прозрачно. Упал, ударился – посочувствовать. Не смог застегнуть пуговицу или написать красивую букву – поддержать, сказать, что рано или поздно обязательно получится и «вот смотри, как ты рисовал её две недели назад и как сейчас!» Пролил компот – помочь устранить последствия, вытереть лужу (или же ребёнок с гордостью продемонстрирует вам, что может сделать это сам, тогда – порадоваться этому вместе с ним). Не добежал до туалета – ну это же вообще про недостаточное созревание определенных структур мозга, тут всё впереди, всё со временем придёт, и таких эксцессов будет всё меньше, а потом – и вовсе не будет. Ну да, случается, давай вытрем лужу и наденем сухие штаны.

Но как же часто вместо сочувствия, поддержки и помощи в устранении последствий ребёнок получает совсем другое! «Ну во-о-от, смотри, что ты натворил!», «Ну кто так делает?!», «Два часа занимаюсь с тобой, всё без толку!», «А дочка тёти Тани уже прописью пишет», «Сам виноват, не надо было лезть»… Как будто ребёнок специально, из вредности пролил компот. Или назло вам споткнулся, упал и порвал штаны. Или ставил себе целью не добежать вовремя до туалета.

Эти фразы обычно сопровождаются соответствующим взглядом – строгим, уничижительным, виноватящим, стыдящим, презрительным, отвергающим, убийственным, тут есть из чего выбрать. А ведь человеку потом жить со стыдом (я не такой, как надо), с выученной беспомощностью (всё равно не получится), с виной (я снова накосячил), с мотивацией избегания неудач (а часто с избеганием жизни вообще).

Случается и другая реакция: «Ах, вазу разбил! Что же теперь делать?!» И вроде не ругает мама, но говорит всё это таким тоном, что ребёнку становится совершенно ясно – произошло непоправимое. И как с этим непоправимым жить – непонятно. Разбитая ваза, лужа на полу, потерянная книга ощущаются как конец света. Что уж удивляться, что любое происшествие в жизни, крупное или мелкое, будет восприниматься потом так же? И вина. Вина цветёт пышным цветом, не давая человеку расслабиться, заставляя нести непомерную ответственность, часто совсем не свою и за то, в чём вовсе не виноват.

Встречаются и родители, которые не хотят повторять «как мама в детстве делала», а хотят «как правильно». С тем или иным успехом им удается и посочувствовать, и поддержать ребёнка. Но почему-то нет-нет да и замечают, как ребёнок виноватит себя за сделанную ошибку. Откуда?! Ведь все силы брошены на то, чтобы изменить сценарий, на то, чтобы реагировать оптимальным образом!

Присмотритесь к тому, как вы относитесь к собственным неудачам. Что вы говорите/делаете, когда сами разбиваете чашку, врезаетесь в косяк двери, разливаете воду, просыпаете муку, неидеально выполняете какую-то работу?

Заботиться о своих детях очень важно. Но не забывайте и о своем внутреннем ребёнке! Ему наверняка досталось в детстве, однако сейчас вы можете создать ему совсем другие условия. Такие, какие сами захотите. Такие, какие ему нужны. Вы можете дать себе любовь, принятие и поддержку. И право совершать ошибки.

Вопросы для рефлексии

1. Понаблюдайте за своими реакциями на собственные несовершенства. Что вы говорите, когда вместо сахара насыпали соль? Какое у вас выражение лица, когда вы случайно наступили кому-то на ногу?

2. Сочувствуете ли вы себе? Поддерживаете ли? Или ругаете себя, обвиняете в безрукости/неуклюжести/ непродуманности?

3. Какие фразы звучат в голове?

4. Чей это голос? Кто в детстве так реагировал на ваши промахи? Или, может, на свои собственные?

5. Был ли кто-то в вашем детстве, кто реагировал иначе? Как именно?

6. Как вы думаете, почему вам выдавалась именно такая реакция? Из каких побуждений? С какой целью?

7. Как считаете, эта цель – достойная, важная? Если да, как можно достигать её иначе, более бережно к ребёнку, с уважением к нему как к личности?

8. А можно ли быть более бережной к самой себе? Какой реакции на свои собственные неудачи вам бы хотелось от других?

9. Можете ли сами дать себе это? Если нет, то что мешает?

Глава 2
Кто для кого мама

– Миша, вставай. Миш!

– Что? Что случилось?

– Вставай. Сходи в туалет.

– Зачем? Который час?

– Сходи пописай. Пять утра.

– Пять утра?! Я не хочу, что за глупости!

– Миш, сходи пописай, говорю. На палочку.

– Какую палочку? Что случилось?!

– Ничего не случилось, просто прошу тебя пописать на палочку. Тест сделать надо.

– Какой тест?

– На беременность.

– Мне?!

– Да. Себе я уже сделала. Сходи пописай на палочку, мне надо посмотреть результат.

– Я тебе и так скажу результат: ты больная, а я не беременный.

– Я знаю, что ты не беременный. Я хочу посмотреть, знает ли это тест.

– Так. Я совсем проснулся. Что ты от меня хочешь?

– Я. Хочу. Проверить. Правильно ли показывает тест. Если вдруг и тебе покажет две полоски – значит, ему верить нельзя. А если у тебя будет одна полоска против моих двух, то можно начинать радоваться.

– Ненормальная.

…

– Ну?

– Одна полоска у меня, одна.

– Ненормальная и беременная!!! Ура, у нас будет ребёнок!

* * *

– Я всё-таки не хочу становиться взрослой. Вернее, не взрослой, а мамой. Не хочу становиться мамой.

– Почему, Саш?

– Да потому что я ничего не умею. А ты меня не учишь.

– Э-э-э… А чему тебя нужно учить?

– Как быть мамой. Я же ничего не знаю! Не знаю, что надо делать. Не знаю, как правильно всё делать. Например, чему сначала надо научить ребёнка – ходить или говорить?

– Вообще-то ребёнок сам учится и тому, и другому.

– Как это?

– А вот так. Природой так устроено, что ребёнок подражает взрослому и повторяет за ним. И в итоге научается ходить. А потом говорить. И многое другое тоже.

– А ложку держать?

– Ложку покажешь, как держать. Просто возьмёшь сама в свою руку и обратишь внимание, где какой палец у тебя. Ребёнок будет повторять.

– Как я его научу ложку правильно держать, если я и сама иногда не так держу?

– А тебе это мешает есть? То, что не всегда правильно ложку держишь?

– Нет…

– Ну и ладно. Значит, не так уж это и важно, как думаешь?

– Ну если так можно…

– Можно.

– Мама, а если ребёнка в детском саду обижают или кричат на него воспитатели, а он не говорит маме – это его проблема или мамина?

– Что ты имеешь в виду?

– Ну это сам ребёнок такой, что не говорит маме, боится или что-то ещё? Это он сам, в нём дело? Или это мама так его воспитывала неправильно? Не сделала так, чтобы ребёнок мог прийти и всё ей рассказать? Это мама виновата?

– Саш, все дети разные… Один ребёнок может прийти и легко маме рассказать, другому это сложнее. Но от мамы тоже многое зависит. Если мама ребёнка не защищает, если считает, что воспитатель всегда прав и раз накричал на ребёнка, то ребёнок сам виноват – ребёнок вряд ли расскажет такой маме об этом.

– А что, так бывает?! Бывает, что мама не защищает ребёнка?

– К сожалению, довольно часто.

– Не-е-ет, я не хочу быть такой мамой.

– Ты можешь быть любой мамой. Какой сама пожелаешь.

– Хочу – как ты.

– Спасибо, мне это приятно. Но не обязательно быть как я. Ты можешь взять то, что тебе нравится, как делаю я, что-то взять, что нравится, как делает папа. А вместо того, что не нравится, придумать что-то другое. Такое другое, которое понравится тебе самой.

Время от времени дочь подходит ко мне с разными глубокими разговорами. Беспокоится о том, как она сможет растить детей, если не знает, как понять, что именно ребёнку сейчас нужно, как объяснить что-то, научить чему-то. В такие моменты я очень радуюсь и где-то даже горжусь, что у меня такая дочь. И завидую, что Саше не приходится быть один на один с проблемой. Мой внутренний ребёнок даже злится, что у моего внешнего ребёнка есть поддержка мамы. А мой внутренний взрослый грустит, что не может исправить прошлое.

