Ivolga (Анастасия Каляндра)
Чудесные новогодние истории из почтового ящика

Чудесное рождение новой семьи

Как мало чудес в этом городе! Казалось бы – пруд пруди! Посмотришь на столицу, украшенную тысячами гирлянд, блестящих шариков, снежинок и сверкающих лампочек и сразу же скажешь: "Да ведь они здесь повсюду!" А взглянешь, бывает, всего на одну только отдельную жизнь что течет здесь – снежинку в огромной метели человеческих судеб – да и скажешь, устав наконец к ней приглядываться безо всякого результата: "Нет здесь чудес. Абсолютно."

Вот например – какие могут быть чудеса в Тане? В обычной Тане девятнадцати лет от роду, снимающей квартирку на окраине и подрабатывающей в общепите? Она не только работает правда – наша Таня ещё и студентка. Но, в общем-то, это чудесности её жизни никак не прибавляет. Хотя… Если вдуматься – зимние каникулы ведь теперь оставляют её на время совсем без учёбы… Вот это, пожалуй, ещё то единственное, что можно назвать с первого взгляда новогодним чудом в её жизни. Да и то – чудо это давно уже запланированное и ни для кого, от того, уже не удивительное совершенно. Других радостей, если смотреть на жизнь Танечки со стороны, днём с огнём не сыщешь. Да и некому искать. Родители далеко – и по расстоянию и по духу – друзей нет, квартирка совсем не украшена, ведь не было времени заниматься декором в последние дни между долгими сменами. Да и для кого?.. Для себя что ли? Себе можно просто дать время пройтись по разряженному в пух и прах городу, полюбоваться на плоды чужих праздничных трудов, вот и всё. В квартире твоих гирлянд, ёлки и шариков, всё равно не увидит никто кроме тебя же самой, так и… А ведь так, отчего-то, всё же хочется Тане в своём доме хоть что-нибудь украшать!.. И хочется ещё, так же, до ужаса подыскивать, покупать или мастерить самой, упаковывать и вручать, наконец, праздничные подарки! Но подождите. Здесь мы переходим уже в ту область её небольшой городской жизни, что не увидишь со стороны, а значит – и не заметишь с первого взгляда. Здесь-то как раз чудеса её, Таниной, жизни и начинаются… Здесь-то как раз нужно будет нам с вами взглянуть на неё не снаружи, а изнутри. Ведь жизнь человека, когда на неё смотришь из самого сердца – это просто огромная штука! Снаружи – она только маленький, стылый кусок настоящего времени, в котором, когда взглянешь мельком, совсем ничего особенного толком и не увидишь. Но ИЗНУТРИ!!! Изнутри – эта жизнь не одно только маленькое настоящее. Изнутри она продлена во все стороны прошлым, которое прожил и будущим, о котором мечтаешь. Изнутри – эта жизнь невероятных масштабов! И если нет в ней сейчас настоящих чудес – то когда-нибудь были, или казалось что были, а что самое главное – могут когда-нибудь в ней ещё тысячи раз произойти. А в это охотно и радостно верится практически каждой душе. Ведь любая душа создана расположенной к правде, а то что чудо однажды с ней может случиться – так это и есть настоящая чистая правда! Поэтому верит в возможное чудо и Таня. И ждёт этого чуда так радостно и так восторженно в этом году, как ещё никогда, может быть, не ждала. Она первый год так встречает – одна. Без родителей, без знакомых из школы и колледжа, без соседей из старого многоквартирного домика, в котором она родилась и росла. Теперь всё вокруг – незнакомое. Теперь никому неизвестна здесь Таня и так же, наверное, никому не нужна… Но, вот странно! Теперь-то как раз ей особенно сильно и верится в то, что способны совсем незнакомые люди вокруг быть родными и близкими – как свои или даже чуть лучше – что в жизни она может быть не одна и что чудо совсем где-то рядышком – буквально уже на пороге. Так вышло в её этой жизни, где мало чего абсолютно чудесного на первый взгляд, что люди среди которых росла, родилась и училась жить наша Таня – совсем не такие, какими мы можем представить себе родных и любящих, по-настоящему близких и чутких членов семьи. Бывают такие люди на свете, которые просто становятся родственниками, да и всё. Но можно было бы с уверенностью про них сказать – что стали они родственниками уж точно не по своей воле. Они родились у кого-то, у них родился кто-нибудь, они стали кому-нибудь братом или сестрой, дядей или тетей, дедушкой или бабушкой, но вот только они никогда не хотели того, не участвовали в том душой, и от того не считают себя в этом самом случайном родстве обязанными брать хоть какую-то за последствия ответственность. Они становятся родственниками кому-то лишь только по крови, но вот душой почему-то – совсем никогда не становятся. Они так относятся к близким – как будто бы это для них – люди самые далёкие. И чувствуют их родные всегда что они одиноки, хотя и живут, может быть, в полноценной семье. Так было и с Таней. Жила она в маленьком городке и вокруг было множество близких. Но было так одиноко и страшно тоскливо, что Тане казалась её целая жизнь затерянной в незнакомом большом городе. Она не могла верить в чудо от всей души в тех условиях, где чудес никогда не происходило – чудес простых и тёплых: таких, от которых в душе зажигаются красочные весёлые огонечки, и делают её похожей на мерцающую праздничную ёлочку, таких от которых горит в сердце тёплый камин или свечка и согревает всё изнутри, таких – которые очень несложно устроить для близкого человека, всего лишь украсив его жизнь к празднику своей гирляндой-улыбкой и мягко светящимся, как верхушка на ёлочке, добрым словом. Больших чудес в этих условиях было бы и вовсе странно ждать. Хоть маленьких только… Но и их ожидать тоже глупо – в этом она уже убедилась. Теперь же, когда изменились условия – изменилась и Танина вера в чудо. Большой город, в котором она теперь оказалась – ей по-настоящему чужой. По-настоящему неизвестный и неродной тоже. Но здесь, как ни странно, опять ожила в ней надежда на то, что однажды ещё "свои" люди найдутся. Ведь вот их как много вокруг! И все – неизвестные. Все могут, как оказаться, конечно, такими же точно, что были и в маленьком городке, так и другими – теперь настоящими для неё близкими. Здесь есть надежда на то что ещё всё возможно. Здесь – люди ещё не открытые письма, не давно прочитанные и перечитанные тысячу раз вдоль и поперек, как те что остались на малой родине. В любом из живых конвертов, закутанных в пуховички и перевязанных тёплыми шарфами – может оказаться родная душа. А значит – и верить в чудо опять можно. Ведь легче представить себе что на голой равнине однажды построен вокруг тебя будет замок – красивый и тёплый, высокий и сказочный – чем поверить в то, что в него же вдруг превратятся однажды прогнившие ветхие стены убогого домишки, в котором ты много лет живёшь.

 И в Тане в этом году вера в чудо сияет ярче всех украшений на улицах и площадях, сияет торжественно, празднично, тихо, уютно. Вернее что даже не вера, а просто желание: пусть бы оно – чудо – было. Желание сделать его, если нужно, и самой, но только чтоб было оно в её жизни и всё тут! Сегодня она, кажется, даже нашла один способ как это чудо себе организовать. Идея, сперва, показалась безумной, но так к ней хотелось опять и опять возвращаться, душою греться возле неё как у камина, и во всю улыбаться. Таня с трепетом и приятнейшим чудным волнением принялась обставлять, обставлять эту странную мысль – как домик мебелью, всё новыми и новыми деталями. Мысль эта была следующей. Из всех в мире писем – к ней были всего ближе письма, живущие с ней в одном доме. Дом был большой, многоквартирный и очень-очень хороший. Ей прямо так сразу и показалось – что это Дом. Не просто жильё, а Дом, собственной персоной. Здесь стены были какие-то мягкие – словно пропитанные множеством тёплых, хороших историй, любовью и смехом, добротой и светом. Здесь люди были какими-то очень… Родными. До ужаса добрыми, светлыми – ей всегда улыбались при встрече у лифта или у двери в подъезд, а даже если и хмурились из-за каких-то своих передряг – так всё равно не казались ей злыми – казались какими-то близкими очень и человечными. Она очень-очень любила свой Дом теперь и за то, что он был и их тоже – не только её. Без них – он, наверное, был бы чуть хуже. Теперь же, когда она знает уже, по прошествии многих дней, прожитых здесь, что в нём живут все эти многочисленные прекрасные незнакомые соседи со своими детьми и собаками, со своими проблемами и радостями, со своими гирляндами и шторами на окнах, со своими машинами и ботинками у дверей, со своими велосипедами и снегокатами, ледянками и лыжами, с растениями и картинами в подъезде – он ей всегда кажется полным тепла. Идёт часто вечером с работы Таня, подходит к двери его подъезда, видит окна, рассыпанные по его стене и такое в ней ощущение мягкое, словно, вот – возвращается вечером в родную семью. Очень ей бы хотелось однажды поближе с людьми своего Дома познакомиться. Подъезд в Доме один, и один у всех лифт и одна у всех лестница, и одна бы могла быть чудесная, дружная жизнь. Один раз – а именно на ночь сегодня, когда Таня, выключив свет, наконец-то легла засыпать чуть пораньше перед неделькою выходных (как раз на работе ей тоже дали, пускай и небольшой, но всё-таки отпуск), и стала прислушиваться к приглушенным далеким звукам из верхних соседних квартир, и стала уже во всю улыбаться в темноте от того, как напомнили ей незнакомые чьи-то шаги, едва слышный говор, какой-то детский хрустальный смех, беготня маленьких ножек и звяканье чего-то по чему-то то, каким ей всегда представлялся Родной Дом – тогда-то к ней вдруг и пришла эта мысль. Безумная, странная, дикая для неё и рискованная. Ещё никогда раньше в жизни такого она не решалась делать. Да и теперь не решилась ещё – просто как-то подумалось… Захотелось сперва написать незнакомым соседям письма. Послать, так сказать, каждой-каждой семье и одинокому каждому человеку в Доме по маленькому письму – бросить в каждый почтовый ящик по небольшому конвертику с поздравлениями и открыткой, может быть, к празднику… А возможно – ещё что-то чудесней придумать. Тут завертелись уже в голове нашей Тани сто тысяч различных мыслей о том как и что можно в каждом письме написать или с каждым письмом подарить… Но пришла тут вторая идея: ведь это, наверное, покажется даже немножечко неприличным кому-нибудь, если вдруг кто-то из соседей найдёт в своём почтовом ящике письмо и подумает что именно к нему кто-то так вот, без спроса, напрашивается в друзья и пишет душевные поздравления. А если ещё это мужчина?.. Подумает что его к себе сватают, может быть?.. От мысли такой в темноте Таню тотчас же передернуло и улыбка слетела с лица. Это было бы плохо. Когда каждый бы знал что ему подарили письмо не отдельно, не одному, а в числе остальных – то вот это было бы ещё и не страшно. Вот это, наверное, никого бы совсем не напрягло, а напротив – возможно бы подарило улыбку и тёплые лампочки в сердце зажгло, чего Тане особенно бы и хотелось. Наверное так… Только как это можно устроить?.. К тому же, пришла наконец к осознанию Таня, что очень не хочется ей чтобы знал кто-нибудь из соседей о том, что писала письмо именно она. Но и очень, в то же время, хочется. Ведь не думает же она находить друзей таким способом?.. Хотя и найти друзей тоже очень здорово было бы… Но вот так заставлять хоть кого-то идти на шаги к дружбе с ней?.. Заставлять хоть ответить из вежливости ей чем-то на эту спонтанную доброту?.. Это было бы слишком уж прагматично. Ей хочется чуда – простого и близкого, тёплого, чистого, без малейшей крупицы какой-либо выгоды для себя. Ведь чудо – это не инструмент для получения желаемого. Чудо – это свет, который льётся в мире просто и мелодично, как чистая праздничная песенка. Ей хочется чуда. И лучше бы, чтобы никто совершенно не знал о том – как оно получилось. Конечно она может в письме написать, что оно от соседа, который желает остаться пока неизвестным, но… С другой стороны, если всё же решится на этот поступок – то очень хотелось бы как-то узнать, как же люди на всё это отреагируют?.. Ведь она будет мучиться, явно, сомнениями, если всё же отправит соседям письма – они им обрадовались или нет?.. Они их не поняли, или им улыбнулись?.. Они их хранят как приятную мелочь, или они их брезгливо помяли и выбросили как какую-то странную выходку неизвестной личности?.. Хотелось бы очень знать… Полезно, оказывается, ложиться спать, всё-таки, немного пораньше! Так много мыслей тогда к тебе в голову приходит, если даже и не ожидаемый сон. Всё тише над ней становились соседи, всё меньше светили уже фары в окно, всё больше глаза начинали слипаться… А Таня всё думала – как бы устроить всё правильно, не решив для себя ещё толком – устроить ли это и вообще. Её, как маленькую шлюпку, переполненную надеждами и мечтаниями, бросало бурным морем сомнений из стороны в сторону, и то поднимало на гребень волны к самому солнцу, где всё казалось невероятно светлым и радостным, то опускало под воду и страшно морозило там нашу Таню в мыслях о том, что своею затеей она принесёт только неудобства, может быть, и себе и другим. И вот, наконец, в голове её вырисовалась чуть более правильная картина действий – та, при которой, наверное, соседи не станут воспринимать её шалость как что-нибудь неприятное. Пожалуй что можно было бы поступить следующим образом: на входе – в предбаннике перед проходом к лифту, где расположены, большей массой своей все почтовые ящики – можно было бы Тане поставить ёлочку – настоящую или картонную может быть, чтобы было полегче тащить – потихоньку поставить, когда никто видеть не будет. Вот, может быть, в Новогоднюю ночь… Или раньше, всё-таки, лучше – чтобы заранее?.. И на ёлочку эту повесить табличку о том что здесь размещаются праздничные подарки для всех жителей, а ниже – повесить конвертики с письмами и презентами, на каждом предварительно написав номер квартиры адресата. Так все будут видеть что эти послания оставлены для каждого, а значит: они сделаны просто от чистого желания порадовать соседей, а не из личных симпатий и антипатий. А ещё – если хоть кто-нибудь из соседей захочет узнать, кто же именно их написал – можно будет понять это по тому самому факту, что номера её собственной квартиры не будет на ёлочке… Хотя, может быть он там и был – просто она свой подарок уже забрала?.. Тогда нужно сделать, на всякий случай, отсеки в картонной ёлке, которые будут помечены номерами квартир, как крошечные почтовые ящички, и тогда уж наверняка будет понятно тому, кто захочет понять – кто же такой этот загадочный Дедушка Мороз. Всё это казалось чудесным! Но только… Вот только что делать в том случае, если кто-то захочет ответить ей на поздравления?.. Ладно ещё если тоже отправят письмо… А вдруг в гости придут?.. И от этого стало одновременно и страшно и радостно. Что дальше подумают люди, которые попадут к ней в маленькую съёмную квартирку?.. О чём они будут тогда говорить?.. Не слишком ли нечудесная Таня сама по себе, чтобы вживую видеть тех, для кого это сделано, и олицетворять собою то чудо, пусть и совсем маленькое, но всё же интересное и необычное, чудесное ведь тоже по своему, которое люди захотят ещё раз в ней найти?.. Она слишком обычная. И квартирка её – тоже. Совсем ничего не украшено. Совсем ничего не готово. Ну разве же может быть это серое, такое скромное и маленькое жилище, убежищем сказочной феи, которая шлёт всем подарки, такие неожиданные, а значит и чудесные?.. Конечно же нет. Должно быть – если увидят её уголок те соседи что в гости придут – так даже ещё станет меньше в них веры в сказку, чем, может быть, до того оставалось. У Тани сейчас же внутри поднялась беспокойная, сказочная, суетливая, полная чудесными искорками и осколками чудного блеска снежная буря – улёгшаяся было только что, при почти окончательном, как уж казалось, решении прежнего вопроса. Опять скрылся из глаз за вихрями быстрых пушистых снежинок только что подобравшийся так близко сон, и наша Таня глядит в потолок полными решительной бодрости и веры в чудо глазами и представляет, мечтает, продумывает всё обо всём, взвешивает все да и против, радуется, волнуется и сомневается. Сперва – буря снежная Таниных фантазий охватила безумно деятельным вихрем её однокомнатное скромное убежище и принялась наряжать его всеми возможными способами, примерять на него то и иное, представлять как смотреться будет здесь и там это и то, как радостно будет ей это организовывать, где то или иное можно будет найти и купить. Нарядив же хоть более или менее Танину квартиру – снежный вихрь перекинулся теперь и на неё саму. Чем Таня может саму себя сделать чуть более праздничной и чудесной, чтобы не контрастировать с дивным, наряженым так сказочно новогодним теремом, в который фантазия превратила уже однокомнатную её резиденцию? Вот гости придут в её сказочный дом, удивятся тому как прекрасно вокруг всё и чудно, почувствуют сразу же что продолжается сказка – а тут вдруг она: никакая, одетая буднично, серенько, ненакрашенная даже… Нет, ну накраситься-то она может, конечно же, и одеться поярче – но суть ведь не в этом. Суть в том, что она, ну не сказочная, ну совсем, даже и в самых ярких своих нарядах и с самым тщательным макияжем. Что в ней удивительного, чудного, праздничного? Ну разве место ей, такой обычной, в сказочных декорациях, что вокруг она может создать?.. Вот если бы в них же гости встретились с какой-нибудь сказочной девушкой-Снегурочкой или каким-нибудь другим праздничным персонажем, то… А почему бы, собственно, и нет?!. Глаза у Танечки загорелись сильнее прежнего. А что если устроить, и правда, собственными силами, самую настоящую волшебную зимнюю сказку?!. Ведь это так просто!.. Сейчас она вовсе ничем не занята – у нее одновременно и каникулы и выходные, дни остаются свободными – так и почему же их не занять настоящими чудесами?!. Сейчас она сможет заранее всё подготовить – продумать, осмыслить, на скромные свои сбережения запросто, может быть, удастся ей подобрать украшения подешевле ведь Новый год уже на носу и на ценниках, что в магазинах висят под блестящими всякими и светящимися штуковинами, всё чаще появляются пометки "-60%", "-70%", и всякие тому подобные. Может быть даже и костюм Снегурочки или кого-нибудь подобного раздобыть не по заоблачной цене удастся, а после – когда жители Дома уже будут свободны и тоже будут отдыхать у себя дома в первые дни января – так пусть приходят к ней познакомиться и поиграть в занимательные зимние настольные игры, которые неплохо было бы даже и в её однокомнатном тереме проводить, помастерить что-нибудь с детишками, повеселиться и почувствовать себя в настоящей зимней сказке. Ведь может она и сама тогда смело к себе приглашать – даже вот на своей елочке так, например, сразу и написать – что подарки здесь от Снегурочки из их подъезда, которая ждет к себе в гости всех дорогих соседей с детьми и без, с домашними животными, с друзьями и родственниками. Когда эта дружба не для неё только будет, а и для других – то уж тогда ей не страшно открыто звать в гости и говорить, и играть, и веселиться, и праздновать вместе с другими членами большой семьи ее Дома. Пусть уж это будет однозначно – чудо не для нее, а для других. Представлять себе все это было легко, радостно и до невозможности сказочно! Вот ведь здорово будет создать настоящую резиденцию зимнего добра, порадоваться вдоволь самой и порадовать так же других! Пусть подружатся люди не с ней – а с тем новогодним героем, роль которого будет она исполнять – но ведь как это, все равно, будет чудесно!!! Чего только в течении следующих пятнадцати-двадцати минут ни придумала Таня, восторженно уперевшись глазами в свой потолок и представляя веселые игры, которые можно было бы организовать для детей и взрослых, какие мастер-классы она могла бы провести, какие блюда приготовить для того чтобы угостить дорогих гостей. Фантазии Таниной здесь предоставилось целое бескрайнее море возможностей для работы, и так не заснуть бы ей и до самого утра, если бы только не сладость от этой прекраснейшей неожиданной радости светлого открытия – как все чудеснейше может сложиться – которая золотым липким сказочным медом легла на Танины веки и заставила их жгуче слипаться. В конце концов – надо когда-нибудь наконец-то и спать, если ей, и правда, хочется приступить к делу как можно скорее, а не просто впустую мечтать. Поэтому ночное Танино бдение наконец-то закончилось и она погрузилась в цветные чудесные сны до утра, когда веки опять разомкнулись, глаза из-за них поглядели с минутку на мир, вспоминая о том – что им увидеть сегодня суждено будет по мнению их владелицы, и сперва вспомнили только кофе покрепче, который неплохо бы заварить для начала, да кофту потеплее, которую было бы вовсе не лишним достать из шкафа и надеть в такое холодное утро, да бутерброд с колбасой и яичницу, что потребовал бодрый уже, получше самой Тани проснувшийся, аппетит, но потом… Спустя несколько долгих полупустых секунд, проведенных в сознании самых обыкновенных и будничных дел, ее глаза загорелись как лампочки на новогодней гирлянде, и если бы кто-то смотрел на них в тихой пустой комнате – то наверняка бы увидел как отражается в них блеск и счастье грядущих минут, что ещё только несколько часов назад оказались квартирантами в Танином будущем. Тотчас же девушка выпрыгнула из постели так резво и радостно, как из хлопушки выстреливает конфети, и на кухню понеслась уже не только с обычным чувством голода и жажды, какое бывает по утрам – но с чувством жажды чудес, интересных, приятных, радостных приготовлений и блеска, сказки, света повсюду вокруг в ближайшие зимние дни. Глоток кофе сегодня не просто был глотком кофе, а кусочек колбаски с Дарницким – не просто кусочком еды: все это служило Тане подкреплением для действительно чудных вещей -

