Сергей Асташин
Левиафан. Книга первая. Инициация в ад

ПРОЛОГ.

Дождь в Москве в тот ноябрьский вечер был не проливным, а назойливым – холодная изморось, въедливая, как цинизм. Она стирала границы между небом и асфальтом, между светом фонарей и тьмой переулков. Кирилл Макаров стоял у окна своего кабинета на четвёртом этаже здания из стекла и стали, смотрел на растущие лужи.

На столе за его спиной лежали три папки. В каждой – законченное расследование, безупречное, как снайперский выстрел.

Папка первая: «Транснациональная схема отмывания средств через сети обменных пунктов и фармацевтические цепочки». В конце цепочки – офшор на Кипре, принадлежащий племяннику заместителя министра.

Папка вторая: «Финансирование сепаратистских группировок на Северном Кавказе через благотворительные фонды». В попечительском совете фондов – уважаемые бизнесмены, чьи имена регулярно мелькали в светской хронике.

Папка третья, самая тонкая и самая тяжёлая: «Связь между бандитскими группировками «Волков» и «Кедра» и корпорацией «Сибирский ресурс». Доказательства: расшифровки переговоров, финансовые транши, фотографии совместной охоты на закрытой территории. На одной из фоток, нечёткой, сделанной с дальнего расстояния, был человек с характерной седой прядкой у виска. Тот, кого в СМИ называли «совестью нации».

Макаров провёл рукой по лицу. Шрам на скуле, память о Грозном девяносто пятого, ныло от сырости. Ему было сорок три. Он прошёл путь от капитана ГРУ, планировавшего диверсии в тылу противника, до офицера ФСБ, вскрывавшего гнойники внутренних угроз, и наконец – до премьер-министра, получившего мандат «навести порядок». Он боролся со злом на всех уровнях: тактическом, оперативном, стратегическом.

И везде он видел одно и то же: систему.

Не бандитов с битами. Не жадных чиновников. А систему взаимного сдерживания, сращивания, симбиоза. Криминал легализовывался через бизнес, бизнес покупал политиков, политики писали законы под заказ, а силовики охраняли этот замкнутый круг. Он воевал не с людьми, а с гидрой, у которой на месте отрубленной головы вырастали две новые, уже в галстуках и с дипломатами.

Сегодня утром он подписал приказ о задержании ключевых фигурантов из третьей папки. Операция должна была начаться через шесть часов. Он знал, что это атака не на звено, а на саму ось. И система ответит.

Раздался тихий звонок внутреннего телефона. Голос дежурного офицера был бесстрастным: «Кирилл Викторович, к вам министр. Без записи».

Макаров усмехнулся. Без записи. Значит, пришли поговорить по-серьёзному.

Министр вошёл быстро, без обычной церемонности. Его лицо, обычно подобранное и уверенное, было серым от усталости. Он опустился в кресло, тяжело вздохнул.

–Кирилл, брось это дело. Все три папки. Закрой.

–С чего вдруг? – спросил Макаров, оставаясь у окна.

–Потому что завтра уже будет не до разговоров. Ты полез куда не надо.

–В преступность? Это моя работа.

–Не в преступность. – Министр снял очки, устало протёр глаза. – Ты лезешь в саму машину. Думаешь, мы не знаем, кто стоит за «Волками»? Знаем. И они нужны. Баланс держат. «Кедр» их сдерживает, они – «Кедр». Налоги платят, дороги строят. Да, их разборки – грязное дело, но под контролем. А ты хочешь всю эту пирамиду обрушить.

Макаров медленно повернулся. Дождь стекал по стеклу, как слёзы.

–Пирамида эта на костях стоит, – тихо сказал он. – На купленных судьях. На отравленных реках. На девчонках, которых в бордели отправляют. Это не баланс. Это гниль.

–Это жизнь! – Министр ударил ладонью по столу. – Ты же не мальчик. Был на войне. Понимаешь – иногда нужно отступить, чтобы армию сохранить. Брось. Тебе место в Швейцарии найдём, послом. Выйдешь чистым.

–А если не брошу?

В кабинете повисла тишина. Министр не смотрел ему в глаза.

–Тогда машина сама защитится. Она так устроена. Ты не первый, кто всё сломать захотел. Глянь, где они сейчас.

Макаров посмотрел на портреты предшественников на стене. Один погиб в автокатастрофе. Другой умер от внезапного инфаркта. Третий спился и застрелился.

Он подошёл к столу, положил ладонь на папки. Бумага была прохладной.

–Я не мечтатель, – сказал он почти шёпотом. – Я аналитик. Я слабые места вижу. И знаю – если по ним не бить, вся эта конструкция сама рухнет. Позже. И под обломками уже не тысячи будут, а миллионы. Я просто коллапс предотвращаю.

–Не будь дураком, – министр встал. – Не становись его первой жертвой.

Он ушёл, оставив после себя запах дорогого одеколона и безысходности.

Макаров остался один. Он долго стоял, глядя на город в дожде. Потом сел за стол, достал из ящика старые армейские часы с гравировкой «От братишек. Грозный-95». Он не был сентиментален, но эта вещь напоминала ему, за что он начинал бороться. За страну, а не за систему.

Он понимал, что министр прав в одном: система защитится. Но он ошибался в другом: Макаров не был солдатом, который отступит. Он был сапёром, который видит мину и знает – если не обезвредить, взорвётся у всех на глазах.

Он достал телефон, набрал номер оперативного дежурного.

–Операция «Лесник» в силе. Время «Ч» – ноль четыре ноль ноль. Никаких изменений.

–Понял. Подтверждаю.

Положив трубку, он почувствовал странное спокойствие. Решение принято. Теперь оставалось лишь дождаться реакции системы. Он знал, что она будет быстрой.

Он вышел из здания через служебный выход. Дождь тут же накрыл его с головой. Он не вызвал машину, пошёл пешком, сливаясь с вечерней толпой. Его мозг продолжал работать, анализируя углы обзора, возможные точки для снайпера, маршруты отхода. Старые навыки никуда не делись.

Он свернул в тихий переулок – короткий путь к своему незаметному «безопасному» апартаменту. Здесь не было людей, только мокрый асфальт, тёмные окна складов и одинокий фонарь, мигающий через раз.

Система сработала эффективно, без эмоций.

Выстрел был одиноким, сухим, почти приглушённым шумом дождя. Он пришёл не со стороны крыш, а из окна третьего этажа здания напротив – здания, принадлежавшего дочернему предприятию «Сибирского ресурса».

Макаров почувствовал не боль, а мощный толчок в спину, будто его ударили кувалдой. Он упал на колени, потом на бок. Асфальт был ледяным. Дождь падал на лицо.

Он лежал, глядя в мутное небо, и его аналитический ум, уже отключаясь, выдавал последние, безупречные выводы:

1. Выстрел снайперский, калибр вероятно 7.62. С дистанции около 200 метров.

2. Помещение выбрано не случайно – юридическая чистота собственности, отсутствие постоянных арендаторов.

3. Заказчик не бандит. Бандит стрелял бы из обреза в подъезде. Это – институциональное устранение. Система очищает себя от сбоя.

И последняя, горькая мысль, перед тем как тьма накрыла его с головой:

Они и есть система. А я был всего лишь её временным сбоем. Ошибкой в коде. И я проиграл, потому что пытался сломать её, будучи её же частью.

Сознание гасло. Звуки дождя и далёких машин растворялись в нарастающем гуле. Больше не было ни схем, ни папок, ни долга. Только холод и тишина.

А потом тишина сменилась новым ощущением – тесноты, давления, чужих голосов на незнакомом языке, которые странным образом начинали обретать смысл. И всепоглощающей, унизительной беспомощности.