* * *

Ребёнок, который не мог прийти к маме с рассказом о беспределе воспитателей в детском саду, – это я. Это меня в тихий час уложили спать в одних трусах на два сдвинутых деревянных детских стульчика за то, что я не могла уснуть в кровати. Это меня ставили голыми коленками на гречку, с вытянутыми перед собой руками, а в руках – подушка, уж даже и не помню, за какое непослушание. Это меня грозились повести голышом в старшую группу, чтобы дети смеялись надо мной, – за то, что вместо «сидеть тихонько» ползала по-пластунски между столами и стульями, играя с мальчишками в войнушку, пока воспитатели ходили вечером куда-то, оставив детей одних. Никогда не забуду, как билась в истерике в туалете, пока воспитательница пыталась стянуть с меня платье.

Это мне не могло даже прийти в голову рассказать такое своей маме, потому что «взрослый всегда прав». Я не должна была «так себя вести». Не могла жаловаться, раз «сама виновата». Я справлялась с этим сама. Должна была справляться сама.

Моя мама ничего об этом не знала. Я понятия не имею, что бы она сделала (и сделала ли бы), расскажи я ей тогда… Сейчас мама недоумевает, почему я ей не рассказывала о таких вещах. Но на вопрос «Если бы я рассказала – ты бы что делала?» она ответить не может. Она просто не знает.

И вот это «не знаю, что делать» я постоянно и ощущала. Мамину тревогу, растерянность, нежелание ввязываться в конфликты, неумение защищаться и защищать. Моя мама сама росла удобной бесконфликтной примерной маленькой девочкой. И выросла в такую же взрослую тётеньку, на самом деле – большую девочку. Которая так же, как в детстве, боялась, тревожилась, избегала конфликтов. Да, с годами что-то менялось, мама становилась взрослее, но тогда, в моём детстве, у меня защитника не было. Да и у мамы тоже.

Так что я берегла маму от того, с чем ей было сложно сталкиваться. Так же, как она в своём детстве берегла свою маму. Это то, чему детей прежде всего и учили: беречь своих родителей. Заботиться об их душевном состоянии. Не напрягать.

Откуда при таком раскладе мне-ребёнку могла прийти в голову светлая мысль пожаловаться маме на воспитателей?

Будучи уже «взрослым ребёнком» и учась в институте на первом курсе, я продолжала беречь маму от неподъемных, на мой взгляд, для неё проблем. Времена были сложные – 90-е годы XX века, – и материально было очень тяжело. Я просто не могла сказать маме, что мои единственные зимние сапоги развалились и мне не в чем ходить. Мне казалось, что этим я очень сильно маму подведу, ведь ей и так трудно, а тут ещё я с внеплановой покупкой сапог. Как она справится с этим, где возьмёт деньги?

И я молчала. Понимала, что как-то проблему нужно решать, но ужас, который я испытывала от одной мысли «рассказать маме» парализовывал, лишал возможности не только действовать, но даже дышать.

Спасибо моей одногруппнице: она принесла мне свои старые, уже не нужные ей сапоги, в них я и отходила зиму. Не отдай она мне их – не знаю, что бы я делала. Но точно не сказала бы маме.

Так же я поступала, когда мне было нечего есть. Я жила в общежитии, училась в институте на дневном отделении, с третьего курса старалась параллельно работать и кормить себя сама, но не всегда удавалось находить работу. И я выбирала жить впроголодь, лишь бы не напрягать маму своими проблемами, ведь ей и так нелегко. И всё бы ничего, если бы я и правда могла сама справляться. Но я не могла. Чтобы «справляться», мне приходилось не чувствовать чувства. Не чувствовать ужас от ситуации «нет работы и нечего есть», не чувствовать тревогу о завтрашнем дне и о будущем в целом, не чувствовать отчаяние, что как бы я ни старалась, не могла найти работу, не имея постоянной московской прописки… Когда мы отказываемся от чувств чтобы выжить – это не называется справляться с жизнью. Это называется выживать.

Став сама мамой, я очень переживала, что мои дети тоже не будут делиться со мной проблемами. Будут меня беречь, не скажут, не пожалуются. Им будет плохо, невыносимо плохо, а я даже не буду об этом знать. От этой мысли мне становилось очень страшно. Как сделать так, чтобы приходили? Чтобы рассказывали? Чтобы не боялись?

Уже когда родилась Саша, только тогда, я стала понимать, какой именно мамой нужно быть, чтобы дети не считали своей миссией беречь меня от всего. От «отрицательных» эмоций, от переживаний, от неприятных ситуаций, от жизни. А до этого я лишь постоянно спрашивала Егора, не обижает ли его кто-нибудь, и повторяла: что бы ни случилось, что бы ни происходило, нужно прийти и рассказать маме. Мама взрослая, мама разберётся.

Сработало ли это? Увы, нет. Когда Егора в школе обижали, я узнала об этом совершенно случайно и совсем не от Егора.

* * *

– Мам, знаешь, что мне сегодня приснилось ночью в медленную базу сна?

– Когда-когда?

– Сегодня в медленную базу сна.

– Фазу, а не базу. Что приснилось?

– Приснилось, что ко мне в комнату залетел огромный шмель (показывает руками нечто диаметром сантиметров десять).

– Ужас какой, Саш.

Сашка боится насекомых, особенно кусающихся, ну а шмелей просто ужас как боится. – Да… Но я взяла его руками вот так, – показывает, – и понесла в кухню.

– И тут шмель поплатился за всех своих сородичей, пугавших когда-либо Сашу, – комментирую я.

– Ага! Ещё как!

– И что ж ты с ним сделала?

– Я? Ничего. Это ты с ним сделала. Ты отрезала ему голову. Ножницами.

– Боже, Саша, я так никогда ни с кем не поступаю!

– Я знаю, мам. Но ведь можешь.

Всё, что вам следует знать обо мне. О том, что я, по мнению Саши, готова сделать с теми, кто посмеет угрожать моему ребёнку, обидеть или напугать его.

#Сашке8

* * *

С Егором было иначе.

Егору угрожала я, запугивала его я. И защитить его было некому. Защищать должна была я, но я была занята другим. Диаметрально противоположным.

«Если ты сейчас же не…, я отберу у тебя…» (и отбирала).

«Если через 15 минут в комнате не будет порядок, ни в какой цирк мы сегодня не пойдем» (и не шли, невзирая на пропадающие билеты).

«Если сейчас же не прекратишь истерику – получишь по заднице» (и получал).

Ну и, конечно, коронное, известное большинству родителей: «Если сейчас же не пойдёшь домой, я уйду сама, а ты оставайся тут».

* * *

– Мам, ты знаешь, у нас на кружке есть одна девочка, Катя, так она всегда по вторникам плачет.

– Почему по вторникам? – спрашиваю машинально.

– Потому что по вторникам её на кружок приводит мама.

– А это плохо?

– Нет. Но после кружка мама ей говорит побыстрее переодеваться. А ты же знаешь, мы в раздевалке, когда переодеваемся, то болтаем, общаемся. И Кате тоже хочется поболтать. Это же весело. И интересно.

– И она плачет, что ей надо поскорее уходить и она не может поболтать?

– Нет. Она плачет потому, что боится.

– Чего боится?

– А ей мама говорит не болтать и поскорее одеваться. А Катя болтает. И мама сначала делает несколько предупреждений – заглядывает в раздевалку и предупреждает, что если Катя сейчас же не оденется, то мама сама домой уйдёт. А потом, когда Катя наконец оделась и выходит – мамы нигде нет.

– Как это нигде нет?!

– Ну вот так… Ни около раздевалки нет, ни в коридоре, ни на улице даже.

– Какой кошмар…

– Да. И Катя начинает плакать. Она ходит, ищет маму и плачет. А потом, когда нигде не находит, приходит плакать в раздевалку.

– …

– И мы её утешаем. Я стараюсь ей объяснить, что мама не может вот так уйти. Что мамы любят своих детей и никогда их не бросят. Что не бывает так, чтобы просто ушла и всё. И не нужно так бояться. А она всё равно очень боится, и плачет. И мне так её жалко!

– А потом? Чем всё заканчивается?

– А потом в какой-то момент, когда Кате совсем уже плохо, её мама заходит в раздевалку и говорит: «Ну?! И чего ты тут плачешь?!»

– Какой кошмар… – Обнимаю свою дочку.

– Да. И я вот хотела у тебя спросить, как же мне всё-таки объяснить Кате, чтобы она так сильно не боялась? Что мама не может без неё уйти, что она просто её пугает?

– Никак, солнышко. Это такой страх… Он не проходит от объяснений. Это как потерять самое дорогое, что есть в жизни. Тут не Кате объяснять что-то нужно, а её маме.