все это было вливанием в будущие ее сказочные свершения и топливом для полыхающего внутри огня рвения. Не будь еда нужной для этого – Таня бы просто махнула совсем на нее рукой и немедленно понеслась бы в ближайший ТЦ, собирать материалы для будущей сказки. Тот факт что она сама, все же, человек, а не на самом деле сказочный персонаж – остался последней соломинкой за которую бодрое с самого пробуждения чувство Таниного аппетита, смогло удержаться и принудить ее наскоро позавтракать. Следом за этим – девушка живо оделась, одевшись – как вихрь, что закружился в ее голове на ночь глядя, вылетела из двери и миновав лабиринты подъезда оказалась вне Дома. Она улыбнулась ему с небольшою хитринкой: "Вот угадай что тебе я готовлю?!. Не знаешь? Ан не скажу!.. Думай лучше!" и понеслась по тропинке резвой снежной поземкой. Преодолев палисад, в нетерпении страшном минуты четыре потопталась на остановке и наконец впрыгнула в подошедший автобус. До ближайшего большого торгового центра ехать было не долго. Он возле метро, а метро возле Тани – всего в трех-четырех остановках. И тут уж окутала девушку полная блеска, мерцания, красок и музыки праздничная метель новогодних подарков, украшений, материалов и игрушек. Чего только не присмотрела Танечка в пестреющих всеми красками, наряженных со вкусом и без магазинчиках! Идей, коих было и так уже много, стало теперь ещё в разы больше, а круг возможностей для Танечки расширился ещё на много метров в диаметре. На каждой полке, стеллаже, витрине находила Таня, то и дело, всё новые и новые мысли о декоре её однокомнатного жилища, о затеях, которые можно было бы устроить в сказочном тереме, о яствах, которыми можно было бы угостить дорогих гостей, об образе, который создать можно было бы на основе самой привычной себя… Бесчисленное множество фантазий приходили, уходили, сменялись всё более сказочными и прекрасными, вытесняли своих старших собратьев, которые всё ещё носили на себе отпечаток косности былых времен – тех, когда ещё Таня лишь загоралась своею мечтой. Миллионы чудеснейших искр мелькали вокруг нее и внутри! Но только пока покупать себе она почти что ничего не позволила. Толку разоряться на всё сразу, когда ещё не знаешь – хватит ли тебе огня и запала, а что самое главное в таких вещах – терпения – на то чтобы воплотить всё-всё за короткий совсем промежуток времени, пока не вернешься к работе?.. Быть может – уж лучше начать, сперва, с самого главного: нарядить свою маленькую елку для Дома, а после уже – наряжать и собственное жилище?.. Во всяком случае её скромных, накопленных с горем пополам за год финансовых средств, на всё может не хватить. И было бы очень обидно – вложиться сейчас сразу во всё и по чуть-чуть, а потом обнаружить что сразу на всё и по чуть-чуть тебе не хватает. Пожалуй что стоит начать с основного и главного, а уж после – приниматься за второстепенное. Поэтому сперва Таня решила раздобыть себе какую-нибудь огромную плотную картонку в строительном магазине, чтобы из нее смастерить главную елку подъезда, а после уж – в следующие дни – потихонечку собирать и остальные нужные материалы. Тем более что нашлось их в торговом центре немыслимое количество и из большого разнообразия стоит выбрать лишь самое подходящее, а для этого – хорошенько обдумать увиденное перед покупкой, для чего, собственно, и нужно сделать паузу. Таня, счастливая и растерянная, окрыленная и утомленная, щедрая и скупая в этот момент одновременно, зашагала по направлению к лифту чтобы спуститься на цокольный этаж в строительный магазин. По пути глянула просто так на часы и ахнула: неужели действительно столько времени прошло?!. Казалось – что вовсе почти ещё и не ходила. Немножко совсем только прошлась… Правда немножко устала сильно. Но можно ведь устать и за очень короткий срок?.. Казалось – что именно так с ней сегодня и произошло. А нет ведь – оказывается что и правда уже на часах много времени. Конечно значения это теперь не имеет – ведь все равно выходной – но хотелось бы очень, конечно, побольше толковых дел успеть сделать за день. Теперь же – почти уже пять, и на улице наверное уже совсем темно, а световой день для нее, получается, почти полностью пролетел в магазине. Ну что уж теперь тут поделаешь?.. В строительном Таня искала картонку не долго. Всего лишь по одному разу все обошла имеющиеся ряды и абсолютно точно поняла что подходящего ей размера здесь нет. Все какие-то маленькие. Да и те – не совсем картонки, а скорее – фанерки. Ей будет с таким тяжело заниматься и даже тащить на себе до дома. Картон в ее случае – с минимальными ее собственными столярными навыками – дает фору фанере во множестве отношений. Он может резаться легко канцелярским ножом, он может краситься любой, даже самой обычной, краской – хоть карандашами или фломастерами разрисуй – он может, что самое главное, гнуться и клеиться в случае чего, что для Танечки сейчас особенно важно. Поэтому нужно ей будет найти именно и пренепременно картонку. И уж думалось ей что в таком-то большом магазине картонка найдется преобязательно. Но нет. Посмотреть что ли теперь в канцелярском?.. Но вряд ли там продают картон такого размера. Надежда была вся на строительный – и вот, теперь она тает как мартовский снег… Но должна ведь картонка, конечно же, быть?.. Не зря же она так усердно выстраивала свои разносортные планы и мечтания касающиеся всего своего предприятия в стройную шеренгу внутри, и на самое первое место в ней – поближе всего к оперативной памяти мозга – усилием воли ставила именно эту картонную елку, как самое ей понятное уже и очевидное?.. Не зря же она заставляла себя хорошенько обдумывать и продумывать именно это сперва, а потом уже – всякую остальную, кружащуюся в голове, пеструю и яркую, блестящую во всю мишуру, которой так много внутри и вокруг, которая так сильна по своему воздействию, так привлекательна, и которая так отчаянно рвется на первое место в сознании?.. Таня выбрала эту елку первым что она должна сделать. Таня вложила уже именно в этот картонный объект своей фантазии те силы сознания и души, что нужны для того чтобы не просто впустую помечтать, но и что-нибудь делать начать наконец-то. Таня потратила на нее то свое драгоценное время, которое только и можно было сегодня потратить на подготовку к реальным действиям, а не на их совершение. И вот… Разве картонка возьмет теперь и так нагло ее предаст?.. Картонка, как так ты могла взять и заранее не приехать сюда, в магазин, когда так ты здесь будешь нужна бедной Тане?.. А может быть – просто такие большие картонки не продают в магазинах? А может быть – просто их люди совсем и не покупают? Конечно наверное не берут – ведь не каждый же делает себе к Новому году картонную елку. А уж тем более – ещё и соседям. Конечно ей нужно было догадаться. Искать где-то в мире такую штуковину, что ты сам себе вообразил и надеяться при этом на то что она где-то ждет тебя в самом деле – бессмысленно. Возможно что так же и с дружбой соседей. И с их хорошими, радостными эмоциями от получения Таниных новогодних даров, и со всем, и со всем… Конечно же Таня чуть-чуть приуныла. "Чуть-чуть" – это мягко ещё сказано. И "приуныла" – тоже. Назвать полный страхов, сомнений, тревог и апатии сонм атаковавших ее безрезультатно намедни колебаний, которые вернулись прямо сейчас и тревожат ее с новой силой – конечно обычным унынием было бы странно. Но все же казалось что именно это как раз и оно. Стоит Таня среди магазина, глядит отстраненно на каталог керамической плитки перед собой и наблюдает как повсюду вокруг рушатся и пытаются вновь собираться в подобие целостного нечто ее только что образовавшиеся наивные надежды, мечты, ожидания. А может быть – все это слишком глупо?.. Наивно надеяться что в этом, слишком уж взрослом, серьезном мире, ты сможешь найти дружбу, радость, веселье и сказку, понятные только ребенку, и отыскать место своим недоросшим до мира фантазиям. Серьезные взрослые люди затеи такой не поймут. Серьезные люди лишь испытают большой или маленький, в зависимости от их взрослости, дискомфорт от простых Таниных, детских, наивных чудес. Она может ждать только непонимания и смущения. Она может ждать только лишь косых взглядов и неодобрения со стороны нормальных взрослых людей, в которых ей, может быть и видятся отчего-то дети, но у которых самих понимания такого нет совсем что они могут быть кем-нибудь кроме взрослых. Таня слишком наивна. Ее чудеса никому, наверное, совсем не будут нужны – точно так же, как и Таня сама. Ее чудеса только можно другим навязать и заставить их чувствовать себя в чудесах этих Таниных неловко. Она одна в этом городе. Одна в целом мире. С чего же она вдруг решила, что если совсем никому не нужна – то должна приносить пользу даже ещё большую, чем другие, что вроде бы и нужны?.. Будет ли в этот раз польза от нее для других действительно пользой, тогда как раньше ее пользы в мире ещё никто не замечал? Наверное глупо надеяться. Наверное правильно Таня решила – начать с этой елки, которой не суждено точно быть. Она вовремя сразу преткнулась на ней. И это к лучшему. По крайней мере она не потратила уйму и денег и времени на всевозможное украшение дома и жизни, чтобы потом окунуться в позор и конфуз с головой, да и вместе со всеми своими украшениями тоже. Она не чудесная – Таня. И сколько ее эту жизнь ты снаружи ни украшай – все равно ведь всем видно, и сразу, что это, за всеми блестящими декорациями и мишурой – просто Таня – ненужная, неинтересная… просто, наверное, лишняя в мире. И зачем ей, вообще, придумывать было это все?.. Неужели она, действительно, хочет стать кем-то оцененной, кому-нибудь нужной, кем-то, может быть даже, любимой?.. Зачем ей? Жила и жила, и нормально. Куда же такие излишества?.. Таня смотрит на елочку плиток и думает что не должна была вовсе всего это затевать. Не должна была и все тут. Одно только радует: что ещё она только одна в этом мире людей о своем временном помешательстве знает, одна только несет весь позор, с этой глупой наивностью связанный, одной только теперь ей так неловко и стыдно перед этими серыми плитками здесь стоять. Как быстро сменился невероятный подъем в незаметной наивной душе на падение в бездну горького, глухого разочарования! Только что ещё Таня уж было понадеялась на то что все может удаться, лишь потому что вокруг вроде бы оказалось бесчисленное множество возможностей и материалов, благоприятствующих этому. А теперь – лишь только один из ее замыслов оказался вдруг этому миру чужд – так Таня вдруг и расклеилась. Может быть большую часть ее сути точно так же мир примет, но хоть какая-то часть – мелочь может быть, но важная – для него так же точно окажется чуждой?..

– Здравствуйте, Вам, может быть, подсказать что-нибудь?

Голос продавца консультанта прозвучал для Тани последней искоркой надежды на то что все ещё образуется. Пришло мгновенное, резкое, дерзкое даже теперь уж для Тани решение – попытаться ещё разок, ещё единожды испытать этот мир на его дружелюбие, бросить даже ему вызов, не ожидая совсем никакого от него положительного результата. С уверенностью воина, который идет в атаку в решающем сражении, Таня спросила даже не у продавца самого, а у мира вообще – у воздуха вокруг:

– А… У вас нет случайно картонок? Таких – больших… Очень. Примерно… Вот… Ну, с меня ростом или чуть больше?..

Таня показала сперва руками – как это "с нее ростом", а затем даже встала на цыпочки чтобы попытаться наглядно продемонстрировать и понятие "чуть выше", и только уже после взглянула в первый раз на продавца. Молодой человек застыл, глядя на нее странно, и наконец разулыбался в ответ на ее решительный настойчивый вопрос об обычной картонке, высказанный с такой собранностью, серьезностью и чуть ли не трагизмом, будто Таня решала вопрос спасения человечества, и стал, кажется, думать и вспоминать.

– Сейчас… Вспомню. – почесал он нос, кажется чтобы не засмеяться. Со стороны Таня выглядела и просто довольно забавно – раскрасневшаяся, растрепанная после долгого хождения по жаркому магазину в зимней одежде, со своим воспаленным надеждами и сомнениями взглядом, воодушевленной решительностью и нелепым вопросом. И уж тем более, наверное, для человека который был раза в полтора, уж точно, выше ее – попытка Тани описать размер картонки как можно больший, в ходе которой она вытянулась вся кверху и подняла руки максимально ввысь, но так и не достигла его полного роста – казалась и вовсе комичной. Но все же молодой человек не рассмеялся, а только продолжил ей улыбаться, когда уже собрался с мыслями и приготовил ответ. – Нет, у нас таких нет.

– Совсем не бывает или сейчас только закончились?.. – предприняла ещё одну, решительную но слабеющую попытку испытать мир наша Таня.

– Нет, не бывает совсем. – немного расстроился вместе с ней молодой человек. Помолчал. Но видя потерянность абсолютную, расстройство и чуть ли не ужас страшнейшего поражения в Таниных глазах – не отправился сразу же к новым покупателям, а постоял здесь же, рядышком, и подумал ещё.

– Ясно… Спасибо большое. – промямлила Таня и огромными глазами уставилась в бездну, которая тут же развелась перед ней и готова была поглотить все ее светлые бессмысленные мечтания.

– Ну, у нас… – задумчиво начал молодой человек консультант, – На складе, в принципе, есть что-то такое. Но только они там уже смятые в основном кое-где – эти картонки, да и не новые – так, просто как упаковка от всяких материалов. Они просто на выкид лежат. На них и надписи заводские есть наверное, и скотч, и все такое… Ну, если вдруг Вам сильно нужно – то я могу поискать. Хоть что-то, все-таки. И зато бесплатно. – опять, просияв, улыбнулся молодой человек, как только нашел этот единственный, наверное, плюс в затерянных на складе обрывках картона.

– Ну… – засверкали возрожденной из пепла надеждой, не верящие даже в это, глаза Тани, – Ну… Я, правда, и не знаю ещё точно – нужно мне это или нет… Может быть и… Но если Вам это не сильно сложно будет?.. Они… если… недалеко где-нибудь лежат, то… То может быть… Спасибо большое! Но… Хотя, вообще-то, не надо, наверное. Спасибо большое ещё раз… Я… просто… Я их хотела купить для безумной, вообще, и смешной идеи, а сама ещё не знаю – буду ли ее воплощать. Поэтому… Наверное все-таки не надо пока. Спасибо. Я лучше, как точно надумаю – так и прийду у Вас ещё раз спросить, и тогда уже может быть…

– Но мне не сложно совсем посмотреть. Они у нас на поверхности прямо… почти. Вы даже можете сами пройти, посмотреть – я Вам покажу, выберете какие больше подходят. А то их может быть со дня на день уже увезут, а Вы придете когда их уже и не будет. Лучше если не понадобятся – выкинете. Ничего страшного. Зато хоть будут на всякий случай.

– Ну… Ну если Вам действительно не сложно и.. Они на поверхности, то…

– Да-да, пойдемте.

– Спасибо большое.

И Таня зашагала вслед за молодым человеком к складскому помещению, дверь в которое открывалась прямо из магазина, очень мягко и тихо, виновато даже может быть, по пути про себя переспрашивая мир: "Неужели мне можно попробовать?.."

"На поверхности" продавца консультанта – оказалось на самом деле "за кучей коробок и ящиков, досок, плиток, каких-то тяжеловесных инструментов и невесомых, скрученных в громадные снежки пакетов-пленок-скотча. Поэтому Таня стояла теперь, наблюдая за тем как высокий продавец консультант ниточкой тянется через частично уже отодвинутую предварительно гору куда-то вдаль и то и дело пыталась сказать что не надо наверное, раз это, оказывается, так далеко, и немножечко даже ломала руки от неудобства сложившейся ситуации. Ведь вот как неловко вышло!

– Да ничего – сейчас мы их уже достанем. – появившись из кучи коробок улыбнулась Тане голова консультанта и как поплавок на длинной-длинной леске, заброшенный в пыльную складскую заводь, опять булькнула в волны пакетов-пленки-скотча. – А что… А что за идея такая безумная, для которой картонка нужна? – улыбнулся ей молодой человек одним только голосом из-под воды.

– Ну… Ну, она очень смешная – мне даже самой от нее немножко смешно! Поэтому…

– Да ничего – у меня у самого часто такие идеи бывают, что обхохочешься! Просто интересно.

– Ну, я хотела себе из нее сделать елку.

– Елку?.. – опять появилась на свет голова-поплавок, – Это здорово. Из картона елка и необычно, наверное, будет смотреться, и… и… современно. Классно!

– Ну, вернее не себе хотела сделать, а… ну, соседям. Ну и себе… тоже.

– Соседям?.. Здорово. А почему соседям?

– Ну… А вот тут уже и начинается самое безумие моей идеи!.. – засмеялась Таня, заламывая руки теперь ещё чуть активнее, уже от новой неловкости. – Я… ну… Хотела им сделать подарок… Подарки… И…

– Вот! – молодой человек, подцепив наконец где-то на глубине свой долгожданный улов, с усилием настойчивого рыбака стал вытягивать стопку картонок наружу, поглядывая на оставленное внизу складское море и наблюдая – не сорвется ли добыча в последний момент. – Наконец-то нашлись. Сейчас покажу – какие есть.

– Ой, да, спасибо большое. Давайте я придержу…

– Вот… Во-ооот и вот. Ну… И вот. Вобщем… Они не совсем идеальные все, конечно, но… Вы из кусков елку будете делать, или одной… ну… одним массивом?

– Сама пока точно не знаю. Мне, думаю, можно наверное и объемную сделать, а может и плоскую… Ну, я думала что если будет один большой кусок плотной картонки – то просто из него вырежу елку и будет такая она плоская, а может быть – что и из разных кусочков ее, тоже, склею и сделаю, как бы, объемной – во все стороны чтобы лапы торчали. Ну или… Ну или, и вообще – всю из ящиков сделать…

– Здесь просто все, видите, как-то… Не очень-то ровные. Все, в основном, то подмятые где-то, то хлипкие. Пожалуй что с такими – придется только из кусочков делать.

– Ну да…

– Вам какие примерно куски теоретически нужны? Может сразу отрежу? Ну – всмысле какого размера? Могли бы выбрать какие получше и те с собой возьмете. А ненужное выбросим.

– Ой… – озадаченно вертит Таня немножечко стопку картонок, оглядывает их и перебирает как может. – Я… Я и не думала что здесь придется решать. Я и не подготовила план – что мне нужно… точно… И… Надо думать. Я это сейчас долго так… конечно… могу разбираться. А отрежу, в итоге, совсем и не то. Сейчас… Секундочку. Надо подумать.

– Да не спешите, конечно – думайте спокойно – так лучше. Потом меньше переделывать придется, если сразу правильно… Как говорится – семь раз отмерь…

– Да-да-да… Понимаю. Спасибо большое. А Вы… Я Вас не сильно задерживаю с этим?.. Вам же, наверное, в зале быть нужно – а то вдруг кто-нибудь придерется ещё что…

– Да нет, все нормально. У меня смена ещё с пол часа где-то назад закончилась. Так что никто ни за что не оштрафует.

– А… так?.. Так и что же Вы вообще свое время тогда тратите? Я думала – Вы на работе, а Вы… Вам ведь, оказывается, нужно домой уже идти, а я тут ещё со своими картонками по три часа думаю!.. Давайте я их Вам оставлю, но только снаружи, а завтра лучше в рабочее время прийду, уже обдумав – что мне нужно – и все очень быстренько, если можно, отрежу. Простите, я просто не знала что так…

– Да я никуда не спешу. – улыбнулся ей молодой человек, – Мне просто, действительно, после работы всего только домой-то и нужно, а там скучно и, в общем-то, делать нечего. Так что я с удовольствием Вам помогу. Самому интересно – как из картона елку можно сделать. Может и себе сам потом организую на досуге.

– Да если бы я знала сама, видите, как ее делать-то?!. – засмеялась Таня, – А так я Вам точно сейчас ничего об этом не смогу рассказать. Я даже ещё не могу понять – что мне отсюда отрезать, а что и совсем будет не нужно. Отрежу вот, может быть, одно и заберу домой, а другое – на выброс. А и окажется что как раз все наоборот нужно было. Так что Вы так же точно можете сами придумать себе елку, как вот и я теперь буду. Возможно что даже и лучше у Вас получится.

– Так… Знаете что? Вы где живете? Далеко отсюда?

– Я – нет. Далеко, но не очень. Всего остановки четыре автобуса. А в обратную сторону – три.

– А какая улица, если не секрет?

Таня назвала адрес – не только улицу в целом, но и сам номер Дома. Ей показалось невежливым за такое усердное участие в ее странных донельзя делах, отплатить молодому человеку недоверием. Наверное было бы неприлично скрывать от него номер дома, когда все равно это, все же, не номер квартиры и, вот, она даже сама, хотя и знает точно про многих родных своих по большой одноподъездной семье – что живут они стопроцентно в ее Доме, и даже, например, про некоторых – и то, на каком этаже – но при этом совершенно не догадывается – в какой же квартире именно. Так и чего же ей вдруг таить эту общую, абсолютно почти ничего не значащую запрошенную информацию?.. Тем более что этот молодой человек только что бескорыстно ей пожертвовал картонки! Так разве можно от такого человека ожидать что он окажется вором и захочет прийти и украсть у нее что-нибудь ценное?!.

– Вот! Решено. Мы с Вами живем, как оказывается, очень близко. – победно заявил молодой человек, – И я Вам как раз могу по пути помочь донести эти картонки – все разом – а Вы уж потом на досуге спокойно подумаете, примете все нужные решения и соберете без всякой спешки свою елочку! Они все совсем невесомые почти, так и чего же их не принести? Я думал что Вам неудобно их будет тащить из-за того что громоздкие, все-таки. А Вы маленькая. Поэтому и предложил здесь разрезать. А раз мы живем по соседству – так и чего же тут лишние действия производить, когда так все элементарно просто решается? Идет? Если да – я сейчас на секунду схожу только за курткой и сразу пойдем. Только минуточку.

– Ну… – Таня совсем теперь не знала что делать. – Я… Спасибо большое… Но… Я… А Вам правда их не тяжело держать?..

– Нет, совершенно.

– Ну, я Вам, конечно же, буду очень и очень благодарна и… И хотя бы могу помочь нести сзади. Ну или спереди. Взять их вдвоем, как ещё грузчики носят – и так идти. И я Вам, конечно же, заплачу хоть что-нибудь за такую большую помощь. Тем более что…

– Да ну, бросьте. Я только вот думаю – нужно их скотчем, наверное, перемотать, чтобы потом не распадались по пути. Так будет спокойно. И я их сам преспокойно смогу донести. Вот в этом Вы мне и поможете, если не против – перемотать мне, как раз, в одиночку и будет сложно.

– Ага, хорошо. Я… Конечно.

– А что Вы… Я, кажется, сам прервал – Вы так до конца и не дорассказали почему для соседей решили эту елку сделать?