Но это было уже начало другой истории.

ГЛАВА 1: БАНК.

Первое осознание, прорвавшееся сквозь пелену младенческого сна, было простым: он жив. Второе – что он не в своем теле. Вместо тишины – гул голосов. Вместо привычной темноты – размытые пятна света. Он попытался крикнуть, но из горла вырвался лишь детский плач.

Прошли месяцы, прежде чем хаос ощущений обрел смысл. Он был младенцем. Его звали Каэл. Он – сын лорда Элрика и леди Алисии. А мир, в который он попал, жестокостью превосходил худшие кошмары его прошлой жизни, где он был Кириллом Макаровым.

Каэл научился наблюдать. Молчать. Копить силы. К пяти годам он составил в уме карту поместья, характеров слуг, связей отца. Лорд Элрик был слаб, но не зол. Мелкий феодал, зажатый между жадным сюзереном и завистливыми соседями.

Настоящее понимание пришло в семь лет, во время поездки в столицу герцогства – Альбор.

Повозка медленно тащилась по брусчатке. Каэл впитывал все: запахи гнили и пряностей, крики торговцев. Город был оживлен, богат и отвратителен. На перекрестках – виселицы. По тротуарам, звеня цепями, брели рабы под присмотром надсмотрщиков с «горе-палками» – простейшими магическими жезлами.

«Феодализм плюс примитивная магия. Экономика, основанная на угнетении. Классический кризис системы», – холодно констатировал его аналитический ум.

Цель визита – «Банк Плоти и Кости», ломбард Святого Меркация. Элрику был нужен кредит на зерно после неурожая. Обычные банкиры требовали неподъемные проценты. Банк Плоти предлагал «милосердные» условия.

Здание из светлого песчаника с позолоченной вывеской: весы с сердцем на одной чаше и кошельком на другой. Надпись: «Долг чести – честь долга».

Внутри царила тишина. Конторки из темного дерева, клерки в черных мантиях. Клиенты – от оборванцев до дворян – шептались с клерками. Ни криков, ни слез. Только деловой тон.

Лорда Элрика приняли в отдельном кабинете. Каэлу позволили войти – «пусть юный лорд учится ответственности». Клерк, сухопарый мужчина с глазами бухгалтера, улыбался.

– Ваша ситуация понятна, лорд Элрик. Герцог повысил налог, неурожай. Обычные кредиторы не рискуют. Но мы верим в человека.

Он разложил пергамент.

–Сумма: триста золотых крон. Срок: два года. Процент – нулевой.

Элрик насторожился.

–Нулевой? В чем подвох?

– Никакого подвоха. Мы берем не проценты, а гарантии. На выбор: залог органа – почка, глаз. Или отрезок времени. Десять лет жизни. Мы изымаем их магически, безболезненно.

Каэл почувствовал ледяной холод. Он смотрел на улыбающееся лицо клерка и видел не злодея, а винтик. Винтик в машине, превращающей тело и жизнь в актив.

– А если не верну? – тихо спросил Элрик.

– Тогда залог переходит Банку для реализации. Это справедливо. Кредит – это ответственность. Тот, кто не может отвечать телом, не заслуживает доверия системы.

Элрик побледнел. Его рука дрожала над пергаментом. На лице – борьба: долг перед людьми и ужас перед бесчеловечной арифметикой.

В этот момент дверь в соседний зал приоткрылась. Каэл увидел операционную. На столе лежал мужчина в простой одежде. Он был в сознании, но его рот был зажат кляпом. Над ним склонился маг в серебряной маске. Тонкий луч энергии коснулся груди мужчины. Тело напряглось в немой судороге. Маг быстрым движением извлек темный, пульсирующий комок плоти и поместил его в колбу. Рана тут же начала стягиваться под действием заклинания, оставив розовый шрам. Живой донор. Эффективно. Чудовищно.

Дверь закрылась. Тишина стала звонкой.

– Папа, не надо, – тихо сказал Каэл, нарушая свое правило молчания. Он подошел и взял отца за руку. – Мы найдем другой способ.

Элрик взглянул на сына. В его глазах был стыд, страх и облегчение. Он отдернул руку от договора.

–Я подумаю.

Клерк вздохнул.

–Как пожелаете. Но помните: голод не ждет. Наши условия – самые милосердные. Система не терпит нерешительности.

Они вышли на улицу. Элрик молчал, сгорбившись. Каэл смотрел под ноги, ум работал на пределе.

«Банк Плоти и Кости». Краеугольный камень системы. Не просто кредиты, а формирование мировоззрения. Легализация насилия над телом и временем. Экономика страха. И все – под девизом ответственности. Это нужно изменить.

Он посмотрел на сломленного отца. Им нельзя дать сломать его. Им нельзя дать сломать нас.

Стратег внутри просчитывал варианты. Прямое противостояние невозможно. Он – ребенок. Его оружие – время, информация, скрытое влияние.

План. Выжить. Вырасти. Не привлекать внимания. Учиться. Помогать отцу советами, которые покажутся удачей. Укрепить поместье. Накопить ресурсы. Когда власть перейдет ко мне – начать менять правила. Постепенно. Сначала в своих землях. Показать, что можно жить иначе. Реформа, а не революция.

Наивная надежда, подкрепленная расчетом. Он верил, что систему можно исправить изнутри. Не хотел войны. Хотел спасти семью и свою будущую вотчину.

Он крепче сжал руку отца.

–Папа, мы найдем способ. Продадим старых лошадей. Пересчитаем запасы. Мама говорила про ненужное серебро. Сможем. Без Банка.

Элрик взглянул на него с удивлением, увидев в детских глазах твердую убежденность.

—Хорошо, Каэл. Посчитаем. Вместе.

В этот момент из переулка выехал всадник. Не дворянин, а человек в потертом, но чистом доспехе без гербов. Лицо в шрамах. Холодные, оценивающие глаза скользнули по Элрику и остановились на Каэле. Взгляд выхватил странную картину: понурый лорд и мальчик с лицом, сосредоточенным не по-детски. На нем не было страха. Была дума. И в глубине глаз – холодная, обдуманная цель.

Всадник слегка приподнял бровь. Уголок рта дрогнул – знак профессионального интереса. Затем он беззвучно тронул коня и растворился в толпе.

Каэл заметил его. Во взгляде не было угрозы. Было любопытство. Он запомнил это лицо.

Они пошли к повозке. Каэл уже строил планы: изучить законы, найти альтернативных кредиторов, помочь отцу незаметно. Он оглянулся на здание из песчаника. Первая проблема, которую я решу, когда придет время. Когда у меня будет власть.

Он забрался в повозку, уставился на удаляющийся город. В его голове уже строились чертежи будущих реформ. Он еще не знал, что система не терпит реформаторов. Что его тихий план уже отмечен чужим, опытным взглядом. Взглядом человека, знающего цену всем планам в этом мире.

ГЛАВА 2: УРОК СПРАВЕДЛИВОСТИ.

Дождь начался под утро и уже к полудню превратил дороги в коричневые реки. Каэл смотрел в стрельчатое окно библиотечной башни, следя, как капли стекают по серому камню, сливаются в ручейки и исчезают где-то внизу, в грязи внутреннего двора. Ему было восемь лет, и время, прошедшее с поездки в Альбор, не стёрли память о Банке Плоти и Кости, а отполировали её до острой, холодной ясности. Он видел эту систему теперь везде: в том, как управитель подсчитывал зерно урожая с болезненной тщательностью, как капеллан читал проповеди о покорности высшей воле, как его отец, лорд Элрик, вздыхал, подписывая герцогские налоговые ведомости. Система была как этот бесконечный осенний дождь – всепроникающая, неизбежная, размывающая всё на своём пути.