– Что нельзя так делать с дочкой, да?

– Да. Нельзя. Никогда. Нипочему. Нельзя этим пугать. И вообще чем-либо нельзя пугать.

Я не знаю ни Катю, ни её маму. А если бы и знала, то ничего не могла бы поделать, ведь психолог не «лечит» без запроса.

Но что я могу сделать – написать эту книгу, чтобы, возможно, кто-то увидел себя со стороны и задумался. Или дал почитать тому, кто не очень осознаёт, что подобное взаимодействие и использование страха для «воспитания» тормозит развитие, внутренний рост ребёнка.

Мы сетуем, что дети не спешат взрослеть, не хотят становиться самостоятельными, ответственными. Но при этом сами не создаём им условия для взросления. Самое важное условие – это свобода ребёнка от страха за отношения с родителями. Надёжные и безопасные отношения привязанности, ответственность за которые несут взрослые.

Запугивания и угрозы – совсем не то, что делает отношения безопасными. В такой среде ребёнок будет тратить силы не на внутренний рост, а на то, чтобы справляться с сепарационной тревогой, на то, чтобы выстраивать отношения с мамой, удерживать ее.

Очень важно, чтобы ребёнок знал, что мама – ВСЕГДА. Всегда на его стороне. Всегда с ним (даже если не прямо сейчас). Всегда защищает. Всегда поддерживает. Даёт силы и принимает чувства. Мама – она мама.

Мама не уходит, когда ребёнок не слушается или плохо себя ведёт. Мама не пугает бабайкой, милиционером или вон тем дядей. Мама – это безопасность, надёжность, твёрдость и мягкость. На маму можно опереться, а ещё можно расслабиться и размякнуть в маминых руках.

Мама не только не запугивает сама, но и не даёт другим запугивать ребёнка. Мама – буфер, прослойка безопасности, фильтр между своими детьми и внешним миром, социумом, другими людьми (особенно – взрослыми!).

Давайте разберёмся

Если необходимо, чтобы ребёнок собрался быстро (вы куда-то идёте ко времени), то это ответственность взрослого – организовать процесс. Ваша ответственность. Да-да.

Всё на самом деле очень просто: мама заходит в раздевалку вместе с Катей и помогает ей переодеться. Или просто находится рядом, помогая Кате фокусировать внимание на переодевании, а не на общении с подружками.

Почему так? Потому что ребёнку довольно сложно справляться с сильным искушением. Когда вокруг девочки расслабленно общаются, смеются, рассказывают что-то интересное, Кате тоже очень хочется в этом участвовать. А вместо этого она должна быстренько одеться, собраться. То есть не делать то, что хочется, а делать то, что надо. Не каждый взрослый не в каждой ситуации может предпочесть «надо» своим «хочу». Что уж говорить про ребёнка.

Лобные доли мозга (а именно они отвечают за самоконтроль) у ребёнка пока ещё развиты не так хорошо, как у взрослого. И справиться с такой задачей Кате может быть совсем не по силам (что мы и видим в ситуации). Потом, позже, лобные доли дозреют – и Катя сможет справляться сама. Но пока что ей нужен взрослый, который поможет фокусироваться на важном и не распылять внимание на происходящее вокруг.

Есть факторы, которые могут мешать родителю помогать ребёнку в такой или похожей ситуации. Например, если родитель убеждён, что ребёнок должен справляться сам. Должен и всё. Потому что сам родитель в детстве тоже должен был, никто не помогал, только требовали.

Или потому, что «все дети могут быстро переодеться и собрать вещи, ничего не забыв, не обращая внимание на отвлекающие факторы». И если так, то почему я вдруг должна «танцевать вокруг своего ребёнка танцы с бубнами»?

Ну а ситуации, когда мама просто сильно уставшая, причём давно, и ничего не предвещает скорого отдыха – вообще частая история. Нет никаких сил делать правильные вещи, брать на себя ведущую родительскую роль, помогать. И тогда всё скидывается на ребёнка, просто потому, что взять на себя мама не может. Она ещё справляется с покормить, отвезти на кружок, купить что-то нужное. Но уже не справляется ни с чем сверх. Равно как и с эмоциональной стороной жизни, от которой ведь никуда не деться…

Представим теперь, что речь не о Кате и конкретной описанной выше ситуации, а о каком-нибудь рандомном Серёже, который всячески оттягивает сборы в поликлинику, в школу, в детсад или даже на прогулку.

Итак, Серёжа увлечен своими делами. Он собирает лего, или рисует, а может – просто «плюёт в потолок» (обдумывает какие-то идеи, играет в ролевые игры в своих фантазиях или просто отдыхает). И это то, чем он хочет сейчас заниматься. Он хочет делать именно это или, может, что-то другое, но то, что хочет именно он, а не переодевание, нужное вам.

И даже если гулять он любит, а вы собираетесь именно на прогулку, прямо сейчас он увлечён другим. Всё его внимание – в этом занятии.

Налицо конфликт интересов. Серёжино желание играть против вашего желания, чтобы он сделал что-то, что считаете нужным вы. И так уж оно устроено, что в этом месте у ребёнка возникает фрустрация: вместо того, чтобы делать что хочется, ему нужно делать то, что велят.

И Серёжа должен как-то переварить эту фрустрацию, отложить игрушки и пойти одеваться (задачка «со звёздочкой», между прочим).

Одеваться он может по-разному. Серёжа может начать вспоминать, как классно ему обычно на площадке, и что он может там сейчас встретить Дашу и Андрея, с которыми ему обычно весело играть, и что можно сейчас там построить песочный город, и… И тогда он быстро оденется, да ещё и вас торопить начнёт.

Серёжа может одеваться, пребывая в печали и, возможно, даже роняя тихие слёзы. Он горюет – его оторвали от игры и заставляют куда-то идти. Ему грустно. Но он одевается и идёт. Возможно, на площадке его настроение изменится. А может – нет.

Серёжа может начать злиться. И либо саботировать одевание, затягивать процесс, либо активно возмущаться.

Вообще Серёже в этот момент не позавидуешь…

Кроме того, есть дети (и взрослые), которые переключаются легче, а есть те, кто сложнее меняет одну деятельность на другую. С этим ничего не поделать, это данность, как цвет глаз, рост или размер ноги. С этим нужно жить, учитывая как факт. Вы вряд ли будете покупать ребёнку обувь 36-го размера, если у него уже 38-й, не правда ли? А ожидать, что он должен легко доставать что-то с верхней полки, до которой ещё не дорос, без помощи табуретки?

Да, неподходящую по размеру обувь или не соответствующий задаче рост легко увидеть глазами. И, видя это, глупо требовать «а ты всё равно смоги». И окружающие – соседки, учителя, воспитатели, друзья семьи, родственники – также не будут ожидать от ребёнка чуда, когда дело касается очевидных вещей. И потому родителям легче принять ограничения ребёнка. Да, соседская Таня может дотянуться до полки, хотя она даже помладше – ну что ж поделать, такой у неё рост, она выше Серёжи, это генетика.

Всё меняется, когда речь идёт об особенностях, которые нельзя увидеть глазами, измерить, оценить, окинув взглядом. Или даже не об особенностях, а просто о различиях.

Например, скорость переключения с одной задачи на другую. Такая одна небольшая конкретная характеристика. Над которой ребёнок (да и взрослый) не властен, это просто данность.

Но вернёмся к Серёже и его ситуации. Если Серёжа саботирует процесс одевания или активно возмущается, то мы получаем ещё и фрустрированную маму! Которой, как и Серёже, не нравится происходящее, которая не заказывала такое развитие событий (как и Серёжа ожидал другого развития событий). И которая теперь может попробовать конструктивно разрулить ситуацию, а если не получилось – то либо смириться с тем, что «похоже, вовремя уже не выйдем», либо начать проявлять агрессию Серёже в ответ, активно или пассивно.

Вот только ваша агрессия вряд ли поможет Серёже быстро собраться (хотя иногда родителям таки удается запугать ребёнка так, что он бежит, роняя тапки, но чаще всё же Серёжа либо не одевается вообще, либо делает это максимально медленно и с большим сопротивлением).

А вот что может помочь, так это ваши отношения с ребёнком (база баз) и предварительное завладевание[1] вниманием ребёнка (навык).

Прежде чем ребёнка о чем-то просить, заметьте его. Чем он сейчас занят, что делает?

Подойдите, постойте, посмотрите, что происходит.