За перематыванием картонных плит липкой лентой, перекрикивая ее скрип, Таня кое-как выложила о себе чуть ли не все до конца. Внезапно. И о Доме, и о соседях, и о мыслях своих, и о чудесах, которых вдруг так захотелось, и о том, как бы здорово ей что-нибудь сделать такое, и эдакое, и даже… Почти уж сказала про то – отчего ей хотелось, на самом деле, всех этих вещей. Почти что сказала, или сказала уже?.. Таня не поняла толком, ведь и сама не знала однозначной причины всех своих новогодних желаний. Возможно – она в том что совсем Таня одинока и хочет найти хоть какое-нибудь общество, хоть немного друзей. Возможно – она в том, что не смотря на свое одиночество Таня людей очень любит, и хоть они мало внимания обращают на нее – на это совсем незаметное маленькое человеческое существо – она им хочет сделать добро. Как-нибудь, чем-нибудь, где-нибудь, когда-нибудь, но попытаться сделать. Зачем и откуда в ней это желание?.. Неизвестно. Опять же, совсем непонятно – она, все же, хочет чудес для себя, или все-таки именно для других? Задаваясь непростым этим вопросом она не смогла бы так просто найти единственно верного ответа. Ведь здесь ответов, в таких вот запутанных, сложных ситуациях – бесчисленное множество: наверное даже большее, чем вопросов. И рассказала она теперь все или не совсем все своему новому знакомому – понять было бы так просто почти невозможно. Возможно что рассказала. Возможно что и нет. Возможно хотела бы рассказать почему-то. Возможно что и боялась отчего-то рассказывать. Возможно что это был просто точно такой же жест, к которому ее обязывала вежливость, как и тот что заставил сказать номер Дома. Таня не знала. Но выходили они из подсобного помещения магазина – молодой человек с пластом плотных картонных больших досок, тщательно сцепленных скотчевым коконом, впереди, и Таня, немножечко не поспевающая за ним, сзади – уже практически сообщниками в новогоднем нелепом Танином предприятии. Во всяком случае продавец консультант был уже посвящен в основные и принципиально важные аспекты ее затеи и даже активно уже принимал участие в их разработке.

– Мне кажется что попробовать можно, действительно, сделать сразу почтовые ящички как бы на елке… Ну, вот как Вы сказали – чтоб вроде гирлянды. – оглядывается на нее молодой человек, направляясь к выходу из ТЦ. – Мне кажется – это здорово. Даже лучше чем просто повесить конверты на елке. Так тоже прекрасно, но с ящиками – ещё круче. Хотя и возни будет чуть больше, но…

– Да. Я… Я почему ещё согласилась чтоб Вы это все вот тащили, а не чуть-чуть, что действительно – это мне кажется лучшим. – кивала Таня, семеня мелкими шажками следом по скользкому съезду, – Ну, в смысле – не то чтобы Вы тащили, а то чтобы ящики сделать. Я так и подумала, что возможно мне пригодится и лишний картон – сделать ящички, и ещё… Мне, знаете, столько полезло идей сразу в беспорядочную мою голову, как только вживую картон увидела!.. – смеется девушка, – Я ожидала что он много на что годен, но вот, когда его видишь прямо перед собой – понимаешь прекрасно что из него можно склеить ещё в десять раз больше, чем раньше ты думал!.. Просто восторг, так сказать!

– У меня так с людьми. Видишь человека и чего только не представишь – на что он способен! Ну… что внутри у него есть, то есть… И как он живет, и что делает, и что ты для него… Ну ладно. Я, кстати, могу потом притащить клей хороший. У меня на балконе где-то, кажется, валялся – на нем хоть держаться, наверное, будет должно все вот это. Потому что каркас – сам, допустим, на пазах будет смыкаться, а вот то что сверху – ящички, там, и…

К концу их маленького похода от магазина до Таниного дома (автобус ее новый знакомый решил не ждать, ведь все равно "здесь недалеко", нести "не тяжело", а ходит нужный транспорт вечером "нерегулярно и редко"), молодые люди уже понемножечку обсудили сто тысяч чудесных вещей, которые можно было бы сделать в рамках Таниной странной затеи и вне их, перешли на ты и даже, наконец, узнали имена друг друга. Хотя и кзалось что им они совсем не нужны. И так общаться было здорово. Как будто и нет в мире совсем никаких имен и вообще непонятно зачем их на свете придумали. Но все же и до этих ненужных вещей наконец-таки дело дошло. А когда дошло – так для Тани вдруг сразу же стало понятно: зачем же их выдумали. Затем что их очень приятно внутри, про себя, или вслух иногда произносить и как будто бы сразу, сказав имя хорошего человека, ощущать что объял целиком, одним словом, всю суть этой жизни, и она словно бы прозвучала теперь из твоих уст, из твоего сердца, с частичкой, с маленьким призвуком твоей собственной. Вот, как приятно теперь произносить имя Игорь (а именно так и зовут, как оказывается, молодого человека консультанта) и ощущать как не только прозрачное облачко белого пара при этом повисает на секундочку в морозном воздухе, но и, словно бы, образ-призрак человека – акварельное пятно-силуэт, нанесенное твоей душой на холст реальности. Итак, молодого человека зовут Игорь. Но и это не очень-то, как оказывается, важно. Важнее гораздо то, что он умеет смеяться по-доброму очень, когда ты про что-нибудь шутишь, шутить сам в ответ, да и очень, при этом, смешно, также хорошо слушать умеет и серьёзно, понимать твои мысли (и даже самые-самые странные и диковинные), поддерживать их и развивать, делиться своими, и, что самое главное – умеет к тебе относиться как к настоящему человеку, а не всего-лишь нелепому комочку надоедливой человеческой субстанции, который по причине случайного родства или воли обстоятельств вдруг оказался рядом. Таня редко встречала в своей жизни такое к себе отношение. Ей вовсе казалось что так никогда быть не может. Лишь непонятно откуда взявшаяся в ней и не угасающая странная надежда на то что друзей она в мире однажды все же сможет найти – зачем-то разуверяла ее в этом. Наверное Тане казалось что дело не в людях, а в ней. Ведь люди вокруг были разные, а отношение – все одно и то же. Выходит что остается всегда неизменным общим членом всех жизненных уравнений одна только Таня. Так значит иначе и быть в мире не может – всегда должна Таня быть для людей лишней. А вот… Как же, оказалось, и правда, полезно было хотя бы попробовать только свою эту нелепую идею воплотить в жизнь! Она хотела найти друзей в результате законченного предприятия, а получилось что только лишь предприняв ещё первые самые шаги – уже неожиданно обрела друга. Этот друг затащил уже к ней на этаж склееную скотчем стопку больших картонок и пил чай, которым его Таня, конечно же, угостила. В квартирке ее – нечудесной и так – стало, вроде бы, нечудеснее даже чуточку больше с появлением громоздких помятых картонных плит и снега, тающего и стекающего в прихожей на коврик с двух человеческих сапог. Но все же – как будто бы стало чуть-чуть и чудеснее. Наверное от того что ее новый друг нечудесности здесь совсем, вроде бы, не заметил, а даже ещё оживленнее стал обсуждать с ней чудесные планы по самостоятельному созданию елки, ящичков и подарков. Наверное хоть потому даже только ему удавалось теперь это ещё чуть лучше, что занят он не был теперь тем, чтоб тащить над сугробами кипу картонок – за чашечкой чая, на жестком и неудобном, конечно, совсем нечудесном, но все же терпимом как средство для того чтобы на ногах не стоять, Танином стуле, гораздо ведь больше энергии остается на самые что ни на есть расчудесные мысли.

– Я думаю, все-таки, лучше и то и то. – рассуждал молодой человек, приглядываясь к опертой на стенку стопке со вдохновением скульптора, всматривающегося в гранитный валун, приготовленный для работы. – И вырезать, как ты говоришь, ножиком, узоры, но и наклеить, как ты говоришь, эти… Объемные, да, загогульки?.. Я думаю что и то и то вместе будет здорово. Такая, резная, прямо, шикарная елка.

– Да, только не знаю – получится ли все это ровно канцелярским ножом вырезать. Я-то могу, конечно, чего угодно там расчертить, но по факту – ножом может неровно выйти. Он, все-таки, угловатый… А вот круги например… Или дырочки…

– Я, кстати, для этого могу принести – на работе у нас есть наверное – шило. Да и разные даже могу взять – разных диаметров. Ими можно натыкать, наверное, каких-нибудь дырочек. Легче будет чем ножом.

– Да, это здорово. Точно. Я и не подумала.

– Ты если завтра в это же время примерно здесь будешь – могу сразу и занести, попробуем может чего-нибудь сотворить.

– Да… Наверное буду. Я и сама подойти могу к Вам… к тебе… на работу. Забрать.

– Да ну, они железные все-таки – тащить будешь ещё. Я здесь близко живу совсем, говорю же – себе заберу если что потом быстро. Я, знаешь, думаю что все-таки рано мы эту идею отмели: про то что внутри можно что-нибудь светящееся поставить и чтобы… Ну, чтобы она потом вся светилась… Сквозь дырочки свет, вот это вот. Ну, да – это, конечно, сложно будет сделать чтобы она постоянно горела: или батарейки у какой-нибудь этой штуки внутри сядут, или аккумулятор. Но может быть все-таки я завтра у нас посмотрю, да и в интернете гляну в свободное время – может что-нибудь с большой батареей найдется. По крайней мере – мне кажется что это было бы здорово. Ну, если что поменять батарейки когда сядут – ничего страшного и…

– Да я понимаю что можно менять – но с другой стороны, меня если застанут за этим занятием… Ну, кто-нибудь из соседей – то разрушится вся секретность, понимаешь? Все сразу поймут: кто эту елку поставил. Ну, не все, конечно, а тот кто увидит… Ну… А если я…

– Ну, если ты все равно всех к себе будешь сюда приглашать?.. То все равно узнают.

– Но я пока ещё не решила – буду ли я, вообще, это делать, и хватит ли времени. А если и буду… Не знаю. Во всяком случае – может быть никаких батареек менять не придется: я ведь не знаю за сколько все письма уже разберут? Возможно за час. И батарейки ещё не успеют сесть, и елка уже не нужна больше будет. А с другой стороны – кто-то может, и вовсе быть в отъезде, и только через месяц ещё письмо сможет взять.. И как тогда?.. Ещё если бы я, действительно, жила там, на первом этаже – то как-нибудь провод бы от себя протянула и что-нибудь от сети бы включила, допустим…

– Но только по проводу сразу к твоей двери все придут и поймут – кто же елку поставил?.. И никакой секретности!

– Да!.. Точно. Но и вообще…

– Да я понимаю.

– Дверь тогда не закрывать, что ли?..

– Вот поэтому я и говорю: надо, в любом случае, посмотреть что-нибудь портативное. Ну погорит хоть чуть-чуть, в любом случае – хоть сами полюбуемся: что у нас вышло такое. А там потом – сядет и сядет. Ну, ничего. Зато хоть уж в первое время на праздник чуть-чуть посветится. Да и, если что, в середине ночи, допустим, спуститься можно и поменять батарейку, когда точно уж мимо никто не ходит. Будильник поставить, проснуться на десять минут, сделать – и все, с концами.

– Да я вот и думаю – мне когда, вообще, ее ставить? Если успеть ее к новому году доделать, а поставить прямо в новогоднюю ночь – то, конечно же, было бы идеально. Но ночью, с другой стороны, никто все равно ее не увидит, хотя… Хотя может быть кто-то и выйдет салюты смотреть?..

Ещё пол часа разговоров окончились тем что новые знакомые наконец пришли к выводам следующим: Таня попробует сделать как елку с посланиями, с отдельными почтовыми ящичками для каждой квартиры, с резными отверстиями и напротив – объемными многослойными деталями из картона, подсвеченную изнутри и, может быть, даже с музыкой (идея по Таниному нелепая, странная, чудесная, но на этот раз – принадлежащая авторству Игоря), так и, помимо картонного новогоднего дерева, попробует успеть воплотить, так же, все остальное, что было в чудесных ее праздничных планах. Возможно что это ей как-нибудь и удастся. Ведь ей воплощать теперь будет в два раза быстрее, по той самой причине что Игорь, которому "совсем нечем заняться после работы", и который, при этом, живет "ну ооочень близко", о чем Таня услышала тысячу раз уж наверное за сегодня, но только ещё до сих пор так и не знает – где именно – будет ей помогать, и даже, может быть, поищет у своей бабушки на балконе костюм Деда Мороза, чтобы с наступлением Нового года и Таниной долгожданной подъездной сказки – помочь проводить всяческие конкурсы, игры и прочие замечательные активности для ее незнакомых соседей, ведь с первого числа у него "ну, эти… каникулы на работе, короче. Ну ты поняла". В конечном счете, когда они попрощались, у Тани осталось прекрасное ощущение приближающегося чуда (и даже, как будто бы, не от одной только сказки для Дома, придуманной ей, а ещё от чего-то…), и легкое недоверие к самой себе: а не показалось ли ей это все?.. Во всяком случае – показалось, ни показалось, а нужно было уже прекращать торчать в прихожей и непонимающе разглядывать себя в зеркале, отыскивая в более чем обычном своем отражении хоть что-то, что так вот могло, каким-то чудесным образом, не отвратить от себя человека, а напротив – позволить ему захотеть ей помочь. Стоять перед самою собой, недоверчиво приглядывающейся к тебе из зеркала, нужно было прекращать, и поскорей наконец приниматься за дело: они уже распределили примерно обязанности, и на Таниной половине теперь уже общего предприятия оказались подбор украшений для съемной квартирки, костюма себе, чтобы ей точно нравился и подошел, а не Игорь "чего-нибудь выбрал неправильное", не зная всех ее предпочтений, конечно же написание писем и их оформления, если Таня захочет – то и подарков, которые тоже поместят они в конверты, и которые ей тоже нужно будет выбрать на свой вкус (или смастерить если время останется?), разработка каких только хочет небольших орнаментов, узоров и вообще – загогулин – для картонной их елочки, которые она легко сможет сама сделать, вырезать, склеить, раскрасить (или оставить картонного цвета, чтобы вышло лаконичнее?), а потом уж прикрепить на готовый каркас, продумывание угощений и игр для соседей (что, в прочем, оставили и на Игоревой половине также, чтоб и ему можно было "хоть ради своего собственного развлечения пофантазировать"), ну и прочие легкие и приятные дела. Картонную елку – вернее же основную ее часть – и подбор всякой техники, в которой Игорь разбирается чуточку лучше чем Таня – он взял на себя. А также – любые другие возможные нужды предпраздничной их общей фабрики чудес, которые могут потребовать силы, выносливости, или, может быть, даже высокого роста – как то: принести что-нибудь из тяжелого, что им понадобится, прицепить украшения где-нибудь повыше в квартире, ну и помочь унести, например, громоздкие всякие отходы новогоднего производства на мусорку. На части ее нового знакомого оказалось работы, хоть и чуть более тяжелой, чем ее, но все же меньше. Ведь он в эти дни все ещё должен работать и в магазине – до первого – а значит и времени у него остается немного в обрез. Зато Танин труд и так уже хоть слегка был облегчен, на что она и рассчитывать не могла ещё в середине этого же дня, а значит – теперь обязательно нужно ей будет стараться попробовать все-все успеть: раз уж тебе помогает так мир в твоей странной затее, и с самых первых шагов твое чудо уже стало сразу не только твоим – то, должно быть, и правда – все это полезное предприятие.

На следующий день к вечеру Таня уже притащила домой много-много гирлянд, украшений, шаров и бумаги для упаковки подарков, набросала (попробовала) хоть пару писем для жителей Дома, стараясь бороться с изъянами почерка, что присущи любому почти что по-своему, даже склеила чуточку всяких резных загогулек и хоть немножко, хоть там где могла, и где было невысоко – приукрасила квартирку. Особой задачей, с чего-то, ей вдруг показалось украсить все именно ближе к прихожей, да и в самом коридоре как таковом: чтобы когда придет Игорь – он сразу же ахнул и понял – какая она молодец. Зачем было ей это нужно – для Тани загадка. Но все же на это убила она уйму времени и постаралась ещё развязать и расставить получше картонки, что, вообще-то, сам собирался сделать ее новый знакомый, но ей почему-то совсем не хотелось уж сильно совсем нагружать и так уж нагруженного ее странной затеей едва знакомого ей человека. В итоге, действительно, Игорь ахнул, да так вслух почти и сказал ей – какая она молодец, но только чуть даже ещё более приятными словами. Молодой человек немножечко пожурил ее за самовольное превышение полномочий и излишнюю возню с громоздкими картонными плитами, выпил наскоро чаю с рулетиком, что принес сам и печеньем, которое испекла Таня (на пробу, по ее словам, перед праздничными днями, когда нужно будет чем-нибудь угощать дорогих гостей), а после они принялись за елку.

У Игоря за день уже разработался план инженерной конструкции, который теперь он как можно живее принялся воплощать в реальность: сперва подобрал подходящие (самые ровные и плотные) листы картона, затем начал расчерчивать силуэты будущих запчастей новогоднего дерева. Уже даже одни только эти линии понравились Тане сверх всякой меры, и буквально сразу же, после первой, Таня захлопала в ладоши и заявила что это "гениально", и что она "даже и не подумала бы что можно здесь, действительно, сделать "такие красивые ножки-подставку, одним монолитом с елкой вырезая". Час-полтора ушло на полнейшее вырезание основы и черновую сборку елки чтобы посмотреть предварительно общую форму изделия. Таня была в восторге, и даже более чем, когда в первый раз Игорь ей показал уже собранное воедино бумажное хвойное. Она замерла восхищенно, да так и стояла чуть ли ни с пол минуты, не выпуская из рук совок с веником, которыми до этого убирала с пола картонные опилки, и только блестела глазами как автомобиль с противотуманками.

– Это… Это супер!.. – наконец сформулировала она окончательный вердикт и, разулыбавшись до ушей, добавила, – Спасибо большое!

– Да не за что! Нужно только разметить сейчас как мы сделаем ящички – ну, покругу ровно или наискосок?.. И, может быть, что-то ещё прочертить, а потом разбираем опять и уже можно будет на каждом сегменте тогда вырезать, клеить наши узорчики, и потом собираем опять, клеим ящички… Ну, да и все. Можно, наверное, будет нести в подъезд. А ну-ка, попробуй ее приподнять – тебе не тяжело будет?.. А то если вдруг я ее принести не смогу в тот момент, когда надо будет…

– Да-да, сейчас… Да. Ура! Абсолютно нормальная. Даже очень легко получается. Ну!.. Спасибо большое. Я это сама, и действительно, думаю, легко донесу, даже если на ней ещё всякого будет навешано.

– Ага… Супер. Я пока что ещё не нашел нужной штуки чтоб внутрь поставить – ну, чтобы светилась… Пересмотрел много уже, но… Ну, что-то, пока, все не то. Пока что присматриваюсь. Надеюсь только что вовремя перед праздниками привезут, если вдруг по Интернету выписывать нужно будет. Наверное даже лучше будет тогда сразу парочку этих, каких-нибудь, штук заказывать, чтобы если уж не одно, так другое. Тогда отлично, разбираем.

Конец второго вечера нашел елку частично уже сделанной, хотя ювелирной работы над ней оставалось ещё немало, печенье съеденным, гирлянду (хотя бы одну) уже повешенной высоким Таниным товарищем на окно, а дружбу – ещё более крепкой. К тому же теперь уже было окончательно решено за чаем и длительным вырезанием елки, что Таня свое картонное деревце отнесет в подъезд, если будет понимать что уже все готово, прямо в новогоднюю ночь – примерно минут через пять или десять после курантов: когда, если размышлять чисто логически и мыслить как преступник (или, говоря иначе – Танин сосед), все в доме ещё будут сидеть за столом, отмечать и закусывать, а потом уж только, быть может, соберутся идти на прогулку в ночной праздничный город. А елка к тому моменту уже будет стоять. Помимо этого – и ещё пара важных аспектов за вечер почти что была решена.

В следующие дни все совсем закружилось как-то быстро и ярко, блестяще и празднично, весело но и утомительно одновременно. Приготовления с каждым днем, с каждым часом, все набирали и набирали обороты, но незаконченных дел становилось, кажется, как будто все только больше. Все новые, новые, новые чудные идеи появлялись у обоих, все новые, новые завершенные дела освобождали место для следующих, и было, по правде говоря, непонятно совсем – завершится ли вовсе когда-нибудь хоть каким-нибудь однозначным финалом череда предпраздничных приготовлений?.. Но, с другой стороны, Таня чувствовала что им лучше бы и не кончаться – ведь если вначале задумывала она свою новогоднюю сказку как способ, дорогу к какому-то счастью – чужому и собственному – то, вот, оказалось теперь что сама по себе эта сказка, во всех своих предварительных, черновых, совсем даже и не праздничных кое-где с виду работах – является счастьем. Она – счастье уже сейчас. И хочется чтобы продлилось оно как можно, как можно дольше! Ведь, в конце концов, неизвестно ещё – сможет ли Таня найти хоть в одном из своих многочисленных соседей такую же радость, поддержку и дружбу, какую уже отыскала так быстро, внезапно, чудесно и невероятно в своем этом новом товарище, который во всю уже готовится к роли Деда Мороза, костюм которого все же не отыскал на балконе, но просто купил себе новый и думает теперь что он даже "наверное будет свежее смотреться чем тот столетний", что вот уже, за два дня до самого-самого Нового года, стоит над готовой картонной елкой и клеит верхушку – последний картонный же ящичек с номером 114, который, конечно же, принадлежит самой последней квартире в подъезде.

– А может быть… – в сомнениях слегка заламывает руки Таня и, прикусив губу, прищуривается, глядя на ящик-верхушку, – Может быть… Я не знаю. Мы это с тобой тысячу раз уже обсуждали, конечно, и вроде бы – все уже, давно решили – но я… я все равно сомневаюсь. Давай, может быть, пока что не клеить ещё?.. Я просто… подумаю. Ещё чуточку. А вдруг, правда, в той верхней квартире живет какая-нибудь совсем низенькая бабушка, и конечно же она туда точно не дотянется?.. Я понимаю что ты уже говорил что… что ничего и… Я все понимаю. Но все-таки… Стыдно что, может быть, кто-то окажется в неудобной ситуации. Я и сама туда еле дотягиваюсь, а уж…

– Да брось. Все будет нормально!

– Да легко так сказать… А вдруг нет?.. – в отчаянии упрекнула Танечка.

Игорь бросил прилаживать ящичек к верхушке и быстро отвернувшись к окну затрясся от смеха.