Утро начиналось как обычно. Каэл сидел с капелланом за уроком латыни устаревших уложений – единственная книга, кроме религиозных фолиантов, что была в их доме. Слова «юрисдикция», «прецедент», «верительные грамоты» скользили по его сознанию, находя знакомые отголоски. Он был губкой, впитывающей механику этого мира, и старик-капеллан всё чаще поглядывал на него с беспокойством, чувствуя, что ученик видит в текстах что-то гораздо большее, чем заложено в уроке.

Их прервал шум – не привычная суета утра, а сгусток отчаянных криков и причитаний, пробившихся сквозь стук дождя. Каэл мгновенно подошёл к окну. Капеллан, бормоча молитву, тоже встал, но медленно, как будто боясь увидеть то, что уже слышал.

Через главные ворота, пошатываясь, вводили мужика. Это был Симон, коренастый, молчаливый лесник с северной межи, всегда приносивший осенью лучшие грибы и дичь. Теперь его лицо было сплошным распухшим синяком, один глаз заплыл, губа рассечена. Правая рука неестественно прижата к груди, пальцы кривые. Его поддерживали под мышки жена и старший сын-подросток, и их вопли, полные животного ужаса и ярости, острыми ножами резали сырой воздух: «Не виноват он, господи, не виноват! Ограбили да избили! Всю правду выбьют!»

Инстинкт, более глубокий, чем детский, заставил Каэла спуститься. Он двигался бесшумно, тенью скользя по винтовой лестнице и затем по холодному коридору, ведущему в главный зал. Он научился этому за два года – быть невидимым, сливаться с серыми камнями Элрик-холла, подмечать больше, чем кто-либо предполагал.

В зале, у пылающего камина, пытавшегося прогнать осеннюю сырость, уже стоял его отец. Лорд Элрик был в простом домашнем дублете, без каких-либо знаков отличия. Плечи его, обычно расправленные с усилием достоинства, сейчас были ссутулены под невидимой тяжестью. В глазах, мелькнувших в сторону входящего сына, Каэл прочитал знакомую, всё более частую смесь: вспыхивающий гнев, тут же задавленный растерянностью, и под всем этим – беспросветная, костная усталость.

– Всё. Довольно, – тихий, но резкий голос лорда Элрика заставил рыдающую жену Симона замолкнуть, переходя на всхлипы. – Рассказывай. Только факты. Что случилось?

Симон, с трудом выпрямляясь, выпалил историю прерывисто, захлёбываясь. Он патрулировал спорный лесной участок у Чёрного ручья – тот самый дубовый лес, что уже три поколения оспаривали Элрики и их соседи, лорды Виктары. Услышал дикий, предсмертный крик овцы. Бросился на звук. Нашёл животное с перерезанным горлом, кровь ещё алела на бурой осенней листве. А рядом – троих вооруженных людей. Не разбойников. В ливреях. С вышитым на груди чёрным вепрем на жёлтом поле. Герб Виктаров. Они не стали ничего скрывать. Схватили его, били кулаками и рукоятями мечей, обвиняя в краже и убийстве скота. Потом отпустили, пнув вслед, чтобы передал своему лорду: «Пусть готовится отвечать перед судом вассалов. За кражу, за порчу доброго имущества. По всему закону».

Последние слова Симон выдохнул со смесью страха и ненависти. «По закону».

Каэл почувствовал, как в его сознании щёлкнул выключатель. Обычный мир восьмилетнего мальчика растворился. Страх за отца, за Симона, за их хрупкое благополучие отступил, уступив место холодной, ясной концентрации. Это был вызов. Не бытовой ссора, а системное событие. Он наблюдал, как лицо отца застывает в каменной маске, в которой читалась не только ярость, но и горькое знание.

Лорд Элрик знал, что это за «закон». Суд вассалов. Либо поединок самих лордов, либо – что случалось чаще – поединок их чемпионов до первой крови или смерти. Виктар, богатый, жестокий и амбициозный, держал у себя на службе не просто стражу, а двоих наёмников-ветеранов с Севера, славившихся на всю провинцию безжалостностью. У лорда Элрика был лишь старый оруженосец Дарг, чьи лучшие годы остались в прошлой войне, да полдюжины верных, но плохо обученных крестьян из его же людей. Исход такого поединка был предрешён ещё до его начала. Это была не тяжба. Это была тщательно спланированная церемония присвоения. Виктар хотел не справедливости и даже не денег – он хотел лес и публичного унижения Элриков, чтобы больше никто не усомнился, кто здесь настоящая сила.

– Отправь гонца к герцогскому судье в Альбор, – пробормотал лорд Элрик своему управителю, старому Террену, чьё лицо тоже было пепельным. – Объяви, что оспариваем обвинение и требуем суда. И… найди Дарга. Скажи, чтобы осмотрел оружие. И точил меч.

Сердце Каэла, холодное от анализа, всё же сжалось. Поединок. Иррациональность. Чистая, беспросветная глупость системы, где грубая сила оружия заменяла силу права, логики, доказательств. Лотерея, где ставка – их земля, их честь, их будущее, а шансы были куплены и оплачены заранее. Но в его прошлой жизни он знал железный принцип: даже самые прогнившие, иерархические системы держатся не только на силе, но и на процедурах. На формальностях. И в этих формальностях всегда есть лазейки. Слепые зоны. Устаревшие строки кода, которые все забыли, но которые всё ещё можно запустить.

Он подождал, пока за Симона и его семью возьмётся ключница, уводя их в сторону кухни, где будет тепло и отвар из трав. Подождал, пока управитель скроется в дальних помещениях выполнять приказы. Когда в зале остался только его отец, бессильно сжавший кулаки и уставившийся в бегущие по полену огненные языки, Каэл подошёл.

– Отец?

–Не сейчас, Каэл, – голос был глухим, отстранённым. – Взрослые дела. Иди к капеллану.

–Я знаю, – тихо, но настойчиво сказал мальчик, оставаясь на месте. – Я слышал. Они говорят о суде. О поединке. Я… я читал про суды. В тех герцогских свитках, что капеллан давал мне для грамматики латыни…

Лорд Элрик медленно обернулся. В его взгляде было раздражение, но и что-то ещё – слабая искра любопытства к неожиданной настойчивости обычно тихого сына.

–Что ты, восьмилетний, мог прочитать в судебных уложениях? Там одни архаичные формальности.

–Там написано про доказательства, – не сдавался Каэл, делая глаза максимально широкими, изображая детское, но цепкое любопытство. – Что для суда мало слов. Особенно для кражи скота. Там было странное слово… «вещественное доказательство». И про «родовое клеймо». Что это такое, отец? Разве судье недостаточно просто сказать?

Лорд Элрик замер. Не раздражённо, а задумчиво. Его взгляд стал острым.

–Родовое клеймо? Ты уверен? Где именно ты это видел?

–В самом старом, потрёпанном свитке. «Уложение о судах и тяжбах, год 302-й от Великой Стужи». Он лежал отдельно. Там много непонятных слов, но картинки с клеймами были на полях. – Каэл слегка нахмурился, как бы силясь вспомнить. – Там говорилось, что нужно… «приложить к обвинительному свитку кожу с уха или иную часть животного с явственно читаемым клеймом».

