Ева Мустонен
Фантомный синдром

Глава 1

Серая вязкая мгла застилает мой путь, смыкаясь со всех сторон, стоит мне лишь шелохнуться. Боясь коснуться чего-то страшного, я вытягиваю руку вперед, и пальцы тут же тонут в густом тумане, быстро ползущем к запястью. Я иду медленно, почти вслепую, осторожно ощупывая босыми ногами бугристую землю и обходя темные деревья, вдруг всплывающие из ниоткуда.

Не опуская левую руку, затекшую от напряжения, правой я с трудом втыкаю в холодную твердую почву тяжелую лопату, подтягиваясь к ней всем телом, чтобы сделать очередной крошечный шаг. В ладонь впиваются заусеницы шероховатого черенка, будто заставляя меня бросить свою единственную опору, а ноги ноют, гудят, предательски тянут вниз, умоляя остановиться, сдаться, подчинившись туману, позволив ему поглотить меня целиком. Но в голове глухим молотом стучит: «Иди. Иди. Иди».

С висков давит так, словно их сжимают горячими чугунными щипцами. Мне трудно дышать, в груди тяжесть, сил почти нет. Онемевшими пальцами я отираю липкий пот со лба, убирая с глаз взмокшую челку. Мучительно вглядываюсь сквозь мутные силуэты деревьев в студенистую завесу и… вдруг она отступает, рассеивается.

Сквозь поредевшую мглу я различаю темную фигуру: высокий широкоплечий человек стремительно приближается ко мне, и этого мужчину я узнала бы из тысячи. Бросив лопату, забыв об усталости, я мчусь к нему навстречу, сердце бешено колотится, заходясь от счастья, и вот уже сильные руки подхватывают меня и кружат, кружат, кружат, а я не могу оторваться от этих небесно-голубых глаз, в которых искрится знакомая смешинка. «Ты нашлась, душа моя!» – радостно восклицает мужчина. «Дедушка-а-а…» – выдыхаю я, когда он наконец осторожно опускает меня на землю и сам присаживается на корточки рядом. «Устала, родная, ношу-то свою тяжкую нести? – ласково спрашивает дед, кивая в сторону лопаты. – Ну ничего, она нам пригодится, вот увидишь».

Дедушка поднимается, берет увесистую лопату как пушинку и раз за разом легко вонзает ее в замерзший грунт, ставший вдруг податливым под нажимом стального клинка. Выкопав яму, дед склоняется к тонкому иссохшему саженцу, что лежит неподалеку, бережно подносит его к углублению и опускает вялыми корнями внутрь. Я подхожу ближе, смотрю на деревце и не могу поверить своим глазам: полумертвые корни вдруг наполняются силой, стремительно врастая в глинистую почву; ствол саженца крепнет; на голых ветках, быстро удлиняющихся, зарождаются бутончики, тут же превращаясь в пышные розоватые цветки и затем вызревая в крупные ярко-багряные яблоки с блестящими боками. «Помни об этой яблоньке, душа моя. Помни…» – говорит дед, грустно улыбаясь.

Я непонимающе смотрю на помрачневшего дедушку и опускаю взгляд на его руку, что держит ствол окрепшего дерева: она дрожит, темнеет, истончается, постепенно лишаясь плоти, и наконец от нее остаются только голые кости, медленно тлеющие и осыпающиеся на землю белым прахом. Я боюсь поднять глаза на деда, боюсь того, что могу увидеть вместо его лица.

Пальцы мои немеют, в груди камнем застывает вдох, а сердце словно сжимает стальной кулак – бешено заколотившись в попытке вырваться, оно вдруг смиряется и бьется все реже: тук-тук-тук-тук… тук-тук… тук… И наступает тишина. Лишь еле слышно падают к подножию яблони белые пушистые хлопья – то ли дедушкиной светлой души, то ли странного искристого снега. И тело мое, безвольное, ватное, оседает за ним вслед…

***

– Лера-а-а, вставай! Ну давай же, скорее, поднимайся!

Холодная рука схватила меня за плечо и с силой затрясла, а затем тонкие пальцы коснулись моих век, пытаясь их разомкнуть. Я с трудом разлепила глаза, приподняв голову над подушкой: старшая сестра нависла надо мной, нахмурив брови, – по ее лицу было понятно, что случилось что-то нехорошее.

– В школу проспали? Или что? – испуганно прошептала я, взглянув на полутемное окно.

– На сегодня школа отменяется… – тяжело вздохнула Ника и, понизив голос, добавила: – Мама ушла к бабушке, и нам надо собираться. Дед умер.

Я оцепенела, не веря своим ушам. Голова гудела, в горле застыл ком, во рту вдруг стало сухо, и я могла только умоляюще смотреть на сестру, все еще надеясь, что это неправда, какая-то глупая, дурацкая шутка…

– Н-нет… – еле выдавила я из себя: язык не слушался, слов не находилось. Машинально я всем телом вжалась в дедушкину байковую рубашку, в которой уснула вчера. Мне дико захотелось хотя бы так ощутить ее хозяина.

– Лера, мне жаль, но дедушка умер, – повторила Ника. – Это случилось ночью. Сердце остановилось. Мама сказала, бабушке очень плохо, надо идти к ней, чтоб хоть как-то отвлечь, да и помочь надо будет, с похоронами-то… Только одеться нужно теплее: снег наконец-то выпал, на улице очень холодно.

Медленно встав с кровати, не ощущая ватных ног, я подошла к окну, за которым начинало светать. Стекло заиндевело, но сквозь ледяные узорчатые разводы было видно, что все кругом запорошило снегом и от нашего подъезда через двор тянулись глубокие следы – наверное, мамины. На землю, совершенно голую с начала января, а теперь укрытую блестящим белым одеялом, с неба продолжали падать пушистые крупные хлопья, и я живо вспомнила свое ночное видение, невольно содрогнувшись. Тук-тук. Тук-тук. Тук… Сердце сжалось, дрогнуло и затихло. Как тогда, во сне. Я машинально приложила все еще покалывающую ладонь к груди – фу-ух, вроде что-то там бьется. Но тут же испугалась другому ощущению: щеку больно обожгла слеза, быстро скатившаяся к подбородку и затем с гулким звуком капнувшая на подоконник. В ухо кто-то шепнул: «Помни».

Я резко обернулась. Сестра стояла у шкафа и плакала, жалобно всхлипывая, но при этом все же копошилась в одежде на полках, что-то ища.

– Ник, – тихо окликнула я ее, – мне снился странный сон, про дедушку… и…

– Давай потом расскажешь, Лерочка, – перебила меня сестра. – Сейчас не до этого: много дел предстоит, надо все организовать, устроить, ведь бабушка сама не сможет, а маме нужна наша помощь. Нам надо собраться с силами и поторопиться, а я никак не найду эти дурацкие свитера с горлом!

Сестра со злостью стукнула дверцу шкафа, и с верхней полки на нее свалились две пухлые вязаные водолазки, совершенно одинаковые, такие, что мы с Никой часто путали, какая из них ее, а какая – моя. Мама всегда старалась одевать нас в похожие вещи, хотя мы с сестрой разительно отличались друг от друга и внешне, и по характеру.

Ника была точной маминой копией: белокурая, голубоглазая, щупленькая, невысокая – она едва дотягивала мне до переносицы, хотя и была старше на два года. Я же с детства считалась девочкой крупной и в свои тринадцать лет больше походила на старшеклассницу. На мир я смотрела зелеными глазами из-под темной вечно взлохмаченной челки, жалея, что не могу закрыться ею от людей вовсе. Мне хватало собственной вселенной – в книгах, фильмах, воображении, и своими эмоциями я редко с кем делилась. Ника же всегда стремилась к общению, легко контактировала с окружающими, была активна и деятельна. Она запросто, никого не стесняясь, выражала свои чувства, громко, от души смеясь и заражая своим хохотом других, когда было весело, и заливаясь горькими слезами, если было грустно.

Мне казалось, что мы с Никой как два небесных явления одной природы, но разной сути: она – воздушное облачко, пропускающее солнечные лучи через себя и щедро одаряющее теплом и светом всех вокруг, ну а я – хмурая туча, грозящая вот-вот разразиться хлестким ливнем, но почему-то скупящаяся даже на дождинку… Вот и сейчас, узнав о смерти деда, я никак не могла выплеснуть бурю чувств, бушующих внутри, а Ника, дав эмоциям полную свободу и вволю нарыдавшись, словно перезарядилась и уже была готова действовать.

– Так, ну-ка одевайся побыстрее, – скомандовала сестра, бросив мне водолазку, – и выдвигаемся к бабушке. Пока дойдем, может, уже и другие родственники подтянутся – будет не так страшно.

***

Оказавшись около квартиры бабушки, мы переглянулись и обе прислонились к двери, прислушиваясь. Внутри было непривычно тихо, и когда Ника нажала на звонок, его трель, казалось, раздалась на весь подъезд. Нам открыла заплаканная мама, обняла нас и молча удалилась в зал. Мы разулись и последовали за ней.

На диване у балкона сидела поникшая бабушка, в ее растрепанных черных волосах в утреннем свете поблескивала седина, словно голова была припорошена снегом, что все еще падал за окном. Бабушка обернулась, взглянув на нас глазами, полными слез, и медленно кивнула, сжав дрожащие губы. Мы подошли и приникли к ней с двух сторон, не зная, что сказать, но пытаясь утешить ее хотя бы своими прикосновениями. Бабушка всхлипнула и запричитала:

– Нету больше дедушки вашего, девочки, увезли его уже, забрали у меня… Отняли моего Володю, и как же я теперь? Совсем одна-а-а, без него?.. Уйду к нему, уйду! Ох, скорей бы!

Ника испуганно покосилась на бабушку и затараторила:

– Ну что ты такое говоришь, ба? Ты нужна нам, и не выдумывай – жить тебе еще да жить, а дедушка… Царствие небесное ему, мы его всегда будем помнить, но ведь ты не одна – мы рядом, все вместе, и тебя не бросим.

Сестра и мама еще долго успокаивали бабушку, находя все новые и новые утешения и жизнеутверждающие аргументы, а я, не в силах вымолвить и слова, будто оцепенела, уставившись на большую пиалу, что стояла на тумбе у пустой кровати деда в соседней комнате. По краю черной глиняной чаши вился узор из тонких веточек с розоватыми пышными цветами, и над ними возвышались яблоки – крупные, блестящие, ярко-багряные. Точно такие, как в моем сне.

***

Дедушка умер девятнадцатого января 2016 года, и то утро стало в моей жизни самым черным, несмотря на то, что кругом было белым-бело. Снег сыпался с неба так часто и обильно, будто хотел щедро компенсировать свое отсутствие в последние три недели. Но особенно расстарался он в день похорон дедушки, словно пытался заморозить мою и без того заледеневшую душу.

Я все смотрела на тщедушное тело в гробу, обложенное искусственными вычурными цветами, и никак не могла поверить, что этот истощенный мужчина с узловатыми пальцами, скрещенными на худой груди, и есть мой дед – некогда крупный, статный, широкоплечий, каким я привыкла его видеть.