– Ну что, что тебе смешно?.. Я понимаю прекрасно что это, с одной стороны, честь для жильцов – то что их именно ящик – звезда и самый верхний… Но если… но если…

– Я понимаю. – собрался с силами молодой человек и заговорил крайне серьезно. – Проблема, конечно, гигантского масштаба. Но что уж тут поделать?.. Придется нам, значит, нести на себе всю ответственность и тяжесть этого несмываемого позора, если вдруг жилец квартиры номер последняя окажется даже ниже моей обожаемой Тани! Ну расслабься – чего из-за этих-то уж пустяков переживать?.. Все хорошо будет. – у Тани расслабиться точно сейчас бы не вышло, ведь в первый раз в ее жизни случилось такое – странное, необычное, внезапное, чудное: ее кто-то в мире, пусть в шутку, но все же назвал обожаемой и… и… что самое главное – "своей", а ещё – положил кто-то в мире ей на плечо руку и мягко ей смотрит в глаза, улыбается… Она замерла, не зная даже что делать, и только таращится вверх – на ей говорящее такое нужное что-то лицо. – Ты слишком добрая чтобы быть правдой. А люди этого вовсе не стоят. Представь что живет в сто четырнадцатой этой квартире какой-нибудь, ну обормот, одним словом. Такой вот… как я, например. И он… Ну, он ничего ведь совсем такого не сделал особого, чтобы заслужить твою заботу, понимаешь?.. Твое внимание. Мы все это делаем здесь с тобой, и это отлично, конечно, а вообще – если вдуматься – то не ты им должна что-то делать хорошее, Тань, этим всем людям вокруг, понимаешь?.. А они. Потому что уже ты их любишь, а не они ведь тебя? А за любовь нужно бы делать хоть что-то хорошее. Я понимаю, конечно, что просто они и не знают – какой человек рядом с ними живет, но ведь просто по справедливости – так. Правда?.. Вот и скажи себе что уже ты огромная молодец, раз для них так стараешься что-нибудь сделать здоровское, хотя они для тебя – ничего, и хотя бы не трать свои нервы на то чтобы переживать из-за всех мелочей. Их вообще от тебя ну никто не ждал, и никто не обидится если ты сделаешь что-нибудь неидеально. Хорошо?.. Договорились не паниковать, ладно?

– У…гу… – кивнула Таня, которая, кажется, всю его речь не моргала, – Давай… ладно… тогда клеить.

– Давай. – и Игорь вернулся к елке.

Этим вечером ящичек был наконец-то приклеен на елкину макушку, чай выпит и парочка новых гирлянд развешена по дому, ещё десятки мелких предпраздничных дел сделаны, зубы почищены перед сном, волосы собраны в гульку с которой удобно будет спать, свет в Таниной комнатке наконец-то потушен, но Таня лежала ещё долго-долго без сна – широко раскрыв глаза и глядя в темный потолок, а на нем – снова Игорево лицо повторяло ей раз за разом такие простые и важные для нее добрые слова. Казалось что мир изменился за этот короткий декабрьский день совершенно, а Танина реальность перевернулась с ног на голову, и к этому было теперь очень непросто привыкнуть. Хотя, странно – почти что совсем ничего такого особенного не произошло, но… Теперь в этом мире все было иначе. А значит… Что дальше из этого следует – Таня не знала, и просто, в конце концов, чуточку только позволив себе заплакать от счастья своего теперешнего и прошлой своей ненужности, решила теперь стараться заснуть, чтобы завтра продолжить старания, которые ей уже принесли результаты куда лучшие, большие чем она когда-либо могла бы себе представить.

Старания тщательные однажды должны, как-никак, увенчаться успехом. И, это невероятно, но Таня и Игорь почти что успели доделать все-все. Все-все, что вначале хотели, задумывали, предполагали, и даже немножечко из того, что придумали после – в процессе. Их елка была вся наряжена и увешана письмами и подарками, внутри у нее помещали уже пару раз – так, чтоб чисто самим полюбоваться – Таня с Игорем мощный ночник, что нашел все же Игорь на бескрайних просторах Интернета и что приехал к ним вовремя, квартира у Тани сверкала с потолка до плинтусов, а новогодние костюмы, загадки, игры, сценарии для гостей и уже даже часть угощений, которую можно было сготовить заранее, лежали наготове – ожидали того часа, когда утром первого января Дед Мороз и Снегурочка наконец-то, приступят к своим непосредственным обязанностям. На письмах, оставленных всем соседям по Дому, указано было что в гости к себе дорогих гостей ждут Мороз со своей снежной помощницей в квартире тридцать семь каждый день на протяжении всех новогодних каникул с одиннадцати до восьми, а также указано было – что ждет их в программе. Все было уже распланированно до каких-нибудь самых незначимых мелочей, но одно, очень важное, Таня, как это ни странно, не знала ещё до сих пор. Как будут встречать они сам Новый год? Придет ли Игорь к ней праздновать? И понесут ли они вниз картонную елку совместно, или придется ей как-то справляться одной? Она почему-то боялась спросить. Не пригласить встретить с ней Новый год было бы, в общем-то, грубо. Да и… С чего же не пригласить, когда они вместе все время в последние дни декабря, и вместе наверное будут, также, и в первые дни январские, да и друзей у них нет других на целом свете? Казалось бы – это само собой разумеется, что Игорь Новый год должен будет встретить с ней. Но… Об этом ведь вслух ещё не говорили. Ещё это как-то не обсуждали и… Наконец это надо было решить, ведь уже настал вечер тридцатого, и тянуть дальше было некуда. Таня просто за чаем спросила – будет ли он здесь в саму новогоднюю ночь, или ждать его только с утра, а саму затрясло внутри отчего-то так отчаянно, словно она в одном легком халатике вышла гулять на тридцатиградусный мороз. Было страшно что он скажет "нет". Опять ей придется встречать Новый год… Нет, вообще-то встречать Новый год полностью в одиночку придется ей в жизни впервые – но разве же раньше и в новогодние ночи была она не одинока?.. Та жизнь, что была до него – до ее самого первого друга – была наполненна одиночеством до краев, и в какой ее день не зайди – обязательно будет оно в нем повсюду. Закроешь дверь в эту крохотную, пустоватую комнатку из прошлого, и услышишь одну тишину.

– Я… Ты знаешь… – замялся Игорь, – Я вот об этом, как раз, думал с тобой поговорить. Я очень хотел бы с тобой вместе встретить, если конечно позволишь, но просто уж самому как-то немножко стыдно было спрашивать. Можно?..

– Конечно!.. Я… я… Мне, просто, тоже, чего-то, неловко было как-то… Как будто я тебя буду от дел отрывать… А вдруг ты хотел где-нибудь в другом месте встретить, а не вот здесь прозябать в Новый год из-за моей этой глупой затеи?..

– Нее-ееет, я не хотел. И затея не глупая. Но единственное – я как раз, именно ровно в двенадцать здесь быть не смогу. Извини, ладно?.. Нужно успеть пару дел сделать… Ну… ну не очень уж нужно – чтоб прям НУ-УУЖНО, но… Ну, желательно вобщем. Я потом тебе все, надеюсь, обо всем расскажу и… Короче говоря – ничего если я только, ну чу-ууточку после двенадцати подойду?.. Ты как раз эту елку уже стащишь, может, на первый, и просто пойдем, может быть, прогуляться потом куда-нибудь?.. Метро, кстати, будет открыто – я посмотрел. Хорошо?.. Я б, конечно, сам очень хотел и заранее, и в двенадцать, но… Но так кажется мне – что чуть будет лучше, если я все-таки успею сделать парочку дел до того как к тебе прийду встречать. Извинишь меня?..

– Ладно, конечно. Я буду здесь, думаю, весь первый час, или вроде того, так что можешь когда тебе будет удобно – тогда и приходить. Ничего страшного. Я без тебя никуда не уйду. Хочу, может быть, постоять где-нибудь у подъезда, ну… Знаешь, глупо конечно, но хочется очень увидеть – кто первым письмо с моей елки возьмет. Должно быть что кто-нибудь ведь пройдет по подъезду?.. И если стоять у окошка, которое прямо на улицу, то можно даже не сильно уж прямо туда глазея – хоть краешком глаза – увидеть кто будет… Ну… Это не важно, конечно – кто первый, но… Все-таки… Хочется.

– Понимаю. Тем более. Я тогда позже приду, а с тобой завтра можем отметить какой-нибудь там другой Новый год – по Камчатскому, например, времени. Я к тебе днем с работы на чуть-чуть заскачу в перерыв и хотя бы уж газировкой какой-нибудь чокнемся.

На том и решили. И днем тридцать первого Игорь действительно к ней заскочил с газировкой, отметили просто – вне времени – будто это сейчас ровно ноль ноль : ноль ноль на часах, и опять молодой человек побежал на работу, а Таня продолжила делать печенье с цукатами в виде зимних варежек и ходить в тревожном, но и безмерно радостном предвкушении по украшенной как сказочный замок квартире.

Куранты для Тани ушли в этот раз на второй план – теперь самый чудный, прекрасный момент для нее не двенадцать : ноль ноль, а тот, когда она наконец вытащит елку на первый этаж (а это случится буквально уже через пару минут – как только, чисто ради проформы, она наконец-то дослушает такой сегодня невероятно долгий и томительный бой часов и, сразу же, скорее бросится вниз – чтобы, пока никто ещё не идет на улицу, успеть оставить дерево внизу, включить на нем ночник и занять пост за внешним окошком у подъезда). Теперь – именно с этим моментом, когда елка ее наконец будет установлена, начнется для нее новый отсчет, новый, невероятный этап – такой странный, волнительный и чудесный. Часы наконец-то отбили и Таня рванула к двери, поскорее обулась (пальто уже было на ней – надела заранее, ещё в прошлом году, чтобы в новом не тратить на это время), схватила картонную елку, поставленную прямо у двери чтоб не ходить далеко, поглядела в глазок, чтобы сразу же не столкнуться в предбаннике с кем-нибудь из соседей, протащила деревце в дверь, закрыла ее (не на ключ – просто так, чтобы только раскрытой не оставлять, ведь грабить ее сразу после двенадцати точно никто не захочет), дотянула до лифта по полу, нажала кнопку, вторую (в подъезде у Тани два лифта), и напряженно прислушивается теперь к обоим – не приближаются ли к ней сверху или снизу по лифтовым шахтам далекие чьи-нибудь голоса?.. Вдруг что-то услышит – рванет сразу за угол, чтоб не заметили… Но вроде бы никого. Таня немножечко выдохнула. Задумалась, пока ждет свой подъездовый транспорт, представила почему-то – как выглядит прямо сейчас она со стороны. И засмеялась. Тихонечко засмеялась, конечно – практически шепотом, но по подъезду прошлось, все равно, тихое, шепчуще-шаркающее хихикающее эхо, и отдалось где-то грохотом в небе снаружи – это кто-то взрывал уже в городе первые в новом году салюты. Лифт рядом с Таней открылся – пустой. Она, улыбаясь, шагнула в него, затащила с собой свою елку, нажала на цифру один и прислушивается теперь к тому, как гудит и рокочет по шахте вагончик чудесного поезда с одним всего пассажиром, несущий ее в чудесную зимнюю сказку. По звуку примерно понятно когда мимо проходят, один за одним, этажи, на которых живут неизвестные люди, что скоро окажутся, тоже, возможно, частичками новой этой сказки, написанной Таней для Дома. Лифт наконец-то остановился. Чуть постоял, как всегда, на первом, затем медленно, будто со смаком зевнул, раскрыл двери и выпустил Таню – сперва осторожненько выглянувшую из него, прислушивающуюся к тишине, прерываемой только густыми, мягкими далекими раскатами салютного грома, а после – когда убедилась уже в том, что нет никого рядом – выскочившую наружу поскорей и, оглядываясь ещё, поспешившую к главной площадке подъезда, где, в окружении десятков соседских почтовых ящиков, скоро будет стоять ее самодельная лесная красавица и дарить новогоднее настроение незнакомым ей, но таким родным уже Людям. Когда они стали для Тани родными?.. Тогда ли когда она стала родною для них?.. Родною – своими добрыми побуждениями и желанием сделать им что-то хорошее от того просто, что любит их как настоящих родных?.. Тогда ли, когда они стали родными вначале – своими улыбками, добрыми "Здравствуйте", и "А Вам на какой?", и "Всего доброго! Хорошего вечера!", и приятным уютным теплым светом из окон?.. Тогда ли, когда и Таня, и все остальные, ей незнакомые, люди, что с нею живут теперь здесь, в одном подъезде, в одном большом доме, в одном крупном городе, в одном огромном мире, ещё родились только на свет и уже стали друг другу родными – членами большой человеческой семьи, братьями и сестрами в мире небесного своего Отца?.. Таня не знала. Но знала она только то, что была теперь среди людей не одна. И пусть понимал ее только один человек из семи миллиардов, но все же казалось – что могут теперь понимать и все-все. Раз и без этого ей казалось раньше что, все же, может ей близок быть по-настоящему в мире хоть кто-то – то уж теперь, когда кто-то этот, и действительно в ее жизни появился – конечно же кажется что ей могут близки быть и сотни, и тысячи, и миллионы. И все люди в подъезде к ней могут теперь отнестись с пониманием, порадоваться, может быть, ее маленькой, странной затее, ее маленькой странной жизни, что тихо течет рядом с ними, ее маленькому странному сердцу, что билось, одно только до недавнего времени оглашая тишину одиночества, в котором жизнь эта идет. Может быть. Никогда нет каких-либо строгих запретов на чудо внутри и вокруг, и если только позволить себе хоть чуть-чуть в него верить – то ты, зажигаясь желанием чудо какое-нибудь в своей жизни увидеть, начнешь наконец что-то делать и предпринимать, а значит – творить чудеса и сам. И, конечно же, хоть от этого, чудо в твоей жизни будет. Появится обязательно.

Спустив вниз картонное дерево по малюсенькой лестнице что ведет от двери к лифтам, Таня скорей повернула за угол, чтобы установить наконец свою елку… И замерла, не моргая, и только все шире и шире, в течение нескольких долгих мгновений, раскрывала глаза, начиная то улыбаться зачем-то, то наоборот – чуть ли не плакать. Здесь, перед ней, уже стояла ещё одна елка. Картонная. Очень похожая на ее собственную – ну просто очень похожая! И подсвеченная даже, как и ее, изнутри… Здесь тоже было большое количество ящичков – как и на ее деревце, и все – с номерами квартир. И так же – заметила Танечка сразу же – ее номера здесь снова не было. Мгновением позднее чем на собственный номер, она обратила внимание на надпись, что красовалась на верхней части елки – как и на ее собственной та надпись, что гласила о том что картонное деревце сделано для всех жильцов подъезда, и на нем для каждого найдется свой подарок, и оно – от Снегурочки из тридцать седьмой… Здесь, на чужой елке, тоже была надпись – но только другая. Она говорила… Она говорила… Что… Что… Что елочка эта – от всех жильцов подъезда, специально для Снегурочки из тридцать седьмой, и от каждой квартиры – ей здесь свой подарок. Таня глазам своим не могла поверить и… и… не смела даже подойти к своей подарочной елке – не то что бы уж притронуться… Наверное это какая-то ошибка?.. Не может быть – чтобы ошибка. Но и не может быть… чтобы нет. Понятно что мог это организовать всего только один человек в целом мире, и Таня уже понимала что сможет навряд ли отблагодарить его сполна за такое огромное чудо – новогоднее, доброе… Но и он – как он мог это сделать?.. Как?.. Сложно было бы такое организовать – мягко сказано. Скорее невозможно. Но он смог. Значит очень хотел. Почему?.. Таня глядит на свое, очень смутное, отражение в окошке, ведущем на улицу, за которым, по плану, уже должна была в эту минуту стоять, и не может понять – что же в этой, совсем нечудесной, обычной, растрепанной девушке может быть для кого-нибудь стоящим настоящих чудес?.. Что же это?.. Сама Таня вовсе такого в себе не видит… Сама Таня очень сейчас сокрушается, что не заметила вовремя нужного часа – когда ей, и правда, стать нужно было бы исключительной, чем-то ценной, чудесной – не с одиннадцати часов первого января, а тогда – тогда ещё, давно, когда он ее только впервые увидел в строительном том магазине. Тогда ей бы нужно уже, по хорошему, для очень стоящего того человека, стать той, какой бы хотела однажды для любящих ее, правда только в фантазиях раньше, людей. А она не была – не была для него чудесной. Она была для него обычной, а он и обычную эту способен был полюбить так чудесно, так по-человечески добро, так здорово и так сильно… Зачем Таня сразу не стала чудесной – как только сама про себя поняла что она слишком, слишком, ну слишком обыденная?!.

– С Но-оо-овым го-дом!.. – Игорь стоял с небольшой колонкой в руках на верхушке лесенки, что ведет к лифтам, и глядел на нее и две елки с опаской, слегка неуверенно, изучая ситуацию как бы. Немножечко посмотрел, и потом слетел вниз – к их, общей, елке, оставив колонку рядом и начиная уже заниматься окончательной установкой праздничного хвойного. – С Новым годом, Танюш. Давай уже елку скорей подключать… – заметил он, сидя на корточках под бумажным деревцем и нащупывая внутри у него кнопку включения ночника, – А то сейчас скоро должна будет ещё одна часть сюрприза подойти… Не сразу, правда, а по частям уже, явно. В два лифта все точно не вместятся. Ты слишком быстро, просто пришла… Оооо! Ну, красота! – привстал он над елочкой, засветившейся изнутри всеми-всеми своими резными узорами, – Мы думали – ты хоть уж пять минут посидишь, оливье поешь дома, а то и десять. Но ты прямиком сюда!.. Я же тебе говорил, Тань: "ну ты не волнуйся – ну, не спеши. Успеешь." Эх ты!.. – разулыбался ее новый товарищ до самых-самых ушей. – Мы думали все со двора уже зайти. Но какой уж там!..

– Слушай, ты… С Новым годом…

– С Новым годом ещё раз.

– Ты как… это?.. Спасибо…

– Да не за что.

– Это, правда, от всех?..

– Да, от всех.

– Ну… А как?..

– Я потом уже, ладно, тебе объясню? Вот – встречай, пока, первых своих новых друзей. – прислушался Игорь к звуку открывающихся чуть выше дверей лифта, – Может и лучше – что по чуть-чуть со всеми познакомитесь, а не так как я… Слушай?.. А можно пока уже свой подарок взять?

– Ну… Д… а… – не поняла даже – о чем он – Таня. Но было отказывать, в любом случае, не вежливо. – Бе… ри?..

– А то самая низенькая бабушка подъезда уже заждалась. – Игорь снова шагнул к их картонной елке, открыл самый верхний на ней ящичек – тот что звезда – и взял себе маленький Танин конвертик. – Спасибо. – разулыбался опять молодой человек во весь рот. – Мой тоже тебе там… – он указал на верхушку другой елки, – Потом помогу, если что, снять. Я, кстати, надеюсь тебе потом твою личную елку домой на этаж поднять – там сможешь спокойно подарочки по чуть-чуть разбирать. А вот и первые. С Новым годом! – улыбается он уже людям, спускающимся сверху от лифта.

– С Новым годом! – откликаются радостно взрослый мужчина лет пятидесяти шести и его жена со взрослым сыном.

– Вы первые. – замечает Игорь.

– А мы сейчас ехали… С самого верхнего в маленьком – так нас чуть ни на каждом этаже остановили – все к вам. – смеется мужчина таким добрым веселым смехом, что Тане становится моментально тепло на душе.

– Да-ааа… У нас тут произошел небольшой срыв плана, так что будем уже дожидаться всех потихоньку. Знакомьтесь – Татьяна.

– Ааа-аа это Вы?!. – тут же принялись улыбаться ей эти, незнакомые пока что, люди. – Очень, очень приятно! Сергей Федорович, супруга моя – Ксения Андреевна, и сын – Виктор Сергеевич. Будем знакомы! Мы из сто одиннадцатой – на са-аамом верху!

– Очень приятно. Таня. – улыбается Таня, – С праздником вас!

– И Вас, и Вас тоже. Мы к Вам обязательно завтра придем – часа в два. С удовольствием поиграем во что-нибудь! – рассмеялся по-доброму новый знакомый Сергей Федорович и его родные тоже, вместе с ним.

– Вы свой подарок берите. – подмигнул Игорь, который налаживает что-то в колонке, которая уже включена и мигает подсветкой всех цветов радуги.

– Ах да-аа! – соседская семья отправляется к елочке, где развешаны Танины подарки, и открывает свой, сто одиннадцатый, ящик.

– Вот! Ты хотела увидеть – кто первый. Теперь видишь. – улыбается Игорь, а музыка начинает уже понемногу в колонке хрипеть. Молодой человек достает телефон из кармана, чтоб теперь еще в нем донастроить.

– А Вы – наш! – улыбается Тане новый знакомый Сергей Федорович, и кивает на елочку, что исключительно здесь для Тани поставлена, пока его сын и жена раскрывают конвертик и смотрят – что там приготовлено им внутри. – Отличная, кстати, идея – друг другу вот так вот подарки дарить! Я говорю Игорю – может быть так даже и каждый год потом делать: ну, делаем елочку для всех квартир, и все тут друг другу в коробочки что-нибудь оставляют. Пусть мелочь – а все же приятно!

У Игоря зазвучала ровнее веселая новогодняя музыка из колонки, и он сделал громче. С лесенки вниз в это время спустились ещё новые, на этот раз чуть более многочисленные соседи, а за внешним окошечком молодой человек заметил и других, появляющихся из подъезда, людей, и поспешил тоже выйти на улицу.

– О, там у нас кто-то, кажется, по лестнице уже выходит. Пойду позову – они ведь на улице будут ждать иначе.

Соседи, что высадились из лифтов, тоже стали знакомиться с Таней, друг с другом, под музыку пританцовывать, поздравлять с Новым годом друг друга и открывать подарки. Таня, пока что ещё, не в силах была притронуться к своей собственной елке, да и ко всем происходящим сейчас неожиданным чудным событиям – тоже привыкнуть никак не могла. Ей слишком уж много свалилось на голову счастья, а это, порой, так же сильно тебя оглушает, как куча упавшего с крыльца на макушку снега. Она не могла в то поверить, что видит – буквально сразу же видит как люди берут ее новогодние дары, и открывают, и смотрят, и читают послания, и говорят ей за все это, тут же, хорошие вещи… Такого она даже и предположить не могла, а уж тем более – и того что с ней рядом стоять будет елка с подарками для нее от людей Дома.

Дверь открылась, соседи что вышли на улицу с лестничной клетки, откуда сразу можно попасть к внешним к дверям, не проходя через главный предбанник с двумя новогодними елками, вернулись сюда, тоже начали поздравлять и знакомиться, а между ними – и Игорь, который общался уже с кем-то по телефону.

– Ага… Да, секундочку… Тань?.. На секунду… – он подозвал ее к телефону – там на экране какая-то, ей незнакомая, семья с мишурой на шеях и в ДедМорозовских шапочках, махала ей весело и кричала хором: "С НО-ВЫМ ГО-ДОМ!!!", а один, самый младший, очевидно, член семьи, подпрыгивал снизу при этом – то появляясь в кадре, то исчезая. – Это Семеновы – из сорок восьмой. – пояснил Игорь. – Они не смогли тебя лично поздравить – в отъезде – но, все-таки, очень хотели.