Он не соврал ни в чём. Он действительно прошлой неделей, исследуя эволюцию герцогской бюрократии, наткнулся на этот архаичный, покрытый пылью фолиант. Его аналитический ум сразу выцепил ключевой пункт 14.7, абсурдный по своей сегодняшней неисполнимости, но всё ещё технически действующий, ибо не был официально отменён. В современной практике о нём «благополучно» забыли, предпочитая решать дела влиянием и силой. Именно это и было той самой щелью.

Лорд Элрик, не произнеся больше ни слова, резко развернулся и направился не в свои покои, а в противоположную сторону – к узкой дубовой двери, ведущей в семейный архив. Каэл последовал за ним, как тень.

Архив поместья Элриков был невелик. Несколько полок с приходо-расходными книгами, старые грамоты на землю, герцогские указы. И в самом дальнем углу, в дубовом сундуке с потертой кожей, лежали те самые исторические свитки. Воздух здесь пах пылью, старой кожей и забвением.

Час они провели в молчаливых поисках. Лорд Элрик, привыкший к этому месту, в конце концов извлёк из-под стопки ветхих грамот длинный, туго свернутый пергамент. Он развернул его на маленьком столе, смахнув облако пыли. Каэл стоял рядом, наблюдая, как отец водит пальцем по выцветшим, витиеватым чернилам. Его движения замедлились, потом остановились. Он прочитал нужный абзац вслух, шепотом:

– «…и да будет вменено истцу в обязанность при обвинении в краже скота приложить к свитку обвинительному кожу с уха или иную часть туши означенного животного с явственно читаемым клеймом родовым, дабы доказать принадлежность оного и факт утери…» – Он поднял глаза. В них, помимо усталости, вспыхнул невероятный, отчаянный огонёк азарта. – Никто об этом не вспомнит. Ни судья, ни Виктар. Все давно судят по звону монет и весу власти. Но закон… он тут. Он написан. Он не отменён.

Каэл наблюдал, как в отце борются две сущности. Уставший, загнанный в угол мелкий феодал, готовый сгорбиться и подчиниться грубой силе, лишь бы выжить. И упрямый, принципиальный человек, возможно, последний из своего рода, который увидел спасительную нить формальности и ухватился за неё, как утопающий. В этот момент Каэл понял с леденящей ясностью главное: система ненавидит, когда её собственные, забытые правила используют против неё. Это воспринимается не как умная игра, а как наглое нарушение неписаных законов. Но остановить его это знание не могло. Это был чистый эксперимент. Проверка гипотезы о прочности системных скреп.

-–

Дорога в Альбор заняла два дня. Осенняя распутица замедляла движение повозки, в которой ехал лорд Элрик с Каэлом и двумя сопровождающими. Отец почти не говорил, погруженный в изучение того самого свитка и составление речи. Каэл же смотрел на проносящиеся мимо жёлто-коричневые поля, на покосившиеся хижины, на редких, сгорбленных под тюками крестьян. Каждая деталь ложилась на карту в его сознании – ресурсы, логистика, человеческий капитал. Всё это было до ужаса неэффективно. Всё работало на пределе, а чаще – ниже. И где-то на вершине этой шаткой пирамиды сидели те, кто скармливал её низы Банку.

Суд герцогства Альборского заседал в Большом Зале главного Замка, том самом, чьи коптящие своды помнили пиршества, приёмы и публичные казни. Сегодня здесь не было ни пиров, ни казней. Был тяжкий воздух официальности, пахнущий сыростью старых камней, воском сотен свечей и человеческим равнодушием.

На резном дубовом помосте под гербом герцога – золотой ключ на лазурном поле – сидел герцогский судья, Людвиг. Тучный мужчина с рыбьими, ничего не выражающими глазами и вечной гримасей легкого отвращения на бледном лице. Он не был злым. Он был усталым бюрократом, который давно решил, что прав тот, кто вызывает меньше хлопот. Справа от него, развалившись на почётной скамье как хозяин, восседал лорд Виктар. Мускулистый, с тёмной, тщательно подстриженной бородой и цепкими, быстрыми глазами цвета темного янтаря. Он был одет богато, но без вычурности – практичная добротность, подчёркивающая силу. Он похлопывал по колену человека, сидящего рядом – мрачного, испещрённого шрамами великана в потертой, но отлично подогнанной кольчуге. Его чемпион. Слева, на более скромной скамье, прямо и неподвижно, как и подобает обвиняемому, сидел лорд Элрик. Позади него, у стены, – его маленькая свита: старый Террен и перевязанный, смертельно бледный Симон.

Каэла в зале не было. По настоянию отца и по собственному расчёту. Он наблюдал с верхней галереи для прислуги и мелких просителей, сквозь частую резьбу деревянной решётки. Отсюда зал казался игрушечным, а люди – движущимися фигурками. Но его сердце билось не как у ребёнка, а с ровной, частой и холодной ритмичностью хирурга перед сложнейшей операцией. Он следил не за эмоциями, а за паттернами.

Судья Людвиг монотонно, словно читая список провизии, зачитал обвинение. Потом кивнул Виктару.

Тот даже не заставил себя встать. Его голос, низкий и уверенный, заполнил зал без усилий.

–Всё просто, господин судья. Мой дорогой племенной баран, отмеченный моим личным клеймом, пропал с пастбища у Чёрного ручья. Мои люди нашли его убитым. А рядом – этого человека. – Он ленивым жестом указал на Симона. – Лесник лорда Элрика. С оружием. Вор был застигнут на месте, оказал сопротивление, но был обезврежен. Свидетели – трое моих верных слуг, готовы принести клятву. Требую по закону: компенсацию в тройном размере за порчу ценного имущества, выдачу вора для возмездия по обычаю и, дабы подобное не повторялось, передачи участка леса у Чёрного ручья, являющегося источником конфликта, в моё владение в счёт неустойки.

Лорд Элрик поднялся. Он был бледнее обычного, но голос не дрогнул, звуча тихо, но на удивление чётко в наступившей тишине.

–Я, лорд Элрик, оспариваю обвинение целиком и полностью. Это провокация. У лорда Виктара нет ни единого доказательства, кроме слов его же собственных, заинтересованных слуг. Слова против слова моего честного человека, которого избили, дабы вынудить лжесвидетельство.

–Их клятвенных слов достаточно, – лениво, не глядя, парировал судья Людвиг, уже вертя в руках следующее дело. – Они люди почтенные, на службе у лорда.

–Почтенные, но заинтересованные напрямую, – настаивал лорд Элрик, делая шаг вперёд. – И есть ещё кое-что. Закон. Не неписаный обычай, а записанный. Старое герцогское уложение, 302-го года, никогда не было отменено. И в нём чётко и недвусмысленно сказано…

Он сделал паузу, доставая из-за пазухи копию того самого пункта на отдельном листе.

–«При обвинении в краже скота истец обязан предоставить суду вещественное доказательство – часть туши с несомненным и явственно читаемым родовым клеймом, прилагаемую к обвинительному свитку». Где, лорд Виктар, это вещественное доказательство? Где шкура с клеймом?

В зале повисла такая тишина, что стало слышно потрескивание свечей в железных канделябрах. Судья Людвиг перестал вертеть свиток. Он медленно поднял глаза на лорда Элрика с выражением человека, которого внезапно ткнули вилкой в бок. Виктар же медленно, очень медленно выпрямился на скамье. Его расслабленность исчезла, сменившись сконцентрированной, хищной внимательностью.

–Что… что за детские придирки? – его голос всё ещё был спокоен, но в нём зазвенела тонкая, как лезвие бритвы, сталь. – Клеймо? Кто помнит об этих крохоборствах? Суд держится на честном слове и репутации! Моя репутация стоит больше, чем все свитки в этом зале!

