Алексей Рутенбург
Когда любовь умирает

Когда любовь умирает

О, люди… Забывшие или попросту не знавшие поцелуя войны. Вечно барахтающиеся, кричащие о том, как жестоко с ними обошлась судьба, плачущие о своих проблемах, варящиеся в безумном котле под названием – жизнь. Люди вообще интересные животные…, постоянно жалеющие себя, но позабывшие о жалости к другим. Они – мои герои, мои убийцы, существа, которых я ненавижу так же сильно, как и они меня…, и которых я люблю так же сильно, как желание жить.

Порой надо абстрагироваться и отстранять себя от проблем. Надо менять общество, обстановку, привычный уклад вещей. Это я и сделал, уехав из родного города, простившись со своими родными и отправившись в погоню за своей мечтой. Я приехал в Петербург и влюбился в этот город, в его краски, в его мрачное небо, в его яростный ритм жизни, в его меланхолию, в его сумасшедших депрессующих представителей бывшей интеллигенции и в его экстремальных, безжалостных подонков с новорождённых районов.

Город уже ничем не мог меня удивить в плане поведения людей. Просто проблемы города – они такие же, как и в любом другом месте, только охватывают чуть больше.

«Возлюби ближнего своего» – говорили мне в детстве, и я благодарен своим родителям. Они научили меня таким вещам как любовь, счастье, добро, честь, преданность, но другую сторону медали мне показали мрачные улицы нашего маленького городка и его обитатели.

Меня зовут Александр Веббербург. С детства я привык к коротким сокращениям типа Алекс, Бургер, Сабвеб и другим, которые мне придумывали во дворе и в школе. Я не высокого роста, худощав, как велосипед, голубоглазый альбинос с тягой к причёскам средней длины. Моим волосам часто завидовали и завидуют, правда, я до сих пор не могу понять, почему.

Всё бы отлично, но как вы сами понимаете, корни моего рода идут из Германии, и многих моих сверстников, особенно в раннем возрасте, это кололо. Меня обижали разного рода высказывания в мой адрес. Самое злое прозвище, которое смогли мне придумать недалёкого ума сверстники – фашист…

Они сами не понимали, что говорили…, но кричали это снова и снова. К сожалению, а, может быть, к счастью, это понимал я. Выносить это было невозможно, и я боролся, чаще всего с самим собой в голове, пытаясь скрыть свои обиды и боль. Главный бой, который мы переживаем – это бой с самим собой. Если ты его проиграешь, значит ты проиграешь всем, всему миру… Я всё ещё воюю, постоянно меняясь и наблюдая за тем, как меняется моё восприятие тех или иных вещей. Я не проиграл…, пока. Выворачивался, злился, рыдал, дрался, видел кровь, чувствовал кровь, боль, испытывал страх – и всё равно рвался из жил и отказывался сдаваться.

Наконец, закончив обучение в среднем образовательном учреждении, я вырвался и уехал. Уехал, чтобы исполнять свои идеи, мечты, желания. За одно мне было больно: я сжёг мост, оставив на другом берегу среди толпы недружелюбных монстров своих любимых и своих друзей. Надеюсь, они понимают меня и не держат обиду за мой рывок к свободе.

Я поступил в университет, родители меня поддерживали морально, физически, материально, но чтобы сверхсильно их не напрягать, я устроился на работу.

Как раз сейчас я ехал с работы в общежитие в трамвае и крепко спал. Моя остановка пролетела минут тридцать назад, и это был последний рейс.

– Конечная, просьба освободить салон. Трамвай идёт в парк, – объявила полная женщина в чёрной шапке и оранжевом жилете.

Я открыл заспанные глаза, приоткрыл в непонимании рот и, осознав, как мне «повезло», медленно закинул за спину сумку и вышел на неизвестной мне станции. После тёплого трамвая холод радостно встретил меня своими хлёсткими пощёчинами.

Зима. На улице темно и холодно. В осмыслении, что делать дальше, я достал из кармана пачку самых дешёвых сигарет и закурил. Стоял на месте, пускал дым и глазами искал какое-нибудь круглосуточное кафе, чтобы переждать в нём до утра леденящую ночь.

– Вечер добрый, не угостите сигаретой? – Спокойно спросили меня сзади.

Я повернулся и увидел мужчину лет пятидесяти в очках, в тёплом тулупчике и неумело накрученном на шее шарфе. Свет фонаря падал на него, и я отчётливо разглядел замученное, сильно состарившееся, морщинистое лицо.

– Пожалуйста, – тихо и безразлично сказал я, протягивая незнакомцу сигарету.

– Спасибо, – устало ответил путник. – А вы чего здесь? На улице не май месяц, а вы стоите на одном месте, словно желаете быстрее замёрзнуть, – поинтересовался он, прикуривая.

– Проспал, – хмуро ответил я и вздохнул.

«Мужик, тебе это вообще надо? Кого в наше время интересуют проблемы других», – думал я, смотря в темноту в надежде найти пристанище, откуда меня не выгонят до утра.

Незнакомец понимающе кивнул головой. Между нами наступила тишина, но он не спешил уходить.

Погружённый в свои мысли, я наблюдал за падающими снежинками, за светом фонарей, за пустыми улицами и за уходящим вдаль шумом.

– Есть в вас всё-таки что-то родное, вот только не могу понять, что, – проговорил мужчина.

– Бывает, – безразлично произнёс я. – Может быть, вы просто обознались? – Добавил я в надежде, что незнакомцу надоест пытаться вести со мной что-то похожее на дружеский диалог.

– Как вас зовут? – Неожиданно переменив интонацию, спросил он.