– Спасибо… Спасибо большое!.. – ответила Таня и новым знакомым Семеновым, и своему уже давнему другу одновременно, ещё чуточку поговорила через экран, пожелала всего самого наилучшего и взглянула на Игоря очень растерянно. – Это, что?.. Все-все сейчас, что ли, будут?.. – узнала она испуганным шепотом, – Ну… Здесь?..

– Ага. Здесь. Все. Постойте, не отключайтесь пока! – обратился он снова к семье на экране, – Сейчас я вам елку ещё покажу! А после – подарок вам отдадим, как приедете.

И Игорь ушел к самодельному деревцу – демонстрировать его по видеосвязи, а Таня осталась на месте – пытаясь хоть что-нибудь отвечать всем этим людям, которых так много вокруг, и которых так много внутри. Ей внезапно, не только ужасно радостно стало от этого от всего, но и стыдно ужасно за то – что она могла стать для них важным каким-то субъектом – настолько чтоб люди в свою новогоднюю ночь на нее тратили время – столько бесценных минут своей жизни, и праздничной жизни, когда могли бы спокойно ещё отмечать за столом, или просто пойти прогуляться с семьей по зимнему городу, или, хотя бы уж, посмотреть телевизор… Ей стало ужасно стыдно, и странно, и чудно, и дивно, и больно, и сладко, и сказочно, и невероятно, и тяжко, и невозможно легко, и даже страшно немного… Чего только ни было в маленькой Тане в эти несколько, полных событий, минут – чего только внутри у нее ни умещалось, чем только ни были для нее все эти люди, слова, улыбки, подарки, елка, музыка, гирлянды на разноцветных соседских куртках, мандарины которые кое-где чистились в маленькой этой толпе и потом передавались по рукам, и, в конце концов, Игорь, который с опаской поглядывал на нее иногда, но заметив что Таня его видит, тотчас же старался быть абсолютно веселым и разговаривать с кем-нибудь из соседней на самом, что ни на есть, настоящем позитиве. Но Тане, конечно же, видно было что он сильно нервничает. И по ней, уж наверное, тоже отлично заметно – как сильно она поражена, смущена и растеряна. Таня, конечно, об этом догадывается, но сделать с собой ничего вовсе не может. Она улыбается людям, которых становится вокруг все больше и больше, она очень рада им и старается отвечать что-нибудь праздничное на слова поздравлений и благодарности за подарки, но… Но на Танином лице, очевидно, написан страх. Страх, стыд и чуть ли не отчаяние, от которого ей хочется скрыться – не только из глаз всех этих чудесных соседей, но и из их жизней, из мыслей, из памяти… Она не достойна быть тем, кому все это дарят сегодня прекрасные люди на Новый год. Она не достойна любви их и дружбы, внимания и понимания, поддержки и ободрения. Сейчас – когда всюду вокруг Тани чудо – она как ещё никогда ощущает: насколько же нечудесна она, насколько же мало в ней тех, необходимых для сказки, случившейся с ней, добрых качеств, как мало особенного и необычного, яркого и стоящего в маленькой ее жизни. Она просто не стоит всего этого… Да и все. Ей хочется тут же расплакаться перед людьми, что ее окружили, сказать что она не должна быть сейчас здесь, на своем собственном месте, не должна получать то что ей они дарят, не может всего этого стоить, не может ведь никогда ещё и ни для кого раньше не стоила, а теперь?.. Хочет просить прощения за немыслимое недоразумение, которое по глупости она допустила, хочет просить всех людей позабыть навсегда о ней и о том что она, вообще, такая, в жизни была, и… Когда ее, столь желанное, счастье, вокруг появилось так быстро и неожиданно, да ещё все целиком – все одномоментно, и в наивысшей возможной своей форме – Таня по-настоящему ощутила – как невозможно нелепы ее странные, чудные желания, как несовместимы с реальностью, как дики и невероятно щедры к ней самой – так щедры, как к владельцу своему никакие мечты быть никогда не должны…

Вокруг наконец собрались все, кто должен был – стояли вокруг между почтовыми ящиками, стояли в предбаннике ближе к лестничной клетке, открыв дверь, стояли на лесенке что ведет к лифту, а кое-кто – даже у лифта – немыслимо много людей. Прикрутив в колонке музыку Игорь громко сказал что-то вроде "Минуточку внимания!", после чего наконец наступила относительная тишина и молодой человек начал празднично и торжественно вроде бы, но слегка сильно испуганно и растерянно говорить речь.

– Дорогие друзья! Спасибо огромное за то что вы все откликнулись и пришли сегодня сюда… Спасибо большое! Я от души поздравляю вас всех с Новым годом и желаю чтобы все в нашей жизни так складывалось чудесно, как в самой волшебной сказке! А для этого нам нужно просто, вот так как сегодня, допустим, уметь замечать друг друга, ценить и дружить – даже если мы с вами живем в большом городе, где не принято всем друг с другом вот так вот просто знакомиться… но, вы знаете, мне кажется – Танина идея, ну просто замечательная – о том что мы все, раз уж живем в одном доме – почти что семья. Пусть дом и большой, и нас в нем, ну очень много – но все же мы можем дружить хоть немножечко и знать что всюду – за стенкой, над потолком, под паркетом – вокруг нас живут близкие нам и… хорошие… люди. Мы можем быть с вами совсем-совсем разными и совсем по-разному в этом большом доме оказавшимися, но так и в семье – люди могут ведь сильно во многом различаться, и тоже не выбирают родных, как и мы себе соседей в таких… многоквартирных… домах. Поэтому… Будем знакомы! Я верю что в Новом году все мы станем одной, всеподъездной, семьей и подружимся по-настоящему! Урр-рра!?.

– Ур-рра! – откликнулся хор окруживших их с Таней соседей, а за окошком подъезда продолжил далеким эхо это громкое ура чей-то запущенный в небо салют.

– Я… – продолжил Игорь, – Как вы знаете предполагал что мы сделаем Тане сегодня такой небольшой, вот, сюрприз, появившись здесь сразу все вместе и хором ее поздравив, но, видите – получилось что всех она нас опередила. Поэтому… Я уж надеюсь, что капельку хоть, но наш сюрприз удался, и я долго не буду, наверное уж, держать всех вас здесь – может быть кто-то хочет уже снова за стол вернуться, или наоборот погулять, но хочу только вас напоследок ещё раз поздравить, сказать вам спасибо и, Таня, тебе тоже очень большое спасибо от всех нас за твою чудную душу и веру в чудеса, которые мы так легко себе можем позволить, и о которых ты нам к этому Новому году напомнила, и… Ещё раз напомню что все первые десять дней января мы вас всех ждем у Тани и… Надеюсь что будет у нас тогда чуточку больше времени на то чтобы всем познакомиться друг с другом получше и пообщаться. Всех с Новым годом! Здоровья, счастья, любви и самой крепкой, настоящей дружбы!

– Урр-рра!.. – опять откликнулась окружившая Таню толпа соседей, а Игорь с усилием выкрутил пневматическую хлопушку, направив ее в потолок, и толпу сверху присыпало красочным конфети.

Все потихонечку начали с Таней и друг с другом прощаться, расходиться – кто по квартирам, кто напротив – на улицу, а Таня ещё стояла ни жива ни мертва возле двух картонных елочек, но только уже чуточку более не мертва, чем несколькими минутами ранее. Ей стало чуть больше от слов ее нового друга вериться в то что она может стоить всего этого чуда. Ее поблагодарили за то что она всем напомнила о том, как можно дружить между собой, даже если вы незнакомые люди, даже если живете в большом оживленном городе. Возможно что в этом хоть есть, и правда, лишь мало-мальская может быть, но ее ценность. Возможно – хоть этим она заслужила добра, что теперь вдруг осыпалось на нее в немыслимом количестве. Может быть даже елку свою она сможет принять и попробовать убедить себя в том, что подарки – пусть крошечные и не дорогостоящие – от любимых соседей, ею правда заслужены. Может быть у нее даже получится, правда, дружить с ними – с этими незнакомыми но родными людьми – не смотря даже на то что они много лучше ее и достойнее.

Наконец, когда чуть посвободнее стало уже у дверей, и когда Таня больше уже не была занята тем чтоб только со всеми прощаться и напоследок обмениваться новогодними пожеланиями, она обернулась на Игоря, что уже улыбался ей сверху и, поймав ее взгляд, кивнул ободряюще:

– Ну что?.. Видишь, все твои письма уже разобрали. Пожалуй что можно уже уносить нашу елочку. Ну или пусть пока чуточку ещё до завтра постоит – завтра включим на ней ещё иллюминацию и пускай люди радуются. А Семеновы из сорок восьмой возвращаются только пятнадцатого. Так что можно их с елкой не ждать – подарок просто потом заберут. Твою елку нести наверх?.. Будешь дома подарочки раскрывать?.. Ты, чего-то, ничего не смотришь, не берешь?.. Ну, правильно – растяни удовольствие…

– Я… Мне даже страшно!.. – смеется шепотом Таня, украдкой оглядываясь на ещё не ушедших с первого этажа соседей. – А вдруг… Вдруг там что-нибудь намного лучше, чем то что я всем подарила?.. Ведь у меня пустяки запакованы… Пусть и с душой, но ведь… Ох!.. Ну, я понимаю, конечно, что ты сейчас скажешь, мол, не переживай, там же не будет каких-нибудь драгоценностей, прямо… Колец каких-нибудь с бриллиантами… – качает головой Таня шутливо и виновато. А Игорь все улыбался ей, улыбался, а тут вдруг и обмер, но тут же опять улыбаться решил. Наверное по ней ещё слишком уж видно – как сильно она перепугана – вот он и меняется тоже так сильно в лице. – Но все равно… Ох, если бы я знала что ты это все… так… готовишь!.. Ну!.. Ну, спасибо, конечно, огромное!.. Но… Но я даже не знаю что делать… Я бы хоть чуть подготовилась… Хоть бы оделась чуть праздничней, или… Подарки бы сделала чуточку лучше…

– Ещё чуточку лучше? – улыбается Игорь, – Ещё чуточку сверху на чуточку, сверху на чуточку, сверху на чуточку?.. И по итогу подарки везти сюда на самосвалах, тащить на тракторах и в подъезд еле втолкнуть, потому что ты слишком уж постаралась? Ну извини что внезапно. Я понимаю, но… Ну, хотел сделать сюрприз. Ты и так очень красивая – и в этой одежде. Ничего страшного.

– Да… Даже не в этом дело… спасибо… Я, просто… Я слишком простая для этого… Для всего… Ты как их всех смог так собрать и подговорить?..

– А я твою, первую же, идею стырил – всем раскидал по почтовым ящикам письма, и все. Тех попросил написать мне потом, кто согласен, ну или позвонить. Вот и все дела. Я, в общем-то, ничего сам не придумывал. Из нескольких, правда, квартир не звонили – я к ним сам сходил потом. Там, оказывается, в почтовые ящики просто не залазили. Ну, договорились и с ними. Семеновы только вот не смогли – у них путевка в Ростов, они очень, конечно же, извинились, подарок заранее мне передали и, вот, позвонили теперь. Ну, как-то так.

– И ты все это время живешь, получается, прямо в моем доме?..

– Ага. Ну я же тебе говорил что я очень близко?.. – смеется Игорь шепотом, потому что неподалёку ещё до сих пор соседи, и с Таней они разговаривают в пол голоса. – Но высоко, правда. Очень. Мы можем с тобой, если хочешь, ко мне чуть попозже сегодня подняться – там сверху отличный обзор на салюты.

– Спасибо!.. Ну, может быть… Давай только сначала ко мне, я же там оливье уже чуть ни ведро намешала – с собой заберем и пойдем.

– Да, хорошо. Елку брать?.. Нет, я точно возьму чтобы ты посмотрела хоть что-нибудь и… Пошли.

– Да… Давай подниматься ко мне – я чуть-чуть отойду ещё после… Всего этого, знаешь…

– Ну, да. На тебя, прямо, лица нет. Спокойней чуть-чуть относись ко всему, Тань?.. Ну чего ты?..

– Ага, постараюсь…

Они поднялись по коротенькой лестнице к лифту и весело распределились по двум прибывшим лифтам с соседями, что ещё ожидали подъездного транспорта тут же, и вместе с другим уже, новым, картонным деревом, Таня опять оказалась в закрытом лифте и почти в тишине. Игорь что-то хотел, вроде бы, ей сказать, но… чего-то так и не смог заговорить сразу. А Таня, в тиши, так похожей на прошлое одиночество, где только далекие радостные голоса соседей, разносящиеся по подъезду, доносятся до ее слуха чудесным фантасмагоричным эхо, закрыла глаза, чтобы как-то собрать мысли вместе и со сладкой горечью выдохнула. Лифт остановился на пятом, Снегурочка вышла, и Дедушка будущий Мороз вместе с ней тоже, и елочка вынесена была уже из лифта, и дверь наконец-то в квартиру открыта, и елка уже установлена в Таниной прихожей, и Игорь уже моет руки, а Таня… А Таня стоит перед зеркалом и глядит на себя в отражение. Глядит-глядит, глядит-глядит, глядит-глядит, и вдруг как расплакалась – так, что аж в одежде к себе на диван повалилась, едва до него и добравшись, и там сидит, спрятав голову в руки, трясется от сильных беззвучных рыданий. Сама толком не знает – что это и отчего… А Игорь, закончивший мыть в ванной руки, не знает, конечно же, уж и подавно. Он просто пришел и стоит – на нее смотрит. Потом потихоньку присел рядом с Таней на корточки и попытался спросить аккуратно – что с ней вдруг такое случилось?.. И извинился на всякий случай – вдруг он что-то страшное сделал? А Таня не знает – что с ней случилось сама. Только Игорю говорит что не из-за него это точно. А из-за кого?.. Трудно сказать и самой себе: из-за тех ли людей, что сейчас ее полюбили так внезапно и невозможно чудесно?.. Из-за тех ли, что раньше ее не любили так долго и так непреклонно?.. Или из-за самой же себя, что любила всегда, но не знает – как это: быть кем-то любимой?.. Таня сейчас не могла бы сказать. Только что-то сказать рядом пробовал Игорь, но это и у него удавалось с трудом. Наконец, когда Таня чуточку справилась уже со слезами, но не с эмоциями, она прямо на своего знакомого поглядела, просверливая буквально его глаза, оказавшиеся впервые ниже ее, а не выше, своими, и спросила – не у него только, а у всего мира в целом:

– Зачем ты здесь?.. Зачем я тебе нужна?.. Зачем ты мне все это делаешь?.. Я не достойна всего этого, я… Слушай, ну ты не видишь что я обычный, обычный и ужасно… обычный… человек?.. Во мне нет… ничего чудесного… Понимаешь?.. Совсем. Я в этом чуде, ну… Чужая. Я… Я… Я не могу быть в нем. Слушай… Спасибо тебе большое, ты замечательный, чудесный… Вот ты – ты чудесный, действительно… Ты очень чудесный… И я… Ну зачем ты здесь это все делаешь?.. Ты не там… Не здесь нужно… Где-нибудь… еще… Ты, пойми… Ну… Чудеса должны случаться, но… Но не с такими… как я. Понимаешь?..

– Нет. – покрутил головой Игорь, – Не понимаю… Но и понимаю. Ты знаешь, сейчас я хотел – там в подъезде – ещё одно чудо сделать… Себе и… Не знаю – тебе это будет казаться чудом или… Ну, в общем… Я долго его готовил… Не очень-то долго, конечно – ну ты сама понимаешь! Мы тут всего-то знакомы с тобой… Всего-ничего… Хотя кажется что уже ооо-оочень долго… Ну, так вот, я готовил, готовил… А потом… Знаешь, мне показалось в последний момент что я… слишком, наверное, тоже нечудесный. Слишком обычный для этого чуда. Я, все равно, его сделаю, теперь уж… Ну, никуда не денешься – сделаю. Иначе… Иначе уже, одним словом, нельзя. Но я… – перешел на надломленный горький шепот ее новый знакомый, и кажется тоже заплакал. Кажется – ведь в комнате свет так до сих пор и не включили: осталась гореть только лампочка в ванной и света ее хватало на то чтобы нечетко, но видеть лицо, которое здесь, прямо перед тобой, – Я тоже считаю себя абсолютно обычным… Слишком простым, понимаешь, для этого чуда?.. Мне… Мне бы его больше всего на свете хотелось, но я сейчас понял – в подъезде, там… что если со мной оно случится, то я… Я просто… Я не смогу. Я так же, вот, буду реветь и просить тебя понять что я его не стою, понимаешь?.. – Таня слабо, озадаченно кивнула головой, но полностью понять, конечно, точно не могла. Не зная – какое такое для себя чудо планировал Игорь, какие такие мысли кипят у него в голове, какие такие чувства? – Но… Знаешь, мне кажется – нужно себе позволять чудеса. Может быть мы сейчас их себе кажемся недостойными, но… Раз мы кажемся – то ведь мы постараемся стать? Мы постараемся быть лучше, чудеснее, да?.. А если бы нам так не казалось – то, может быть, только и хуже? Ведь мы бы тогда просто расхлябались, да и все?.. Мы бы не стали тогда дальше делать себя лучше, и, значит – стали бы хуже, да?.. Наверное – это правильно. Хотя… – Игорь снова расплылся в привычной своей мягкой улыбке, но только немножечко более грустной, конечно, чем бывает обычно, – Вот сейчас тебя слушал и стало смешно… почти. Как ты СЕБЯ можешь считать нечудесной, Тань, когда ты… Ну, ты первая, в нашем подъезде, по крайней мере, кто догадался устроить всем чудо и постарался его сделать, правда?.. Со стороны – это очень смешно. Если не грустно… Скажи мне, кто же тогда чудесный, если не ты?.. Я, что ли? Или другой кто-нибудь из соседей?.. Мы все ни о чем, почему-то, чудесном не думали, в отличие от тебя, и ты-то из нас и выходишь, при этом, самая нечудесная!.. Тань?.. Ну мы все обычные, что ты?.. Понимаешь – мы все, все обычные. Пока не начнем, наверное, верить в чудо, делать его и создавать. А вот уж если начали – то тогда мы становимся необычными. И ты необычна. Для меня необычна, да и для всех… Видишь как?.. Все соседи, кто о тебе узнал – все подумали что ты чудо, Тань, все тебе благодарны, и все к тебе захотели прийти. Все тоже готовы тебе были сделать свои маленькие чудеса, но в ответ на твое – не просто так ведь?.. А ты – просто так. Ты первая начала и это… Особенно чудно. Ты видишь теперь что ты очень чудесная, или мне ещё объяснять тебе нужно?!. – начал в шутку ругаться на Таню молодой человек. – Ты очень чудесная. Я, не зная ещё ничего ни про то что ты хочешь чудес, ни про то что их делаешь, уже, сразу, понял что ты – чудо. Я почему, думаешь, тогда подошел к тебе там, в магазине?.. Спросить про то, что ты ищешь?.. Ведь у меня уже день рабочий закончился, я, вообще-то, домой должен был, Тань, идти. Но ты… Ты такая стояла, какая-то… Милая, хрупкая… грустная… И чудесная. Понимаешь?.. Пошли. Вставай, пошли с тобой к елке и будем смотреть подарки. Мне нужно тебе кое-что показать. Ладно?..

– Угу… – кивнула Таня.

– Хорош плакать, пора Новый год встречать! – Игорь встал с корточек, направился к выходу из комнаты, но тут замялся в дверях и остановился. – Я сейчас быстренько, Тань, доделаю, ладно, свое маленькое чудо?.. Ну, просто… Ты можешь… Ты можешь, если что… Я, то есть, понимаю, ещё раз, что я для него не совсем подхожу, но… Но если вдруг… То для меня это было бы очень… Ну, очень большим чудом… Короче… Я думал что это в подъезде… произойдет, да?.. Среди всех, но… Подумал что слишком… Ну, слишком и ты сама была какая-то перепуганная, и это ещё на тебя бы сильнее давило… Да и я… Я тоже засомневался что я, вообще, могу это делать. Имею право, то есть. Тань, можно тебе в первую очередь, сразу отдать подарок… от низенькой самой бабушки подъезда, одним словом?.. Тем более что ты потом, без меня, до него вряд ли дотянешься…

– Да. Спасибо… – ещё отходя от своих неожиданных и странных недавних слез улыбнулась Таня. – Я сама хотела попросить достать… Интересно. Но, вообще-то, конечно, не стоило, знаешь… Спасибо. Ты для меня и без всяких подарков, и так очень много сде…

Таня ахнула, замерла на полуслове, и прикрыла ладошками рот. То что достал Игорь из самого верхнего ящичка под номером сто четырнадцать – того что на елке был встроен в звезду – поразило девушку больше, чем все-все-все соседи вместе взятые, кричащие ей хором "С Новым годом!", чем елка от всех жильцов подъезда, которая сделана была специально для нее, чем то, даже наверное, если бы все-все-все жители мира сегодня пришли к ней поздравить и подарить по подарку – перед ней, в руках ее нового друга, который опять оказался вдруг ниже ее, а не выше как это все время бывает, и стоял теперь неловко посреди Таниной прихожей, немножко пошатываясь, на одной коленке, блестело кольцо с каким-то красивым прозрачным камнем, названия которого Таня не знала, не разбираясь в камнях совершенно, и выглядело, в тусклом свете лампочки из ванной, маленькой яркой по-зимнему звездочкой.