Еще настороженнее я вглядывалась в лицо дедушки, больше похожее на нелепую восковую маску, сделанную небрежно, будто неумелым, бездарным мастером. Я не узнавала деда – со впалыми щеками, заостренным носом, синюшными губами он казался мне совершенно чужим человеком.

«Куда делась ямочка на подбородке? И складка у переносицы? А волевой подбородок? Где он?! Какое-то бесформенное, помятое лицо…» – недоумевала я, стесняясь спросить обо всем этом маму или тем более бабушку. Они обе, как и остальные наши родственники, будто вовсе не замечали, что хоронят совершенно другого, какого-то постороннего мужчину.

В конце концов, умом понимая, что столько взрослых не могут ошибаться, я все же предпочла думать, что в глубокую яму закопали именно чужого старичка, а мой дедушка просто куда-то уехал – может, подлечиться, встретиться со своими давними друзьями, ну или еще по каким-то делам. Или же он вообще каким-то невероятным образом взял и переместился в мои сны, но уж точно не остался лежать в могиле под холодной землей, укрытой снежным покрывалом.

***

Вечером я рассказала Нике о своем странном видении про деда – первом в моей жизни сне, в котором я ощущала себя и все вокруг настолько реалистично.

– Вот же фантазерка! – хмыкнула сестра и тут же, словно испугавшись, что я обижусь, погладила меня по голове и ласково сказала: – Лер, просто ты сильно переживаешь, но не плачешь, не даешь выхода своим волнениям… Вот твои эмоции и отражаются в твоем же воображении, только несколько иначе, ведь надо же им хоть как-то проявляться, понимаешь? Дедушка неважно себя чувствовал в последнее время, и ты беспокоилась о нем, но ничем не могла помочь. Поэтому во сне подсознание нарисовало тебе деда счастливым и здоровым, каким он был раньше, каким ты хотела бы видеть его наяву.

Ника зачитывалась книгами по психологии и большинство вещей старалась объяснять именно с этой позиции, совершенно не веря в мистику. Только вот ход ее мыслей меня совсем не устраивал.

– Ник, ну а физические ощущения? – не унималась я. – Во сне я реально задыхалась, руки немели, а сердце… оно то бешено колотилось, то сжималось и затихало, как будто вот-вот прекратит биться. А ведь дедушка… Он же умер от остановки сердца…

Сестра нахмурилась на миг, но тут же нашлась что ответить:

– Слушай, я, конечно, пока еще не великий психолог и в медицине разбираюсь не очень, но, кажется, и тут есть вполне логичное объяснение, – улыбнулась она. – Знаешь, есть такое понятие – фантомный болевой синдром. Ну, например, когда у человека ампутирована рука или нога, а он как будто продолжает чувствовать в них боль…

– При чем тут… – попыталась было возмутиться я, но Ника перебила меня, поспешив продолжить свою мысль.

– Погоди, Лер, не кипятись, – выпалила сестра, приложив ладонь к моим губам, не давая мне вымолвить и слова. – Я не знаю, как это называется по-научному, но, думаю, ты как бы ощущала нечто подобное фантомным болям, только немного в другой плоскости. В комнате нашей было душновато, да ты еще и спала в неудобной позе, почти уткнувшись в подушку, с заломленными руками – я же видела это, когда подошла тебя будить. Ну вот… Твое тело просто сигнализировало тебе о том, что ему плохо… И дедушкина смерть тут совсем не при чем, не могла ты чувствовать его физические ощущения в этот момент, такого не бывает.

– То есть ты хочешь сказать, что во сне мой организм зеркалил собственный физический дискомфорт, а разум – душевный? – прищурилась я с недоверием.

– Именно! – торжествующе воскликнула Ника. – Ты красиво выразилась, сестричка, правильно уловив суть, ведь сны – это всего лишь отражение нашего состояния, телесного и эмоционального!

Рассуждения Ники выглядели довольно логичными, но все же что-то во мне сопротивлялось, не хотело принимать ее выводы, и я отправилась в зал, к маме. Она внимательно выслушала мою историю, порылась в своем старом соннике и сказала:

– Знаешь, иногда наши сны символизируют что-то и даже предвещают некие события: люди давно это подметили, но толкуют видения по-разному и не в прямом значении, а в переносном. В моем соннике написано, что копать во сне землю – это к смерти, к похоронам, – вздохнула мама. – А снег… Снег к новостям. Но уж точно не к тому, что к утру и впрямь все заметет – погоду и синоптики-то не всегда верно прогнозируют, что уж говорить про девочек-школьниц, у которых к тому же хромает успеваемость по всем предметам.

– А как же дерево, мам? – все еще не сдавалась я, проигнорировав намек на мои плохие оценки. – И яблоки? Красные, точно такие, как в моем сне? Они лежали в глиняной миске у деда на тумбочке…

– Это просто совпадение, дочь. Дедушка любил фрукты, и яблоки в том числе, ты прекрасно это знаешь. А черная чаша с узорами из веточек – да мало ли, может, запомнилась она тебе когда-то, а потом вот и приснилась в виде саженца с розоватыми цветочками, созревшими в плоды. Ну или…

– Или что? – встрепенулась я, с надеждой заглядывая в мамины глаза – небесно-голубые, со знакомой искринкой, как у деда.

– Все символично, Лер… – грустно улыбнулась она. – Дедушка – глава нашего рода, он посадил вместе с бабушкой семейное древо, пустившее корни и разветвившееся, мы с вами – и есть его продолжения, частички, плоды, в которых смешались гены обоих «садовников». Тебе, кстати, больше досталось от бабушки: ты очень похожа на нее в юности, – ласково сказала мама, взъерошив мою черную челку. – Может, поэтому дед и выделял тебя, любил сильнее остальных. Нам всем будет очень не хватать его. Но я рада, что ты переживаешь эту утрату достойно. Я боялась, что тебе будет труднее всех принять его уход, смириться с этим…

Мама всхлипнула, а я опустила глаза, испугавшись, что она поймет по моему взгляду, что я вовсе не смирилась со смертью деда, а просто не поверила в нее.

– Только, пожалуйста, не говори об этом своем сне бабушке, не расстраивай ее, она и так еле держится, – попросила мама.

Кивнув, я обняла ее, чмокнула в щеку и направилась в нашу с сестрой комнату.

***

Ника уже спала. Чтобы не разбудить ее, я тихонько, на цыпочках, подошла к подоконнику и едва не обожглась коленками о горячую батарею: топили так сильно, будто мороз лютовал не на улице, а в самих квартирах. В комнате было невероятно душно. Я приоткрыла форточку, улеглась на свою кровать и стала смотреть в окно.

Уличный фонарь разрезал темноту лучом тусклого света, в котором искрились большие снежинки, медленно кружащиеся в воздухе. Они смешивались друг с другом, превращаясь в крупные хлопья, оседающие вниз мягко, плавно, словно танцуя загадочный зимний танец. Я следила за ними взглядом, веки мои тяжелели, опускаясь все ниже и ниже, и наконец сомкнулись совсем. Я погрузилась в сон.

***

Снова туман. Он обвивает меня плотным серым коконом, сковывающим движения. Но я знаю, что надо идти вперед, чтобы найти деда и его яблоню, и сильнее сжимаю черенок лопаты, опять оказавшейся при мне. Я уже не опираюсь на нее, а просто тащу за собой, чувствуя, что она зачем-то нужна. Шаг, другой, третий. Не видно ни зги, даже редкие деревья тонут в густом полумраке, возникая передо мной внезапно, пугая этим появлением и вновь исчезая позади. Напряженно всматриваясь в каждый ствол, я надеюсь угадать ту самую яблоню, но попадается все не то: кора сухая и безжизненная, а голые ветки без всякого намека на листву или плоды тянутся вверх и вязнут в непроглядном мутном куполе.

Я иду долго, очень долго, думая лишь о дедушке, но мгла все не рассеивается, а только сгущается еще больше, будто пытаясь напрочь запутать меня, поглотить, не дать отыскать того, кого я так хочу увидеть. Отчаявшись встретить знакомую фигуру, я со злостью втыкаю лопату в твердую землю: клинок входит в нее едва ли на четверть, я со всей мочи нажимаю на него голой ступней, пытаясь вдавить глубже, но мерзлая почва не поддается, а пятка гудит от холода и боли. Я снова и снова стараюсь выкопать яму, в надежде найти в ней хоть какой-то дедушкин след – пусть даже его гроб или корни той самой яблони, но все тщетно: стоит мне вытащить лопату из грунта, как тот смыкается, не позволяя нарушить свою целостность…

Выбившись наконец из сил, я опускаюсь на студеную землю. Хочется плакать, но одинокая слеза, скатившись до подбородка, застыла на нем сосулькой. Я пытаюсь крикнуть, но не могу: горло заиндевело, язык онемел. Я не слышу даже собственного дыхания и больше не в состоянии шелохнуться – тело будто окоченело и вот-вот вмерзнет в ледяной туман, слившись с ним в единое целое…

***

– Лера, очнись! Лера, Лера! – донесся до моего сознания тонкий встревоженный голос.

Чья-то рука снова трясла меня за плечо. Мои веки дрогнули и разомкнулись.

– Ты с ума сошла, что ли?! – возмущенно шипела сестра. – Посмотри, что ты натворила: полкомнаты в снегу, у нас холодрыга как на улице! Зачем форточку открыла, дуреха?! Хорошо хоть, я под одеялом была, а вот ты заснула прямо на покрывале, вся как ледышка теперь. Ну-ка быстро вставай, беги в ванную, под горячий душ – и растираться. Не хватало еще заболеть!

Меня и впрямь колотило от холода. Голова гудела, руки и ноги не слушались. Я недоуменно огляделась: форточка была уже закрыта, но на подоконнике лежал внушительный сугробик и от него тянулась снежная дорожка почти до моей кровати, стоящей ближе к окну, чем кровать сестры. Видимо, ночью поднялся ветер, он-то и открыл форточку настежь и намел в нашу комнату столько снега, сколько успел, пока рано утром не проснулась Ника. Со свойственной ей энергичностью, сестра сгребала теперь с подоконника все это белое нашествие в большое ведро, сердито поглядывая в мою сторону.

– Ник… – жалобно начала я. – Мне снова снилось то странное поле. И я замерзла в нем чуть ли не намертво…

– Ну? И что я говорила? Фантомный синдром, а все оттого, что кому-то ночью было слишком жарко в комнате, и этот «кто-то» устроил тут настоящую Арктику, – усмехнулась Ника. – В ванную, быстро! – шикнула она, сверкнув на меня голубыми глазами, и я, мигом накинув на себя байковый халат, вышмыгнула из комнаты.

…Теплые струи воды стекали по моему телу, согревая кожу, но на душе было по-прежнему зябко, невероятно погано. Я тосковала по деду, и, хотя отказывалась верить в его смерть, горечь и обида переполняли меня: как, как он мог вот так просто взять и покинуть меня, исчезнуть, спрятаться куда-то?! Оставить меня и в этом, настоящем мире, и в мире моих туманных снов? Яблоню посадил – и та пропала, нет ее нигде, сколько бы ни блуждала я в этом странном бесконечном поле среди бесплодных темных деревьев под серым необъятным колпаком. Там нет ничего. И никого. Только я одна и моя боль, не проходящая даже после пробуждения.