Задайте пару вопросов о нём, его игре или его деле, его состоянии.

– Как интересно! А что это у тебя тут такое происходит?

– А это синяя машинка – она тут главная, потому что самая быстрая – обогнала всех, но вот эта чёрная машина не сдаётся и…

– Ух ты! Круто! Как думаешь, всё же обгонит?

– Конечно, обгонит! Она самая быстрая же!

(У вас уже диалог с ребёнком. Вы видите и слышите его, он видит и слышит вас. В идеале – смотрит на вас, когда вы с ним разговариваете.)

– Класс! Так не хочется прерывать твою игру, но, слушай, нам пора собираться в детский сад/поликлинику/на прогулку. Могу дать тебе три минутки доиграть, но тогда одеваться придётся очень и очень быстро. Как думаешь, справишься потом сделать это быстро? Или лучше прямо сейчас закончить игру – и тогда у нас чуть больше времени на одевание будет?

– Давай через три минуты!

– Хорошо. Ровно через три минуты я тебе скажу «на старт – внимание – марш!» – и твоя задача будет одеться максимально быстро.

Если вы действительно завладели ребёнком, прежде чем дать ему указание собираться на условную прогулку, – чаще всего проблем с «не хочу/не буду» не возникнет. Но если всё, что вас интересует, – это чтобы ребёнок не доставлял хлопот и безропотно выполнял то, что от него требуется (и не интересует сам ребёнок, его игра, его желания и потребности) – это очень чувствуется ребёнком и очень им видится и слышится. И тогда… Тогда он не то чтобы хочет быть для вас хорошим.

Вопросы для рефлексии

1. Как часто вы завладеваете вниманием ребёнка, прежде чем о чём-то попросить его или что-то потребовать сделать?

2. С чего именно вы начинаете свои просьбы/указания? Если бы так просили вас – что бы вы чувствовали и какой импульс к действию у вас бы возникал?

3. А как бы вам хотелось, чтобы происходило, когда вас просят о чём-то? Часто ли окружающие просят вас именно так?

4. А в вашем детстве какие просьбы или указания вы чаще всего слышали в свой адрес? Как мама, папа, родственники, воспитатели их транслировали? С каким чувством вы вспоминаете это, что чувствуете прямо сейчас?

Глава 3
Счастье: кому оно надо

Ничего, как говорится, не предвещало. Я должна была быть хорошей матерью. Взрослой. (Мне же двадцать восемь! Это вам не восемнадцать. И даже не двадцать три.) Мудрой (двадцать восемь, Карл!). Справляющейся. (Я столько всего в жизни прошла! Я никогда не жила просто, всегда выживала, закалка ого-го! – что ещё требуется, чтобы выдержать материнство?)

Я понимала, что будет сложно. Что на какое-то время я забуду, что такое непрерывный ночной сон. Что ребёнок будет просыпаться по ночам, и мне нужно будет его кормить и укладывать спать дальше. Но, чёрт побери, у меня и мысли не было, что ребёнок не будет спать (в общепринятом понимании) вообще! Что укладывать его не получится. Что он будет засыпать только у меня или у мужа на руках, будет спать очень беспокойно и просыпаться от любого, даже самого осторожного, движения, а положить его куда-либо будет невозможно ни днём, ни ночью. В самых страшных снах мне не могло присниться такое.

Я понимала, что будут резаться зубки и что есть такое явление, как колики. Но что ребёнок будет плакать/орать постоянно?! И что бы мы с мужем ни делали, ничего не будет помогать? Что я буду бессильна? Что я не смогу быть мамой-которая-может-успокоить?

Я понимала, что первое время не смогу никуда пойти без ребёнка. Что моя жизнь будет заполнена детскими делами, проблемами, вещами. Но что я перестану существовать вообще?! Что я не смогу сходить в туалет одна, когда мужа нет дома? Что не смогу поесть, если муж перед уходом на работу не поставит мне что-то на табуретку рядом с креслом, в котором я весь день буду сидеть под ребёнком, кормя его грудью, боясь пошевелиться, пока он спит? А ребёнок при этом будет постоянно теребить мне мочку уха (до сих пор вспоминаю с содроганием)?

И уж конечно никогда я не предполагала, что приближение ночи будет вызывать у меня приступ паники, даже когда у сына уже прошёл возраст колик и когда он стал спать лучше. Что я не смогу чувствовать облегчение в конце дня, но каждый вечер буду рыдать, от осознания, что сейчас мне нужно уже спать, а я ещё даже не жила сегодня! Как и вчера, и позавчера, и многие месяцы до. А завтра утром снова наступит он – день сурка. И я, как и герой фильма, не знаю, закончится ли он когда-либо. А всё, что могла, я уже перепробовала. И выхода нет. Я застряла тут навечно. И не могу даже перестать быть (герой фильма перепробовал разные способы покончить с такой жизнью), потому что я теперь не имею на это права, я теперь для ребёнка, я не могу лишить его себя. Я больше не имею права распоряжаться собой.

Я просто перестала существовать в этом мире. Осталась лишь моя оболочка. Тело, которым я управляла, как марионеткой. Поднять руку, опустить, взять чашку. Поднять ногу, перенести вес на другую, сделать шаг, опустить ногу. Взять ребёнка у мужа, сесть в кресло, оголить грудь, дать ребёнку, сидеть. Сидеть. Сидеть. Терпеть. Терпеть. Терпеть. Нет, не плакать, ни в коем случае не плакать! Ребёнок должен видеть, что я счастлива быть его мамой. Улыбаться. Ласково агукать. Выражать счастье.

Именно тогда я придумала, что счастлива. Потому что кто-то сказал где-то, что «счастливый ребёнок может быть только у счастливой мамы», ну вы в курсе.

Я была очень несчастна. Но несчастной быть было нельзя. Так же нельзя, как перестать быть вообще. Как умереть. Моя жизнь больше не принадлежала мне. И если ребёнку нужна была мама – я должна была быть. Если ребёнку нужна была счастливая мама – я должна была не просто быть, а быть счастливой в своём материнстве.

Я размышляла: ну как же так… Мне же очень плохо. Как я могу быть при этом счастлива? Мозг, чтобы не взорваться, выкрутился: «я счастлива, но чувствую себя несчастной». Ага. Сама виновата – неправильно чувствую. Объективно-то счастлива. Есть где жить и чем питаться, все живы-здоровы – что ещё надо для счастья? Так что счастье-то есть. А я почему-то несчастна.

Поломанная я какая-то. Всё мне не так, всё не эдак. Другие на моём месте радовались бы, а я…

Мысль о том, что, похоже, мне нужно ещё что-то, кроме этого, что, видимо, у меня есть ещё какие-то потребности – не посещала. Да и откуда ей быть… «Личные потребности» в моей семье не приветствовались. Они отсутствовали как класс. Какие-такие потребности? Что за чушь?

Везде господствовал ДОЛГ. Все были должны: друг другу, стране… Мама должна… Ребёнок должен… Жена должна… Муж должен… Мальчик должен… Девочка должна… Пионер должен… Настоящий друг должен…

Если что-то не по списку – ты плохой. Плохая мама. Плохой ребёнок. Плохая жена. Плохой муж. Не настоящий мальчик. Не настоящая девочка/женщина. Не пионер. Плохой друг.

Нас же как растили? Кто прикладывает много усилий и старается – у того и получается в итоге. Не получается – плохо, дружок, стараешься. Давай-ка поднапрягись.

– Я пытаюсь…

– Не пытайся – делай!

– Я делаю!

– Ну а где тогда результат?

– Я не знаю! Я делаю! Я делаю всё, что могу! Вообще всё! Мне нечего больше из себя выжать!

А в ответ тишина. Что с такой, как я, разговаривать… Сплошное разочарование.

Это внутренний диалог. Моя маленькая внутренняя девочка пытается оправдываться перед внутренним критиком.

Диалог-то мой (и у каждого из нас он свой), но не я его творец. Не я сценарист. Сценарий давно написан, в моём детстве. И свою роль я выучила ещё тогда. Что это за роль? Да роль ребёнка, которому многое от природы дано, но который ленивый (= не хочет заниматься тем, чем неинтересно), легкомысленный (= бросающий разные кружки, занятия, а не занимающийся одним и тем же много лет подряд), несерьёзный (= не доводящий что-либо до конца), не старательный (= старалась бы – всё бы получалось)…

И вот я стараюсь и стараюсь, а ничего не получается. Ребёнку плохо, мне плохо, мужу плохо.