– Это… Я, вот, хотел подарить тебе там, сразу… при всех. Но понял что будет нехорошо. Ты ведь не сможешь, тогда, отказаться. А я так хочу чтобы могла. И если… Ну, так и сделаешь… Я пойму и совсем не обижусь, вот честно. А кольцо – это, в любом случае, тебе в подарок. Носи и… Если что – будем дальше дружить, как и раньше. И все. И забудем про… Слушай, надо же было хотя бы уж свет включить… – засмеялся Игорь шепотом и от стыда сразу спрятал голову за коробку с кольцом, – Ну или гирлянду. Мы их здесь с тобой навешали уйму и… А теперь не включил даже. Извини. Я нечудесный до крайности. Поэтому, если что, ничего… Но если вдруг – то… Это было бы настоящее чудо. Тань?.. Что думаешь? Ты согласна?.. Или…

Никогда ещё в жизни так не творила Танечка чудес – так не творила легко и невыносимо тяжко, так радостно и так горько, так невероятно болезненно и целительно для себя одновременно, так неуверенно и так решительно, произнося всего одно краткое слово из двух только букв: "д" и "а", но и столько всего произнеся вместе с ними, что кажется всех в мире слов не хватило бы это расшифровать – никогда, никогда ещё раньше не доводилось ей сделать чудо так именно, как она его сделала прямо сейчас. Никогда ещё в жизни так не было с Таней, чтоб те чудеса, что чудесны, казалось бы, лишь для нее – чудесны были бы и ещё для кого-то. Пожалуй впервые она это, правда, почувствовала – впервые ей было понятно по жутко испуганному, полному надежды и стыда, любви и самоуничижения человеческому лицу перед ней – что чудо, касающееся ее, будет чудом и для кого-то другого. Пожалуй что это – и есть настоящая близость тех душ, что становятся новой семьей: та, когда чудо становится одним на двоих. Когда были две жизни на свете – две жизни, в которых на первый взгляд ничего, вовсе, чудесного нет – просто жизни, и все тут – а потом стали, каждая, чудом для другой. В итоге – людей на земле не прибавилось, жизней на свете тоже, а все же ведь – родилась будто новая – жизнь светлая и чудная – сумма жизней, их между собою взаимодействие и взаимоотношение, жизнь доселе невиданная и чудесная – жизнь новой семьи.

Главный подарок

У папы обычного мальчика Димы сегодня вдруг выдался сложный, энергозатратный и полный волнения день. День стал таким прямо со дня со вчерашнего, когда папа Димы, во первых, узнал что на завтра его могут взять разносить по подъездам листовки, а их будет целых пять тысяч штук, и на все нужен фотоотчет, а во-вторых – что его сына Диму оставить-то не с кем: сестра отказалась, ведь, вот, как оказывается – сейчас далеко: в отъезде. А никого больше нет из знакомых. Выходит что либо отказываться ему теперь нужно от редкой и ценной такой подработки, какую под Новый год отыскать бывает очень нелегко, ну либо оставить четырехлетку дома совсем одного. Какое из двух этих зол ему выйдет дороже – вопрос нерешенный, но все же… У Виктора Федоровича сейчас, по большей части, просто нет выбора. Работа нужна. Деньги тоже. Он слишком уж много потратил напрасно за этот нелегкий и долгий год. Если б знал что лечение все-равно ничего не даст – так и вовсе не тратился бы, но… Заранее знать он не мог, а попробовать ведь был обязан – хотя бы для сына. Ну, что ж теперь делать?.. Сам тратил – так сам теперь должен, конечно же, и восполнять: Новый год на носу, а в квартире шаром покати. До получки ещё долго и, значит, пока есть свободные дни – выходные – он должен пытаться, хоть чуточку, но подработать. Иначе и Диме на праздник совсем будет нечего есть. Тем более – ведь непонятно: под Новый год ему выдастся ли возможность найти хоть ещё что-нибудь из вакансий, или последняя эта – что прямо сейчас подвернулась?.. Да и сестра – неизвестно: вернется ли скоро. Возможно – до первого ждать ее смысла нет. Да и с чего бы он стал загружать человека сейчас, перед праздниками, будь даже и завтра она снова в городе?.. Ведь у нее своя жизнь, и она не должна ее тратить на то чтоб возиться с чужими проблемами и уж тем более – с чужим ребенком. Не будь у Димы каникул сейчас в его детском саду – так все бы, понятное дело, легко решалось, и не было бы здесь совсем никаких больше вопросов. Но с сыном раскладывать в ящики рекламные листовки ты не пойдешь, а дома его оставить… Он оставлял уже Диму на пару часов одного, но вот так – чтобы на целый день, за который, и так ещё не факт что успеет он выполнить план, оставить сына совсем одного – конечно ещё не поступал никогда. Но выхода нет. При взгляде внимательном в их холодильник становится ясно что нужно готовить его к наступающим праздникам, а ребенка, выходит – ко взрослой, самостоятельной жизни. Нет, холодильник не слишком пустой – пока что они ещё тянутся – но вот на праздничный стол накрывать будет, кажется, нечего кроме варенья да каши, соленых огурчиков и колбасы. Уже двадцать седьмое и нужно бы поторопиться, если хочет еду Виктор Федорович раздобыть и подарок ребенку. Поэтому весь долгий вечер вчерашнего дня прошел полностью за беседою с ним о том что нельзя и что можно ему будет делать в квартире, пока что он будет здесь оставаться один, а во время беседы – для папы ещё длились сборы: ведь как к рабочему завтрашнему дню нужно было собраться и взять ничего не забыть, так и квартиру ещё привести, постараться, в то, безопасное максимально, комфортное состояние, при котором оставить ребенка здесь в одиночестве будет чуть менее страшно. Вчера Виктор Федорович в шкаф убрал все ножи и повыше забросил имевшиеся спички, наделал заранее бутербродов и наварил сыну каши, произвел все иные необходимые действия, и провел инструктаж самый тщательный о том – что поесть, что попить, как поесть и попить, где поесть и попить, и, что самое главное – что, где, как и почему есть и пить нельзя категорически. Затем – объяснил в сотый раз как не трогать розетки, как не включать самому плиту, как выключать воду, как не открывать в доме окна, как не открывать даже дверь незнакомым, как…

– А если мама придет – можно?.. – спросил Дима, глядя на папу глазами решительно полными послушания и готовности выполнять досконально все правила до последнего, за одну только возможность остаться на день одному – самоличным властителем съемной Московской квартиры.

– Если мама… То можно. Но только она не придет пока точно, сынок. Так что если придет к тебе кто-то и скажет – что это мама: не слушай, а лучше звони сразу мне.

– Ну… А если она – точно мама по голосу будет?..

– Ты помнишь как было в той сказке про волка и маленьких козлят?..

– Помню. Но мама ведь наша придет и совсем ни с каким ее волком не спутать. Она не похожа. Такими как мама ни один волк никогда не бывает! Они же все страшные, а она – ты сам знаешь какая… А ещё… Я ее точно не спутаю. Я же с ней знаю свое кодовое слово – когда она раньше сама уходила и я оставался: то мы договаривались что я ей скажу слово сок, а она мне в ответ скажет – морковный, если это будет точно она. Это чтоб я другим не открыл… Я, можно, тогда, если мама "морковный" скажет – стремянку возьму, пододвину и гляну в глазок – кто стоит?.. И если не мама – то точно тогда не открою.

– Ну ладно… Уж если она тебе скажет "морковный" – то открывай, так и быть…

Для Виктора Федоровича легче теперь было просто с системой паролей такой согласиться, чем как-то увиливать и пытаться уже в сотый раз объяснить как-то сыну тот факт что его мама теперь уж совсем не придет – и не потому что она заболела, попала в аварию или ещё что-нибудь, что из страшного Дима предполагал – а просто… Ну, просто вот не придет, да и все. Тем более что Виктор Федорович сам даже не знал абсолютно точной причины того, почему же так это выходит. Она говорила ему что хотела бы жить по-другому, и чтобы все было иначе, но кажется в этой семье она просто, наверное, выгорела, и когда появился другой – это было глотком для нее свежего воздуха, а значит – и новой жизнью. Он все это очень даже хорошо понимал и простил, если так можно сказать – но вот той причины ещё, по которой она не хотела сюда возвращаться совсем – даже хоть иногда, ради сына – не понял до этого самого дня. Хотел бы понять, но боялся – вдруг эта причина как раз именно в нем?.. Он знал что старался всегда делать лучше все то что он делал в семье, сам быть тоже лучше, но все претыкалось, опять и опять, в тот холодный, далекий ее взгляд, что был с ней на протяжении всех этих лет – ещё, если он не ошибается, с момента их первого знакомства. Она была видной красоткой, он был никаким в общем-то, и то как он смог, все же, взять ее в жены – другим и ему самому казалось даже ещё большей загадкой, чем то, отчего же она, все-таки, после ушла. Наверное это должно было рано или поздно случиться. И Виктор Федорович уж за то ей безмерно был благодарен, что допустила она его в свою жизнь хоть на чуточку. Осталась ему до сих пор непонятной ещё эта жизнь – закрытой она для него осталась. Тамара с ним никогда не общалась открыто – всегда за душой оставалось чего-то невысказанное и Виктору Федоровичу неизвестное. Есть люди что просто берут от других то, что им в руки дается, но вовсе в ответ никогда не подумают даже дарить и себя. Была, может быть, из таких и Тамара. Не знает того Виктор Федорович и, наверное, точно совсем никогда на земле не захочет узнать. Когда любишь больше себя человека – то жутко его обвинять в чем-то мерзком – гораздо страшней и больней чем себя самого. Всегда хочешь ты человека такого во всем оправдать и заставить себя думать что он ни на капельку не виноват. Гораздо спокойней тебе будет даже принять всю вину на себя, ведь себя ты не любишь так сильно, а значит – не будет так тяжко от этого приговора. Но, думай ни думай, и обвиняй ни обвиняй – тот человек что всегда лишь берет – перестанет однажды брать от тебя, и начнет теперь брать от кого-то другого, кто в силах ему дать ещё больше. Так ровно случилось однажды и с Витиной милой Тамарой, которая просто устала от бедного мужа, который был, правда, весьма работящий, а значит – на первое время ещё мог сойти за какого-никакого спутника жизни, и нашла себе человека достойного, уж поистине, такой хваткой владелицы. Он был помоложе, хотя Виктор Федорович ещё тоже не стар, и всего-то ему тридцать шесть, и не сдай он так сильно теперь, после с ней расставания – так и казался бы, может быть, даже моложе реального возраста, благодаря странной детскости в тихих глазах и наивности. Новый выбранный человек был богаче, красивее, чем бывший муж и, в целом, довольно хорошая кандидатура. В отличие от ее Виктора – новый мужчина имел даже в собственности столичную жилплощадь, что сердце Тамары никак не могло не радовать. К тому же – мужчина тот был тоже очень податливым, любящим и безвольным. Во многом он очень на Виктора походил, но как, если бы были мы, люди, смартфонами – был бы Яша, а именно так называла Тамара по-нежному нового своего человека, его более новою, свежей, продвинутой версией. Он все так же любил ее глупо, безмерно, опасно, как может подросток любить ядовитую воду-шипучку из местного продуктового, и во всем позволял над собой властвовать. Царица Тамара, как Витя любя ее называл – была рада, сверх всякой меры, сменив старый трон под собой на другой – поновей и подороже. За радостью этой – она совершенно махнула рукой на свою, перешедшую для нее в разряд прожитого и забытого, маленькую семью, и сказала так прямо и сразу же Вите, что больше сюда не придет. Он принял тогда эти вести достаточно стойко, спокойно и с выдержкой не похожей на нравы привычного Вити, который бывал с ней ранимым и нежным. Он просто кивнул и сказал что все понял, и Тому спокойно тогда отпустил в ее "новую жизнь", собрав даже в дорогу немножко покушать, потом дожил день точно так же спокойно, отвел Димку спать, накормив вкусным ужином, спокойно умылся, отправился спать теперь сам, и без всяких хлопков и истерик закрыл за собой дверь, и без всяких стенаний и всхлипываний провел эту ночь за закрытою дверью, но только к утру поседел, и взгляд стал у него навсегда совершенно другим. Мальчик Дима сперва очень радовался что теперь у него будет папа седой: будто это и дедушка сразу и папа – два в одном. Но только когда наконец осознал, что теперь для него папа будет ещё и вместо мамы – не только дедушки – так ему сразу стало достаточно грустно. Сын маму ужасно любил – почему?.. Неизвестно. Она никогда не питала к нему, вовсе, каких-либо чувств, хоть отдаленно напоминающих материнские. Но может быть – это просто ему передалось по наследству, от папы. Он так же любил ее безусловно – не замечая каких-либо качеств, способных любовь эту чуть остудить. И жить совершенно без мамы, конечно же, было совсем тяжело. Он даже не знал что она ушла в новую семью – конечно же Витя ему не сказал, ведь и сам до конца ещё в это не верил, и если б сказал теперь вслух – то наверное претерпел бы такой же по силе, ещё один, шок, какой однажды уже испытал от того же известия, прозвучавшего из ее уст. Пусть мальчик не знает – так думал папа – и, может быть, так будет лучше. Но лучше, конечно же, было едва ли. Врать он совсем никому не умел, а уж сыну – подавно. И кое-когда приходилось ему выдавать информацию по крупице в ответ на расспросы. В итоге – давно Дима знал что решила так мама – жить новою жизнью и к ним, сюда, больше не приходить. Про нового мужа, конечно же, Витя пока умолчал. Язык у него бы свернулся в морской узел, и тут же бы стал комком в горле, чуть только попробовал бы он озвучить ужаснейший этот факт. Впрочем – был ли ее новый муж новым мужем, или просто – ее молодым человеком – никто здесь не знал. Уже больше года не слышал о ней Витя совсем ничего и даже не знал – где теперь его Тома живет. Был телефон у него, да и тот, почему-то всегда не в сети если смотришь по мессенджерам. А смотрел Витя чуть ли не по двадцать раз каждый день. Всегда не в сети. Один раз попробовал позвонить – чтобы понять что она хоть жива, и Тамара ответила. Он оправдался что просто хотел ей сказать о забытых перчатках (хотя он, и правда, хотел о них тоже сказать), но услышав что это все мелочи и о них можно не переживать – сладко выдохнул и продолжил жить чуточку спокойнее: с Томой все было нормально – по голосу ее он хорошо очень знал как звучит ее речь в те моменты, когда его царица бывает на пике своей праздничной жизни, и в этот раз голос звучал в трубке именно так. Он выдохнул с некоторым облегчением, но и вдохнул тогда с новой тяжестью: она, значит, просто его заблокировала. Просто, быстро, банально. Наверное ещё позабыла что можно звонки заблокировать тоже. Но… В мессенджерах для него все уж было потеряно. Теперь он туда больше не заходил. Иногда только – пару раз в день – чтобы на фотографию ее чуть-чуть полюбоваться. И… Жизнь, вроде как, потекла вновь своим чередом – перчатки ее перешли из разряда обычных вещей, в разряд драгоценных реликвий, напоминающих дивно о прошлом, звонить он ей больше уже не звонил, опасаясь что вспомнит она о забытой ей функции и утратит он эту возможность – звонить – навсегда, мальчик Дима все рос, и исполниться даже должно было скоро ему четыре… Но вот – жизнь готовила новый удар папе Вите. И, был ли удар этот свежим, отдельным ударом, или же он был лишь эхом, простым отголоском удара, пришедшего первым – загадка. Но он оглушил. Проблемы с сердцем так с ним начались резко, что подготовиться к ним он никак не мог, так начались остро, что жить с ними все становилось трудней и трудней, так начались жутко для Вити, ведь после огромного срока лечения (несколько месяцев только, но как они долго шли!), ему объявили что дальше никак без дорогостоящей операции, а на нее у него совершенно нет средств, да и Диму в случае если он их не найдет, совсем не с кем ведь будет оставить. Лечение съело огромную сумму, а денег и так много не было. Залез даже Витя в кредиты, но к счастью уже из них вылез, и без особых потерь для себя. Но дальше… А дальше – не знал он и сам как же быть. Врачи каждый раз разные здесь давали прогнозы, и Витя не знал даже – сколько ему ждать беды, и на что же он точно ещё может рассчитывать. Сестры сил и средств на поднятие на ноги маленького ребенка не хватит – об этом он даже и не заикался – а отдать Диму раньше времени в какую-то другую семью он просто не мог. Возможно жестоко он поступал, возможно грубо, возможно эгоистично – но страшно любя своего мальчика, он прекрасно знал, что отыщет он новую ему семью сразу – через какие-нибудь там органы опеки – и значит что для него с этим все будет кончено. Без единого любимого человека рядом он просто не выживет – это уж точно. А вот попробовать протянуть чуть подольше для сына – он может и так. При этом прекрасно он понимал – что из-за осторожности его этой по отношению к самому себе, Дима может попасть, случись вдруг что, в детский дом, и мальчику будет куда это хуже, чем если семью ему подыскать чуть заранее. Но, все же… Не будет ли это предательством, тоже, в глазах его Димы – когда папа сам, добровольно отдаст его каким-то чужим людям, сам оставаясь при этом и жив и здоров?.. Ведь малыш не способен все будет понять, что случается во взрослой жизни. Он сможет понять своего папу наверняка, и весьма верно, если тот вдруг уйдет из его жизни не по собственной воле. Но в других случаях… Мысли – сотни тяжелых и страшных обитателей поседевшей до своего срока головы, заметались опять по сознанию Виктора Федоровича, при разговоре о маме и сером волке. Но он их закрыл – отделил от себя до утра, запер в темной одной комнатке в глубине своего Я, и отправился спать, только то из них чуточку позволив себе обдумать – что, может быть, и правильно это теперь: приучать понемножечку сына к самостоятельной жизни. Возможно – теперь это вовремя. Может быть – близко время, а маленький Дима совсем ничего ещё почти не умеет делать сам. А значит – пришло его время учиться.

Утром Виктор Федорович встал в шесть по будильнику, снившемуся ему уже несколько раз в том контексте, что, будто бы он уже прозвучал, а Виктор Федорович его почему-то проспал – не услышал – и от того моментально свою потерял работу. Но вот – он открыл глаза в новой реальности – третьей или четвертой уже за ночь по счету, и понял что здесь – именно в этой – все складывается теперь как нельзя лучше. Он не проспал. Он встал и сидит на кровати, а в окна к нему светит бледный фонарь со двора. Фонарь сам не виден, но свет от него есть, и в шкафу со стеклянными дверцами он отражается так же, как и обычно. А значит – реальность действительно нужная: та именно самая, где у Виктора есть все ему самое нужное и необходимое – сын, вера и ясное сознание. Позавтракав наскоро и зайдя посмотреть – не проснулся ли сын – Виктор Федорович потихоньку отправился в мир – на работу, открыв и закрыв за собой аккуратненько двери, чтоб Диму пока не будить, а на время когда он проснется – оставил записку на двери его спальни, с огромной просьбой все помнить что папа сказал, сесть позавтракать, и как только проснется – ему позвонить. Мальчик Дима умел уже бойко читать, а потому его папа не сомневался нисколечко в том что послание будет прочитано и ответ на него в скором времени будет получен. Будить сразу сына, наверное смысла совсем не имело, поэтому папа сдержался, хотя и хотел ещё раз с него взять честное слово что будет он слушаться и вести себя дома совсем, абсолютно спокойно и тихо. Наверное смысл это какой-то имело бы для успокоения некоторого отцовских нервов, но больший ещё смысл имело как раз не будить это лихо, пока оно тихо и спит да посапывает.

По улицам стылым, зеаювающим первыми открывающимися сегодня дверями подъездов, прошел Виктор Федорович до автобусной остановки и влился в поток человеческий ранний, спешащий куда-то так сонно и вяло, что кажется дивным – как все эти люди ещё собираются как-то работать?.. В метро человеческий этот поток многократно усилился, ведь теперь, как в огромную речку, вливались в него ручейки быстрых струек – автобусы, маршрутки, трамваи и тротуары – со всех сторон, со всех сторон… А от этого Виктор Федорович даже очень взбодрился, ведь ощутил себя одним из множества бурлящих пузырьков в лимонаде из шума, скорости и бодрящего яркого света. В вагоне он, к счастью, успел сесть, пока большая толпа не забила ещё вагон полностью, и теперь – когда предстояло ему путешествие в несколько станций длиной столь комфортное, сколь только и может быть вовсе в метро – Виктор Федорович достал из большой сумки, которую носит лишь на работу с листовками, чтобы туда их грузить и носить с наибольшим удобством, свой телефон, и скорее проверил – не написал ли ему что-нибудь сын. Потом по-быстренькому отписался начальству о том что сегодня проснулся и едет уже на работу, и заложил телефон обратно, чтобы не выронить из рук пока будет искать по карману таблетку, забытую утром и только припомненную сейчас. Когда она была выпита – смартфон снова должен был оказаться в руках, чтобы точно ещё раз проверить маршрут после выхода в город, и, оказавшись уже почти вызволенным из темницы его сумки, вдруг, не опомнившись даже, был вынужден он нырнуть в ее волны обратно. Здесь Виктор Федорович перестал даже думать о карте, ведь вместе с его телефоном он вытащил как-то случайно из сумки письмо – то письмо, что на днях его сын написал, как всегда, Деду Морозу. Письмо ещё не было добрым волшебником зимним прочитано, да и не было вовсе ни кем на земле, потому что на этот раз Виктор Федорович даже боялся читать – что попросит его сын к Новому году?.. На это, скорее всего, средств сейчас точно не будет, да и… Да и, вообще-то, ребенок его сам поставил в безвыходное положение. На днях, когда Дима вручил уже папе письмо и просил передать или отправить его Деду Морозу – Виктор Федорович, который совсем не умел врать, на вопрос: "Ты же отправишь его точно, папа?.." – был вынужден объяснить своему сыну что ничего он и никуда не отправит, а в мире таких персонажей как Деды Морозы и прочие Санта Клаусы, вообще-то, не водится, и что все это просто придумали ради того чтобы дети, которым всегда очень хочется чуда, поверили в то что оно происходит вот так – что подарок, который они получают, приносит не папа, не мама, не дедушка и не бабушка, а волшебный какой-нибудь сказочный герой. Но ведь реальность гораздо чудеснее!.. Что толку что кто-то пришел к тебе только один раз в году, среди сотен и тысяч других неизвестных детей, чтобы один раз по-быстренькому подарить всем подарки, и снова уйти на покой до зимы – когда есть у вас в жизни чудо куда более важное: те близкие люди, что будут всегда рядом… Здесь Виктор Федорович сглотнул… Что… Что постараются и хотят быть всегда рядом, и любят вас каждый день, и что именно эти же люди хотят в Новый год подарить вам подарки?..

"Поэтому – объяснил папа Витя сыночку – проси, если хочешь подарок на праздник, спокойно и прямо, как просишь у Дедушки Мороза – но только у меня. И я с удовольствием его постараюсь тебе подарить, и буду очень рад если сумею. Ведь, все равно – если просишь ты что-то у Деда Мороза – то письма читают родители, а потом тебе покупают то что ты попросил, и дарят, но только не сами – а отдают аниматору что играет Деда Мороза. Гораздо приятнее мне было бы вручить подарок тебе самому. Ведь я люблю тебя больше чем всякий там Дедушка Мороз, которого не существует. И это письмо – я, конечно же, тоже прочту сам, потому что не знаю совершенно – где Деду Морозу, которого нет, его можно отправить. Прочту, Дим, и постараюсь твое желание обязательно исполнить. Но только не знаю вот… Выйдет ли до Нового года, или, может, чуть позже…"

– Как же это – не знаешь где отправлять?.. – почти возмутился сынок, – А там, у большого магазина ящик стоит – и там почта для Деда Мороза! Там можно…

– Ну это… Не видел ещё, кстати… Ну это ведь тоже делают для того только, чтобы родители будто бы взяли письмо чтобы в ящичек этот с детьми положить, а сами смогли прочитать и подарок купить, понимаешь?..