– Алекс Веббербург, – спокойно ответил я.

– Вот! Я же говорю, есть что-то родное, что-то своё, – улыбнулся обрадованный мужчина.

– Я вас не понимаю, – ответил я.

– Меня зовут Йозеф Франберг. Мы оба в прошлом немцы.

– Я родился в России и кроме фамилии ничем не отношусь к Германии.

– Это вы можете объяснять другим. Я-то вас прекрасно понимаю, но всё же факт на лицо. Неожиданная встреча двух немцев в России, – засмеялся он.

– Йозеф, неужели у вас нет других более важных дел, кроме как пытаться завязать разговор с незнакомым для вас человеком? – Устав от бесконечных любезностей, спросил я в лоб.

– Ну что вы, дела у меня есть, и дом у меня есть, а вам, я так понимаю, нужна помощь, – спокойно ответил он, игнорируя мой резкий тон.

– Я не просил у вас помощи, – сказал я.

– Вы не просили, но я предлагаю её вам. Не надо во всём пытаться видеть подвох. Конечно, корысть, фальшь, обман захватили этот мир, но порой луч света пробивается, даже через серое небо Петербурга.

– Сейчас ночь, и неба практически не видно.

– У кого есть фантазия и склонность к азарту, тот увидит небо, даже будучи замкнутым в четырёхстенной коробке. Пойдёмте, если вы, конечно, не боитесь.

– С чего мне бояться? – Удивился я.

Да, дела мои были плохи, я уже представлял, что мне придётся снова коротать эту ночь на лавочке в ближайшем парке или, если повезёт, в каком-нибудь подъезде, облокотившись на горячую батарею.

– Смелее, друг мой, – настаивал Йозеф и, с трудом приняв решение, я поддался.

***

– Проходите, располагайтесь, – говорил мужчина, отворяя дверь своей тёмной квартиры.

Двухкомнатная, в хорошем состоянии, я бы никогда не сказал, что здесь может жить одинокий человек, не способный даже шарф правильно повязать себе на шею.

Йозеф любезно проводил меня в маленькую комнату и попросил подождать, пока он принесёт чистое постельное бельё. В это время я принялся изучать комнату: на стене были наклеены фотографии каких-то людей, плакаты музыкальных групп, на столе стоял ноутбук, рядом с ним кружка, в которой когда-то был чай, а сейчас – чёрная жидкость с плесенью. На полке стояли книги: Стивен Кинг, Ремарк, Булгаков, Пастернак, Пушкин, Гёте, Оруэлл, Есенин, Хемингуэй. На стуле рядом с кроватью были аккуратно сложены вещи. На основании всего увиденного я резонно предположил, что это чья-то жилая комната, а не просто пустая гостиная, и поэтому почувствовал себя достаточно дискомфортно.

Сзади появился гостеприимный хозяин с постельным бельём в руках. Я повернулся и увидел его печальный, стеклянный взгляд, направленный в одну точку, мужчина не смел переступить порог.

– С вами всё в порядке? – Поинтересовался я, Йозеф явно был слегка не в себе.

– Да-да, – задёргался он и натянуто улыбнулся. – Вот, я принес вам бельё.

– Спасибо, – спокойно ответил я и потянул руки, чтобы взять его. Слегка я дотронулся до рук Йозефа, как его передёрнуло, словно я бился током, его руки дрогнули, и бельё упало на пол.

– Простите меня, – пусто начал причитать мужчина и неуклюже завозился, пытаясь быстрее поднять всё с пола.

– Не страшно, я подниму, – проговорил я, и мне почему-то стало невыносимо жаль его.

Хозяин обхватил свою голову руками и удалился. Я остановился и боялся вздохнуть, наблюдая за тем, как этот затюканный человечек скрывается из моего поля зрения. Я поднял бельё с пола, подошёл к кровати, снял всё грязное и постелил выданное мне. Затем, собрав снятое постельное бельё, которое не было таким уж грязным, я направился на кухню – туда, где скрылся от меня Йозеф.

Я вошёл туда, держа в руках несвежее бельё, и увидел на столе откупоренную бутылку коньяка, хозяин же стоял возле окна и курил в открытую форточку, наблюдая за спящим городом. В полной тишине было слышно только шипение газовой конфорки, на которой безмятежно грелся старенький чёрный чайник со свистком.

– Я угощусь сигареткой? – Поинтересовался я, чтобы как-то обозначить своё нахождение в помещении.

Мужчина резко обернулся, посмотрел на меня и разрешающе покивал головой.

– Кто живёт в той комнате? – Спокойно спросил я.

– Мой сын, – тяжело вздохнул Йозеф.

– А где он сейчас? – Я уже и сам догадался, где он, но подумал, что смогу как-нибудь поддержать этого человека, помочь ему, выслушав его.

– Нет его больше…, – тихо ответил хозяин и глубоко втянул в лёгкие терпкий табачный дым.

– Что с ним случилось? – Снова спросил я.

– Убили его.

– Кто?

– Ультрас, нацисты, скинхеды, фашисты, гопники, может быть, панки, не всё ли равно. Его больше нет и точка, – мужчина не отрывался от окна.

– Давно?

– Нет…

– А где ваша жена?