Мой ребёнок не счастлив. И виновата в этом, по-видимому, я, потому что я несчастна, а так нельзя.

Но я не могу. Я не могу испытывать счастье, что не сплю, не ем, не могу сходить в туалет одна и побыть там сколько мне нужно. Я даже не могу сидеть рядом с кроваткой, глядя на сыночка добрыми глазами и умиляясь его движениям/агуканью/улыбке! Я даже этого не могу! Потому что мой ребёнок постоянно орёт, а не улыбается. И в кроватке не лежит. И никогда не лежал. И не спит он никаким совместным сном, потому что он спит НА папе или НА мне. И крутит мою мочку уха, и если не дать – просыпается и плачет.

А я должна быть счастлива. Как?.. Что во всём этом радостного, в чём тут счастье?

* * *

Всю беременность, а возможно – и задолго до неё, наш мозг рисует красивые картинки будущей детско-родительской жизни. Вот мы с улыбкой склонились над кроваткой, а малыш агукает нам в ответ. Вот наше чадо сладко сопит во сне, а мы с мужем смотрим на него с обожанием и любовью и поверить не можем своему счастью. А как забавно наш сын пытается подметать! А дочка в красивом фартуке слепила свой первый колобок из теста. Или первенец с портфелем, при галстуке и – обязательно – с неизменными гладиолусами, идёт в первый класс: он рад и доволен, и мы смахиваем слезу счастья…

А потом – бац – начинается реальная жизнь. Жизнь, в которой существуют детские истерики, валяния на полу в магазине, нежелание ребёнка ходить на кружки, надевать шапку или делать уроки. Жизнь, в которой список дел длиной в километр, мы устаём, и нет сил уже на умиление. Жизнь, в которой чувство вины и стыда, чувство беспомощности или злость возникают так часто, что кажется уже, что «все мамы как мамы, а я не справляюсь».

* * *

«Всё, не могу больше. Старалась изо всех сил дать ребёнку всё, что могла. Но рано или поздно всему приходит конец. Я про ношение Егора на руках.

Так уж вышло, что он с рождения исключительно ручной ребёнок. Потому что у него постоянно были сильные колики. А не носить на руках плачущего от боли ребёнка – я так не могу, и муж мой тоже не может. Пусть мы не могли облегчить его физическую боль, но зато он всегда знал, что мы рядом, чувствовал, что мы любим его. Колики прошли где-то около четырёх месяцев. Но Егор уже привык жить на руках.

Сам он не может находиться ВООБЩЕ. Ни 10 минут, ни 5… Лежать отказывается категорически (до истерик дело доходит минут за пять-семь). Сидеть пока не умеет. Турничок купили – не нравится, его ж в рот не засунешь!

Дома я весь день одна. В хороший день муж уходит на работу в 11 утра, приходит в 10 вечера. В плохой день – уходит в 8 утра, приходит между 10 и 11 вечера (а бывает – и в 12)… Всё это время Егор у меня на руках.

Спина поначалу просто болела, потом сильно болела, потом – очень сильно. И вот пришло то время, когда вся спина – сплошная рана.

Сегодня я не смогла носить Егора на руках… То есть носила, сколько было сил, а сейчас вот не смогла даже поднять. Муж хотел вымыться сам, потом набрать ванну и купаться там с Егором. Дал мне Егора минут на десять-пятнадцать, ушёл, но вернулся от криков сына. Я не смогла его держать и положила на диван под турничок. Сама легла рядом и пыталась развлекать его игрушками. Результат: Егор орёт, я плачу. Миша унёс Егора в ванну, а я остановиться не могу…

КАК ТЕПЕРЬ? Как отразится на ребёнке то, что мать не носит его на руках целый день? Ему ж не объяснишь, что маме больно! Он же не понимает, почему мама носила на руках, а теперь он плачет – а маме хоть бы что… Что будет с Егором? Пишу – и слёзы рекой…

Понятно, что всё это не смертельно, но ведь легко и просто не пройдет для детской психики, насколько я понимаю.

Как мне теперь с этим жить?!

Егор плачет. По-видимому, не может понять, почему мама не берёт на ручки. Плачет-плачет, а потом начинается истерика (такой плач с визгом, взахлёб, который уже не успокоишь, даже взяв на руки). Ну и кто способен смотреть на истерику своего ребёнка и не взять при этом на ручки? Я точно не способна.

Дома есть слинг, друзья дали кенгурушку. Но и то, и другое приспособление – нагрузка на спину! Они были изобретены для того, чтобы освободить мамины руки для различных дел по дому. А спина как болела, так и болит. Так что я этими благами цивилизации пользуюсь, но недолго – максимум по 30–40 минут в день.

Посадить на колени или рядом, положить рядом, самой лечь рядом и т. д. – я всё это делаю. Но такими уловками я могу развлекать Егора ну пускай 40–45 минут в день. Не подряд столько времени, а вообще в течение дня. Ну пусть я смогу довести это время до часа в день. А остальное время?

Ну не желает моё чадо лежать! Хоть ты пляши перед ним, хоть погремухами развлекай. Что делать – ума не приложу…»

Выдержки с родительского форума, 2002 год

* * *

Когда Егор родился, я откуда-то взяла идею, что задача родителей – делать ребёнка счастливым. Потому что чувства, которые были со мной всё мое детство – это страх и тревога. Так что делать счастливым своего сына было для меня заботой и о нём, и о своём внутреннем ребёнке. Как будто если я смогу дать счастье Егору, то смогу и себе…

Результатом реализации такой задачи должен был быть всегда-довольный-ребёнок. Улыбающийся и счастливый. Соответственно, любое другое состояние ребёнка свидетельствовало о моём провале как родителя.

Мысль о том, что вообще-то сын отдельный, другой человек и что у него есть свои внутренние процессы, от меня не зависящие (или зависящие не так сильно) – меня не посещала. Да и не могла, ведь из родительской семьи я вышла с убеждением, что за чувства других людей, которые они испытывают в контакте со мной, ответственна я. Кто-то злится – потому что я разозлила (а ведь могла бы не злить!), огорчается – потому что это я огорчила (а ведь могла бы не огорчать!), плачет либо бесится в ярости, орёт на меня – потому что я довела… А значит, если мой сын недоволен, грустен, зол, плачет – это я недоработала, я недодала, я плохо старалась.

Мы с мужем давали Егору много заботы, много контакта, много тепла и любви. Но психологически мы сами ещё были детьми. Я – так точно не чувствовала себя взрослой, зрелой. Я тревожилась, боялась, снова тревожилась и снова боялась. Любая потенциальная ошибка означала конец света, а сын всё плакал и плакал, значит, я всё ошибалась и ошибалась. Я была виновницей того, что ребёнку было плохо. Что бы я ни делала, у меня не получалось «спасти» его.

Наша семья представляла собой общее поле взаимопроникающих людей, идей, эмоций, чувств. Границ не было не только между мною и Егором (а слияние в диаде «мать – ребёнок» в период младенчества – важный и закономерный этап), но и между мною и мужем. В брак мы пришли, не выстроив свои границы, не понимая, где они должны быть и что это вообще такое, не ощущая, где заканчиваюсь Я и начинается Другой. Поэтому эмоции, чувства в нашей семье «висели в воздухе» и вдыхались всеми. А значит, всю нашу тревогу Егор хлебал ложками – её в этом общем поле было предостаточно. Ему было тревожно, он плакал, мы с мужем от этого ещё больше тревожились – замкнутый круг.

Интернет в начале 2000-х был не тот, да и в интернете было не то. Везде писали (в умных книгах в том числе) о пользе кормления ребёнка по требованию, сна по требованию и тдтп. Всё это как нельзя лучше ложилось на идею делать ребёнка счастливым, идти за ним, удовлетворяя его потребности. Но и здесь нас поджидала засада: сын не требовал спать. Он вообще не мог уснуть, а если засыпал, то спал только на руках.

Мы всё больше истощались. Я сходила с ума от постоянного висения Егора на груди и спанья на мне. Было ощущение, что меня больше нет и никогда я уже не появлюсь. Теперь я – аппарат для удовлетворения нужд ребёнка.

Прошло много времени, прежде чем мне пришло в голову попробовать что-то иное, чем я уже делаю. Ну если «по требованию» у нас не работает (всем становится от этого только хуже), то нужно же искать другие варианты? Долго я шла к этой мысли…

Сначала я обратилась к детскому неврологу. Егору выписали фенибут – и он наконец стал спать. Да, только на руках, да, очень недолго и да, от каждого моего шевеления он просыпался, так что сидеть мне под ним нужно было тихо-тихо, никак не передвигая затёкшие части тела.