Ещё не закончен на этом был тот разговор. У Димы пока что никак что-то не ослабевала вера в героя зимних сказок, и он продолжал энергично настаивать на том что это именно его письмо обязательно нужно отправить, а не читать, и что исполнить желание мальчика на этот раз папа Витя точно не сможет. Наверное сложно представить себе ту семью, где не дети пытаются маму и папу сломить, добиваясь признания в том что Дедов Морозов в мире не существует – ни одного, и одновременно – существуют тысячи – переодетых, фальшивых – а напротив: ребенок пытается в истине этой обманной о существовании зимнего волшебника устоять. Но… Пожалуй что это одна из реликвий ребенка, оставшихся ему на память о матери – как у отца его всяческие фотографии и забытые перчатки, что все ещё пахнут ее терпкими духами, так у дитя – его вера в существование зимней сказки, которую Тома, единственное что она от себя всегда делала для сына с охотой, ему прививала. Тогда ещё папа был несколько против, и если бы не всецелое обожание им своей жены, то… Виктор Федорович всегда, абсолютно справедливо, в общем-то, считал что вранье ребенку хорошего ничего не даст. Пусть это вранье и не злобное, а напротив – с желанием подарить сыну зимнюю сказку например – но все-таки это вранье. А значит – хорошего из такого ничего вовсе не выйдет. Где есть хоть какая-то ложь – там жди и проблем. И если есть в мире люди, что холодны к своим детям, и от того навыдумывали всяких там персонажей ещё более морозных, но все-таки более теплых по отношению к их малышам, чисто чтобы хоть какой-то просвет в жизни был у подрастающего поколения – так и зачем же тогда эти герои им, что и так могут, сами, любить свое дитя полноценно и сами давать ему чувство опоры, и самостоятельно, без иных проблесков света из сказки, освещать его жизнь своим родительским теплом?.. Что толку – врубать один раз в год на праздники мощнейший прожектор, который заставит глаза детей сверкать, гореть ста тысячами ярких огней, а потом – весь год – оставлять в темноте?.. Не лучше ли каждый же день им дарить тихий и теплый свой свет – пусть немножко и сколько в твоих силах – но чтобы их жизнь и совсем никогда не погружалась во тьму? Виктору Федоровичу казалось – что лучше. А Тома с азартом организовывала Дед Морозов к ним на дом чуть ли не каждую зиму (чуть ли, ведь когда Дима ещё был младенцем – к нему никого не приглашали), и зажигалась, даже сама, немеренным позитивом, как маленькая девочка, честное слово, от встреч с этими идентичными натуральному зимним сказочным персонажем. В итоге – теперь Дима верит в сказку. И с этим так быстро уже ничего не поделаешь. С письмом Витя тоже поделать, казалось, совсем ничего не мог – ведь здесь ситуация просто зашла в тупик. Между "Очень хочу чтоб сбылось!" и "Только ты, папа, сам ни за что не читай!" – надо было бы как-нибудь что-нибудь выбрать. Разубедить сына в реальности Деда Мороза не представлялось возможным, а доводы про людей-аниматоров воспринимались как должное и потивопоставлялось им то – что те люди, конечно же, может быть и искусственные – но ведь есть где-то, все же, и настоящий Дедушка. И читать письмо должен лишь только он. Виктор Федорович было забросил уж все это дело и даже решил не открывать, и действительно, Димино послание – раз его сын так хочет. И, может быть, если вовсе его никто не прочтет и не выдаст подарка – то сын наконец-таки призадумается ещё раз над реальностью сказок, и возможно что это пойдет ему даже на пользу… А может быть, испытуя себя внутренне, ставил папа Витя сам свою щедрость под подозрение – это просто все от безденежья?.. Может быть он боится просто смотреть что написано в этом письме, чтоб ему чуть спокойней то пережить, что он сейчас сыну такого не купит? Возможно он испугался, когда услышал слова о том что папа такого точно не сможет исполнить?.. Может быть. В любом случае – очень уж много дел было в последние дни, и у Виктора Федоровича, в конце концов, просто все вылетело из головы, что касалось письма. Сейчас покупать, что бы то ни было, все равно было не на что, а значит – и читать сейчас было бессмысленно. Да Витя не думал, если честно, и брать с собой это письмо сегодня или вообще когда-либо – но вот, оно вдруг оказалось в его сумке, а значит… Ну, уж наверное только одно это значит – что сын вновь ему напоминает о просьбе: сам кинул конвертик в ту сумку к папе, которую на ночь ещё Витя собирал. И, может быть, даже сейчас он не стал бы читать – в оживленном вагоне, где люди толпятся, и жмутся, и над тобою, сидящим уютненько, нависают как высокие, качающиеся на ветру, деревья, читать детские письма не очень-то, в целом, удобно. Если бы не одно но. Из щели в конверте (а Дима конверты ещё делал так себе… И странно ещё что вообще в этом возрасте делал – где-то примерно хоть, но научился: наверное в детском саду) показалась до боли знакомая папе Вите малюсенькая фотокарточка, с которой глядели на него, одни только высунувшись из конверта, холодные жутко и жутко любимые Томины глаза. От этого даже был выпущен в сумку, откуда едва показался, его телефон, и в обе руки взят конверт. Читать захотелось тотчас же. Откуда там ее фотография?.. Да, пара штук таких – маленьких – было у Димы: он сам ему как-то дарил их, ещё при маме – чтоб были у сына всегда свои фото и мамы и папы… Но отчего она здесь?.. Письмо было вскрыто так бережно и поспешно, как и внутри у папы Вити волнительно, с сожалением и предчувствием чьей-то беды, встрепенулись отцовские чувства. Письмо было страшное, как и все детские письма, своим ломанным почерком, но то что ребенок писал, все равно уже хоть более или менее уверено в своем-то возрасте, папу мальчика даже сперва порадовало. Но вот потом, когда начал читать Витя строки, по листику скачущие как гимнасты на дорожке – то стало оно для него опять страшным – ещё даже более страшным, чем с виду. Писал сын его следующее (с сохранением орфографии и пунктуации автора):

"здрастуй дедужка марос! (не простой восклицательный знак, а ужасно жирный – обросший кучами линий, как дерево кольцами) Я дима чиловек живу на зимле. хачу тибя очень попрасит падарит мне на новый год маму. ана у миня уже ест только нету давно. приведи ее к нам назад я буду очень рад. на новый год или нет но веди. лучше раньше. я саскучилься очень! (опять жирный знак) мама моя красивая, добрая. покажу тибе ее фото чтобы ты знал кого искать. другую ни нада толка нашу. других многа в сад к нам приходит. папа тоже ее очен хочет опят палучит к новому году я знаю но толко в тибя ни верит. он очень мою маму любит и сильно болеет от этого знаю. поэтому нужно висти сюда маму чтоб папу спасти. когда мама придет папа пиристанет пить таблетки и хвататса за серце потому что када ана была он ни хваталса и ни падал. он очень балеит и гаварит что у нас часта нечиго ест паэтаму он работает многа а у миня тагда ни мамы нет ни папы долга. толка садик. а ест всегда ест я ни знаю пачему папа так гаварит что нет я всегда ем он мне дает поэтому у тибя ест не прашу а иначе бы написал что бы ты с мамай взял и паест но ни пишу. можишь папе взят поест патому что он думает что нет. а мне нет. мне нада маму я очинь ее жду и ана не пришла хатя я придставляю что ана и ни ухадила и миня каждый вечер кладйот спать и цилует и инагда са мной играит в игрушки и гаварит. я биз мамы ужэ ни могу. и папа тожи. я знаю что папа в тибя ни верит патаму тибя ни просит а еслибы да то прасил бы давно я видил как он плачит в комнате с мамыными пирчатками патаму что он думал что я играю в игрушки у миня их многа насарог диназавр лев автобус робат есть палицейская машина я чтота тибе магу падарит за то что маму привел. я сибя хараше вел и ни абманывал толка что я тагда в игрушки играл и ешо что ни знаю как блюда свалилос. и все.

с новым годам!!!" (три жирных кольчатых знака)

Виктор Федорович, прочитав письмо, посидел чуть-чуть, глядя на фото, приложенное к посланию, подумал, и полез в карман за ещё одной таблеткой. Совсем скоро пора было выходить, но письмо, аккуратно в конверт снова сложенное и опущенное в волны сумки, осталось стоять, все равно, у папы Вити перед глазами. Что делать с такой странной просьбой теперь – Витя не знал. Дед Мороз здесь, наверное, и правда был необходим. Сам папа не мог бы никак разрешить эту ситуацию, как сильно бы ни хотел этого и сам. Одно только радовало – но как-то до боли, которая даже заставила потянуться ещё и за третьей в карман, радовало – что, оказывается, он в своем горе уже не один. Оказывается – его боль уже знают, а боль разделенная хоть с кем-то в мире – становится чуточку меньше… слегка. Оказывается есть кто-то, кто даже жалеет, наверное, его за простую, содрогнувшуюся от страшного удара, и такую несчастную теперь, эту его жизнь и, не будь этот кто-то своим собственным сыном, которого ты должен бы сам, вообще-то, спасать от душевных страданий и ран, наносимых большим черствым миром (не он тебя – это уж точно) – так стало бы тотчас же легче. Теперь же, когда это был именно сын – стало именно что тяжелее. Так тяжело что и очень легко одновременно. Настолько тяжелая, неподъемная ноша теперь оказалась вдруг перед ним – обязанность разрешения сложной ситуации, сложившейся внезапно, да ещё в чужом сердце, и в сердце ребенка, где хирургия любая должна быть предельно осторожна, тонка – настолько немыслимо огромный груз, что к нему Виктор Федорович даже не смел подступиться, а значит – ему было очень легко. Ее он никак не поднимет, а значит и пробовать нечего. Значит – легко. Он шел по заранее тысячу раз проверенному маршруту, который ещё продолжал проверять уже прямо в моменте по карте, и думал – безумно легко и опустошенно немного даже – о том, как неважно вот это все: и она, и он, и их ссоры, любовь, расставания, измены, когда есть душа, для которой все это лишь только, вообще, и имело бы место быть – душа их маленького Димки. Сейчас отчего-то себя Виктор Федорович чувствовал полным нулём, абсолютно ничем – то ли от того что в себе совершенно разочаровался сегодня: в себе, не способном решить даже маленькую, ничтожную, скромную задачу – сохранить ради сына семью – то ли из-за того что покорность и стыдливое смирение, приходящее в душу с осознанием того что ты небезразличен кому-то, что кто-то болеет за тебя, думает о тебе, заставили его ощущать себя малым, пришибленным, тихим комочком в структуре мироздания – но факт остается фактом: себя Виктор Федорович ощущал сейчас вовсе ничем. А вместе с ним – обесценилась внутренне даже и Тома: она ведь имела значение, как оказывается, лишь только как часть его мира – огромная, лучшая часть – а раз мир целиком обесценен, то и контрольный пакет его акций имеет значение тоже ничтожное. Пожалуй что только лишь сын оставался ещё в мире значимым – ведь он, в одночасье, занял позицию верхнюю во внутренней иерархии Виктора Федоровича – позицию над ним самим: значение верхней, и самой огромной матрешки из целого деревянного расписного семейства: сын был вокруг – сын вмещал папу в себя и давал ему ценность, считая важным в своем сердце, и маму тоже – и маму даже, во многом, уже встроенную в папу, как следующую, мельчайшую матрешку, а мама, действительно, была у него – у папы – внутри… Вот и все распределение. Как бы сыну ещё дать понять что он важен, а вовсе не мама и папа?.. Внутри сына все – он держит семью внутренне, а ни папа, ни мама, не могут. Сын должен понять как-нибудь что все это не стоит его даже малейших волнений – он выше, чем все эти люди вокруг и… Но ведь опять же – теперь это так только лишь в чьей-то парадигме?.. Только в системе мироздания Виктора Федоровича?.. Он слишком уж сильно успел подзапутаться в мыслях, пока шел к работе, и хорошо ещё что не в дороге. Дорога пришла прямо к месту, куда он и должен был наконец-то прибыть, а благодаря этому Виктор Федорович не опоздал. Был риск не успеть из-за того что оттягивал до последнего папа уход свой из дома сегодня, вопреки собственной привычке всегда выходить заранее, но риск этот был, все же, меньшим, чем риск оставлять одного ребенка на произвол судьбы. Хотелось, уж очень, как можно больше сократить срок на который останется мальчик дома один. И как хорошо что пришел он к работе! Как здорово что сейчас есть на что абсолютно отвлечься и вовсе не вспоминать о своих передрягах! Листовок, конечно же, было много, но тяжесть их, все же, была куда легче, чем тяжесть его размышлений и чувств, что до этого тяготили сознание. Шагая по улице к первому дому он очень старался как можно лучше сконцентрироваться на работе и на одной только работе, которой, и действительно, было немало, чтобы не думать про то, что за невыполнимая задача стоит теперь перед ним и Дедом Морозом в одном лице, и что делать в том случае, если с нею (а это – практически и есть единственно возможный вариант развития событий) ему не удастся справиться. И первое время это вроде бы даже ему удавалось. Два первых дома по ходу движения прошел он, усердно раскладывая по ящикам листочки, делая фотоотчет и тут же, по пути, готовясь набрать следующий код домофона, который отыскивать нужно было в присланном ему списке. Все шло хорошо, и дела эти полностью почти поглощали в первое время его сознание и абсолютно занимали руки. Но вот… Случился с ним дом… Дом четвертый по счету. Дом слишком, слишком похожий на тот, где жила его Томочка молодою студенткой, ещё едва лишь с ним знакомой – на дом, под крыльцом у которого он впервые дождался ее, согласившуюся с ним пойти погулять, и под окнами у которого после всегда проходил с замиранием, а если они светили – то вздрагивал так от их света, как от ее, самого милого в мире, взгляда. Дом как-то очень к нему незаметно подкрался и встал в полный рост перед глазами – такой беспощадный, каким только и может быть городское здание. Виктор скорей от него скрылся – в его же подъезде – и, внутренне кляня всю популяцию типовой застройки, принялся самозабвенно рассовывать по почтовым ячейкам листовки с рекламой. Рассовывал, да рассовывал, а ОНА все влезала в сознание между почтовыми ящичками, вокруг них, изнутри может быть даже – Тома, жестоким видением, заполняла перед ним почтовые ячейки, как будто сама была типографскими листовками. В груди стало остро покалывать, и Виктор Федорович ненадолго прервался, отфотографировав достигнутый в этом подъезде результат, чтоб отломить из блестящего блистера пятую за сегодня таблетку (четвертую проглотил ещё лишь завидев знакомое здание-двойник). Был и ещё один дальше подъезд у треклятого дома, и ещё, и ещё… и ещё… К концу всех подъездов закончилась пачка листовок и блистер таблеток, и, не оглядываясь, Виктор Федорович поспешил к следующему зданию, в пути распаковывая новую, из выданных ему в рекламном агентстве. Распаковал бы и новый блистер, но больше уже с собой не было – вчера вспомнал-вспоминал ещё что надо взять, а про них так и не вспомнил. И ладно. Негоже горстями химию глотать. Лучше просто не думать, по возможности… Но получается это не слишком-то хорошо… Как так получилось что было – всего одна жизнь, и всего одна только любовь, а потом стало – две любви и две жизни. И каждая из них теперь просто разбита. Могла бы разбита быть только одна – тогда, когда Витя ещё не являлся ее мужем, когда только-только ее начинал потихоньку просить согласиться, когда несколько раз она твердо отказывала, но все же потом приходила к нему на свидания вновь… Как просто могло бы все в жизни сложится! Он так же остался бы с изувеченным сердцем (а может быть что и меньшею болью отозвался бы в прошлом разрыв, ведь ее причиняла бы только потеря любимой, но не ещё многих лет, сил, эмоций и самых прекрасных надежд, что ушли от него вместе с нею сейчас), но только бы он один. А теперь – он дал начало новой жизни. И жизнь эта тоже, ничем и ни перед кем не провинившись, должна страдать от потери, которой с ней никогда бы могло не случиться, будь Виктор однажды чуть более осторожен на своих жизненных путях. Однажды его Дима мог появиться в другой семье, где, может быть, Виктор Федорович и не был бы столь же, как здесь, счастлив в моменте – пока Тома все ещё была рядом – но счастье, чуть меньшее, растянулось бы, может быть, на весьма более долгое время, и не случилось бы резких тогда перепадов – таких огромных даже для взрослого, и наверное уж гигантских просто для маленького ребенка. А вот теперь – мамы у малыша больше нет, скоро может не стать и отца, а ведь мог бы он жить совершенно спокойно и горя не знать с другими родителями. Пожалуй что нужно теперь Виктору Федоровичу решать не одну только задачу – как подарить сыну маму на Новый год (а эта задача по сути своей невыполнима), а ещё и ту – как подготовить его к тому что и папа, возможно, совсем скоро из жизни его исчезнет. Конечно врачи не давали каких-либо точных прогнозов, конечно они не сказали и точно о том, что худший исход непредотвратим, и Витя не знает ни будет ли это скоро или не очень, ни будет ли это вообще, ни как и при каких условиях будет, если будет. Он знал только то что могло бы не быть, да и то – не наверняка а лишь с наибольшей вероятностью – если отдать просто немыслимые для него деньги за эту, хоть более или менее приемлемую определенность. Определенность – хоть отрицательная, хоть положительная, была бы сейчас как нельзя кстати. Она – даже если бы и со знаком минус – давала б ему хоть примерное понимание того, что ему делать дальше. Хотелось бы сыну не портить ни нервы, ни настроение, и вовсе с ним ни о чем о таком не беседовать, но если… Но ты ведь не знаешь – когда все случится?.. А может быть даже сегодня?.. Конечно же только бы не сегодня… От ужаса этой внезапной мысли "А вдруг прямо сегодня?.." внутри у Виктора Федоровича мозг забил во все колокола и стал винить его в том что не предусмотрел папа Витя такого варианта раньше: ведь сын дома один, а сестре может не догадаться, если что, позвонить, да и приехать ей будет непросто и, в любом случае, небыстро, а других людей нет, а если вдруг с тобой что-то случится – так кто же ему позвонит?.. Кто же скажет?.. Как Дима узнает о том что случилось, как справится с нервами и как действовать будет когда придет ночь, а вот папа его – ещё нет?.. От лавины панических мыслей в груди стало колоть и давить с подныванием только сильнее. Уже Виктор Федорович стал задыхаться – от мыслей и быстрого шага по зимним морозным дворам, полез за таблеткой и вспомнил что нет у него их больше. Ну и ладно… Решил просто меньше стараться переживать – тем более уж по надуманным всяким причинам – и не тратить драгоценное время на поиски аптеки где-нибудь поблизости. Лучше отбегать скорее по всем адресам, раскидать все листовки, и поскорее нестись к сыну домой… Хотя бегать в тяжелой зимней одежде, с тяжелой массивной сумкой наперевес то по морозному воздуху, то по жарким подъездам – оно и само по себе не благотворно влияет на сердце и на дыхание. Тем не менее, если ещё и не прибавлять к тому лишних волнений – то будет наверное даже терпимо. Пока что бежит через двор – Виктор Федорович проверил ещё раз – не позвонил ли Дима ещё?.. Нет. До сих пор. А вдруг что случилось?.. Он посмотрел на время. Или просто спит?.. Наверное – спит. Он, если его не будить – так тот ещё со-оня!.. Но все же… Конечно не может и из-за этого Витя не переживать. Что делается там с сыном, без него?.. Даже если Димка спит – все равно ведь чего только ни может случиться! Соседи зальют, загорится проводка, утечка какая-нибудь газа… Чего только в мире не может быть. И от этого боязно, очевидно. Как бы быстрее ему закончить дела и вернуться домой! Но стопки листовок ещё очень-очень нескоро иссякнут, а после – ещё нужно будет идти и за новыми. Ну, значит – одно только можно попробовать сделать: забыть про проблемы и делать как можно быстрее то что делаешь, не отвлекаясь на мысли – а там, глядишь, все и обойдется.

Спешит по морозным белым улицам от подъезда к подъезду Виктор Федорович, светает вокруг и становится все белее и белее, несутся теперь мимо него бесчисленные электрические гирлянды, развешенные тут и там, уже куда более нежными огоньками, чем в темно-синем воздухе: на фоне светлых тонов – и сами гирлянды становятся тоже светлее. Становятся они будто гирляндами-девочками – гораздо теперь более мягкими, нежными и уютными, чем гирлянды-мальчики темного времени суток. Как странно что все огоньки те же самые, а чувство от них абсолютно другое! Задумался только об этом Витя и даже порадовался было тому что отвлекся на этот, совсем посторонний предмет, но… Гирлянды напомнили старые – те что он видел когда-то, в те дни когда его с Томой мир ещё не был разрушен. Гирлянды тогда и сейчас, как и на фоне различных бликов, красок, тонов и цветов, что сменяют друг друга в течении дня – это совершенно ведь разный свет!.. Виктор Федорович с удивлением для себя это сделал открытие. Вот уже второй год как не видел он в мире таких же гирлянд как тогда – ни одной… И сейчас только впервые сам осознал что не видит. Тогда они были полны изнутри его домом, семьей, теплотой и надеждами – самыми светлыми – сладостью их вероятного исполнения, которому, вроде бы, ничего не препятствует, и сознанию общности с тем, что в будущем твоем занимает место чудесное, дивное и желанное. Тогда ещё были другими гирлянды… Наверное их просто перестали производить – вышли из моды. Теперь гирлянды – холодное нечто: когда-то пустое, тупое, когда-то – до ужаса острое – лезвием по груди. Когда-то он вешал гирлянды и дома – на окна – чтоб Тома порадовалась. Теперь же лежит, видно, в ящике где-то гирлянда, и он про нее даже забыл… Надо будет повесить – хотя бы уж Димка порадуется… Зашел Виктор Федорович и в ещё один дом – очередной – особенно новый, высокий, элитный. И принялся было раскладывать в ящики листики, но тут зазвонил телефон. Наверное Дима звонит наконец. Достал поскорее смартфон, чуть ни выронив стопку из рук – чтобы случайно не пропустить… Но… Опять чуть не выронил стопку. На этот раз – от изумительного факта: отображается на экране смартфона безжалостно близкий контакт – это Тома. Он все ещё выглядит так же, когда на входящий от этого номера смотришь – совсем он, в отличие от гирлянд, с давних пор не изменился, а может быть – стал даже более ТЕМ ЧТО И РАНЬШЕ. Наверное по ошибке звонит?.. А может быть?.. На пару мгновений уж Виктор Федорович чуть сам ни поверил в Деда Мороза – неужто такие случаются зимние сказки?.. Вдруг Тома звонит ему, правда, с желанием именно с ним поговорить?.. Как бы то ни было – сама возможность услышать ещё раз ее (ЕЕ!) голос, не растратив, при этом, запас ее, и так скудного, терпения своим самовольным звонком – просто бесценнна. Стараясь запомнить получше и сохранить в себе этот момент, но при том и не слишком тянуть, а успеть все же взять трубку, пока случайный, возможно, звонок не прервался – Виктор Федорович снял трубку. Хотел заговорить, но голос в горле застрял. Тома первая начала тараторить с того конца провода:

"Дорогой, привет! Слушай, я скоро к тебе забегу, если ты сейчас дома?.. Пакеты пока занесу: чуть к столу на Новый год набрала… Минут через двадцать. Открой, ладно? Я без ключа. Еду из магазина, короче – сейчас твоему Димке боль-шо-оой самосвал там купила – не знаю… Наверное даже больше чем он сам!.. – беспечно смеется, как ни в чем ни бывало, Тома, а Витя ушам своим просто не верит, – Слу-ууушай… А я сейчас подумала – пока там ходила… пока не забыла – у нас же где-то в ящике вроде гирлянда должна эта быть… Ну-ууу, электрическая… На окне ещё, помнишь, висела?.. Я думаю – может ты поищешь?.. Повесили бы – пусть сверкает!.. – и Тома опять рассмеялась своим дивным смехом.