– Мари…, – снова тяжело вздохнул Йозеф и закашлялся, но сигарету из своих рук не выпустил. – Мари не смогла этого выдержать, – вновь закашлял хозяин, а потом сделал глубокую затяжку на полсигареты. – Нет, не подумайте, она не покончила жизнь самоубийством. Сначала…, – Йозеф выкинул в форточку закончившуюся сигарету и быстро достал из пачки новую. – Сначала она не отрываясь смотрела в это окно, словно ждала, когда её единственный любимый сын вернётся домой. Во время обеда она продолжала накрывать на троих. Боялась войти в его комнату, аргументируя это словами, вдруг её мальчик привёл подружку, и она не хочет их смущать. В конце концов она довела себя, – мужчина остановился и пристально посмотрел на коньяк, его глаза блестели и, казалось, вот-вот в них покажется слеза. – И сейчас она продолжает его ждать, но в другом месте. В психиатрической лечебнице. А я…, а я не знаю, как ей помочь.

– Это тяжело слышать…, – моё сердце останавливалось, в моей голове не укладывалось, как можно сохранить рассудок после такого, и я видел перед собой человека, живущего словно на нитке, держащегося за жизнь, но явно не знавшего, зачем ему теперь всё это. Зачем продолжать бороться… Один день, один момент – и жизнь их семьи сломалась. Да и семья, в общем-то, сломалась. Всё разделилось на «до» и «после». На фоне всего услышанного я не понимал, как этот мужчина не сломался и не озлобился на весь мир. Сегодня он сам предложил мне помощь, хотя, возможно, сегодня мы оба помогаем друг другу. Незнакомому человеку порой легче раскрыть свою душу. Ну что же, сегодня я могу сыграть роль внештатного психолога, а третьим в нашей компании будет пятизвёздочный, весьма недурной коньяк.

– Алекс, вы пьёте? – Поинтересовался Йозеф.

«Ты что, читаешь мысли?» Мне прямо неловко стало. Я, конечно, не против бесплатно выпить такой благородный напиток, но мне неудобно пить и восхищаться его элегантным вкусом, когда такое счастье выпадает за счёт несчастья другого.

– Я не пью, – с трудом проговорил я, думая, что поступаю правильно, отказываясь.

Нажраться – это одно, а сейчас у меня не было настроения напиваться в поросячий визг. Мне было больно смотреть и слушать этого человека, который, казалось, никому в своей жизни не способен причинить зла.

– А как же вы живёте? – Грустно спросил Йозеф и посмотрел на меня.

– А что, обязательно пить? – Спокойно ответил я, чтобы не выдать себя и не обидеть и без того поникшего хозяина.

– Верно, не обязательно. Я тоже не пил, а потом как-то само наливалось и в рот заливалось. Кто-то мне говорил, что так легче. Так вот, молодой человек, ни хрена так не легче! Только хуже становится. Выплёскиваешь свою агрессию, ненависть и всё, что копится в тебе, а нужно быть более терпимым ко всему. Люди провоцируют каждый день, и что? Каждый день нажираться?! Надо учиться не обращать на это внимания, нужно учиться быть спокойнее и добрее.

– Я слишком молод, чтобы вести дискуссии на подобные темы.

– Не говорите мне про возраст. Я уверен, что даже вы в свои ранние года столкнулись с жестокостью, с несправедливостью мира сего, но вы ведь не озлобились на него?

– Я до сих пор не знаю, как реагировать на некоторые вещи.

– Это прекрасно, это и есть становление. Вы же не солдат, который при принятии решения не имеет права слушать свои мысли, свои чувства, своё сердце… Он должен всегда руководствоваться уставом – сводом законов, в котором за каждой строкой таится не одна капля крови.

– Вы так мрачно говорите о солдатах…

– Потому что я понимаю, о чём говорю. Но никогда не смогу понять этот мир. Не должно быть такого, чтобы родители хоронили своих детей, тем более в мирное время.

– Кто-то живёт войной, в их жилах кипит ненависть, злоба и боль…

– Мой сын не был таким. Он хотел творить, хотел создавать хорошее, он пытался видеть во всех обитателях этого мира добро.

– Значит, он был слишком идеален для этого мира и за его добро этот же мир сожрал его, обглодав кости и выкинув на помойку.

– Вы правы, молодой человек, этот мир его уничтожил. Его забила до смерти компания каких-то молодчиков… Как нам потом сообщили, он умер намного раньше, чем они перестали его бить. Вот он – дивный новый мир…

– Простите, что был резок и где-то позволил себе излишние высказывания.

– Не беспокойтесь, молодой человек, вы – молодежь, очень горячие, очень агрессивные, очень вспыльчивые и где-то злые. Конечно, не все, но встречаются такие кадры, смотря на которые боишься выходить из дома.

– Право, не могу не согласиться, но как вы сами подметили, не все мы такие.

Засвистел закипевший чайник. Вся кухня была в пару и в табачном дыму. Даже дышать было тяжело.

– Если вы не пьёте, я осмелюсь предложить вам кружку чая перед сном.

– Благодарю, от горячего чая я не откажусь.

– Простите, что не предлагаю вам ничего более существенного, просто всё надо готовить, а я в таком состоянии, что и делать-то ничего не хочу.

– Не страшно. Йозеф, позвольте мне взять книгу с полки из комнаты вашего сына, у нас с ним удивительно схожи вкусы в литературном плане.

– Конечно, берите. Книги – великое богатство и прятать его, а, тем более, уничтожать – это преступление против человечества.

***

Преподавателя нашего университета, профессора Менделя Авида Моисеевича, не сильно интересовало, что происходит во время потоковой лекции на задних скамьях. Он давал знания и твёрдо верил, что те, кто хотят чему-нибудь научиться, обязательно научатся. Специалист никогда никому не отказывал в консультациях вне учебного времени, всегда старался доходчиво объяснить свой предмет и искренне радовался, когда видел, что его труды не проходят впустую. Такие же студенты, как я, знали, что на экзамене профессор при любом раскладе поставит тройку, и ни о чём не переживали. Если на большее не претендуешь, можешь спокойно заниматься своим делом, но присутствие на лекции было делом обязательным. Преподаватель опасался проверок, да и не горел желанием выступать перед пустой аудиторией.