Выключив воду, я обтерлась махровым полотенцем, высушила волосы и поплелась на кухню, из которой доносился запах яичницы. Мама уже ушла на работу, а Ника суетилась над плитой, гремя сковородкой и чайником. Увидев меня, она мило улыбнулась, будто и не было никакого ЧП с открытой форточкой, и привычно затараторила:

– Так-с, ну вот, завтрак готов – ешь скорее, и погнали в школу, а то опоздаем.

Я послушно уселась за стол, затолкнула в себя пару кусочков яичницы, отпила кофе. Ника нетерпеливо смотрела на меня и демонстративно постукивала пальцем по своим наручным часам. Глубоко вздохнув, я отставила тарелку в сторону и отправилась одеваться.

Глава 2

Дни тянулись невзрачной серой лентой: школа-дом, дом-школа, снова дом… Уроки, уборка в комнате, опять уроки, вечерами бездумное чтение книг, которые вдруг стали мне неинтересны, а по выходным тяжелые походы к бабушке. Тяжелые, потому что каждый предмет в ее квартире напоминал о дедушке, и с его смертью бабушка будто погасла и жила на автомате, как молчаливый робот, которому неведомы никакие чувства, кроме всепоглощающей скорби, ну а я была точно такой же, и когда мы встречались, атмосфера и вовсе становилась невыносимо гнетущей. Потом я вновь возвращалась к своим незатейливым алгоритмам и маршрутам, механически выполняя кем-то заложенные в мой разум функции, по будням курсируя между домом и школой, а по выходным опять приходя к бабушке и погружаясь в скорбь. И так по кругу.

Мама часто задерживалась на работе, в своем ателье, домой приходила уставшая, печальная, но, даже не отдохнув, снова садилась что-то шить на своей старенькой швейной машинке, которая тарахтела до самой полуночи, а то и дольше. Мама тоже напоминала мне робота, только запрограммированного на выполнение других задач, более технологичных и трудоемких в отличие от наших с бабушкой.

Сестра же моя постоянно пропадала на каких-то бесконечных семинарах, секциях и кружках, а вечерами тоннами поглощала учебники, немного сердясь, если ее что-то отвлекало, и тут же вновь с головой погружаясь в свои толстенные фолианты. Ника была, пожалуй, самым интересным экземплярчиком из всей нашей роботизированной семьи: заточенным на беспрерывное получение знаний, обладающим неисчерпаемым запасом позитива и энергии, и порой мне казалось, что подпитывалась она этой энергией как раз читая свои заумные книжки. Да-да. Стоило моей сестре засесть за какой-нибудь учебник, как ее лицо сразу приобретало донельзя просветленный вид, будто Ника коннектилась со страницами и с их помощью заряжала свой внутренний аккумулятор.

Пока мама беспрестанно работала, а Ника усердно грызла гранит науки, я, как и бабушка, продолжала пребывать в унылой прострации, избегая даже общения с подружками. Ну конечно, они у меня были, несмотря на мою природную замкнутость. Раньше мы часто гуляли, ходили на каток, в кино или парк, но теперь это все казалось мне никчемным и совершенно бессмысленным. Я была под корень подкошена своим горем, и занимало меня только одно – мои загадочные сны, участившиеся после смерти деда. В них я пыталась отыскать если уже не дедушку или ту самую волшебную яблоню, то хоть какую-то зацепку, хоть какой-то намек на то, зачем я в принципе почти каждую ночь оказываюсь в этом туманном пространстве, босоногая, да еще и с тяжеленной лопатой с шероховатым черенком.

Сны мои были донельзя однообразны: я бродила по пустому полю, изредка натыкаясь на деревья, терпя ноющую боль в висках, руках и ногах, уже без страха, но все еще с надеждой встретить хоть кого-то. Ориентироваться на местности было невозможно, ведь каждый раз, засыпая, я оказывалась окутана все тем же вязким туманом, не понимая, с какой именно точки начинаю путь, и единственное, что мне оставалось, это пытаться менять вектор движения. Иногда я шла вперед, иногда влево или вправо, пробовала идти и в обратную сторону, развернувшись вспять в самом начале сна. Но результат всегда был один и тот же – нулевой: я не видела никого и ничего, кроме темных стволов деревьев, чьи кроны прятались в тумане где-то там, вверху. Все мои перемещения были тщетны.

– Ау-у-у! Есть тут кто-нибудь?! – однажды закричала я что есть мочи, отчаянно желая услышать хотя бы шорох в ответ.

– Ау-у-у! Есть тут кто-нибудь?! – многократно повторило эхо моим же голосом и моими же словами. И в воздухе вновь повисла звенящая тишина.

– Черт побери! – с досадой заорала я. Как и стоило ожидать, фраза тут же прилетела обратно, будто хлесткая оплеуха, и, повторившись несколько раз, утонула в безмолвии тумана.

Впоследствии я еще не раз пыталась докричаться сама не знаю до кого, но туман возвращал мне лишь мои собственные возгласы, и я прекратила эти напрасные звуковые эксперименты.

Бесполезной ношей мне стала казаться и лопата, громоздкая, с грубо отесанным длинным черенком, доходящим мне, тринадцатилетней девчонке, почти до макушки. По этой причине опираться на лопату как на посох я не могла, втыкать же ее в мерзлую землю было все труднее, а тащить за собой – неудобно, да и незачем, ведь после многих неудачных попыток выкопать в этой туманной полупустыне хоть неглубокую ямку я поняла, что это бессмысленное занятие. Поэтому со временем я стала попросту оставлять лопату там, где оказывалась в самом начале сна, и брела по сумрачному полю, учась двигаться по его скользкой поверхности безо всякой подстраховки. Впрочем, и это занятие не приводило меня ровным счетом ни к чему, кроме боли в сбитых лодыжках.

Обычно по утрам после очередного такого сна я просыпалась в ужасном состоянии, как будто накануне в сотни раз перевыполнила нормативы по физкультуре, ну или участвовала в какой-то эпической битве, отчего дико болела голова и невыносимо ныли мышцы. Я долго лежала в кровати со страдальчески-задумчивым лицом, пытаясь справиться с неприятными ощущениями и мрачными мыслями.

– Лер, ты чего? Опять блуждала всю ночь в тумане? – сочувственно спрашивала Ника, наблюдая мои муки. – Может, пора уже не обращать внимания на эти видения? Глядишь, они и прекратятся.

– Мне кажется, что это поле и деревья снятся мне не случайно, – с грустью пыталась я объяснить сестре то, чего и сама не понимала. – Ну не могут же просто так повторяться одни и те же сны, с одним и тем же сюжетом.

– Согласна, это странно, – прикусывала губу Ника, но тут же находила аргументы, которые, конечно же, были связаны с психологией: – Я думаю, что это все – отражение твоей депрессии, ощущения одиночества, боли и пустоты в душе. В этих снах ты ищешь то, чего отыскать нельзя, увы… Дедушку не вернуть, но ты, видимо, подсознательно никак не хочешь это принять, вот и мучаешься, скитаешься в поисках невозможного. Кроме того, ты разогнала всех своих подруг, максимально ограничила круг общения, даже меня и маму избегаешь в те редкие минуты, когда мы все дома. А с бабушкой вы и вовсе как сговорились играть в коллективную молчанку, а могли бы хотя бы друг с другом общаться на какие-то отвлеченные темы. Вам обеим кажется, что с уходом деда вы остались совсем одни и мир померк. Но ведь это не так, Лер! И ей, и тебе пора начать наконец жить настоящей жизнью, а не где-то там, в далеком прошлом или ночных фантазиях…

Конечно, умом я понимала, что в словах моей сестры есть логика, и после очередной такой особенно пламенной речи Ники в какой-то момент я решила бороться не только со своим упадническим настроением, но и с бабушкиным. Мы начали гулять по выходным вдвоем, занялись чтением одних и тех же книг, которые потом увлеченно, а иногда даже очень горячо обсуждали. Постепенно мы перешли и на многие другие темы, за исключением моих снов – о них я никогда не рассказывала бабушке, помня просьбу мамы не расстраивать ее. Совместные прогулки и всякие философские беседы сблизили нас с бабушкой и вдохнули частичку умиротворения в наши души. Мы обе стали оживать.

Через какое-то время и к своим туманным снам я научилась относиться спокойнее, тем более что они по-прежнему не отличались оригинальностью: я видела все то же поле в серой мгле, редкие темные деревья и… все, ни единой души. Лишь однажды, заснув прямо в мамином ателье, где я дожидалась ее после долгой рабочей смены, во сне мое сердце екнуло от радости, но только на миг. Когда привычный туман внезапно рассеялся сам собой и впереди средь серых стволов деревьев показалась чья-то расплывчатая фигура, я ринулась к ней сломя голову, но… пролетела сквозь этот мутный силуэт, рухнув наземь и почувствовав вдруг дикий озноб, охвативший меня до самых костей. Я не успела даже толком разглядеть, кто это был, заметив только белую шелковую кофточку на незнакомке и ее вьющиеся темные волосы, прядь которых она отбросила с плеча. И, сколько бы ни искала я затем проскользнувшую фигуру в поле, сколько бы ни кричала, ни звала, найти ее так и не смогла. Проснувшись, я с удивлением обнаружила, что задремала рядом с остатками белой гладкой ткани, и обескураженно уставилась на эти обрезки шелка.

– Ма-ам… – ошеломленно протянула я. – А что это за выкройка была? Ты кому-то шила кофточку?

Мама растерянно посмотрела на меня, похлопав ресницами.

– Ну да, офисную блузку, – удивленно ответила она. И обрадованно добавила: – Ты научилась разбираться в выкройках?

– А кто ее заказывал? – заторможено поинтересовалась я, проигнорировав мамин вопрос.

– Да я уж и не помню, – пожала плечами мама, – это пару недель назад было. Вроде бы симпатичная брюнетка. А что?

Я промолчала, мысленно переваривая увиденное во сне и только что услышанное от мамы. Темноволосая незнакомка в белой кофточке потом еще долго не выходила из моей головы: я чувствовала, что ее постигла ужасная участь – наверняка брюнетка где-то замерзла насмерть. Но она больше не снилась мне, и спустя пару месяцев я забыла об этом случае.

Иногда сны мои вообще прекращались сами собой: резко засыпая вечером и открывая глаза утром, будто только-только сомкнула их, я совершенно не помнила того, что мне снилось, и не чувствовала никакого жуткого «отходняка», как всегда бывало от туманных видений. Честно говоря, разуверившись в их сакральном смысле и устав от диких болевых ощущений, я радовалась тому, что могу избавиться от этих мук хотя бы на время.

***

Спустя два года после смерти деда я уже не так сильно страдала по нему, приучив себя к мысли о том, что пусть его нет со мной рядом физически, но в душе моей он по-прежнему жив. Реабилитировалась и бабушка, но очень своеобразно, как будто сработал некий побочный эффект: в какой-то момент она словно очнулась от эмоциональной спячки, обнаружила в себе огромный сгусток накопившейся любви и решила обрушить всю эту лавину чувств на меня и Нику. Спокойных прогулок со мной по выходным и нашего совместного чтения книг бабушке вдруг стало мало, ну или вся эта литературно-философская болтология порядком надоела ей, и она переключилась на активную воспитательную деятельность.