–Репутация – не доказательство по писаному закону, – упрямо, как таран, продолжал лорд Элрик. – А закон есть закон. Если ваше клеймо было на животном, предъявите шкуру. Если нет… – он сделал ещё одну паузу, – то, возможно, и овца была не ваша. Или её вовсе не существовало.

Сверху, сквозь решётку, Каэл видел, как заработала большая, неповоротливая машина правосудия. Судья Людвиг откровенно ненавидел такие ситуации. Он ненавидел старые, неудобные законы, всплывающие как кости из прошлого. Он ненавидел выскочек, которые заставляли его думать, принимать решения, выходящие за рамки простого поддержания статус-кво. Его истинная работа заключалась не в установлении истины, а в смазывании скрипящих шестерёнок феодальных отношений, чтобы они не развалились в открытый конфликт, беспокоящий герцога. Статус-кво заключался в том, что сильный (богатый, влиятельный Виктар) получал то, что хотел, а слабый (бедный, но гордый Элрик) уступал, сохраняя лицо и получая какую-нибудь незначительную уступку. Теперь этот упрямый бедняк Элрик лишал его этого удобного, отработанного алгоритма.

– Уложение… 302-го года… – пробурчал судья, с неохотой принимая из рук слуги принесённый ему тот самый старый свиток. Он нашёл пункт. Его рыхлое лицо сморщилось от досады. – Это… архаичная формальность. Давно вышедшая из обычая.

–Но не отменённая, господин судья, – мягко, но железно вставил лорд Элрик.

–Технически… да, – с неохотой выдавил Людвиг. Он посмотрел на Виктара. – Лорд Виктар, вы… технически обязаны были её соблюсти. Где вещественное доказательство? Шкура с клеймом?

Виктар покраснел. Не от смущения, а от ярости, которую он с трудом сдерживал. Его взгляд, брошенный на лорда Элрика, уже не обещал, а констатировал медленную, неизбежную расправу.

–Животное было… изувечено диким зверем! Шкура испорчена, клеймо не читаемо!

–Значит, доказательства, требуемого писанным законом, не существует, – сказал лорд Элрик, и в его голосе впервые зазвучала не робкая надежда, а холодная, почти каменная твердость. – Обвинение в краже является несостоятельным, голословным и должно быть снято. Более того, я требую рассмотреть встречное обвинение в клевете и нанесении тяжких побоев моему верному человеку с целью сокрытия иного преступления!

В зале поднялся приглушённый гул. Судья Людвиг с силой ударил тяжёлым деревянным жезлом о дубовый стол.

–Тишина в зале! – он кричал от злости, от бессилия, от желания, чтобы этот день уже закончился. Он ненавидел Элрика в эту секунду лютой, личной ненавистью. – На основании… формального несоблюдения процедуры предъявления доказательств, установленной уложением 302-го года… обвинение в краже скота… снимается.

Он выдохнул, давая этим словам повиснуть в воздухе, густом от напряжения и невысказанных угроз.

–ОДНАКО! – судья почти выкрикнул слово, подняв палец, и в его глазах вспыхнуло злорадное удовлетворение человека, нашедшего выход. – Однако обвинение в порче имущества и нанесении ран слугам лорда Виктара во время произошедшего конфликта остаётся в силе! Поскольку прямая кража не доказана, но столкновение и порча имущества лорда Виктара имели место, постановляю в порядке примирения сторон: лорд Элрик выплачивает лорду Виктару компенсацию в размере половины оценочной стоимости барана. Дело считается исчерпанным. Следующее дело!

Это была не победа. Это было тягостное, унизительное ничье. Пирова победа. Лес формально остался за Элриками, но они должны были заплатить серебром за овцу, которую, с высокой вероятностью, убили и подбросили люди самого Виктара. И они заплатили чем-то несравненно более ценным – пристальным вниманием системы и личной, кровной враждой могущественного соседа.

Лорд Элрик молча, не глядя на торжествующе хмурого Виктара (тот уже о чём-то тихо и интенсивно говорил со своим чемпионом), поклонился суду и вышел из зала ровной, деревянной походкой. Каэл, спускаясь по чёрной, узкой лестнице для слуг, чувствовал на языке вкус пепла и горечи. Его эксперимент дал однозначный, кристально ясный результат.

-–

Обратная дорога прошла в тяжёлом, давящем молчании. Дождь кончился, небо затянуло сплошным свинцовым пологом. В Элрик-холле, за поздним ужином, лорд Элрик отпил большой глоток креплёного вина и сказал, глядя не на сына, а куда-то в пространство за его спиной:

– Ты спас лес, сын. Формально. Мы его не потеряли сегодня.

Каэл взглянул на него,надеясь увидеть облегчение, но увидел лишь усталость.

–Но?..

–Но мы проиграли. Возможно, проиграли всё.

–Почему? Судья же признал нашу правоту в главном!

–Судья, – перебил отец, и его голос стал резким, – сделал нам «одолжение», которого никогда не простит. Он нарушил главное негласное правило своей должности: не усложняй жизнь сильным. Не заставляй их играть по неудобным правилам. Виктар теперь не просто жадный сосед. Он мой кровный враг. Униженный публично, при свидетелях. А герцогский суд… – лорд Элрик горько усмехнулся, – в следующий раз для нас в архивах не найдётся ни одного старого, «не отменённого» свитка. Нас отметили. Мы стали неудобными. Непредсказуемыми. А в этой системе нет ничего страшнее, чем непредсказуемость слабого.

Каэл понял. Понял с пронзительной, почти физической болью от этой простой истины. Он пытался играть в шахматы, досконально изучив правила. Но не учёл, что доска была нарисована на наклонном столе, а его оппонент держал под столом ногу, готовую в любой момент этот стол опрокинуть. Закон был не щитом, а ширмой, за которой пряталось голое, ничем не сдерживаемое насилие. Ширмой, которую можно было передвигать, но которая не могла остановить удар.

Каэл, не находя слов, подошёл к высокому окну кабинета, выходящему на восточную дорогу – ту самую, что вела к землям Виктара. Туман ещё стелился по полям, но вдалеке, у развилки, где их путь расходился с соседским, он различил тёмные, неподвижные силуэты. Не один, не двое. Трое всадников. И не в ливреях с вепрем. Один из них, сидевший в седле с непринуждённой, но собранной выправкой, в практичном дорожном плаще поверх простой кольчуги, смотрел в сторону поместья Элриков. Даже на таком расстоянии в его позе угадывалась военная привычка оценивать местность. Это был тот самый незнакомец из Альбора. Капитан. Тот, чей внимательный, аналитический взгляд Каэл запомнил с семи лет.

Сердце Каэла заколотилось чаще. Не от страха, а от понимания. Их теперь наблюдали с двух сторон. Со стороны открытого врага – Виктара. И со стороны неясной, но могущественной силы, представленной этим капитаном. Интерес последнего был не менее опасен.

Взгляд незнакомца, казалось, скользнул по стенам поместья, по укреплениям, по воротам, проводил взглядом управителя Террена, вышедшего на крыльцо… и на мгновение, всего на мгновение, поднялся вверх, к окну кабинета. И встретился с взглядом Каэла. Ни улыбки, ни угрозы, ни даже простого любопытства. Просто констатация. Фиксация объекта наблюдения. «Ты здесь. И я тебя вижу».

Затем капитан что-то коротко сказал своим двум спутникам, легко развернул крупного боевого коня и, не спеша, тронулся с места, скрываясь в серой пелене утреннего тумана и придорожной рощи.