Это было непросто, но я и раньше так под ним сидела, только он меньше спал. А теперь целых 40 минут мог поспать при моём старании не двигаться.

Однако когда пришло время постепенно снижать дозу таблеток, начался какой-то кошмар. Было ощущение, что у Егора наркотическая ломка. Он орал, визжал, ему было ещё хуже, чем до начала приёма лекарств.

Врач выписал другое лекарство, но я испугалась такого вот эффекта и не стала его давать. Вместо этого стала искать другие, немедикаментозные варианты.

Егор стал спать, когда я ввела режим. Никаких кормлений и сна по требованию, только график. Высокочувствительному ребёнку он порой просто необходим. Предсказуемость жизни, чёткое исполнение планов – вот путь к снижению тревоги. В том числе и моей.

Жаль, что я тупо следовала модным тенденциям про делать всё по требованию ребёнка. Ребёнки бывают разные. Не всем походит одно и то же.

Вот бы мне понимать это с самого начала…

Но хоть со сном и стало получше, в какой-то момент мы с мужем не смогли больше выносить свою родительскую несостоятельность. Как ни стараемся – ребёнок не всегда счастлив. А значит – мы всегда виноваты. И нас вынесло в другую крайность. С одного полюса на другой. Мы закрутили гайки. Типа «Ах так, тебе не нравится?! Плачешь?! Мы тут из кожи вон лезем, а ты недоволен?!» Мы не осознавали этого, но просто не могли больше выносить ощущения, что не справляемся.

В итоге «не справляться» стал сын. Мы стали «правильными» родителями. Заменили установки «родители должны» на «ребёнок должен». Сверяли ребёнка с этим списком, ругали за несоответствие (словом или взглядом, а то и тем, и другим). Мы и раньше не видели в Егоре его самого, а тут – и подавно. Мы видели, каким он, по нашему мнению, должен был быть. Но виновник несоответствия был уже иной – это не мы виноваты, что не можем сделать его счастливым, а он виноват, что мы несчастны. Такой вот перевёртыш.

Это очень удобно – иметь в семье кого-то, на кого можно эмоционировать, сливая свою фрустрацию. Можно тогда не нести ответственности за свои чувства, не чувствовать вины, ничего не менять в себе и в жизни. Приличная выгода, правда?

Мы не хотели этого. Не хотели вот так обращаться с ребёнком. Мы хотели как лучше, но совершенно не понимали, а как это – лучше. То, что вокруг было немало семей, так же относящихся к детям, очень поддерживало. Мы наконец были не одни и делали «правильное дело», шли «правильной дорогой».

И в таком родительстве мы застряли очень надолго…

* * *

Саша построила дом из Lego Duplo. Дом для большой семьи. И пришла рассказать мне, кто там поселился.

Итак, мама и папа, всё время работают. Папа – пожарный. А мама – археолог. Мама старается по возможности работать полдня, но часто приходится – целый день.

Всё бы ничего, но в семье есть дети. Остающиеся дома одни пять дней в неделю. Дети разновозрастные, и у каждого свой характер. Ну всё как в жизни.

Старшему сыну Егору девять лет. Он рассудительный и осторожный.

Старшей дочке Саше семь лет. Она пугливая. Много чего боится: молнии, пауков, ездить в лифтах. Она боится всего нового. Но всё же она любопытная. С одной стороны, боится узнавать новое, с другой – очень ей этого хочется. Поэтому чаще она всё же преодолевает свой страх.

Средний ребёнок – дочка Лена. Ей четыре года. Она тоже пугливая. Боится молний. Всегда помогает. Очень отслеживает то, что происходит. Чтобы, если никто кого-то не спасает, обязательно успеть спасти, смочь. Боится не справиться. Очень боится нового. Иногда она всё же любопытная – когда есть на это силы. Но редко.

Младшие дети – близнецы Ваня и Лиза. Им годик. Они очень любопытные.

Младшими в основном занимается Лена. Егор и Саша ходят в школу-парк. Там всё построено так, что сначала туда ходит Егор, затем он сменяет Сашу дома, и в школу идёт она. А с сентября в школу пойдёт и четырёхлетняя Лена. Ну потому что у них так принято – в школу с четырёх лет.

Двое старших детей спят на лавках, потому как кроватей им не хватило. А родители? Родители на кроватях, конечно.

Раз в неделю к детям приезжает дедушка и присматривает за ними. А раз в месяц с дедушкой приезжает и бабушка. Дедушка и бабушка – лесничие.

У детей есть ещё тётя и дядя, но они тоже всё время работают, так что присматривать за детьми не могут. Дядя – полицейский, а тётя продаёт билеты в зоопарк. Каково же детям? Ну так… немножко грустно, конечно… НО! Раз в месяц родители берут отпуск на целую неделю. И ходят с детьми гулять в парк! (Парк находится довольно далеко, без родителей детям туда не разрешается ходить.) Пошла я рефлексировать. Подгрузилась капитально, однако.

#Сашке7

* * *

Жили-были принц и принцесса. Однажды принц умер. Принцесса осталась одна. И у неё родилось три сына.

И стали они учиться в рыцари. Но один из них не учился в рыцари, а стал королём, когда вырос.

У одного из рыцарей был волшебный конь. Если за один волос дёрнуть – то станет добро, а если за другой волос дёрнешь – то появится зло.

И однажды поехал один рыцарь просто так на прогулку на волшебном коне. И встретил злого дядьку. Он дёрнул за добрый волос – и этот дядька стал хорошим. И поскакал рыцарь дальше.

И вот в этот момент, когда рыцарь вернулся домой, все они собирались уезжать на дачу отдыхать. Но, увы, один рыцарь нашёл по дороге домой принцессу и поженился на ней.

Он приехал домой вместе с ней, и она родила ребёнка. И вот все они уехали на дачу, и ребёнок остался один. Они решили, что ребёнок будет мешать им в дороге – капризничать. Потому оставили его одного дома.

Ребёнок постарался позаботиться сам о себе. Он позаботился-позаботился, вырос, собрался и поехал за ними.

Вот и сказочке конец, а кто слушал – молодец.

#Егору5

Давайте разберёмся

Даже если мы, родители, стараемся изо всех сил, даём много контакта, много рядом и чуть ли не постоянно вовлечены, всё равно у ребёнка всегда есть его собственное восприятие семьи, детства, мира. И это восприятие не просто отражение наших поступков, а отдельная, субъективная, иногда совсем параллельная реальность.

Так бывает не потому, что родитель делает что-то не так, а потому, что у каждого человека – даже самого маленького – своя психика, своё внутреннее кино, свои страхи и желания, способы фантазировать про семью и заботу.

Ребёнок – отдельный живой человек, и даже самый «счастливый» и опекаемый, он создаёт свой опыт, свои боли, свои вопросы. И да: всё равно взрослый ребёнок когда-то, возможно, пойдёт к психотерапевту, чтобы переработать свой уникальный семейный опыт – не потому что «было плохо», а потому что у него есть собственная настоящая жизнь.

Ставить себе целью вырастить довольного/счастливого ребёнка, работать на этот результат – равно проиграть. Сразу.

Мы не можем полностью управлять миром чувств и мыслей другого человека, даже если это наш ребёнок.

Самое ценное – дать ребёнку свободу иметь его собственный опыт, видеть отдельность ребёнка и не измерять себя, свои родительские успехи его «счастливостью».

Вопросы для рефлексии

1. Замечали ли вы за собой желание сделать ребёнка «по-настоящему счастливым»?

2. Как вы реагируете на грусть, слёзы, раздражение, упрёки, отчаяние или скуку своего ребёнка? Позволяете ли себе чувствовать (и признавать) свою боль или злость, возникающие в ответ на его «несчастье»?

3. Попадаете ли в ловушку «я делаю всё правильно, но он всё равно не рад», и что тогда с вами, как вы к себе относитесь?

4. Чего вы не позволяете себе чувствовать ради счастья ребёнка?

5. Даёте ли вы себе разрешение быть неидеальным родителем, который не всегда может всё, не всегда счастлив и не всегда способен обеспечить ребёнку довольство и счастье?

6. Если бы вы поверили, что ребёнок – это отдельная личность со своей, часто непредсказуемой, внутренней реальностью, что бы изменилось в вашем отношении к себе и к нему?

Глава 4
Одна на стороне ребёнка

Январь 2010, больница.