Бабушка стала буквально одолевать нас с сестрой своей удушающей заботой и тотальным контролем. Вернее, отдуваться приходилось исключительно мне. Ника усердно готовилась к поступлению в институт, пропадая у репетиторов, и под этим предлогом частенько даже сбрасывала бабушкины звонки, впрочем, как и мамины. Мне же следовало отчитываться перед бабушкой по полной программе и рассказывать по телефону практически о каждом своем шаге – поела ли я, прогулялась ли, сделала ли уроки. Я пыталась перестраивать наш диалог, направляя его вектор на бабушку и засыпая ее уже своими вопросами: «Ты мерила давление, ба? И как? Опять высокое? А что кушала? Какой еще балык, тебе нельзя его, бабуль! И прекрати пить кофе в таких количествах!» Но срабатывал мой метод далеко не всегда – бабушку трудно было провести, а уж тем более сбить с железного курса моего воспитания.

– Не морочь мне голову, Лера! – строго пресекала она мои расспросы, принимая их за хитрые уловки. – Я уже в таком возрасте, когда мне можно есть и пить абсолютно все. И вообще позволительно делать то, что заблагорассудится. А вот ты, в свои пятнадцать лет, еще юна, неопытна и довольно рассеяна. А потому нуждаешься в контроле взрослых. И раз уж Ирине постоянно некогда воспитывать собственных дочерей, эту миссию беру на себя я. Так что давай рассказывай, как там у тебя в школе, что с успеваемостью?

И я послушно перечисляла свои отметки, но бабушке и этого было мало: приходилось подробно описывать, какие темы мы сейчас проходим по каждому предмету, когда планируются контрольные работы и так далее и тому подобное. Иногда я с грустью вспоминала те идиллические времена, когда столь пристального бабушкиного внимания к моей учебе не было и в помине и мы почти мирно обсуждали очередную прочитанную книгу, неспешно прогуливаясь по городскому бульвару, словно две аристократки. Когда же бабушка особенно усердствовала в своих нравоучениях, я ностальгировала даже по тем мрачным дням, когда мы обе просто молчали, сидя в полутемной квартире и скорбя по дедушке, думая о гораздо более важных вещах, чем о моих школьных оценках и предстоящих контрольных.

– Ну, зато вы вместе вылезли из жуткой депрессии и теперь крепко связаны друг с другом, – любила заметить Ника, когда я жаловалась ей на чрезмерную бабушкину опеку. – И потом: что тут такого, Лер? Даже и хорошо, что бабуля учит тебя жизни.

– Тебе легко говорить, – возмущалась я, – ни мама, ни бабушка не осаждают тебя вечными допросами…

– Да просто в этом нет совершенно никакой необходимости, – невозмутимо пожимала плечами Ника. – Я и сама знаю, что надо учиться, учиться и учиться. А вот ты у нас не совсем правильный ребенок, периодически сбиваешься с верного курса.

Что ж, спорить с этим было трудно. Я действительно иногда будто выпадала из ритма привычной для всех жизни и не очень-то соответствовала образу прилежной девочки, в отличие от Ники, которая с самого детства была гораздо более ответственной, целеустремленной и организованной, чем я. Бабушка и раньше частенько ставила мне старшую сестру в пример, а теперь и вовсе возвела ее в ранг образцовой внучки и ученицы, равняться на которую должен каждый, кто хочет чего-то добиться в жизни. Более того, из-за невероятного рвения к знаниям и умения грамотно выражать свои мысли Ника стала для бабушки непререкаемым авторитетом: к ней она всегда прислушивалась и никогда не спорила. А вот со мной – постоянно.

– Ничего, доченька, ты не сердись на нее, – утешала меня мама, с которой бабушка тоже частенько устраивала словесные перепалки, – она ворчунья та еще, но ведь «пилит» тебя без злобы, а лишь для проформы. Ты же знаешь, бабушка и с дедом так своеобразно общалась, любила пожурить его за какую-нибудь мелочь, такой уж у нее характер, что поделать. А намерения у нее благие, поверь. Просто она хочет, чтобы ты выбрала в жизни правильный путь, с отличием окончила школу, получила высшее образование и затем хорошо зарабатывала, а не горбатилась за швейной машинкой, как я…

Мама говорила этой с легкой грустью, и я понимала, почему. У нее была тяжелая работа: чтобы обеспечивать нас с Никой на достойном уровне, маме приходилось шить чужим людям костюмы и платья чуть ли не круглыми сутками, ведь наш отец после развода платил алименты только поначалу, а потом и думать забыл о какой-либо помощи собственным дочерям, да и вообще давно не появлялся в нашей жизни.

Тянуть финансово нашу семью выпало целиком и полностью маме, и она по-прежнему поздно возвращалась из швейного ателье, но теперь приходила домой довольная, улыбчивая, сияющая, с охапками цветов, которых с каждым днем в нашей квартире становилось все больше и больше. Вот и сегодня вечером эта коллекция пополнилась очередным благоухающим букетом, который мама застенчиво показала нам с Никой, заглянув перед сном в нашу комнату, и, ничего не объясняя, отправилась к себе в зал спать.

– Ник, у мамы кто-то появился? – тихо спросила я сестру, примерно догадываясь, почему наш дом постепенно превращается в ботанический сад.

– Все признаки налицо, – заговорщически улыбнулась Ника, понизив голос, чтобы за стеной мама не услышала наш разговор.

– А ты его видела? Ну, этого мужчину, который маму цветами осыпает? – шепотом произнесла я.

– Нет, я вообще понятия не имею, что это за тип, – слегка задумавшись, хмыкнула сестра и пожала плечами. – Но тип явно вполне воспитанный, романтичный и наверняка не бедный, раз так щедро одаривает маму дорогущими букетами. И нас с тобой заодно, – хихикнула Ника, метнув взгляд на наши прикроватные тумбочки, где стояли две вазы: рядом с кроватью Ники – с нежно-розовыми пышными гортензиями, а около моей постели – с шикарными тюльпанами с разноцветными лепестками.

Цветы эти, конечно, были подарены тоже маме, а не нам с сестрой, но в зале уже не хватало места для ваз и трехлитровых банок с разнообразными букетами, поэтому Ника утащила парочку особенно красивых в нашу комнату. Разглядывая причудливые тюльпаны, я все пыталась представить маминого кавалера. Мне казалось, что он должен быть непременно таким же приятным, необычным и радужным, что ли, как эти яркие переливчатые лепестки. А еще – добрым, веселым и очень легким в общении. Душа наполнялась каким-то светлым чувством: я была уверена, что с таким человеком мы с Никой обязательно поладим, ну а мама наконец будет счастлива. Мне очень хотелось в это верить.

Глава 3

– Лерочка? – раздался бодрый голос бабушки в трубке моего телефона. – Надеюсь, ты подготовилась к контрольной по математике?

– По алгебре, бабуль, – поправила я ее, с тоской взглянув на учебник. – Я все выучила, не переживай, как минимум на тройку напишу.

– Что значит «на тройку»? – возмутилась бабушка. – Твоя нижняя планка – четверка, и никак не меньше.

Пообещав, что приложу к этому все усилия, я отключила телефон и скорчила рожицу Нике, глядевшей на меня с легкой насмешкой. Кровать сестры, как всегда, была обложена книгами, и Ника с умным видом читала то одну, то другую, как будто собиралась посвятить этому всю ночь. Я же совсем не горела желанием следовать ее примеру.

– Девочки, я по делам, вернусь поздно! – смущенно проговорила мама, заглянув в нашу комнату, и протянула в дверной проем белые розы, обратившись ко мне: – Держи, Лер, на замену старым.

Я встала с кровати, взяла букет и с грустью посмотрела на поникшие разноцветные тюльпаны в вазе на моей тумбочке. Мне всегда было жаль выкидывать увядшие цветы, но что поделать – они отслужили свой срок… Сменив погрустневшие тюльпаны на горделивые голландские розы, я устроилась поуютнее на своей постели и стала любоваться свежим букетом.

Благородные розы притягивали меня своей удивительной текстурой: я несколько раз аккуратно провела пальцами круговыми движениями по нежной поверхности бутонов, восхищаясь их шелковистости, и один лепесток случайно оторвался… Я сомкнула ладонь, чувствуя, как тонкий запах цветка впитывается в мою кожу, и, приблизив руку к носу, стала вдыхать этот невероятно изысканный аромат.

Закрыв глаза, я стала представлять, что хожу в прелестном саду, касаясь растущих в нем белых роз, их настолько много, что даже листики кажутся снежно-мраморными, все вокруг белым-бело, и я кружусь в этом цветочном великолепии, все быстрее и быстрее, а вслед за мной поднимается вихрь лепестков. Они вращаются вокруг меня, источая дурманящий запах, и мне уже никак не остановиться. Но вдруг я замечаю, что лепестки темнеют, становятся серыми, сливаясь друг с другом и превращаясь в густую дымку. Она окутывает меня все плотнее, и я опять обнаруживаю себя в тумане, в том самом поле, о котором я уж почти позабыла…

***

Я сильно ущипнула себя, чтобы проснуться, но картина вокруг не изменилась. Я вновь стояла босиком на холодной земле, обвитая вязкой серой мглой, сквозь которую едва-едва виднелись мутные силуэты деревьев. Никаких роз, конечно же, и близко не было, а вместо лепестка моя ладонь обхватывала все тот же шероховатый черенок знакомой мне лопаты. Вздохнув, я с силой ткнула клинком в твердую почву и, в очередной раз убедившись, что смысла в копании нет, бросила лопату и побрела, как и раньше, наугад по опостылевшему полю, мечтая поскорее очнуться от этого сна, ведь все равно в нем не будет ничего особенного.

Шаг за шагом я привычно преодолевала сумрачное пространство, поглядывая на свои грязные ноги и размышляя о том, сколько же километров они успели намотать за два прошедших года, бесцельно блуждая по этой туманной пустыне. И ведь рекорды мои были бесполезны… Никто о них не узнает никогда, и медаль мне не выдаст, да что там – даже пятерку по физкультуре не поставит. А это мне уж точно не помешало бы.

Усмехнувшись собственным мыслям, я вытянула левую руку вперед, ожидая, что пальцы, как обычно, утонут в густом тумане. Однако мгла стала потихоньку расползаться. И это означало… это означало, что где-то там, вдали, кто-то есть! Все мое тело тут же напряглось, я чувствовала себя дикой пантерой, готовой в пару прыжков внезапно возникнуть перед своей потенциальной добычей и напасть на нее! Но… Нет-нет, я не повторю своей ошибки из последнего такого сна, когда помчалась сломя голову навстречу возникшей фигуре и лихо проскочила сквозь темноволосую девушку, а потом так и не смогла ее найти. Теперь я буду умнее.