Каэл медленно отвернулся от окна. Внутри него, в той части сознания, что всегда оставалась холодной и рациональной, звучал тихий, безжалостный голос, подводящий итог эксперимента:

Правила – это иллюзия управления для непосвящённых. Меч, выкованный из тумана. Он режет, пока его не увидели в твоих руках. Теперь они его увидели. У системы выработался иммунитет к этому конкретному штамму сопротивления. Эксперимент провален. Точечная корректировка системы невозможна. Она адаптируется, изгибается, давит. Требуется новая парадигма. Парадигма не игры по правилам, а изменения самих правил. Парадигма силы. Но какая сила может сломать хребет Левиафану?

Он посмотрел на отца. Лорд Элрик сидел, сгорбившись над столом, уставившись в пустоту, его плечи снова были теми самыми, ссутуленными под тяжестью, которая теперь отчасти была виной его сына. И впервые за эту жизнь, в свои восемь лет, Каэл почувствовал не детскую беспомощность, а взрослую, леденящую ответственность и одиночество. Он вызвал бурю, ткнув палкой в спящее болото системы. Теперь ему и его семье предстояло в этой буре выжить. И, наблюдая за исчезающими в тумане всадниками, он начал понимать, что выживание – это только первый шаг. Следующим должно стать управление бурей. Или её создание.

ГЛАВА 3: ПЕРВАЯ ВОЙНА.

Каэл стоял рядом с отцом на крыльце, и слова о «долге», «чести» и «карательном походе» разбивались о тихий, безупречный голос в его голове: Приказ на мобилизацию. Источник: центральный узел власти (герцог). Цель: силовая экстракция ресурсов из смежного кластера (маркграфство Лорн). Мы – проводник силы. Расходный материал.

Ему было двенадцать. В желудке стоял холодный ком. Не страх – осознание. Он смотрел на отца. Лорд Элрик кивал, принимая грамоту. Его пальцы, обхватывающие свиток, были белыми от напряжения. Когда герольд уехал, отец не двинулся с места, уставившись в пыльную дорогу.

– Война, – произнёс он наконец, и это слово прозвучало как приговор.

На следующий день поместье разобрали на части.

Каэл наблюдал, а его разум – разум Кирилла Макарова – строил леденящие душу параллели. Старый управитель Мартин, с лицом, напоминающим сморщенный гриб, выкрикивал имена по списку. Крестьяне вылезали из своих лачуг – не воины, а загнанный скот. Они тащили «вооружение»: ржавые серпы, перевязанные на палках, кольчуги, изъеденные рыжими пятнами, в которых шевелились мокрицы. Один, парень лет восемнадцати, сын кузнеца, нёс «меч» – кривую полосу металла, больше похожую на тесак для разделки туш.

Личный состав. Тридцать единиц. Категория: пехота легчайшего типа. Боевой дух: низкий. Коэффициент выживания в открытом столкновении: менее 15%.

Женщины молча, с каменными лицами, готовили скудный провиант. Баба Мирена, потерявшая брата в прошлой стычке, сунула своему сыну, тому самому парню с тесаком, краюху хлеба. Тот, не глядя, отломил кусок и засунул в мешок. Его глаза были пусты и смотрели куда-то внутрь себя. Каэл поймал его взгляд и увидел там тот же холодный ком – принятую неизбежность.

Потом приехали они. Двое всадников в потёртых, но целых латах, с гербом герцога. Не воины – сборщики.

– Королевский налог на войну, – бухнул старший, толстогубый, не слезая с коня.

Они забрали не «излишки». Они выгребли из амбара семенное зерно. Последнее. Забрали шесть лучших овец из десяти. Конфисковали бочку со спиртом, который берегли для ран и зимней стужи.

Лорд Элрик сделал шаг вперёд, его лицо исказила смесь ужаса и ярости.

– Это же на посев! Дети зимой…

Сборщик, не глядя на него, ткнул древком копья ему в грудину. Не чтобы ранить – оттолкнуть. Указать на место.

Элрик отшатнулся. Каэл видел, как по лицу отца прошла волна алого стыда, как сжались его кулаки, как задрожала нижняя губа. И видел, как кулаки разжались, а плечи обвисли. Капитуляция. Унижение было полным, будничным и публичным.

Первый этап: ресурсная экстракция. Система обирает вассала до нитки, лишая его возможности восстановиться даже в случае победы. Это не ошибка – это функция. Ослабленный вассал вечно зависим. Экономическая ловушка с обратным отсчётом.

Вечером в кабинете пахло пылью, воском и конским потом со дна старого бокала, который отец крутил в руках.

– Мы обречены, – сказал Элрик тихо, не глядя на сына. – Даже если вернёмся… зерна нет. Скот вырезан. Арендаторы разбегутся.

Каэл стоял у окна, спиной к отцу. Внизу, во дворе, при свете факелов, грузили последние мешки. Тени людей мелькали, как призраки.

– Мы должны отличиться в этом походе, – сказал он, и его голос прозвучал чуждо, металлически.

– Отличиться? – Отец хрипло рассмеялся. Звук был похож на ломку сухих веток. – Чем? Тем, что нас перебьют в первых рядах аккуратнее других? Мы – щит для их рыцарей, пушечное мясо для их магов. Так заведено.

– Так заведено теми, кто не хочет ничего менять, – резко парировал Каэл, обернувшись. – Мы можем изменить правила для себя. Снизить потери. Стать не расходником, а… активом. Чтобы нас заметили.

Элрик уставился на него. В его глазах плескалась усталость, отчаяние и что-то новое – растерянный страх перед собственным сыном.

– Активом? Какие ещё слова? Откуда ты это берёшь, мальчик? Кто тебя научил так думать?

Вопрос повис в воздухе. Прямой, опасный. Каэл почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он на секунду представил, как говорит правду. Я – премьер-министр страны из мира, где такие войны ведут машины, а солдаты умирают за тысячи километров по нажатию кнопки. Я вижу вашу систему насквозь, и она уродлива и неэффективна.

– Я читал, отец, – выдавил он, опустив глаза. – В твоих же книгах. Хроники сражений. И я… много думаю.

– Думаешь, – безразлично повторил Элрик. Он отпил из бокала, поморщился. – Ну что ж. Думай. Может, твои мысли спасут нас, раз моя честь и шпага не могут.

Он отвернулся, и разговор был окончен. Правда осталась невысказанной, но висящей в воздухе, как запах грозы.

В ту ночь Каэл не спал. Он сидел на кровати, прислушиваясь к звукам дома. Стонало перекрытие. Плакала за стеной младшая сестрёнка Лилия – её мучили кошмары. Он смотрел на свои руки – тонкие, с голубыми жилками на запястьях. Завтра на них наденут кожаные перчатки, в одну дадут меч, в другую – поводья. И повезут туда, где рвут плоть и ломают кости.

Ярость подкралась незаметно. Не благородный гнев, а чёрная, липкая, как дёготь, ярость. На систему, превращающую людей в мясо. На отца, сломавшегося под её гнётом. На себя – за то, что воспринимает этих живых, дышащих людей как переменные в уравнении. Но ярость была топливом. Холодный ум Кирилла взял её под контроль, сфокусировал, как линза фокусирует солнечный луч, чтобы прожечь сталь.

Цель: не победа в войне герцога. Цель: выжить и извлечь репутационный капитал. Показать эффективность. Привлечь внимание тех, кто ценит эффективность, а не титулы. Нужен рычаг. Его нужно будет найти там, в лагере, среди этой военной машины.

Утром они выступили. Тридцать пеших, похожих на стаю затравленных псов. Пять всадников на клячах. Две телеги, скрипевшие, как кости старика.