Я спокойно читал книгу, как справа от меня потихоньку разгорался скандал между моими однокашниками. Шёпот постепенно превращался в более громкие голоса и нехотя все, кто сидел рядом, становились свидетелями дискуссии.

– Да вот подобные им и виновны во всём, – утверждал парень.

– В чём виновны? – Смеялась девушка.

– Все неприятности, кризисы, застои, безработицы – всё из-за евреев.

– В чём, по-твоему, виновен Авид Моисеевич?

– Да припёрся, разводит рассадник еврейского пристанища. По всему миру разбежались – и сюда припёрлись. Зачем они здесь нужны? И сейчас он будет учить меня жить?! Нет! Я отказываюсь от этого! Наша страна сама позволила всякой мрази лезть сюда и разводить не понятно, что. Они занимают наши рабочие места, они не уважают наши традиции и не чтят нашу культуру. Они припёрлись и хотят, чтобы мы их любили. А за что их любить? Мне их любить не за что!

– Ты про кого? Про евреев или иммигрантов?

– Иммигрантов? Не надо прятаться за красивыми словами. Гастарбайтеры, они и есть гастарбайтеры. Верно говорю, Алекс? – обратился молодой человек ко мне.

Нехотя я закрыл книгу и повернулся к спорящим.

– Вань, вот только не надо меня приплетать к вашему трёпу. Хорошо? Ты ко мне обратился, потому что gastarbeiter – это немецкий термин или по какому-то другому поводу? Если судить по твоим убеждениям, то я тоже не особо русский, так что…, я тоже зря родился в этой стране и живу в этом городе?

– Нет, Сань, ты не путай. Ты ж свой. Немцы, русские, ну ты понимаешь, а это – еврейские жиды и азиатские шавки, которые ломятся толпами к нам, и никто им ничего не говорит.

– Так вы, батенька, расист и антисемит, – усмехнулась девушка.

– Ничего смешного. Все мы в той или иной степени расисты, просто кто-то скрывает это и делает вид, что всё хорошо, а кто-то этим живёт и будет бороться до последнего за свою свободу и свои убеждения, – жёстко ответил Ваня.

– Гитлера вспомни! – Отреагировала девушка на жёсткий тон собеседника.

– Он плохо кончил, – донеслось откуда-то с передних скамей, и хохот охватил аудиторию.

Профессор моментально отреагировал на веселье молодых людей и погасил вспышки смеха, приковав внимание студентов к доске.

***

После пары мы совершали переход из одной аудитории в другую. Ко мне подошёл Ваня.

– Что ты там читаешь? – Миролюбиво спросил он.

– Эрнест Миллер Хемингуэй, слыхал про такого? – Жёстко отреагировал я на то, что меня побеспокоили, когда я этого совершенно не желал.

– Поэтому и несёшь дичь и не понимаешь, что я хочу сказать. Интересно читать про любовь и всякий бредовый вымысел? На, держи! – Ваня протянул мне книгу и внимательно оглянулся по сторонам.

– Что это? – Равнодушно спросил я.

– Возьми, увидишь. Когда прочтёшь, тогда ты поймёшь, о чём я говорю, – настаивал он, всовывая мне в руку пакет с книгой.

Я перестал сопротивляться и, тяжело вздохнув, взял пакет. Любопытство зашкаливало, и стоящий передо мной собеседник, не отстававший от меня до сих пор, тоже подогревал интерес.

– Ладно, – ответил я и развернул пакет. Обложка была заклеена, поэтому, чтобы узнать книгу, нужно было развернуть первую страницу: «ADOLF HITLER. MEIN KAMPF».

Я медленно перевёл взгляд на собеседника.

– Ты – придурок? За эту книгу меня из университета вышибут.

– В общаге прочитаешь. И, кстати, не обязательно кому-то говорить о ней, – усмехнулся Ваня и ушёл.

***

Я достаточно быстро прочитал книгу, взятую у моего случайного знакомого Йозефа, и думал о том, как её вернуть. Мне не сильно хотелось приходить к нему, потому что я чувствовал себя крайне неловко, находясь у него в гостях. Но видя то, с какой скоростью растут цены в магазинах на книги, я как примитивный обыватель подумал, что теперь книги, помимо духовного богатства, становятся и в материальном плане настоящим золотом. Индустрия литературного бизнеса широко распускала свои руки. Всё дело в желании людей образовываться и читать. На самом деле, таких не мало. Встречаются, конечно, люди, которые, как могут противятся чтению, считая, что это пустая трата времени, потому что искренне верят, что их хобби намного увлекательнее и намного полезнее. И тут мы являемся свидетелями конфликта трёх основных способов досуга и получения информации в современном обществе. Фильмы, сериалы – продукты телевидения, на которые тратятся феноменальные деньги и которые достаточно часто окупаются; книги, появившиеся благодаря писателям, порой не гонящимися за прибылью, а просто находившими покой и умиротворение, в рассказах о том, о чём они не могли молчать; видеоигры – альтернатива всему для множества людей, не желающих тратить время, как говорится, «в пустую». Такие люди не многогранны, они не понимают, что подобные увлечения легко можно совмещать. Можно в равной степени любить и компьютерные игры, и фильмы, и книги, и музыку, и спорт – нужно учиться раскрывать в себе новые грани.