«Пантеры умеют долго ждать», – подумала я, задержав дыхание и сжавшись, словно это могло мне помочь притаиться в сумрачной засаде. Хотя какая там засада – кругом голое поле, прореженное жалким десятком-другим деревьев, да еще и туман рассеивается все стремительнее, словно обнажая меня и выставляя напоказ. И все же я застыла, как бегун на старте, лишь медленно поворачивая головой из стороны в сторону, пытаясь угадать, откуда появится чья-то фигура. Наконец вдали показались очертания человека, и я сконцентрировала на нем все свое внимание, зрение, обоняние – как зверь, выследивший жертву и выжидающий подходящего момента, чтобы застать ее врасплох и повергнуть.

Силуэт все приближался, и я могла уже разглядеть, что он женский, а вскоре рассмотрела человека в деталях. Это была субтильная девушка с темными волосами, в легком коричневом пальтишке и сапожках бежевого цвета. Она напоминала меня саму, с раскосыми зелеными глазами, обрамленными густыми ресницами, и черными бровями дугой, но слегка вздернутый нос и пухлые щеки и губы придавали ее внешности какой-то слишком детский вид. Лицо девушки было мне незнакомо, однако я отчетливо различила на нем эмоции, которые сама ощущала в самом первом своем туманном сне: страх, нет, даже ужас – неописуемый, дикий, всепоглощающий, и безграничную растерянность из-за собственной беспомощности.

Практически не дыша, я стояла прямо по курсу движения девушки, надеясь, что она вот-вот заметит меня, мы поговорим и что-то прояснится наконец. Но… Незнакомка прошла сквозь мое тело, как через пустоту, словно я была незрима и неосязаема. Я опешила, но тут же развернулась за ней и крикнула: «Постойте! Эй! Погодите!» Никак на это не отреагировав, девушка продолжила свой хаотичный путь, ускоряя шаг, испуганно озираясь, спотыкаясь о склизкие комья земли и размахивая руками, силясь разогнать опять сгустившийся туман, не понимая, что сделать это невозможно.

Я торопливо шла за девушкой по пятам, отчаянно стараясь привлечь ее внимание, беспрестанно пытаясь окликнуть, коснуться, задержать, однако ничего не получалось, лишь коричневое пальто незнакомки мелькало передо мной, а рука моя, едва дотягиваясь до него, неизменно утопала в тумане. И все же я упорно преследовала девушку, невзирая на усталость, упрямо продираясь сквозь густой лес, непонятно откуда взявшийся: будто те редкие деревья, что изредка встречались мне раньше, вдруг сконцентрировались в одном месте и мгновенно размножились, разрослись с невероятной скоростью.

Остановиться меня заставила только резкая тупая боль в затылке – на миг мне показалось, что кто-то грохнул меня сзади здоровенным булыжником. Медленно обернувшись, я, конечно же, никого не увидела. Голова закружилась, в глазах все поплыло, и я рухнула наземь. Тело сковало что-то тяжелое, навалившееся на меня неподъемным весом. Горло будто сжали стальные пальцы, а в кадык впился то ли тонкий колючий ошейник, то ли ребристая проволока или цепь. Затем я почувствовала, что оковы ослабевают, и наконец сделала вдох, расслабив тело. Но минутное облегчение тут же сменилось новыми страданиями. Задыхаясь, чувствуя, что вот-вот потеряю сознание, я жадно хватала губами горячий воздух, обжигающий рот и легкие. Вокруг сгущался едкий дым. Кожа словно пылала, трескаясь и слезая с моего тела ошметками. Не в силах вынести этот адский жар и страшные муки, я отключилась.

***

Проснувшись утром, я машинально ощупала макушку. Ни шишки, ни вмятины, ни тем более какой-то жуткой глубокой раны я не обнаружила, хотя голова просто раскалывалась от дикой боли. Во рту все пересохло, я с трудом сглотнула слюну и поморщилась: в горле сильно саднило.

– Ника-а… – позвала я сестру слабым хриплым голосом. – Кажется, я заболела.

– Ну ясное дело, – в своей манере хмыкнула она, – что, контрольную писать не хочется?

Вяло мотнув головой, я тут же пожалела об этом: в виски будто впились сотни иголок, заставив меня скорчиться от острой боли. Внимательно посмотрев на меня, Ника смягчилась. Сбегав в зал за градусником, она засунула его мне под мышку и прикоснулась ладонью ко лбу.

– Ого! Да ты вся горишь! – ахнула сестра. – Ну что, догулялась без шапки?

Я закрыла глаза. Оправдываться не было никакого желания. Как и рассказывать Нике про мой сон: она бы лишь утвердилась в собственной теории насчет моих личных фантомных болей. А может, все действительно так? Видимо, температура у меня поднялась еще ночью, потому я и ощущала столь явно этот невыносимый жар всей своей кожей, ну и давящее чувство в горле вполне объяснимо.

– Что ж, все не так уж и плохо: тридцать семь и девять, жить будешь, – тоном опытного врача провозгласила Ника, взглянув на градусник. – Дам тебе таблетку. Каким уроком контрольная? Первым, вторым? Выдержишь пару часиков?

Кивнув, я слабо улыбнулась. Ощущая себя мучеником, которому, несмотря на грядущие страдания, предстоит совершить самопожертвование во имя знаний и бабушкиного спокойствия, я приняла жаропонижающее, собралась на занятия и направилась в коридор. Проходя мамину комнату, я заметила, что ее постель с минувшего вечера осталась нетронутой.

– Ник?.. А что, мама вчера так и не вернулась? – удивилась я.

– Ну… Да, она не ночевала дома, – смущенно улыбнулась сестра.

– Как это?! – опешила я: мама никогда еще не оставляла нас с Никой одних в квартире на ночь.

– Да вот так! С кавалером своим, наверное, гуляла. Все, Лер! Побежали в школу, а то опоздаем, и придется краснеть перед всеми, – буркнула сестра и потянула меня в коридор.

***

Написав злосчастную контрольную по алгебре, я облегченно выдохнула: уф, подвиг позади. Да и таблетка, видимо, подействовала – лоб стал заметно холоднее. И все же я еле высидела уроки в школе, чувствуя себя разбитой, слабой, изможденной. «Эти сны меня угробят, – подумалось мне, – надо заканчивать с ними. Но как?»

Я действительно больше не хотела блуждать по ночам по полю, но и не знала, как остановить это безумие, ведь видения приходили сами по себе. И прекращались тоже. Иногда их не было неделями, но стоило мне расслабиться и забыть об этих странных снах, как они случались вновь. Пробуждалась после них я всегда усталая, с чугунной головой, однако такой острой, ощутимой, реалистичной боли, как после сегодняшнего видения с зеленоглазой девушкой, я не чувствовала очень давно – с тех пор, как приснился первый мой сон, про деда.

Вернувшись из школы, я застала дома маму. Хм, обычно в это время она была на работе. Впрочем, в последние месяцы мама вообще вела себя странно, не как раньше, а теперь уже дошло до того, что она даже ночевала непонятно где… Но выпытывать у нее какие-то подробности ни я, ни Ника не смели: у нас так было не принято.

– Дорогая, как самочувствие? – с порога встревоженно спросила мама. Ника, видимо, рассказала ей о том, что я заболела. – Может, вызовем врача?

– Все нормально уже, – отмахнулась я, с болью сглатывая слюну и через силу улыбаясь. – Впереди выходные, отлежусь, чай с малиной попью, и как рукой снимет.

– Вот и правильно! – обрадовалась мама моему напускному оптимизму. – Раздевайся, проходи скорее, у нас гости, – просияла она.

Взглянув на себя в большое зеркало в прихожей и поправив прическу, мама устремилась в зал. Я же по привычке взлохматила волосы, еще больше нахлобучив челку, и последовала за мамой, недоумевая, кто мог к нам прийти: подружек у нее в общем-то и не было, а ради бабушки она вряд ли бы отпросилась так рано с работы, да еще и оделась в свое любимое бархатное платье «для особых случаев».

Увидев в нашем зале высокого статного мужчину, я слегка опешила. Нет, конечно же, я прекрасно понимала, что мама с кем-то встречается и рано или поздно познакомит нас с Никой со своим кавалером, но не ожидала, что он окажется не совсем таким, каким рисовался в моем воображении… Да, гость был необычным и напоминал сказочного принца. Не знаю, что именно вызывало у меня такую ассоциацию: то ли царственная, горделивая осанка незнакомца, то ли его элегантный габардиновый костюм, с выглядывавшими из-под шлицев пиджака манжетами с черными запонками. Белоснежный воротник идеально выглаженной рубашки подчеркивал волевой гладко выбритый подбородок мужчины. Узкие губы, прямой греческий нос и высокий лоб с глубокими вертикальными бороздками на переносице, как у часто хмурящегося человека, придавали аристократизма его лицу, казавшемуся необычайно бледным. Темно-карие, почти черные, пронзительные глаза резко контрастировали со светлой кожей и белесыми волосами, аккуратно зачесанными назад. Мужчина был довольно привлекателен, но эта красота отдавала холодом и мрачностью. И он явно не соответствовал тому светлому образу, что сложился в моей голове: взгляд его казался тяжелым и колючим – было понятно, что этот человек вряд ли будет легок и весел в общении.

– Лерочка, знакомься, это Филипп Покровский, мой коллега, – нелепо солгала мама с сияющей улыбкой, по которой было совершенно очевидно, что наш гость для нее больше чем просто сотрудник. Да и мог ли этот ухоженный щеголь работать в захудалом мамином швейном ателье? Смешно… Скорее, он был главным его клиентом. И явно самым богатым.

Филипп подошел ко мне, протянув в знак приветствия ухоженную руку с длинными пальцами. Я машинально слегка пожала ладонь нашего гостя. Пальцы вдруг закололо, и я поспешила отдернуть их, испугавшись, что Филипп почувствует мою дрожь.

– Мне очень приятно наконец познакомиться с тобой, Валерия, – бархатным голосом произнес Филипп и слабо улыбнулся, как будто сделав над собой усилие.

– Мне тоже, – выдавила из себя я, стараясь не смотреть в пронзительные глаза мужчины, пугающие своей чернотой и серьезностью.

За столом, уставленном деликатесами, сидела довольная Ника. Подмигнув мне, она поманила меня рукой, призывая сесть рядом. Я неуклюже пробралась к сестре, которая, мельком взглянув на сосредоточенного Филиппа и маму, уже что-то увлеченно ему рассказывающую, стала нашептывать мне на ухо: «Лерка, это и есть мамин ухажер, прикинь? Тот самый, что заваливает ее цветами. Смотри, сколько он всего принес, как из ресторана прям! А ты машину его видела? Во дворе? Ну, черную такую, огромную?»

Я нахмурилась, вспомнив, что с трудом обошла громоздкий джип, чтобы войти в наш подъезд, и исподлобья посмотрела на счастливую маму и этого чужого, слишком серьезного мужчину. Я не знала, как реагировать на все это. Нет, конечно же, маме давно было пора наладить личную жизнь: с отцом она развелась лет семь назад, папа и думать о нас с Никой забыл, но все же что-то настораживало меня в этом новоявленном принце на черном джипе. Очень уж он контрастировал с мамой и нашей семьей вообще. Мы жили не бедно, но и вовсе не в роскоши, а мамин кавалер прямо-таки источал респектабельность, был слишком аристократичен, что ли, и весь его лощеный образ резко выбивался из нашей простенькой обстановки, смотрелся инородным в тесной двухкомнатной хрущевке.