Перед отъездом Каэл обернулся. На крыльце стояли мать и сестра. Мать сжала руки у рта, её глаза были огромными от ужаса. Лилия махала, пытаясь улыбаться. По её грязным щекам текли ровные блестящие дорожки.

Он кивнул им, один раз, резко. Потом повернул коня и больше не оглядывался. Смотреть было невыносимо.

Лорд Элрик ехал впереди, выпрямив спину так, словно она была из стали. Но Каэл видел, как неестественно напряжены его плечи, как он не в такт покачивается в седле.

Дорога вела на восток. К лагерю герцога.

Каэл сжал поводья. Холод в желудке сменился твёрдым, ледяным спокойствием.

Лагерь герцога Реджинальда раскинулся в пойме реки, как гигантская, вонючая язва на теле земли. Сюда стекались сотни людей: десяток таких же, как отец, мелких лордов со своими жалкими отрядами; собственная тяжелая конница герцога – сияющие латники на огромных боевых конях; пестрая толпа наемников; и бесконечный обоз – слуги, маркитанты, проститутки, рабы.

И над всем этим – смрад. Стоячих туалетов не было. Люди справляли нужду где попало, и через день воздух стал густым и липким, сладковато-трупным от испражнений, смешанных с запахом гниющей органики, дыма костров и немытых тел. Каэл, ведя своего скакуна, старался дышать ртом, но вкус стоял на языке.

Бактериологическая бомба замедленного действия, – констатировал аналитик в его голове. Скученность, отсутствие санитарии, загрязнённая вода из реки. Через неделю дизентерия выкосит больше, чем вражеские мечи. Коэффициент не боевых потерь стремится к 25%.

Их отвели на самое дно. «Слободка» мелкого дворянства располагалась у самой кромки леса, подальше от центра с шатрами знати и палатками магов. Здесь не было даже намёка на порядок. Люди спали на земле, завернувшись в плащи. Кое-где торчали жалкие навесы. Коней привязали к деревьям. Сразу начались драки за менее грязные клочки земли, за воду, за охапку соломы. Команды терялись в общем гуле: ржание лошадей, матерная брань, пьяные песни, звон кузнечных молотов и далекий, леденящий душу звук – методичные удары кнута по чьей-то спине.

Отец пытался навести подобие порядка, но его никто не слушал. Его собственные люди, увидев масштаб хаоса, словно сдались. Они сидели у своих тощих коней, тупо уставившись в грязь.

Каэл отошел в сторону, чтобы осмотреться. Его взгляд скользил по лагерю, разделяя его на зоны. В центре, на холме – шатры из цветного полотна, гербы, знамёна. Там чисто. Туда носят вино и жареное мясо. Дальше – кварталы «профессионалов»: лагерь наёмников более организованные, у них есть частокол и свои караулы. Рядом – магический квартал, отгороженный не бревнами, а невидимой стеной отвращения, которую излучали стражники в чёрном и странные, мерцающие знаки на шестах. И повсюду – море грязи и отбросов, в котором копошилась основная масса «пушечного мяса».

И тогда он увидел их.

На самом краю лагеря, в тени старого дубового частокола, стояло десятка три палаток. Неброских, землистого цвета, поставленных с безупречной геометрией. Между ними не валялся мусор. Не было слышно криков. Горело несколько костров, у которых сидели или чистили оружие люди в серых, практичных одеждах без гербов. Их движения были экономичными, взгляды – постоянно сканирующими окрестности. У входа в самую большую палатку, беззвучно перелистывая страницы походного манускрипта, сидел человек. Даже с расстояния Каэл ощутил его особенность. Он не суетился, не орал. Он просто был, как скала посреди речного потока.

«Серый Отряд». Капитан Роланд. Профессионалы. Единственный предсказуемый элемент в этом хаосе. Коэффициент выживаемости в их зоне стремится к 90%.

Контраст был ошеломляющим. Здесь, в слободке, царил животный хаос обречённых. Там – холодная, молчаливая эффективность профессионалов.

Вечер наступил, но лагерь не уснул. Он заглох в пьяном, похотливом рокоте. Из палаток знати доносилась музыка. Откуда-то приглушенно доносились женские всхлипы. Каэл сидел у маленького костра рядом с отцовской палаткой – куском промасленного полотна, натянутого на колья. Лорд Элрик был внутри, он пил. Каэл видел, как тень отца на полотне ритмично качалась, поднося что-то ко рту.

План созревал в голове, собираясь из осколков увиденного за день. Он слышал, как солдаты шептались о «батареях мага Малгана» – главной ударной силе герцога. Он видел карту местности, которую мельком заметил в руках герцогского интенданта: ровное поле у брода, с одной стороны – лес, с другой – река, всё это находится за двумя холмами. Идеальная ловушка для стандартной тактики. Идеальная площадка для нестандартного решения.

Он не мог больше молчать. Он проскользнул в палатку. Отец сидел на складном табурете, держа в руках не бокал, а плоскую флягу. Его глаза были мутными.

– Отец. Нам нужно поговорить о завтрашнем совете.

– Оставь, мальчик. Что мы можем предложить? Нас даже слушать не станут.

– Слушать станут того, кто говорит на их языке. На языке эффективности, – сказал Каэл, и его голос зазвучал тихо, но с такой железной уверенностью, что отец оторвал взгляд от фляги. – Я видел карту. Поле у брода. Враг ждёт нас там. Их тактика предсказуема: магический удар по нашему строю, потом лобовая атака тяжёлой конницы.

– Так воюют все, – хмыкнул Элрик.

– Потому что все думают как ты. А мы подумаем иначе.

Каэл опустился на корточки, начал чертить пальцем на земляном полу.

– Наша пехота – слабое звено. Её сметут. Значит, её нельзя ставить просто так. Её нужно использовать как приманку. Мы укрепляем позицию. Не стену – это долго. Волчьи ямы. В несколько рядов. Тросы на кольях, на высоте колена коня. Всё, что замедлит и собьёт строй.

– Это заметят. Разведка доложит. Ни одна конница не полезет на подготовленные позиции.

– А если не заметят? – Каэл посмотрел отцу в глаза. – Если прямо перед боем маг Малган накроет наши укрепления иллюзией? Иллюзией ровного, чистого поля. Они её снимут в последний момент, когда конница уже пойдёт в карьер.

Элрик замер. В его пьяных глазах мелькнула искра понимания, тут же погашенная неверием.

– Малган? Герцогский маг? Он станет тратить силы на мелкого лорда?

– Он станет тратить силы на повышение эффективности своего главного залпа, – безжалостно парировал Каэл. – Сейчас его магия бьёт по рассредоточенной пехоте. Эффективность низкая. А если пехота удержит строй, а противник собьётся в кучу перед ней? Его залп выкосит их начисто. Он не будет помогать нам. Он поможет себе выглядеть гением. Мы просто даём ему возможность.

Отец молчал, впитывая. Каэл продолжал, ведя линию от «позиции приманки» в сторону леса на карте в его воображении.

– А наша конница… Вернее, конница всех мелких лордов. Нас, наверное, двести-триста всадников. Бесполезная масса в лобовой атаке. Но если мы снимем лишние латы, обмотаем копыта, скрытно перейдём реку вброд выше по течению и выйдем из леса им в тыл в момент их атаки… Цель: не рыцари, а их маги и обоз. Лишить их дальнейшей воли и возможности сражаться.

В палатке повисла тишина. Было слышно только хриплое дыхание Элрика и далёкий гул лагеря.

– Это… безумие, – прошептал отец. – Нас разорвут.