– То… Тома… – едва начал что-то в ответ лепетать Витя, – При…вет… Я… Спасибо большое что позвонила! Я… Очень… Очень рад… тебя слышать. Ты… Приезжай, приезжай конечно – я скоро, я… я сейчас только ещё на работе, но… Может быть отпрошусь, ничего… да… Я, знаешь, как раз только что про гирлянду про эту как раз вспоминал и… Сам думал, как раз – что пора бы повесить!.. – и Виктор Федорович засмеялся так радостно и так отрадно, как не смеялся уже больше года, – А Димка… А Димка – уже большо-ооой!.. Хэ-хэ, знаешь, ты как увидишь его – так наверное удиви-иишься!.. Он сам сейчас – самосвал ещё тоо-от!.. Так что надеюсь – справится… А вообще – конечно не стоило!.. Ты бы пока так – налегке заезжала, а ты… Зачем-то ещё это…

– Ви… Вить, это ты?.. – неуверенно и неловко узнала Тома.

– Да. – застыл, улыбаясь очень нервно почтовым ящикам Витя.

– Вить… Оо-ой, извини… Я наверное номер не тот нажала. Да… Слу-уушай… Неловко вышло. Ещё ведь думала тысячу раз уже стереть, а… Тут у меня, понимаешь, "Муж два" и "Муж один", и я все время в один хочу ткнуть, а попадаю в другой… Только раньше хоть сбрасывала, а сейчас даже и не поняла – за рулем просто, видишь как…

– Да ничего-ничего, я… Я просто подумал что – Дима и… Думаю – вдруг это мне ты… действительно… звонишь?.. Раз… Дима…

– Я… А-ааа, нет! Это Дима – который у Яши племянник. Мы просто к нему в четверг в гости поедем и надо же хоть что-то ребенку подарить?.. Ну, сам понимаешь – ведь праздник все-таки. Мы даже так с Яшей придумали – что он в Деда Мороза оденется, и его сам поздравит. Представляешь как здорово?!. Я и костюм ему уже подобрала – очень красивый. И Яше идет. Так что – скоро поедем… Слушай?.. Ты извини что побеспокоила ещё раз – давай, я уже отключаюсь… Ещё нужно Яше, тогда, дозвониться, а то потом ждать буду где-нибудь в подъезде!.. Давай, извини за звонок, пока…

– По… Да. – не успел договорить свое "Пока" Виктор Федорович, как уже услышал в трубке гудки. Он спокойно убрал телефон в свою сумку, оттуда же достал чуть листовок и начал раскладывать их по почтовым ящикам. – Муж один… Муж два… – проговорил себе под нос Виктор Федорович спокойно, – Значит, все-таки, муж…

Виктор Федорович спокойно пошарил рукой по карману и ничего не нашел. Они с утра ещё закончились. Ну и нечего глотать химию. Начал дальше раскладывать – медленно, сонно, систематично. Закончилась хлипенькая стопка листовок в руках, и он сразу полез за новой – ещё есть уже распакованные, но не вытащенные наружу из сумки.

– Давайте у Вас сразу возьму?.. – улыбнулся ему оказавшийся рядом красивый молодой человек, протягивая за листовкой руку – Моя как раз следующая. – кивнул он на неопыленный пока что шмелем рекламной индустрии ящик.

– Я… Да, сейчас… – у Виктора Федоровича листовки внутри темной сумки чего-то размылись, поплыли и потемнели, а в груди слева очень сильно кольнуло и сжало, продлившись скрипящей ноющей болью, но на автомате он вытащил сразу листовки, и с ними – ещё всякой всячины что лежала в сумке случайно прихватил: пакет, что для похода в магазин здесь был сложен, ключи кажется звякнули тоже об пол, ещё какие-то вещи… Все это протянуто было неловко решившему ознакомиться с рекламной брошюрой жильцу, и он тоже стал расплываться и таять в глазах, а потом резко, как на экране отключенного телевизора, погас и исчез вместе с новым элитным подъездом.

В наступающем мраке Виктор Федорович сам себе постарался внушить: "Только бы не сегодня…"

***

В квартире Московского элитного дома, а именно на десятом его этаже, произошла в тот день такая вот сцена:

Мужчина – лет двадцати шести на вид, которому было на самом деле уже двадцать семь (возможно что он бы казался и старше своего возраста, если бы не счастливые дни в абсолютной любви к дорогому его самому человеку, от которых по-детски наивные, все ещё, его глаза светились особенным, юным светом в последний год с небольшим) сидел на стильной кушетке так собранно и напряженно, что именно в этот момент все старше и старше казался чуть ли не с каждой секундой. На столике перед ним – на красивом, стеклянно-мраморном журнальном – лежали пол стопки рекламных брошюр, чуть расползшихся лесенкой, пакет из дешевого магазина – уже потертый, но ровненько сложенный, ключи и пара пустых блистеров от повылуплявшихся из своих ячеек таблеток, а ещё – письмо. Конверт, неловко склеенный из какой-то цветной бумаги, лист А4 с неровнейшим, скачущим текстом, и фото с красивейшими холодными глазами. Молодой человек думал. О чем – вам пока не скажу. Сейчас, вижу, сами узнаете… Может быть. Если только и можно узнать до конца – о чем мыслит внутри человек. Сначала нам нужно бы встретить ещё одного героя этой сцены, что в новейших, стильных, дорогих декорациях появится буквально вот-вот. А вот и он! А вернее – она. Она вламывается, радостно, в дверь, которая оставлена открытой, и мороз залетает с ней вместе в элитную студию во всем своем, полном, предновогоднем веселье, искристом блеске и звонкой ясности, похожей на бубенцы лихой тройки, несущейся по снегу.

– Ооо-оо-ооой, Яша!.. – ставит красивая стройная женщина несколько новых, блестящих зимней свежестью и хрустом, пакетов с покупками на пол, и, опершись на дверной косяк, пытается отдышаться, развязывая шарф. – Я сто-ооль-ко всего набрала!.. Сейчас будешь смотреть. Ты бы знал – там какие очереди – просто мрак!..

– Том…

– Да и пробки – беда!.. – расстегивает женщина молнии длинных сапогов, начиная, одновременно с тем, сразу и стягивать их со своих ног. – Хорошо ещё хоть от нас близко – так я хоть доехала…

– Том, ты… – начинает опять молодой человек, едва к ней оборачиваясь, не вставая с кушетки.

– Слушай, надо включить чайник – чайку заварю хоть с дороги… – проходит уже мимо него красивая женщина, направляясь к кухонному столу, а по лицу молодого человека пробегает ветер от отлетающей при ходьбе полы ее дубленки. – Пи-иить – жуть как хочу!.. – и она уже пьет, налив просто воды в дорогущий стаканчик. – Яш, ты, может быть, разберешь потом сумки?.. А то я устала, как просто…

– Том, слушай… я… я разберу потом сумки. Ты можешь со мной только чуть сначала поговорить?..

– Да, сейчас… Руки помою. Но только не долго – там нужно креветки убрать в холодильник – испортятся. Но пока пусть лежат – все равно ведь с мороза. Ну-уу как ты тут без меня?.. – прищурилась Тома игриво, не глядя на руки, которые обливает вода, шипящая из крана.

– Том… – Яша тяжело сглотнул и не смог говорить дальше.

– Ну, что-оо?.. Что-то случилось? – расстроенно губки надула Тамара и покачала с шутливою жалостью головой, выключая, тем временем, кран. – Сейчас… Сниму вещи, и мы обо всем поговорим. – она снова обдула лицо молодого человека раскрытой дубленкой и принялась снимать ее же у него за спиной, вешать на стойку в виде деревца возле двери, и болтать о каких-то своих приключениях в большом магазине сегодня. Обрадовавшись снова за этим своим монологом лучше некуда, Тома вернулась к журнальному столику и приземлилась, как птичка на веточку, перед своим Яшей на креслице подвесное – молочного цвета, пушистое. – Ну что? Давай, говори – я тебя слушаю. Чего там в хорошенькой голове моего мальчика делается?..

Яша сразу не смог говорить. И смотреть на нее, кажется, тоже не мог – во всяком случае сразу же отвернулся. Чуть-чуть посидев так, он все же вдохнул глубоко и выдавил из себя:

– Том… Ты почему мне не сказала?..

– Что не сказала? – не поняла Тома, но напряглась. Было много вещей, уж скорее всего, о которых когда-либо и при каких-либо условиях она ему не говорила – во всяком случае по мгновенно же изменившемуся настроению Томы – это было понятно.

Яша ещё раз, ещё глубже вдохнул.

– Что у тебя… сын есть?..

– Сын?.. – с интонацией невинного непонимания выпалила Тома, но осознав что оспорить такой явный факт, раз уж он все-таки вышел наружу, ей вряд ли удастся, подумала что же сказать. – Нуууу....

– И муж…

– Он не муж – мы уже развелись. – настойчиво заявила Тома.

– Ну и мы с тобой ещё не женились – какая же разница?.. Ты же сама говоришь что это для тебя не имеет значения, и сама не хотела, и…

– Яш, ну ведь это в другом абсолютно контексте! Когда все… Когда все ещё только начато и ты не оформляешь отношения чтобы было легче – то это одно… Но они длятся. А если ты их завершил, и уже был развод – то ведь это… А как ты узнал?.. – неуверенно, чуточку боязливо, но все же и жадно до информации столь ее пугающей, все-таки спросила Тома.

– Я… Бог дал. На любое вранье ведь у человека должны открываться глаза?.. Вот Он мне их и открыл. Том?.. На, прочти… Ты давно видела сына?

– Я… – озадаченно принялась одновременно и пытаться разобрать детский почерк Тамара, и тут же придумывать что отвечать. – Ну… Наверное видела когда… – сделать вид что с головой погрузилась в текст и забыла за этим даже договорить – это, пожалуй, было лучшим что могла она сейчас изобрести.

Ещё минутка или чуточку больше прошло в тишине и, как говорится, за чтением – Тома пыталась, читая письмо, разобрать детский почерк, а Яша глядел на нее с очень горьким непониманием, и пытался, наверное, читать по ее лицу – что же там в ней происходит. Практически ничего не прочел. Тамара только покачивала головой, взбираясь и опускаясь по пикам танцующих ломанных строк, очевидно с триумфом отмечая свою каждую достигнутую, покоренную вершину и победу над диковинным шифром, который мешал ей легко понимать слова. Дочитав – она растерянно, вопросительно, виновато, слегка иронично даже, и на всякий случай кокетливо, поглядела на Яшу, который смотрел на нее очень пристально.

– Это о тебе. – не отрываясь от ее глаз объяснил молодой человек. – Вот – твоя фотография.

– Ну… – Тома растерянно приняла пододвинутую к ней по столу фотографию и стала рассматривать – словно в ней тоже было не просто так сразу разобраться, как и в корявом детском почерке. – Это я тут ещё после ночной смены… – оправдалась она и чуть-чуть засмеялась неловко, – Когда студенткой ещё подрабатывала… Поэтому вот… Такая невыспавшаяся – круги под глазами… И как это… все это к тебе попало?..

– Случайно. Мне дали случайно письмо, а из него – из одной щели – твоя фотография высунулась. Том, почему ты мне раньше про все не сказала?..

– Н…у… Я…

– Ты понимала что я не пойму?..

– Ну… Я…

– Ты правильно понимала. Ты знаешь мои принципы… Том… Том… – Яша сошел на дрожащий шепот и стал задыхаться, – За что ты меня сделала грешником?.. За что?.. Ты же знала?.. Ты знала что я… никогда… Никогда, никогда бы не…

– Ну… Ну, Яш?.. В чем же я тебя сделала грешником?.. Каким образом? – улыбнулась заботливо Тома.

– Ты знаешь – каким. Я никогда бы не смог… Ты понимаешь что мне теперь жить как-то с этим?.. Мне понимать что я увел чью-то мать и жену из семьи, что я разрушил жизни… Ты понимаешь?..

– Ну… Ты-то причем?.. Яш… Ты просто слишком уж часто на этих собраниях ваших бываешь!.. Не надо все так принимать близко к сердцу! Всего-то…

– Ты всё знала… Ты это специально?.. Ты ходишь со мной на собрания, ты знаешь как я хочу быть чист, ты слышишь что я хочу и тебя привести к вере, а ты?.. Ты специально?.. Ты облила грязью всю мою жизнь… Ты… Ты разрушила не только те жизни, но и мою. Понимаешь?.. Мне в этом теперь до скончания жизни каяться и как-то… и как-то, не знаю, отмаливать. За что ты со мной так?..

– Я… Ну просто я очень тебя люблю и тебя не хотела расстраивать. Ты же сам говоришь что ты бы тогда никогда, да, не смог меня, Яш, полюбить?.. – пустила слезу Тома и рассмотрела ее, взятую на кончики остренького маникюра. – Ты и сейчас…меня… больше не любишь?.. – заскрипел ее голос как будто бы в плаче.

– Я? Я тебя дико люблю… Страшно люблю. И поэтому мой, этот, грех ещё в тысячу раз хуже, Тома… В миллионы раз. Но… Но больше, действительно, – Яша гигантский глоток сделал, при том ничего не глотав, – не могу… быть с тобой. Сама понимаешь…

– Ты меня больше не люю-юбишь!.. – проныла Тамара, зажав в маникюр переносицу. – И никогда… Никогда не любил!..

– Я… Люблю. Если б только ты знала – насколько, то… Я тебя больше себя, Том, люблю, но… Но Бога – ещё сильнее. Ты должна это понять. Мы больше не можем быть вместе. Ни-ког-да… – прошептал Яша, дрожа.

– Яш?.. Ну как же не можем?.. – прошли слезы Томы, как будто бы и не бывало, – А… Как же Израиль? Мы же в Израиль с тобою летим через месяц?.. Да?..

– Нет, Том, не летим.

– Как?.. А ты же уже деньги собрал и…

– Нет, Том, на них полетит другой человек и… Хотя может быть что и я с ним. Или ты… Не знаю – уж там как решите. Если и вообще…

– Какой другой человек, Яш?..

– Твой муж. Он сейчас в реанимации, и… Если его только получится вытащить – нужно будет, все равно, обязательно делать операцию – иначе никак. Врачи сказали. Ее как раз могут сделать в Израиле… и… Если сейчас его вытащат – то я просто обязан буду все оплатить.

– Как, Яш?.. Ну почему ты обязан?.. Ну кто тебе это сказал?.. Ну? Ты вообще ведь ему совершенно никто и…

– Я – кто. Я тот, без кого бы всего этого не было. И… Даже просто – по Христиански – если бы мне незнакомый, любой человек, с кем меня жизнь свела, нуждался – я должен был бы помочь. А тем более…

– Ну, здесь как хочешь – я в целом не против… Тут делай как знаешь: твои, все-таки, деньги… Но…

– Да, и конечно же сделаю. Если только… Молись чтобы твой муж выжил, если ты вообще умеешь молиться, потому что если нет… если нет… Том, ты не знаешь что сделала сейчас с моей жизнью… Ты все уничтожила… все. Если б ты знала – как я хотел семью, как я жил этим… Том… за что ты так со мной?.. За что ты мне сразу не сказала?..

– Яш… Ма-ааленький… Слушай, – встала с креслица Тома и подошла приласкать своего Яшу, который давно говорил будто даже не с ней, а с пространством – пустым местом. – Ну ты прости-иии меня, ладно?.. Давай мы попробуем просто сейчас все забыть и… Начать новую жизнь, да?.. – гладит его по плечу Тома.

– Какую начать, Тома, новую жизнь?!. Какую начать ты жизнь хочешь, когда ты оставила жизнь?.. Оставила собственного ребенка, который тебя, видишь как ждет… Ты оставила жизнь которую сама родила. Как ты можешь теперь жить по-новому?.. Можешь, живешь, вижу, Том. Но разве твоя жизнь с той жизнью не связана больше навеки? Ты и с мужем своим тоже связана – это Божий закон.

– Ну… Я его больше совсем не люблю… честно-честно!.. Да и вообще никогда не любила. Ты можешь знать – что ты только один мне теперь, и давно уже, нужен… Яш… – обняла его голову Тома, – Ты самый мой лучший, любимый мой мальчик… Яш… – Тома присела на корточки рядом с кушеткой и принялась гладить плечи в хлопчатой рубашке, – Я очень, очень тебя люблю. – шепнула Тома ему в лицо и прижилась щекой к щеке.

– Том… Отойди… Отойди от меня, Тома. – закрыв глаза и содрогаясь от подступающих слез твердо проговорил Яша. – Если любишь, то отойди… И… – он сорвался на плач, но тут же перестал и добавил шепотом, – И больше… пожалуйста… ко мне никогда в жизни не подходи… Никогда. И, если можешь – вернись к своему сыну. Хотя бы к нему. Я не могу тебе диктовать ничего про мужа – это не мое дело… Но хотя бы к ребенку. У него должна быть мать… Хоть какая-то. Тогда, может быть, я тебе и прощу, и… Нет… Ты это знаешь – я просто прощу. Я всегда тебя просто прощаю и… больше никак не могу… Не могу, вот и все… а иначе…

– Ну Яш… – отстранившись нехотя и стоя над ним попыталась свои привести доводы Тома, – Зачем ворошить прошлое?..

– Оно не прошлое, Том – это твое настоящее. Будущее… И не только твое уже, но и мое. Теперь – и мое. Ты должна сделать все, что в твоих силах, для сына. И я тоже сделаю. Ты должна снова с ним жить в одной семье – неважно… с мужем это будет или… нет уже.

– Ты выгоняешь меня, Яш?.. – опять заскрипел голос Томы, – Из квартиры?..

– Нет, можешь жить. Я сам съеду. Сегодня. Пусть будет для мальчика тоже… Ты знаешь где он живет?

– Да. Ну, если они только не переехали… У них съемная квартира была – двушка на севере. Я надеюсь они уже не там – гиблое место… Уж не хотелось бы опять туда возвращаться по твоей воле… Я… Может быть я найду мальчику няню, если… Если вдруг… Витя… ну… И, надеюсь что все будет хорошо. Кстати, а может быть… Есть же у Вити, по-моему, Света – сестра. Может быть ее можно будет просто тогда попросить?.. Она, если что, и с детем посидит и…

– Сейчас. – раздраженно прервал ее Яша и потянулся к зазвонившему на столе телефону. – Алло?.. Да. Да? Ага… Хорошо, да, конечно. – Яша знаком к себе подозвал Тому, включил на громкую и из трубки, начав с полуслова, женский голос спросил:

– …икторович, сейчас передам трубку больному. Виктор Федорович, я подержу телефон – говорите.

– Здравствуйте. – сказал Яша первым. – Вы как?

– Здра… здравствуйте. – потихонечку заговорил Виктор Федорович с того конца провода. – Спа…сибо Вам большое, что… скорую вызвали… Мне передали… Я – уже ничего. Я… Спасибо огромное! Я… Извините что так неудобно вышло… Я не хотел чтобы… Ну, неудобства кому-то такие… Спасибо…

– Да не за что… Это Вы изв… Вам что-нибудь нужно – помочь, привести, передать? Если что я могу сделать – все что угодно, неважно… Звоните если…

– Да, я… Я бы очень хотел попросить – только одно, если можно: Вы позвоните пожалуйста сыну – мне бы ему не хотелось сейчас… самому… чтоб не переживал. У меня сын один дома остался – ему нужно, если Вы позвоните, передать чтобы он сам набрал сестру мою, Свету, и попросил…

– Подождите, простите – ключи… Вы мне дали случайно – это от Вашего дома? Я просто забрал чтоб у Вас где-нибудь потом снова не выпали. Потом думал отдать. Если это от дома – я сам могу съездить и с сыном поговорить, помочь если что. Вы не против? Я прослежу чтобы все было нормально.

– Да, я… Спасибо, спасибо огромное… Я был бы Вам очень благодарен! Если Вы можете на чуть-чуть к нему съездить – проверить, ну, все ли нормально… и тогда… Ну, было бы и вообще замечательно. Спасибо большое… Я адрес сейчас… Вам…

– Не нужно. Вы там же живете, где раньше жили со своей первой женой?

– Да… – растеряно ответил Виктор Федорович с того конца провода. – А…

– Я с Вами потом обо всем, если можно, ещё поговорю. Надеюсь сегодня подъехать под вечер. Нам обсудить нужно Ваш перелет и…

– Какой перелет?

– Я потом расскажу Вам подробнее. А пока мы с женой… С Вашей… Съездим проведать Диму, а Вы отдыхайте. Я вечером все расскажу, не волнуетесь, и все обговорим и… Простите пожалуйста… Все… Извините… Сейчас не могу говорить… Поправляйтесь. До вечера. – положив трубку молодой человек встал, быстро вытер глаза и, схватив с дивана разложенный там костюм Деда Мороза, направился к двери мимо качающегося до сих пор ещё в воздухе кресла, – Говори адрес, поехали.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.