– Девочки, вы тут кушайте, отдыхайте… А мы с Филиппом вас покинем, он пригласил меня в театр и ресторан, – проворковала радостная мама, вставая из-за стола и поправляя свое декольтированное бархатное платье нежно-бирюзового цвета, удачно оттеняющее ее голубые глаза. Это был один из лучших маминых нарядов, сшитых ею специально «на выход», и она всегда выглядела в нем великолепно, но сейчас, на фоне дорогущего костюма Филиппа, платье казалось дешевым и несколько нелепым.

– Мы еще увидимся, милые дамы, – сдержанно улыбнулся Филипп, сверкнув черными глазами и церемонно поклонившись.

Мне подумалось, что мы с Никой должны бы в ответ кротко опустить ресницы и изобразить почтительные реверансы, но сделать это сидя за столом было проблематично, и я лишь натянуто улыбнулась, а сестра, привстав, энергично закивала, залепетав:

– Конечно-конечно! Хорошего вам вечера!

Мама выпорхнула за порог вслед за своим экстравагантным кавалером, и мы с сестрой помчались на кухню, смотреть из окна, как они будут садиться в крутой джип Филиппа. Мне опять пришло на ум сравнение со сказочным сюжетом: вот хрупкая золушка робко смотрит на принца, тот изящным движением отворяет дверцу кареты, помогает своей спутнице подняться внутрь, и они уезжают на торжественный бал, где скромной девушке предстоит покорить высший свет своей красотой и грациозностью, попутно очаровав и сурового отца принца, чтобы тот дал добро на их брак. Вот только принц этот почему-то мне совсем не нравился. Не таким я его представляла.

– Значит, мама с ним была этой ночью?.. И что теперь? Он будет жить с нами? – настороженно спросила я у Ники. – Тебе не показалось, что он какой-то… странный?

– Ну… Загадочный тип, согласна. Но у богатых свои причуды, – пожала плечами сестра. – С нами этот денди вряд ли поселится: ну нет у нас места для его смокингов и роялей, – хмыкнула Ника. – Но мама точно достойна такого жениха! А мы как минимум заслужили королевский ужин!

Засмеявшись, Ника схватила меня за руку и потащила в зал. Взяв с тарелки крошечную корзиночку из теста, усыпанную блестящей красной икрой, моя сестра жеманно оттопырила мизинчик и скорчила надменное лицо.

– Милые дамы, не желаете ли отведать тарталетку с икрой заморской, баклажанной? – прогнусавила Ника, склонив голову, как Филипп, когда прощался с нами, и мы обе прыснули от смеха.

Глава 4

Наевшись до отвала устриц, мидий, омаров и других морских деликатесов, каких раньше я и не видела никогда, мы с Никой плюхнулись на мамин широкий диван и уставились друг на друга. У каждой так и вертелась на языке куча самых разных вопросов. И все они, естественно, касались маминого жениха.

– Ну а если честно, как он тебе, Ник? – опередила я сестру, пытливо вглядываясь в ее глаза. – Ты не находишь, что есть в нем что-то неприятное?

– Слушай, я уже сказала, что Филипп и мне тоже показался немного странным, – слегка нахмурившись, начала Ника. – Но ты же знаешь, что первое впечатление о человеке может быть обманчивым. Да, он выглядит как напыщенный мажор, не слишком разговорчив, хмур и вообще, мягко говоря, своеобразен, особенно в этих вот своих великосветских манерах. Но неприятным я его не могу назвать. Согласись, он довольно привлекателен, весьма щедр и очень учтив. Ну а что там внутри, за этой респектабельной оберткой… Маме виднее, но я думаю, что она не могла выбрать себе в пару плохого человека.

– Почему ты так уверена? Мама может ошибаться в нем, как раз-таки потому, что ее разум затуманен влюбленностью и этим аристократически-романтичным антуражем, театрами, ресторанами, букетами, – задумчиво произнесла я. – Но, знаешь, Ник, как-то не стыкуются в моем сознании все эти прелестные радужные цветы и тяжелый взгляд бледнолицего Филиппа. Такое ощущение, что букеты выбирал совсем другой человек, более обаятельный, что ли, более веселый и яркий. Вспомни тюльпаны с разноцветными лепестками…

– Лер, ну ты как ребенок, ей-богу! – хмыкнула сестра. – Если Филипп немножко… эм-м… внешне бесцветный, бледный, скажем так, это вовсе не означает, что он должен дарить своей даме сердца какие-то блеклые букеты. Или ты считаешь, что ему положено выбирать только монохромные цветы? – Ника закатила глаз, цокнув при этом языком и как бы осуждающе покачав головой. – Ты просто включаешь свой юношеский максимализм, делишь все на свете на белое и черное, но ведь жизнь имеет множество оттенков и спектров, как и люди не могут быть исключительно плохими или же образцово-хорошими, пойми. В каждом из нас живут свои ангелы и бесы.

– Даже в тебе? В безупречной умнице-отличнице? – усмехнулась я. – Эх, Ника-Ника, слышала бы твои слова бабушка… Уж она точно бы докопалась, что за бесов ты прячешь за ангельской внешностью.

– Ой, ну прекрати! Речь, во-первых, не обо мне, – хихикнула Ника, технично слившись с темы, и тут же стала серьезной, продолжив: – А во-вторых, бабушку надо бы морально подготовить к новости о Филиппе. Ты же знаешь, насколько она категорична в суждениях… Не хотелось бы, чтобы у нее с твоей подачи сложилось плохое мнение о Филиппе и потом она методично капала бы маме на мозги, в итоге разрушив ее хрупкое счастье. Так что ты помалкивай о своем негативном восприятии, Лер, пожалуйста, прошу! Ради мамы! Мы ведь еще не знаем этого Филиппа, вдруг он окажется все-таки хорошим человеком?

– Хороший человек не улыбается так искусственно, – не отступала я. – Ты заметила, как натянуто, как будто через силу, он выражал якобы радость от знакомства с нами?

– А ты хотела бы, чтобы он хлопал в ладоши и подпрыгивал до потолка от счастья, так, что ли? – стояла на своем Ника. – Люди по-разному реагируют на те или иные ситуации. Ты ведь и сама не особо обрадовалась появлению мужчины в жизни нашей мамы, так? А теперь поставь себя на место Филиппа. Он встречается с женщиной, у которой две практически взрослые дочери. Как он должен относиться к ним? Ну, то есть к нам с тобой? Ему, может быть, вообще неловко, он знать не знает, как лучше с нами обращаться, поскольку это и для него такой же новый опыт, как и для нас с тобой.

– Ну ладно, – сквозь зубы согласилась я, – в этом ты, возможно, права. Но вот другой настораживающий момент: почему же такой мужчина, привлекательный и богатый, не выбрал себе в спутницы женщину без детей? Уж ему-то наверняка легко и просто завести себе невесту без «отягчающих обстоятельств». Ты в курсе, есть ли у него свои дети? Вдруг он вообще женат, а маму держит в любовницах? Откуда вообще он взялся? Как мама с ним познакомилась, где и кем он работает?

– Оу, сколько посыпалось вопросов! Узнаю в тебе гены бабушки, с ее чрезмерной подозрительностью, – начала сердиться Ника. – Лер, ты сама прекрасно знаешь, что мы не можем выведывать у мамы подобные вещи, и таких подробностей мне неизвестно. Я могу лишь предполагать, что мама вряд ли бы связалась с женатым мужчиной, наверняка она проверила, свободен ли он. Что же до того, откуда Филипп взялся, думаю, мама для него что-то шила, какую-то одежду на заказ, может быть, даже тот самый костюмчик, в котором он и явился к нам в гости. Ну а работает Филипп архитектором, причем, судя по всему, довольно успешно. И это информация достоверная, – заключила моя сестра и горделиво посмотрела на меня.

– И откуда же у тебя эта достоверная информация? – прищурившись спросила я.

– Из первых уст! – засмеялась Ника, смахнув с себя серьезность. – Пока тебя не было, мы сидели за столом, и Филипп рассказывал маме о том, что его фирма сейчас занимается разработкой проекта какого-то крупного торгового центра. Вот и весь секрет, Шерлок Холмс ты мой! Все, хватит пустых расследований, со временем мы все узнаем про этого Филиппа. – Ника помолчала и вдруг, будто осененная какой-то догадкой, выпалила: – А не нравится он тебе лишь потому, что подсознательно ты сравниваешь его с нашим отцом. Но, знаешь, что? Папа ему явно проигрывает. Хотя бы потому, что Филипп здесь, с нами, а папы давно и след простыл. Вот ты и злишься.

– Ваши умозаключения ошибочны, дорогой доктор Ватсон! – в сердцах ответила я, почему-то дико рассердившись. – Или как вас лучше называть? Зигмунд Фрейд в юбке? Насколько хорошо вы умеете копаться в чужих душах? А в своей – хоть иногда пытаетесь разобраться? Вы сами-то уверены, что Филипп лучше отца только потому, что этот высокомерный осанистый блондин вдруг нарисовался в нашей жизни со своей цветочно-деликатесной бутафорией? – Я раздраженно махнула рукой в сторону стола и со злостью взглянула на подоконник, утопающий в разношерстных букетах.

Ника досадливо фыркнула и отвернулась, явно надувшись. Повисла неловкая пауза. Мне показалось, что мы обе вспомнили об отце, но не хотели в этом признаваться друг другу. Эта тема была негласным табу в нашей семье: ни мама, ни я, ни Ника никогда особо-то и не говорили о папе, не обсуждали развод и его причины. И лишь бабушка периодически то поминала бывшего зятя недобрым словом, то, наоборот, похваливала его, и это ставило меня в тупик: я попросту не понимала, как она относится к отцу. Впрочем, и в своих чувствах я вовсе не была уверена. Иногда мне его дико не хватало, а иногда в душе разгоралась настоящая ненависть…

Наше с Никой молчание затянулось. Первой, как всегда, от обиды отошла моя сестра.

– Лер, не хватало еще, чтоб мы из-за отца и маминых женихов ссорились, – примирительно сказала она. – Давай просто прекратим эту неоднозначную тему и в кои веки по-настоящему расслабимся. Пятница как-никак, может, телек наконец посмотрим?

Я протянула сестре пульт, давая ей возможность выбрать телепрограмму. Ника стала быстро щелкать каналы, пытаясь найти что-то интересное, как вдруг на экране мелькнуло знакомое мне лицо.

– Стой! Переключи обратно, – вскрикнула я так громко, что Ника испуганно вздрогнула и замерла, не понимая, чем я так взволнованна.

Удивленно посмотрев на меня, сестра растерянно повертела пульт в руках и все же нажала нужную кнопку.

– Просим всех, кто видел эту девушку, незамедлительно сообщить в полицию, – вещал голос ведущего криминальных новостей, в то время как на экране показывали фотографию миловидной незнакомки.