– Нас разорвут здесь, на этом поле, как щенков, если мы будем делать то, что от нас ждут, – холодно сказал Каэл. – Это шанс. Маленький. Но это математика, отец, а не храбрость. Вероятность выживания при плане А – 10%. При плане Б – 40%. Выбор есть всегда. Даже если оба варианта – дерьмо.

Он закончил. Его план, рождённый из отчаяния, анализа и циничного понимания мотивов людей, висел в воздухе. Он был чудовищно рискованным. Но он был планом, а не покорным шествием на убой.

И в этот самый момент, за тонким полотном палатки, в густых тенях между повозками, замер человек. Он пришёл сюда, чтобы оценить новоприбывших, как оценивал каждый ресурс. И замер, услышав из щели полога тихий, но недетски чёткий голос, оперировавший понятиями «эффективности залпа», «математики выживания» и «тактической маскировки». Он не увидел оруженосца. Он услышал штабного аналитика, ветерана десятков кампаний. Но говорил мальчик.

Капитан Роланд, «Тихая Поступь», чуть склонил голову, прислушиваясь. В его каменном, иссечённом шрамами лице, только глаза ожили. В них вспыхнул острый, хищный интерес. Он не улыбнулся. Он просто сделал в уме пометку: Элрики. Мальчик. Аномалия. Требует наблюдения.

А внутри палатки лорд Элрик поднял голову, в его глазах боролись страх и пробудившаяся, дикая, последняя надежда.

– Хорошо, – хрипло сказал он. – Завтра на совете… я попробую. Но ты, сын мой… откуда в тебе этот дьявол?

Каэл не ответил. Он уже вышел из палатки, вдохнул вонючий воздух надвигающейся ночи и посмотрел в сторону темного, молчаливого лагеря «Серых». Он ничего не увидел. Но почувствовал на спине легкий, как прикосновение лезвия, холодок внимания.

Центральный шатёр герцога пахнул влажным сукном, воском и властью. Воздух был густым от запаха дорогих духов, смешанных с вонью лагеря. Внутри, на грубых скамьях, сидели командиры. Среди них, с самодовольной полуулыбкой, восседал барон Гектор Виктар. Его взгляд, скользнув по вошедшим Элрикам, стал холодным и острым, как шило.

Лорд Элрик стоял у входа, чувствуя себя нищим. Каэл был позади него. Он сразу отметил присутствие Виктара и мысленно повысил оценку риска.

Герцог Реджинальд восседал на складном кресле. Рядом стоял маг Малган, непроницаемый, с чётками из костяных шариков.

Совет шёл своим чередом. Когда дошла очередь до Элрика, он, запинаясь, изложил план: укреплённая позиция пехоты, маскировка иллюзией от Малгана, обходной манёвр конницы мелких лордов.

Начался ожидаемый хохот, обвинения в трусости. Элрик горел от стыда. Но затем заговорил маг Малган. Сухим, безжизненным голосом он разбил насмешки, говоря о «повышении КПД боевой магии на пятьдесят процентов». Он видел в плане лишь эффективный инструмент.

Наступила тишина. Герцог кивнул.

– Предложение принимается. Пехота займёт укреплённый центр. Конница мелких лордов может попытаться совершить обходной манёвр по своему усмотрению. Моя тяжёлая конница – в резерве.

И тут поднялся барон Виктар. Его движение было плавным, исполненным ложного достоинства.

– Ваша светлость, раз уж мы говорим о новациях и эффективном использовании ресурсов, – начал он, и его голос медом лился по шатру, – позвольте внести своё предложение.

Виктар сделал паузу, наслаждаясь вниманием.

– Если этот обходный отряд – столь важная часть плана, то и вести его должен тот, кто его задумал. Но терять, хоть и такого мелкого, но лорда непозволительная роскошь. Я предлагаю назначить Каэла Элрика… скажем, советником-координатором при этом отряде. Чтобы гениальный замысел его отца был исполнен с должным пониманием.

В шатре воцарилось изумлённое молчание. Это была изощрённая жестокость. Назначить мальчика, даже не рыцаря, хоть каким-то «советником» при ветеранах? Это был прямой путь к бунту и хаосу в отряде, к насмешкам и гарантированной гибели Каэла при первой же стычке. А если отряд проиграет – виноват будет «выскочка-мальчишка», погубивший доблестных воинов своей неопытностью. Идеальный способ разделаться с ненавистным соседом и его сыном разом.

Лорд Элрик побледнел как смерть.

– Ваша светлость, мой сын – всего лишь мальчик! Он не может…

– Почему же не может? – перебил Виктар, широко раскрыв глаза в наигранной невинности. – Разве не вы только что хвалили свою тактику как эффективную? Или она не настолько эффективна, что бы спасти вашего сына от смерти?

Герцог Реджинальд смотрел на Каэла своими щелевидными глазами. Взгляд был оценивающим, холодным.

– Барон Виктар прав в одном, – произнёс герцог. – Если вы предлагаете инновационную тактику, то вы должны контролировать лично её выполнение. Ваш сын отправится с обходным отрядом. Не как командир. Как… знаменосец идеи. Чтобы воины видели, что автор замысла верит в него настолько, что готов рискнуть жизнью сына.

Это был приговор. Вежливый, обставленный лестными словами, но приговор. Каэл почувствовал, как по спине пробежал ледяной пот. Логично. Система всегда найдёт способ перенести риск и ответственность на самого слабого звена. Виктар – идеальный её инструмент: использует правила, чтобы добиться личной мести.

– Светлейший… – начал Элрик, но герцог жестом оборвал его.

– Решение принято. Отряд мелких лордов идёт в обход. Юный Каэл – с ними. Доказательства преданности идее требуют личного участия. Совет окончен.

Они вышли из шатра под тяжелым взглядом Виктара, который едва заметно кивнул Элрику, как бы говоря: «Проводим сынка в последний путь».

Унижение было полным. Их план был принят, но их жестоко обокрали: отняли сына, подставили под смертельный удар, превратили в посмешище. План легитимизировала поддержка мага, но личный статус был растоптан и втоптан в грязь коварством системы, персонифицированной в Виктаре.

Каэл шёл, стиснув зубы. Страх был, но его затмевала всепоглощающая, чистая ненависть. Не детская обида. Холодная, аналитическая ненависть к механизму, который только что продемонстрировал, как легко он ломает жизни с помощью правил и «благих намерений».

Урок усвоен, – думал он, шагая по грязи. – Враги системы не только те, кто бьёт дубиной. Самые опасные – те, кто использует её процедуры, как скальпель. Виктар – не барин. Он – симптом. И этот симптом нужно прижечь.

Весть разнеслась по слободке быстрее, чем они сами добрались до своих коней. Шёпот, переходящий в негодующий ропот: «Мальчишку… пажа… на смерть послали. Виктар руки приложил, гад».

Лорд Элрик шёл, не видя пути. Его плечи снова ссутулились, но теперь под грузом не стыда, а бессильной ярости и отцовского ужаса. Каэл шёл рядом, лицо непроницаемое. Он чувствовал на себе взгляды – теперь уже не насмешливые, а оценивающие, сочувствующие, а где-то и уважительные: «Вот тот самый, кого барон на убой подписал».

Первый подошёл лорд Верн, тяжело ступая. Он молча взял Элрика под локоть и отвёл в сторону, под сень гнилого навеса.

– Слышал, – отрывисто бросил Верн. Его седые усы дрогнули. – Свинья непрокалённая, этот Виктар. Воевать с детьми вздумал. Мои двенадцать конников – с тобой. И твой мальчик под моим крылом будет жив, пока я жив. – Он кивнул на Каэла. В его словах не было жалости, только суровая солидарность обиженных системой.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.