– Можно мне уже домой?

– Пока нет. Нам с вами нужно сначала до двадцати восьми недель доносить, потом до тридцати двух.

– До каких тридцати двух?! До тридцати семи!

– Ну-у, вам бы хотя бы тридцать две.

– Тридцать семь. Будет тридцать семь. Я просто знаю.

– Ну-ну.

* * *

За день до трицати семи недель отошли воды.

Выдохнуть. Настроиться. Не раскручивать свою тревогу. Не нагнетать. Уже ничего не изменить – процесс запущен. И будет снова кесарево. Чёрт, лишь бы в этот раз подействовала эпидуралка!

Так, не паниковать. Всё будет хорошо. Мне уже не двадцать восемь. Мне тридцать семь. Между родами восемь с половиной лет. Я изменилась за это время, стала взрослее. Во всех смыслах взрослее. Я справлюсь, что бы ни происходило.

Что сейчас важно? Поддерживать себя. Заботиться о себе. Не дать врачам и медсёстрам относиться к себе как к мясу. Заставить видеть во мне человека, заставить себя услышать. А для этого – предъявляться. Контактировать. Задавать вопросы, разговаривать, просить о помощи.

Куда вы меня сейчас везёте? Что будет потом? Когда я смогу позвонить мужу? Когда переведут в послеродовое? Когда начнётся операция? Организовать диалог. Не дать себя не замечать. Спрашивать имя-отчество у каждого врача и медсестры, которые что-то для меня делают.

Бесконечно длящаяся операция. Сколько я уже здесь? Не знаю. Не понимаю. Пересохшие губы, напрочь заложенный нос (окна закрыты – на улице минус двадцать, отопление шпарит вовсю). Язык еле ворочается. «Мне плохо… пить…» Спасибо медсёстрам, которые всю операцию держали у лица кислородную маску и смачивали мне губы влажной марлечкой, протирали, капали редкие капельки воды. Слеза по щеке – просто оттого, что меня видят. Просто потому, что знаю, как бывает иначе.

Что-то на операции пошло не так, и она затянулась, длилась час. Но я просто жила в этом. Не рассуждала о несправедливости мироустройства, не жалела бедную-несчастную себя. Просто принимала происходящее как факт, подстраивалась, проживала как могла. Справлялась.

– Что вы мне колете?

– Не беспокойтесь. Это чтобы вы немножко поспали. Устали уже.

Но мне кажется, что я не сплю. Совсем. Невзирая на укол.

– Мамочка, девочка у вас. 2910, 48 см. Здоровенькая, всё в порядке.

– А цвет почему такой?!

– А чем вас цвет не устраивает?

– Так серая она какая-то… Разве таким должен быть ребёнок?

– Да где ж серая? Розовенькая, как положено.

Когда вынули Сашку, я ничего не соображала. Из-за невозможности нормально дышать в голове было помутнение, и взгляд не фокусировался на столе, где обрабатывали дочь. Врачи тщетно пытались привлечь моё внимание к происходящему с ребёнком – я не могла собрать глаза в кучку. Видела расплывчато, что ребёнок весь в серой смазке (что меня очень испугало), слышала её крик (что порадовало). Когда дочку обработали, то запеленали до головы и поднесли ко мне. А я не знала, что мне с ней делать: ведь я на операционном столе, руки «распяты» по сторонам, одна – с капельницей, другая – с датчиками. Ни к груди приложить, ни потрогать-погладить.

– Значит всё в порядке? Точно? С ней всё нормально? (Господи, ну пожалуйста!..)

– Ну конечно, в порядке! Успокойтесь. Поцелуйте вот…

– Ой, глаза-то ЧЁРНЫЕ! И волосы ЧЁРНЫЕ! (Странно… В кого?!)

– А вам какие надо?

– Да мне без разницы. Лишь бы здоровая! (Ну чёрные так чёрные, подумаешь…)

– Вот это правильно!

– Эй, а куда это вы её уносите?! (Куда понесли?! Не отдам! Моё!)

– В детское.

Но ребёнка нельзя разлучать с мамой! Нельзя! Неужели вы не знаете?!

Спокойно. Я ничего не могу с этим сделать. Сейчас – точно нет. Меня должны зашить. Потом какое-то время проведу в реанимации, будут наблюдать. Потом отправят в послеродовое отделение. Вот там я смогу выяснить, как забрать Сашу.

Но как же можно вот так уносить ребёнка?? Это плохо. Ребёнку плохо без мамы!

Я должна была сделать так, чтобы нас не разлучали. Я должна была – и не смогла… Я должна была помешать, объяснить! Должна была потребовать. Я должна была делать что угодно, чтобы мою дочку не разлучили со мной!

Стоп. Есть идеи, что и как я могу сделать, чтобы заполучить Сашу сейчас? Нет. Могу я заботиться о ней прямо сейчас, в моём нынешнем состоянии? Нет.

Но непоправимый вред для отношений! Ребёнок страдает!

Стоп. Не накручивать себя. Саше нужна уравновешенная мама. Здоровая. Устойчивая. А последствия раздельного нахождения в роддоме буду разгребать потом. Главное – у меня теперь есть дочь. А у неё теперь есть я.

* * *

Почему физическое разделение с мамой так остро воспринимается детьми? Почему детей не успокаивают наши заверения в любви, объяснения, что «утром ты снова увидишь маму» или что «я приду через час»? Всё потому, что чем младше ребёнок, тем менее глубока привязанность. При благоприятных условиях привязанность постепенно углубляется год за годом всё дошкольное детство. На шестом (максимально глубоком) уровне привязанности разлука переживается проще, но до трёх лет у ребёнка могут быть развиты лишь первые три.

Первый уровень привязанности – физический – работает с самого рождения ребёнка. На этом уровне малышу очень важно именно физически ощущать, видеть, слышать, осязать присутствие взрослого, к которому он привязан. Поэтому бодрствовать в слинге или на ручках, спать рядом с мамой (а у очень чувствительных детей – на маме), чувствовать мамины руки, слышать голос, видеть улыбку – самые частые и самые важные для ребёнка способы чувствовать мамино присутствие в его жизни, мамину любовь. Просто потому, что никакой другой язык любви малышу ещё не понятен.

Вроде бы всё просто. Но вспомним, как мы росли. Нет, не в ужасах войны. И не в поле даже нас рожали. Однако в роддоме сразу уносили в детское отделение, маме выдавали раза три в сутки для покормить, не особо церемонясь, в общем-то, ни с нами, ни с нашими мамами. Потом ясли (меня, к примеру, отдали в ясли в один год семь месяцев), детсад. Какое там мамино присутствие?

Да и укладывать ребёнка спать рядом с собой совсем не было принято. Отдельная кроватка, чаще всего поплачешь и уснёшь. И не потому, что мамы такие изверги. А просто вот так считалось правильным, вариантов не было. Это и было счастливым послевоенным детством, ведь и покушать было что, и одеться во что. Росли в мире – это главное.

И тут мы такие выросли и что-то начали чувствовать… Какие-то странные чувства, совсем не взрослые какие-то, иногда «ненормальные» даже. Нелогичные, иррациональные, не поддающиеся контролю и не исчезающие после пристыживания типа «так чувствовать неправильно».

А потом эти выросшие взрослые ещё и семьи создавать стали. Парные отношения строить. А парные отношения – они же тоже про привязанность. И как пошло отыгрывание, у кого с какого уровня. У кого с какого осознавания.

Семнадцать лет назад я чувствовала внутри кровавое месиво, огромную рану, плакала и писала своему психологу об отношениях с мужем:

«Пока из разряда недостижимых мечт – чувствовать, что меня любят в моменты, когда его нет рядом. Сейчас же так: когда он рядом, именно рядом, то есть в обнимку или хотя бы просто прикасается какой-то частью тела, то я чувствую любовь с его стороны. Когда его рядом нет (на работе, на улице, где угодно ещё) – я не чувствую, что он меня любит.

Я не вижу любовь. И впадаю в панику. Мне страшно, мне дискомфортно, мне одиноко. Это одиночество достало, сил нет как. Я как слепой котёнок – ищу того, кто мне это чувство защищённости и надёжности даст. И не нахожу. Потому что таких, как я – недополучивших в детстве, – тьма тьмущая. И они того же ищут. И вот встречаются два одиночества…»

Я прожила тот период со всеми его ужасами и метаниями. И даже необходимость в «зелёненькой» аське (символ присутствия мужа в моей жизни, пока он на работе; аналог игрушки с запахом мамы, которую мы иногда даём маленьким деткам, чтобы им проще было пережить разлуку с нами) – эта необходимость давно отпала. Но она была, я помню её. Помню, как горько плакала от осознавания, что нет, муж никогда не сможет одновременно и на работу ходить, и со мной дома за руку держаться. Смешно… и до ужаса грустно.