Я всматривалась в это лицо, ощущая, как по коже бегут волны мурашек. Темные волосы, зеленые раскосые глаза, брови дугой, чуть вздернутый миниатюрный носик и пухлые губы – так это же та самая девушка, что привиделась мне ночью!

– Ник… Ты, конечно же, не поверишь, но она мне снилась сегодня, – медленно проговорила я, сама слабо веря в такое невероятное совпадение.

Сестра раздраженно фыркнула:

– Опять ты за свое? Лер, у тебя просто богатое воображение… Или… Погоди, может, опять температура подскочила?

Ника потянулась к моему лбу, но я резко отдернула ее руку.

– Клянусь тебе, именно ее я видела во сне, в коричневом пальто и бежевых сапогах на тонких подошвах. И, по-моему, с ней что-то случилось.

– Ну естественно, что-то случилось, раз ее по телеку показывают, – скривилась в ироничной улыбке Ника.

– Ее ударили по голове, сзади, я уверена. А потом… Потом душили. Ну или она задыхалась в пожаре. Я все чувствовала, и не говори, что мои боли фантомные: я спала на супер-мягкой перьевой подушке, башкой о стены не билась, с кровати не падала, сама себя не душила и не поджигала дом! Но! Все ощущала, как наяву. Меня, а вернее, ее, эту девушку, тюкнули чем-то по затылку. И бросили умирать в задымленном пространстве. И если она еще каким-то чудом жива, то нуждается в помощи, – неожиданно с горечью выпалила я, укоризненно глядя на сестру. – Давай найдем информацию, проверим, а? Мы же не слышали, что говорил диктор в самом начале. Что с ней произошло, почему просят откликнуться тех, кто видел эту бедную девушку?..

– Хм, может, нам сразу в полицию позвонить, рассказать про твой сон? Ну а что, ведь ты как раз и видела пропавшую, пусть и в ночном кошмаре под воздействием высокой температуры, – продолжала ехидничать Ника.

Поворчав на меня еще немного, сестра открыла-таки мамин ноутбук и стала быстро клацать пальцами по клавиатуре. Я буквально вонзилась глазами в монитор.

– Та-ак… Ну вот, сводка криминальных новостей. Транспортное происшествие на Гагарина, драка на Советской, кража на Ольховской… – Ника быстро водила глазами по заголовкам сообщений и наконец выхватила нужную информацию. – О! Кажется, про нее, – ткнула она пальцем в экран, удивленно подняв брови.

Сестра открыла ссылку, и я впилась взглядом в фотографию девушки, размещенную в начале статьи, а затем быстро пробежалась по строкам ниже:

«Пропала 25-летняя жительница города Татьяна С. Последний раз ее видели в четверг, 11 января 2018 года, выходящей вечером из магазина, где девушка работала продавщицей. Она была одета в коричневое драповое пальто и бежевые кожаные сапоги без каблука. Рост 160 см, стройного телосложения, худощавая, волосы темные, длинные, глаза зеленые. Всех, кто может сообщить какую-либо информацию о местонахождении Татьяны, просим позвонить по телефонам…»

– Сегодня пятница, двенадцатое число, – заметила Ника, – странно, что полиция уже ищет ее, ведь еще даже суток не прошло с момента исчезновения. А ведь девушка достаточно взрослая, может, она просто у парня своего осталась ночевать, мало ли… Ну или у подруги какой-то. Впрочем, вряд ли бы родственники забили тревогу без причины, наверняка уже опросили всех знакомых этой самой Татьяны, обзвонили больницы и морги…

Ника внимательно посмотрела на меня, лицо ее было серьезным. Она попросила подробно пересказать ей сон. Выслушав мой сбивчивый рассказ, сестра заскринила на всякий случай заметку о пропавшей девушке и принялась задавать мне вопросы, словно заправский следователь.

– Лер, ты описала одежду этой Татьяны… Ты точно никогда не видела ее вживую, в реальной жизни? Ну, вдруг она мелькнула где-то около школы, или ты встречала ее во дворе, в магазине? – прищурилась Ника.

Я отрицательно замотала головой.

– Так, ладно. А вчера вечером ты не включала телевизор? Может, тебе уже попадались эти кадры, и ты просто забыла?

Поджав губы, я укоряюще уставилась на сестру.

– Ясно… Ты же не смотришь телевизор, ну и, конечно, вчера это еще не могли показывать. Да и заснула ты на моих глазах, с лепестком в руках, – вздохнула Ника, растерянно глядя на меня. – Хм… Ну-ка дай пощупаю твою макушку.

Я послушно обернулась к сестре затылком, и она с пару минут тщательно изучала его, трогая пальцами, прислоняя ладони и раздвигая мои волосы, которые могли скрыть рану.

– Никаких повреждений, – с явным разочарованием резюмировала Ника, вновь развернув меня лицом к себе. Приложив на всякий случай руку к моему лбу и поняв, что никакой температурной горячки у меня нет, сестра удрученно вздохнула. Ее теория о моем фантомном синдроме распадалась… Нахмурившись и почему-то перейдя на шепот, сестра произнесла: – Все это очень странно и антинаучно, но я вынуждена предположить, что ты действительно каким-то невероятным образом увидела во сне пропавшую девушку и почувствовала ее боль… Может, она, бедняжка, и впрямь стала жертвой какого-нибудь гопника, напавшего на нее в темном закоулке, или попала в задымленное здание, упала в обморок и теперь лежит там, задыхается… Но… Как нам помочь этой несчастной Тане?

Я с благодарностью посмотрела на Нику: наконец-то она поверила мне, ну, или хотя бы допустила вероятность того, что мои ночные видения – это нечто большее, чем отражение моих же собственных тревог и недомоганий. Но что делать дальше? Стоит ли бежать в полицию? Нет, это глупо: что я, в общем-то, могу рассказать? Что видела пропавшую Татьяну во сне, но та буреломом прошла сквозь меня и исчезла в тумане? Дядя-полицейский в лучшем случае покрутит пальцем у виска и отправит нас с Никой восвояси, а в худшем вызовет маму, и она затаскает меня по неврологам да психиатрам… По этой причине посвящать ее в наши дела тоже было нежелательно: мама хотя и смотрела иногда всякие передачи о мистических вещах, но все же по-настоящему не верила в них, а сны мои объясняла символизмом, мол, я ищу свой путь в этой жизни – именно так толковались видения о хождениях в тумане в старом соннике, что лежал в мамином шкафу. Однако же то, что сны повторялись и вызывали у меня боль, ее настораживало. Всякий раз, когда я рассказывала маме об очередном таком случае, она порывалась отвести меня к «специалистам», и потому я давно перестала вообще говорить с ней об этом.

Мы с Никой засиделись за ноутбуком допоздна, тщетно рыская в интернете в поисках еще хоть какой-то информации о Татьяне С., пока не вернулась мама.

– Девочки, это что за безобразие? Два часа ночи! Ну-ка брысь к себе, и быстро спать! – рассерженно сказала она, войдя в зал, и мы с Никой ретировались в свою комнату, успев заметить Филиппа в коридоре.

– Ты видела? – потрясенно зашептала я сестре, когда мама плотно закрыла за нами дверь. – Он что, останется у нас?! Ты же говорила, что…

– Лер, они взрослые люди, – хмыкнула Ника. – Ну, переночует Филипп у нас, и что? Жить он точно тут не станет, вот увидишь. Наверняка у него есть своя квартира, раз в десять больше нашей, дурак он, что ли, ютиться с нами в нашей-то каморке? Просто маму, наверное, заберет к себе…

– Ну да… – растерянно произнесла я, засмотревшись на белые розы, что все еще стояли на тумбочке, и вновь вернулась мыслями к Татьяне.

Еще долго мы с Никой перешептывались, обсуждая, что же нам делать, как помочь пропавшей девушке, которой, судя по моему сну, грозит ужасная смерть в пожаре. В конце концов, перебрав немыслимое количество вариантов и в итоге отринув их все, мы решили дождаться следующего дня: вдруг что-то мелькнет в новостях или же мне приснится нечто такое, за что можно будет хотя бы как-то зацепиться?..

Прошла ночь, наступил день, потом другой, третий. Никаких вестей о пропавшей Татьяне С. больше не было, и сны мои снова прекратились. Спустя месяц мы с сестрой почти забыли о случившемся, каждая закружившись в своем водовороте жизненных событий. А потом началась и вовсе напряженная пора: Ника оканчивала школу и была полностью поглощена подготовкой к выпускным экзаменам и грядущему поступлению в вуз, я тоже была вынуждена с головой погрузиться в учебу, чтобы достойно перейти в десятый класс под бдительным контролем бабушки, которая по-прежнему не давала мне в этих вопросах спуску.

Глава 5

– Эй, лентяйка, хватит валяться, погнали с нами! – прямо в ухо крикнула мне мокрая с ног до головы Ника, громко рассмеявшись и стянув с меня широкополую соломенную шляпу.

Я зажмурилась от яркого солнца, тут же защекотавшего мне лицо своими жаркими лучами. Сестра продолжала издеваться надо мной, с силой тормоша и пытаясь стащить меня с лежака своими скользкими от воды руками.

– Никуш, оставь Леру в покое, если она захочет, сама к нам присоединится, – мягко сказала мама, отстраняя от меня Нику, и они умчались по раскаленному песку к высоким пенным волнам, с разбега слившись с ними в единое целое.

Устроившись на лежаке поудобнее, я вновь надвинула на лоб свою шляпу и стала наблюдать за тем, как мама и Ника резвятся в воде, визжа и брызгаясь, словно малые дети. В голове мелькнула мысль: как же все хорошо, словно в прекрасном сне! Но – все происходило наяву, и это был чудеснейший август в моей жизни. Мы сто лет не отдыхали на море, и вот оно распласталось перед нами, причем пляж находился в нашем полном распоряжении: вокруг не было ни души. Мы могли приходить сюда в любое время – наш арендованный коттедж располагался всего в паре минут ходьбы от чистейшего моря необыкновенного бирюзового оттенка. Купаться я не любила, но с удовольствием загорала и созерцала красивейшие пейзажи вокруг.

Насмотревшись на волшебные голубые дали, я снова приняла горизонтальное положение и спрятала лицо от солнца шляпой, закрыв глаза и задумавшись. Как же много чего произошло за последние несколько месяцев! И как круто изменилась наша жизнь…

Мама весной, через пару месяцев после того, как познакомила нас с Никой со своим женихом, переехала к нему в огромный особняк, в пригородный поселок. Конечно же, Филипп предлагал перебраться к нему и нам с Никой, не очень, впрочем, настаивая, но мы обе отказались. Усадьба эта, как называла владения Филиппа мама, была слишком далеко от нашей школы, а менять ее не хотелось ни мне, ни тем более моей сестре, заканчивавшей на тот момент старшие классы. В июле она поступила в институт в другом городе и уже совсем скоро, осенью, уедет туда учиться. Чтобы квартира наша окончательно не опустела и «Лерочка всегда была под присмотром», бабушка, сдав в аренду свои хрущевские хоромы, решила переселиться к нам – сейчас она как раз наводила там порядок и обустраивалась в мамином зале, отказавшись под этим предлогом ехать с нами на море. Мы же с Никой с радостью ухватились за эту поездку как за возможность побыть с мамой «как раньше»: безо всяких там Филиппов и необходимости держать перед ним марку. И именно за это мы с сестрой были благодарны ему, ведь он не только оплатил все немалые расходы, организовав столь шикарный отдых, но и не навязал нам своего общества, сославшись на занятость и какие-то важные проекты в городе.