Как бы то ни было, каждый должен иметь своё личное мнение, воспитывать в себе настоящего человека, а не «модника» – существо, которое собирает себя по предложенным клише любой вышеназванной индустрии. Учитывая жизненный опыт, смотря в глаза трудностям и искренне радуясь успехам, ценить моменты счастья и быть жёстким в то время, когда это необходимо.

Возможно, люди не меняются – это утверждение я слышу достаточно часто, но от кого? От искренне обиженных чем-то… Я употребляю слово «возможно», потому что это не моё мнение. Даже если люди не меняются, они – развиваются, улучшаются или ухудшаются, и от этого меняются их поступки, они начинают по-разному смотреть на одни и те же вещи. Они по-другому относятся к проблемам и реакциям окружающих. Характер не меняется, хотя нет – меняется внутренний мир, и мы находим в себе силы сдерживать эмоции. А не это ли значит быть человеком? Развиваться и контролировать свои эмоции? Учиться держать себя в руках, учиться приспосабливаться к обществу? К толпе таких же, как «я»?

Я поднимался по душной прокуренной лестнице в парадной Йозефа и постоянно думал. Может, за это я и полюбил книги? За то, что они заставляют меня думать, и это принуждение – единственное, которое меня устраивает. Ответ на это смогу дать только я и только сам себе, и, если я кого-то и обману, то только себя. Мне было тяжело дышать, я устал подниматься на восьмой этаж. Лифт, к сожалению, не работал, но я не отступал, потому что твёрдо решил, что должен вернуть книгу. В моей голове как падающая в небе звезда промелькнула мысль: а вдруг этот несчастный человек всё-таки был сломан внутри и лишь пытался создать имитацию внутреннего боя. Вдруг он решил просто исповедаться мне напоследок, а как я с утра исчез несколько дней назад, так он и взял верёвку… Что, если я был просто последним, кто видел его живым? Почему я так переживаю за этого незнакомца? Я чувствую его боль… Я не могу оставить его в беде и стремлюсь ему помочь… Но почему?

Я замер возле двери, моё сердце остановилось, дрожь побежала по спине, глаза забегали, а потом вдруг остановились на дверном глазке, и внутри всё замерло, словно перед большим взрывом. Я закрыл глаза, вздохнул и нажал на кнопку звонка, однако, его не последовало – он явно был в неисправном состоянии. Меня так передёрнуло током, что я отпрыгнул назад, резко отдёрнул руку и вдобавок ударился об стену за моей спиной и издал от боли яростный крик, рвущийся из глубин моего нутра. Переведя дыхание, сжимая от злости больную руку в кулак, я подождал, пока боль отпустит, затем подошёл к двери и несколько раз аккуратно постучал. Я вздохнул в ожидании ответа, прислушивался к звукам за дверью, но слышал лишь тишину. Никакого намёка на присутствие кого-либо в квартире, по крайней мере, в живом виде, не было. Я снова подумал о том, что возможно Йозеф сорвался, напился и сейчас висит в кухне, подвешенный на верёвке самим собой. Я думал: он висит, а на столе стоит откупоренная бутылка коньяка, валяется начатая пачка сигарет, в пепельнице лежат окурки, а под ногами висельника по полу разбросаны фотографии сына.

Я закрыл глаза и мысленно дал себе несколько пощёчин. За пару мгновений моё подсознание изобразило ужасную картину, и мне стало невыносимо печально и стыдно. Я ушёл в проход между этажами и закурил, смотря в окно. Смотрел на мир с восьмого этажа. На страшный, жестокий и подлый мир…

Он хлестал меня по глазам сотнями уличных фонарей. Я видел за окном белые дорожки дыма, убегающие из огромных промышленных труб. Видел чёрное небо, но не видел звёзд. Видел своё отражение, вызывающе бросающееся прямо в глаза, мягкий дымок, поднимающийся вверх от моей сигареты. Слышал в тишине постукивание в лампах и не мог двинутся с места. Картина перед моими глазами остановилась, и жизнь вокруг меня словно тоже остановилась, и только дым от тлеющей сигареты подсказывал мне, что всё, что я вижу – это не чей-то подлый рисунок.

– Алекс? – Раздался тихий голос из-за спины. Я даже не услышал, как ко мне кто-то подошёл, настолько я был погружен в свои размышления.

Я обернулся и увидел перед собой Йозефа.

– Добрый вечер, – как-то неуверенно проронил я.

– Что с вами? – Удивлённо поинтересовался собеседник. В этот момент я словно снова начал всё чувствовать, будто до этого я был лишён каких-либо чувств и совершенно не понимал происходящего. Я ощущал, как капля живой влаги медленно ползёт по моей щеке, доставляя мне дискомфорт и вгоняя меня в смущение.

– Табачный дым в глаз попал, – быстро ответил я и попытался незамедлительно удалить ладонью эту предательскую каплю со своего лица.

– Понятно, – спокойно ответил мужчина. – А, собственно, что вы здесь делаете? – Удивился он.

– Я хотел отдать вам книгу, – опустошенно ответил я.

– Что же…, заходите в гости на рюмочку ароматного, свежего, вкусного чая, – повеселел Йозеф.

Я улыбнулся, и мы направились в квартиру. Мне полегчало, словно с моего брыкающегося, тревожного сердца исчез неподъёмный груз.

***

– Значит, уже дочитали? – Спрашивал гостеприимный хозяин, набирая воду в чёрный чайник со свистком.

– Да, уже, – спокойно отвечал я, расположившись на одном из стульев.