* * *

16 августа, 2001 год.

– Ну что, молоко пришло?

– Нет пока.

– И сколько вы ещё намерены морить ребёнка голодом? Он теряет в весе! (Детская медсестра раздражена: я третьи сутки отказываюсь давать сыну смесь.)

– Насколько я знаю, это нормально. Ничего критического пока не происходит.

– Вы собираетесь ждать, пока положение станет критическим?! Вы же мать, пожалели бы своего ребёнка! Кто вам вообще сказал, что у вас будет молоко, после кесарева-то?!

– Будет. 17 августа.

– Ну что, всё ещё морите ребёнка голодом?

– Молоко пришло, кормлю.

Выходя из палаты, медсестра с досады хлопнула дверью.

* * *

– Чем прикармливаете?

– Ничем.

– Почему? Надо прикармливать!

– Зачем?

– Ну как же! Вам же сегодня уже пять месяцев!

– Ну и что? Егор ничего не хочет, кроме моего молока.

– Как ничего не хочет? А воду вы ему даёте?

– Нет.

Немая пауза.

Если деть у педиатра

Раскричался в кабинете,

Тётя-врач вам сразу скажет,

Что вы сделали не так:

Вы не принесли бутылку.

Не с водой, а с сладким чаем!

Если б детю её дали,

Деть бы пил, а не орал.

Мои вредные советы, 2001 год

– Он на полном грудном?

– Да.

– А на ночь вы чем его кормите?

– Грудью.

– А-а-а… А что ВЫ едите?

– А это зачем?

– Потому что вы должны есть пол-литра кисломолочного в день, груши…

– Я не могу груши – живот пучит.

– А-а-а… Свёклу…

– Я не люблю свёклу.

– Вы ДОЛЖНЫ её есть! Пить не больше двух литров жидкости в сутки.

– Почему такие ограничения?

– А вы что – больше пьёте?! – с угрозой в голосе.

– Часто – да.

– Нельзя!

– Почему?

– У вас будет мастит.

– Но до сих пор же всё в порядке!

– Нельзя.

– Вы знаете, я не руководствуюсь «можно» и «нельзя», я живу по самочувствию. Своему и ребёнкиному.

Немая сцена.

Если всякие вы соки

Пьёте каждый день без меры,

Если больше двух вы литров

Выпиваете воды,

Патронажная сестричка

Вам диагноз враз поставит:

Ведь мастит вам обеспечен,

Раз ведёте себя так.

А что вы шестой уж месяц

Пьёте, сколько вы хотите,

И при этом вот раскладе

К вам Мастит не заходил —

Ну и что ж, ещё не вечер,

Всё ещё случится, верь ей.

Ну а если не случится,

То ты просто наврала!

Мои вредные советы, 2001 год

Если твой ребёнок малый,

Для массажа весь раздетый,

Возлежит себе спокойно,

Улыбаясь во весь рот,

Ты сейчас же закрой окна,

Дверь закрой и срочно бойся:

Простудила ты ребёнка,

Вот зараза, а не мать!

Мои вредные советы, 2001 год

– Как часто кормите?

– Как попросит.

– Ну три часа промежутки выдерживаете?

– Редко.

– Почему? – учительским тоном.

– Чаще просит.

– Ну что, два с половиной часа? – с надеждой в голосе.

– Чаще всего два. Бывает час.

Нокдаун.

А что было бы, скажи я медсестре, что на самом деле и раз в полчаса, и как угодно ещё?..

* * *

Почему мир так странно устроен? Почему врачи и медсёстры ведут себя так, будто не в курсе современного отношения науки к грудному вскармливанию, прикормам, необходимости бережного и поддерживающего отношения к беременным и мамам?

Почему мамы нередко воспринимаются медиками как желающие навредить своим детям? Или как минимум как те, кому всё равно, что происходит с их детьми?

Почему мамы считаются врагами детей? Теми, с кем нужно воевать за счастье и здоровье ребёнка? Теми, кого нужно поучать, критиковать, принуждать? Кого нужно стыдить и виноватить?

Что за странное отношение к мамам как к безалаберным пофигисткам, а то и как к злобным монстрам, от которых детей нужно спасать?

Совершенно непонятно.

* * *

– А вы как её кормите?

– Ну как… Утром после прогулки и вечером после прогулки.

– Вы что! Нельзя кормить собаку перед сном!!!

– Почему?

– Потому что во сне пищеварение плохо работает, желудок пищу не переваривает.

– Как это? Везде написано наоборот, что не кормить до прогулки, а кормить после, перед сном, потому что у собаки пища переваривается в покое. Она же и утром после прогулки ложится дремлет.

– Нет, это неправильно! Нас учили, что нельзя кормить перед сном!

Молоденькая ветеринар ввела нас с мужем в ступор… Клинику выбрали по рекомендации.

Эммм… И что с этим делать? Я снова чувствую полную растерянность. Снова – это как было с Егором в его детстве. Когда один доктор говорил одно, другой – другое, знающие соседки – третье, высокообразованные педагоги – четвёртое, друзья и знакомые – пятое… Но если бы хотя бы мнения врачей сходились! Так нет же.

Мозг взрывается, но ты всё же выбираешь, кого слушать, на кого опереться. Выбираешь, выдыхаешь, а тут тебе по новой: «Да вы что?! Кто вам такое сказал?! Так нельзя!!!» Или ещё лучше: «Доктор не мог вам такого сказать!»

Чего? В смысле я сама вот это всё придумала?!

И вот собака. И всё то же самое.

Все наперебой рассказывают мне, как можно и как нельзя. И все говорят разное! Совершенно разное!

Про кормления, про выгуливания, про приучивания, про шлейки-поводки-ошейники, про дрессировку, про необходимость или совершеннейшую нецелесообразность сдать собакоанализы и прочие УЗИ, про мытьё лап после прогулок и даже про то, что мне следует разрешать собаке, а что – нет!

И что мне с этим делать? У меня нет знаний, позволяющих не обращаться к специалистам. Более того, мне неинтересно это всё изучать, у меня другой интерес и другая профессия! И я хочу заниматься тем, чем приношу пользу людям, а не тем, в чём не разбираюсь. Я хочу найти специалиста и доверять ему.

Но как доверять, если все говорят по-разному? Даже там, где, казалось бы, мнение должно быть однозначное, основанное на фактах, исследованиях, прочных знаниях!

Если бы они хотя бы говорили что-то типа «нас учили так, но на практике я вижу, что чаще вот так, хотя бывает и так, и вообще зависит от конкретной собаки» и оставляли мне простор для формирования своего собственного мнения! И готовы бы были вместе со мной сталкиваться с ошибками!

Так нет же. Они категоричны в своих высказываниях. Они ТОЧНО ЗНАЮТ! И если я сомневаюсь, то смотрят на меня, как на дебила. А если я не сомневаюсь, а просто не согласна – смотрят, как на врага народа. И не хотят сотрудничать. Не хотят наблюдать, исследовать, корректировать свои выводы в зависимости от. Потому что они ТОЧНО ЗНАЮТ.

И тогда ошибки невозможны. Не могут же ошибаться те, кто «точно знает»! Ну разве что «странная у вас собака» (нам так ещё никто не говорил, справедливости ради, но о себе лично я слышала такое и не один раз, когда на меня не действовало обезболивание в роддоме или у стоматолога). Оно-то точно действует, просто это я такая странная. Ага.

Я даже не мечтаю о том, чтобы ветеринары и кинологи были заодно. Видели собаку «в комплексе». Но хотя бы чтобы врачи говорили одно и то же!

Да, понимаю, что утопично. Сложно всё это – как работает организм. И очень индивидуально во многом. И собаки не исключение. Но вы хотя бы тогда не считайте себя истиной в последней инстанции! Сомневайтесь!!! Нельзя не сомневаться, это путь к застою, негибкости, схемам и невидению индивидуальных особенностей!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Завладевание – «…это попадание в зону внимания другого в дружественной манере. Приветствие, улыбка, расспросы о жизни, интересах, выслушивание без попыток оценить и покритиковать – всё это приёмы завладевания.». (Писарик О. Привязанность – жизненно важная связь. – М., Ресурс, 2023)

Вернуться