Тихая корректность Филиппа – пожалуй, единственное, что мне нравилось в нем. Все остальное меня раздражало, хотя я и старалась не выдавать этого. Меня злило, что он будто бы взял и отнял у нас маму, отдалив ее не только территориально, но и морально: наше общение все чаще сводилось к формальным смс с ее вопросами типа «как вы там?» и моими лаконичными ответами а-ля «норм». Мама вообще резко сузила круг своего общения, бросила работу в ателье и крепко обосновалась за городом, не особо-то желая покидать пределы владений своего ненаглядного жениха, в чем я винила исключительно Филиппа.

Бабушка тоже не жаловала молчаливого полузятя, как она его называла, сердясь на то, что мама жила с ним вне брака, да еще и вдали от нас, ее дочерей. Впрочем, хотя бабушка периодически и «пилила» маму за это, думаю, она была вполне довольна тем, что «Ирина строит личную жизнь», ведь такое положение дел как бы давало бабушке право еще больше распространять свое влияние на внучек, чем она успешно и занималась, особенно рьяно воспитывая меня. Ника же по-прежнему благополучно избегала усиленного бабушкиного контроля, продолжая оставаться в ее глазах образцово самостоятельной и ответственной девочкой.

Вопреки опасениям Ники, я никогда не очерняла Филиппа перед бабушкой, не озвучивала перед ней своего негативного отношения к нему, хотя, по словам сестры, мои эмоции было легко прочитать по выражению лица. Но нет, у бабушки сложилось собственное мнение о Филиппе, без моего участия.

– Культурная жизнь, реверансы и цветочки – это, конечно, приятно, но как общаться с этим человеком, если он практически нем как рыба? – неизменно возмущалась бабушка после очередного посещения с мамой и Филиппом какой-нибудь выставки, музея или театра по приглашению галантного, но молчаливого полузятя.

– Бабуль, но ведь он так внимателен ко всем, пусть и в своеобразной манере, – вступалась обычно за Филиппа наша добрая душа – Ника. Хотя она тоже немного настороженно воспринимала маминого жениха, но частенько выступала в роли его адвоката, предъявляя бабушке, например, такие аргументы: – Заметь, Филипп всегда вежливо интересуется тем, как ты поживаешь, как твое здоровье, не надо ли чем помочь, но ты сама отвечаешь довольно лаконично, как же ему в таком случае развивать диалог?

На это бабушка как-то неопределенно хмыкала и умолкала. Но, справедливости ради, надо сказать, что Филипп и впрямь проявлял учтивость в общении с нами, пусть и довольно сдержанную. При встречах со мной и Никой он спрашивал, как мы учимся, не нуждаемся ли в чем-либо, и к тому же щедро снабжал нас деньгами и подарками, правда, передавая это все через маму. Поначалу Филипп даже несколько неуклюже пытался втянуть в коллективные культпоходы и меня с Никой, но мы обе технично сливались, ссылаясь на безумную школьную нагрузку, и в какой-то момент нас попросту перестали звать с собой. Не особо горели мы желанием и выбираться к маме за город, несмотря на ее частые приглашения. В итоге за все это время мы гостили в доме Филиппа лишь дважды: в первый раз весной, когда вместе с бабушкой, Никой и мамой отправились «знакомиться» с особняком, и второй раз – совсем недавно, когда я и сестра побывали там перед поездкой на море. Оба наших визита длились недолго: мы переночевали в усадьбе, и утром вернулись в свою квартиру.

Не знаю, как бабушка и Ника, а я в гостях у Филиппа чувствовала себя некомфортно. Мне вообще не нравилось ни это место, вечно утопающее в туманах, ни сам дом. Расположенный на отшибе, в плотном кольце ветвистых деревьев-великанов, трехэтажный особняк в классическом стиле, с белыми стенами и непроглядными зеркальными черными окнами, скрывающими за собой слабоосвещенные коридоры и комнаты, напоминал мне самого Филиппа с его аристократическим бледным лицом и темными глазами, за которыми он прятал все свои эмоции. Мама как-то с гордостью обмолвилась, что дом был построен по собственному проекту ее жениха – суперталантливого архитектора Филиппа Покровского, всегда мечтавшего жить на лоне природы и потому обосновавшегося в этом «колоритном местечке». Что ж, неудивительно, что сие оригинальное строение, окруженное глухой чащей как неприступной крепостной стеной, стойко ассоциировалось у меня с его хозяином, который отгораживался от людей точно так же, как лесная глыба заслоняла от мира его одинокий особняк.

Мне вспомнилось, как мы все – мама, бабушка, Ника и я – впервые оказались во владениях Филиппа. Пока он отгонял машину в гараж, мама восхищенно озиралась по сторонам, шумно вдыхая воздух леса, обрамлявшего двор, бабушку же этот пейзаж, как она выразилась, у черта на куличках, не впечатлил, и она в своей манере недовольно заметила:

– И как ты собралась тут жить, Ирина? В этой глуши, да еще и с таким угрюмым полумужем? За всю дорогу и слова не вымолвил, только зыркал своими угольками то на приборную панель, то на дорогу… Бирюк какой-то, ей-богу!

– Мамулечка, перестань, – поморщилась мама. – Тебе не угодишь: Виктора балаболом называла, и, надо сказать, вполне заслуженно, Филиппа теперь вот бирюком окрестила, но совершенно зря… Что, лучше, если б он пустыми словами разбрасывался, как Витя? И где же сейчас мой бывший муженек, веселый да общительный, не подскажешь? Может, в рабство какое попал, что дочкам ни позвонить, ни написать, ни рубля выслать не в силах?

Бабушка, сраженная железным аргументом мамы, сердито поджала губы, успев буркнуть себе под нос: «Витенька хотя бы законным зятем был, а Филька этот… пф…»

Я мысленно улыбнулась: бабушка нечасто назвала нашего с Никой отца так ласково – Витенька. И хотя в душе кольнуло теплом, ведь я помнила папу хорошим – шутливым, задорным, ласковым, тут же дикая обида захлестнула меня. Мама права: отцу мы не нужны, раз за прошедшие годы он даже строчки нам не написал. Филипп же, каким бы он ни был, никуда не сбегал и пусть своеобразно, но заботился о чужих дочерях.

Мы прошли в дом и чуть не ахнули: за зеркальными дверями, в просторной празднично украшенной гостиной, больше похожей на необъятный тронный зал, был накрыт богатый стол, к которому вела длинная ковровая дорожка. Словно оказавшись на торжественном балу, мы чинной вереницей проследовали за Филиппом к стульям с высокими резными спинками и с его помощью расселись по местам, растерянно глядя на множество непонятных столовых приборов, разложенных по обе стороны белоснежных тарелок. Вдруг тишину разрезал громкий верещащий звук: засигналил джип Филиппа. Он бросился бежать по ковровой дорожке к выходу и скрылся за парадными дверями. А через секунду появился… на пороге кухни, совсем с другой стороны огромной гостиной, такой радостный и сияющий, каким мы никогда его раньше не видели. Мы все буквально разинули рты, не понимая, как Филипп мог так быстро оббежать большущий дом и зайти в него с заднего входа.

– Вуаля! – театрально воскликнул Филипп, щелкнул каблуками начищенных до блеска туфель и достал из-за спины четыре громадных букета, расплывшись в широкой улыбке.

– Ира, а твой жених умеет удивлять, – потрясенно проговорила бабушка. Достав очки из футляра, она нацепила их на нос и устремила взор вдаль, стараясь разглядеть то ли Филиппа, стоявшего метрах в тридцати от нашего стола, то ли цветы в его руках.

Мама сидела за столом растерянная, как-то настороженно всматриваясь в Филиппа и то и дело близоруко прищуриваясь – зрение подводило и ее. Мы с Никой непонимающе переглянулись. Скрипнула парадная дверь, и мы чуть не попадали со стульев, увидев, как в гостиную входит… еще один Филипп! Шагнув на ковровую дорожку, он отвесил нам поклон, и колыхавшиеся за его спиной разноцветные гелевые шарики взмыли вверх, к высокому потолку. Бабушка схватилась за сердце, Ника нервно засмеялась, а мама вскочила со стула и застыла, не зная, к какому из двух Филиппов кинуться.

– Дамы, спокойно, это был лишь первый сюрприз! – просиял Филипп с цветами. Его двойник без букетов стоял в отдалении молча, держа за ниточку единственный не улетевший шар небесно-голубого цвета.

– Не люблю сюрпризы, – недовольно хмыкнула бабушка. – Ирина, может, ты мне объяснишь наконец, кто из них твой кавалер? – начала сердиться она.

Мама же лишь ошеломленно хлопала ресницами, поворачивая голову то в сторону одного мужчины, то в сторону другого, точно такого же, вплоть до серебристого галстука на шее.

– Простите, Антонина Ивановна, – сказал серьезным тоном Филипп, стоявший в начале ковровой дорожки. – Пожалуй, шутка оказалась не совсем удачной. Знакомьтесь: это Феликс, мой старший брат…

Мужчина с цветами медленным шагом пересекал гостиную, и чем ближе он подходил к нам, тем явственнее становились его отличия от привычного нам Филиппа: подбородок Феликса был чуть шире, нос немного длиннее, чем у брата, на щеках виднелись симметричные ямочки и легкая щетина. Никаких вертикальных межбровных складок у Феликса не имелось, зато возле век пролегли тонкие паутинки морщинок, какие бывают у часто смеющихся людей. И только его глаза были точь-в-точь как у младшего брата: такие же черные, резко выделяющиеся на бледноватом лице и контрастирующие со светлыми бровями и волосами, аккуратно зачесанными назад, как и у Филиппа. Очень похожи братья были и телосложением: оба высокие, статные, с благородной осанкой.

По-прежнему улыбаясь во все тридцать два зуба, Феликс стал вручать свои букеты: сначала бабушке, затем маме и Нике, каждой из них целуя руки и артистично кланяясь. Это выглядело так мило и забавно, что мы все расслабились и заулыбались, и даже бабушка растаяла и наблюдала за происходящим посмеиваясь и одобрительно покачивая головой.

Когда старший брат Филиппа подошел наконец ко мне, уголки его рта дрогнули и резко опустились, а в черных зрачках вспыхнуло удивление. Возможно, мне это только показалось, я ведь натура впечатлительная. Тем более что в следующий момент Феликс заговорщически подмигнул мне, вновь нацепил на себя лучезарную улыбку и принялся развлекать присутствующих дам. Весь вечер он балагурил, неустанно шутил, успевая ухаживать за каждой из нас, в то время как серьезный Филипп помалкивал, поглядывая то на прицепленный к спинке стула мамы голубой шарик, то на ее такого же цвета глаза, устремленные на Феликса. Я тоже посматривала на маму – смеющуюся, сияющую, счастливую, и сожалела, что она выбрала в женихи не того брата, кого надо бы…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.