– Как в институте дела? – Продолжал допрос Йозеф.

– Отлично, – я почему-то вспомнил Ваню. Вспомнил его слова и вспомнил про книгу, которая лежит в моей комнате в общежитии.

– Вы давно не заходили, – констатировал факт хозяин квартиры. – Когда вы рядом, мне почему-то намного спокойнее на душе.

– Всё дело в одиночестве. Когда вы одни – вы подло съедаете сами себя изнутри, – остановился я и глубоко вздохнул. – А у меня, как вы помните, учёба и работа…, сами понимаете, дела, – улыбнулся я.

Йозеф, не сводя с меня глаз, медленно сел на стул.

– Дело не в одиночестве или отсутствии такового. Вы действительно очень похожи на нашего с Мари сына. Но почему? Чем? Внешне не скажешь, что вы похожи…, но что-то в вас есть, – неожиданно, пугающе начал говорить мужчина.

– Вы во всех сейчас будете видеть его… Это последствия вашей психологической травмы, – холодно произнёс я.

– Может быть…, может быть, – медленно ответил Йозеф. – Я сегодня был в больнице, – его тон совсем стих, я сразу понял, что дела плохи. – Врачи говорят, что Мари угасает. Ей осталось совсем немного.

– Мне очень жаль это слышать, – я искренне сочувствовал горю Йозефа, но не мог ничем помочь. Мог только выслушать его и помолчать.

– У меня к вам будет…, – неожиданно замолчал он. – Странного рода просьба, – задумчиво чуть ли не прошептал мой собеседник.

– Слушаю, – насторожился я, выражение «странного рода просьба» вызывало неподдельный интерес, но и немного вводило в ступор.

– Вы не могли бы…, – неуверенно начал Йозеф. – Сходить со мной в больницу? К моей жене, – пугающе низким голосом спросил он.

– Вы хотите представить меня, как вашего сына? – Ужаснулся я. В моей голове это не укладывалось. Это всё…, это последняя стадия безумства, которая только может быть.

– Нет…, просто составить мне компанию. Понимаете, мне больно видеть её такой…, но я не могу не навещать её. Мы с ней через многое прошли…, я не могу её предать. Я должен быть со своей женой…, со своей любимой женой до последнего, – мужчина остановился. Закурил сигарету. – Но, если она сама увидит в вас нашего сына, буквально пока вы там, сделайте вид, сыграйте роль, что вы – это он, – умолял меня Йозеф.

***

Я ничего ему не ответил. Мысли и постоянная тревога преследовали меня весь оставшийся вечер и всю последующую ночь. Я не мог найти себе места после подобного разговора и отправился в бар. Вместе с приятелем мы пили пиво и беззаботно смеялись, но в моём сознании, перед моими глазами постоянно стоял взгляд этого несчастного человека, просившего меня о помощи. Просившего меня о каком-то немыслимом безумстве.

– А знаешь, что такое жизнь? – Будучи навеселе спросил меня мой сегодняшний собутыльник.

– Ну, просвети, Жень, – улыбнулся я. Все видели мою улыбку, все верили ей, кроме одной девушки, которая сидела за соседним столиком и иногда бросала на меня свой печальный, пустой взгляд.

– Жизнь – это безумно классная штука! – В восторге кричал он, пытаясь перекричать музыку, шумевшую в помещении. – Это наш великий дар, мы можем перевернуть всё вверх дном, ни о чём не париться. Хочешь чего-то – так возьми это! Мы можем менять правила игры и верховодить! – Смеялся он.

И мне казалось, что он смеётся над собой…, над своими детскими, наивными словами. «Великий дар» или всё же проклятие? Тут как сказать – нужно настолько глубоко копнуть, и каждый сам для себя должен найти ответ на этот вопрос.

Вот так просто взять и чего-то добиться? Любая победа требует немалых усилий, тем более, победа над самим собой, над своими страхами.

Можем менять правила? Картина, что в пору в петлю лезть: червь сидит в одной из навозных ям, предназначенных для таких же, как он, и считает себя богом. Не смешно ли всё это? Он спивается только потому, что именно этим наркотиком наши ведущие позволяют нам убиваться…, и всё туда же: изменить мир, изменить правила игры…

Я не знал, что ответить ему, к тому же, по-моему, мой ответ не сильно-то был нужен. Он всё продолжал упоительные беседы. Глаза его горели, он искренне верил в то, что говорил.

– Как ты сможешь управлять кем-то, если не можешь управлять собственной жизнью? – Усмехнулся я.

– В смысле не могу? Я получаю всё, чего хочу. Посмотри на первокурсниц…, знаешь, скольких я уже попробовал? – Хвастался своим безалаберным образом жизни мой товарищ.

– Не знаю и знать не хочу. Ответь только: в чём смысл такой жизни? В чём смысл твоей жизни? Неужели, все твои примитивные желания сходятся только к одному? – Удивлялся я человеку, которому ничего не нужно было более.

– Сань, ты просто ботан. Тебе не понять, в чём вся соль такой жизни, пока ты сам не попробуешь её. Ну просто посмотри на себя: ты скучный, занудный и весь такой правильный, девушкам такое не нравится. Ты ищешь смысл, которого нет. Мы рождены, чтобы получать кайф, – Женя пытался объяснить мне свою теорию, но его аргументы явно хромали.

– Значит болтуны, хвастуны, алкоголики девушкам как раз в самый раз? – Продолжал смеяться я.

Играть роль весельчака мне порядком надоело, и я невольно начал задумываться о дороге домой. Я посмотрел на часы и заметил взгляд друга, расплывавшегося в улыбке.

– Вот даже сейчас: самое веселье ещё впереди, а ты уже собираешься свалить, – говорил он. – Но без текилы я тебя не отпущу. Сейчас принесу, – он встал и собрался идти к стойке делать заказ. Я схватил его за руку.

– Я же сказал, что крепче пива ничего не буду! – Кричал я сквозь шум музыки.

– Не слышу! – посмеялся Женька и всё же ушёл.

Он слышал меня…, он всё слышал. Сам пить будет. Я мешать крепкий алкоголь с пивом не собираюсь точно. Я протёр лицо руками и почувствовал, как сильно устали мои глаза. Я закрыл их и снова на внутренних шторах век увидел застывший в памяти кадр киноплёнки, с которого на меня смотрел Йозеф.

Я услышал, как ко мне кто-то подошёл. На мгновение я подумал, что это мой друг, но, открыв глаза, я увидел перед собой девушку, которая сидела весь этот вечер в одиночестве за соседним столиком. Она была моего роста, с русыми длинными волосами, в чёрной рубашке. В нижней губе красовался прокол, и левое ухо всё было в проколах. Она стояла и смотрела на меня пустым, стеклянным взглядом, но я не чувствовал от неё запаха алкоголя – она была трезвой. Она стояла и словно изучала меня.

– Ты счастлив? – Неожиданно спросила она. Голос у неё очень приятный, в меру высокий, с бархатными низкими нотками.

Я замялся с ответом, а потом тихо произнёс в пустоту: «наверное, да», – я так и не понял сути её вопроса.

– Давай потанцуем? – Спросила девушка и бесцеремонно схватила меня за руку, будто я уже дал своё согласие.

– Я не танцую под такое, – сказал я, когда мы уже пробирались через толпу. Играла современная клубная музыка, которую, честно говоря, я перевариваю с большим трудом.

– Я тоже, – спокойно ответила она. Её шаги были настолько стремительны, что казалось, она не на танец идёт, а марширует кого-то убивать. – Я никогда не танцевала вальс, – неожиданно заявила эта невероятная представительница женского пола, – потанцуй со мной? – Она не спрашивала, она заявляла. Ей было плевать на всё, плевать на моё мнение, плевать на музыку, на окружающих. В её голове звучала своя мелодия, она жила по своим правилам.

– Как же под такое танцевать вальс? – Удивился я.

– Всё просто, – девушка прислонилась к моей щеке и нежно начала напевать мне на ухо. – Раз, два, три…, раз, два, три…, раз, два, три…

Мы закружились в вальсе, музыку которого слышали только мы, и я чувствовал себя невыносимо лёгким. Что ей от меня надо? Что с ней? Вопросы таранили мой мозг, и я терялся в догадках. Какой же печальный взгляд, а девушка достаточно красивая.

– Ты не настоящий, – шепнула она мне на ухо.

– Что ты имеешь в виду? – Растерялся я.

– Не улыбайся, если не хочешь этого делать. Не делай того, чего хотят от тебя другие, и чего не хочешь ты сам, – говорила она. – Твои глаза всё равно тебя выдадут и, если человеку ты хоть немного, хоть чуточку да важен, то он расстроится, узнав тебя настоящего. Мой случайный знакомый…, мой друг…, мой любимый…, всегда будь собой и никому не позволяй ломать себя. Не позволяй управлять собой. Просто будь собой.

Я молча двигался в танце и слушал её. Девушку, которая так нагло ворвалась в моё личное пространство и диктует свой завет. Девушку, чьего имени я даже не знаю, но которую я так страстно держу и не знаю, почему боюсь отпустить. Девушку, которую не обманет моя фальшивая улыбка, потому что она читает меня по глазам. Она обворожила меня и напугала, всё вместе и ничего по-отдельности.

– Спасибо, – тихо сказала она, когда мы остановились. Потом посмотрела в мои глаза и добавила, – я не хотела быть одна…

Дама быстро отпустила меня. Моё сердце предательски ёкнуло. Скорее всего, от неожиданности. Она уходила, а я видел её спину, и что-то во всём этом мне не нравилось. Девушка быстро подошла к своему столику, схватила с него наполненный вином бокал и в глоток осушила его. Затем резким движением руки разбила его об край стола и розочку, оставшуюся в руках, вонзила себе в шею так глубоко, насколько могла, и начала со всей силы рвать в сторону, не издавая при этом никаких звуков. Алая кровь побежала по её горлу, маленькой струйкой спускаясь по руке вниз. Когда она брызнула во все стороны, в зале раздались женские вопли. Это были не крики, это были стоны и рёв.

Я стоял посреди танцевальной зоны, на месте, где мы с ней только что танцевали вальс, и не мог двинуться с места. Я смотрел на мечущихся во все стороны посетителей бара, смотрел, как они пачкаются в её крови, смотрел на мёртвую девушку, лежавшую возле своего столика на полу и на набегавшую под ней огромную лужу крови. Всё это время я стоял, не обращая внимания на мой открывшийся от удивления рот, на слёзы, бегущие из глаз по щекам. Я стоял и смотрел на ужас, царивший в этом месте. На хаос…, вызванный неожиданной смертью.

***

Меня разорвало… Я разбит, сломлен и размазан. Пуст, как никогда. Пелена перед глазами и стеклянный взор на преподавателя и остальных обитателей аудитории, как на нечто несуществующее, словно и вовсе нереальное. Для них сегодня…, для их маленьких языков это всего лишь огромная новость, которую они долго будут перемалывать. Да, я был в том баре…, да, я танцевал с той девушкой, которая вспорола себе горло и пролилась литрами красной жидкости на грязном полу.

Сколько раз меня спросили, в порядке ли я? Я потерял счёт…, потому что они все для меня не существуют. Уверен, им не сильно и интересно моё психическое состояние. Они просто жаждут услышать всё, так сказать, из первых уст.

Я танцевал с ней танец…, под музыку, которую никто не слышал. В шуме мерзкого клоповника, в котором свою молодость пропивает будущее и настоящее этого мира.

«Ты счастлив?»… Слова, которые больным эхом разносятся у меня в ушах. А счастлив ли я на самом деле? Если бы я знал, что она собирается сделать…, я бы не выпустил её из своих рук…, не дал бы ей дойти до своего места и совершить то, что она сделала. Даже несмотря на то, что я её совсем не знал.

Почему она это сделала? Зачем? Никого не будет интересовать это…, всем важен только факт. А факт такой, что молодая девушка вскрыла себе горло с помощью разбитого бокала из-под вина, который предварительно она же и выпила. Чудовищно и пусто…

«Ты не настоящий»… А кто в наше время настоящий? Можно без устали кричать и делать вид, что ты живёшь, даже понимая, что всего лишь существуешь. Я не настоящий…, кто сейчас сидит в моей голове и рвёт ниточки, разрывы которых болезненно разносятся по всей черепной коробке?

«Спасибо»… За танец? За то, что в последний момент твоей жизни я был рядом, или за то, что даже не попытался остановить тебя?

Я ничего не понимаю… Я ничего не хочу понимать.

***

Мне нравится большой город. Миллионы людей, как крысы, бегут по своим делам, и им совершенно нет дела до остальных обитателей мира.

Я могу часами стоять на перекрёстке, неспеша курить и смотреть через дорогу на бар. От его вида меня хватает озноб, и холодная ярость поражает моё тело. Подумать только, ещё вчера в нём покончила с жизнью молодая девушка, а сегодня об этом никто не вспомнит. Никто не положит цветов у его входа, никто не поставит свечку. Ничего не будет. Это ведь не теракт и не смерть какой-нибудь знаменитости. Вот и ответ на вопрос: «а что будет, когда мы умрём?» Ничего…, для нас – ничего…, нас не будет, а мир этого даже не заметит и продолжит жить дальше. Он будет дальше бежать по своим неотложным делам.

Технический прогресс, наука будут расти, будут создаваться всё более изощрённые способы уничтожения человечества, и так будет ещё очень долго. Просто не будет нас…

Мы уступим место следующему поколению бегунов, а сами канем в лету. Когда мы умрём – мы станем частью истории этого кровавого мира.

На улице стремительно темнело, и снег потихоньку начинал прогонять людей по своим домам. Город своим тяжёлым, мрачным взглядом уставился на меня, словно проклиная за то, что я не двигаюсь. А я не мог двигаться…, я снова прокручивал в голове вчерашнее происшествие: я отчётливо точно видел все его детали. Видел, как девушка отдалялась от меня, направляясь к своему столику. Я хочу остановить её, потому что знаю, что будет. Я хочу кричать ей, что мир этим она не разбудит. Кричать о том, что мир попросту не заметит её смерти. Этим жестом она ничего не изменит! Но я молчу, а она широкими шагами подходит к столику, резко хватает бокал, выпивает его и…

Город не может проникнуть в мой разум. Разум – это единственное спасение от внешнего мира. Единственное, что принадлежит только мне, и я никому не позволю лезть в него. Ни политикам, ни их идеологам, ни даже городу, в который я безумно влюблён. Разум – это моё личное, моя зона комфорта и остров свободы, где я могу быть самим собой.

Одна сигарета сменяется другой, время не имеет значения. Я смотрю на мир, но я его не вижу…, я полностью сконцентрирован и погружен в свой внутренний идеальный мир, в котором можно думать на любые темы. Это мир, в котором никто никогда ничего мне не запретит.

Что могло бы вывести меня из такого своеобразного ступора? Военная тревога…

Авианалёт, бомбардировка. Люди, бросив все свои дела, несутся к ближайшим бомбоубежищам. Тех, кто не знает, куда бежать, направляют сотрудники различных государственных структур. Крики: «без паники» уходят стенам холодного города, потому что стадо никогда не услышит их, тем более, стадо, до судорог, до смерти перепуганное за свои жизни. Я слышу пронзительный рёв приближающихся, снижающихся бомбардировщиков…, я слышу, как впопыхах начинают щёлкать системы ПВО. Вижу, как гражданское население топчет упавших в грязь своих же сограждан. Вижу, как кровь растекается по снегу, но не понимаю, из-за чего…, ведь самолёты ещё не бомбили – они ещё не долетели. Откуда тогда кровь?

– Извините, у вас сигареты не будет? – Чей-то голос вернул меня на перекрёсток в зимний Петербург. Вернул мне бар через дорогу, в котором вчера свела счёты с жизнью молодая, красивая девушка, танцевавшая со мной вальс за секунды до своего финального жизненного аккорда.

Передо мной стояла очаровательная милая леди. Я был поражён её красотой. В тот момент я видел пред собой Абсолют – эталон чистоты и неземной прелести.

Единственное, что мерзко кололо меня внутри – это её просьба. Такое восхитительное создание не должно было иметь каких-либо вредных привычек, по крайней мере, мне так казалось. Её в меру высокий, приятный голос тронул меня за сердечко. Я уже был повержен, был полностью в её власти. О, эти невероятные дьявольские чары, которые мгновенно взяли меня в плен. Мне казалось, что никто бы не устоял перед этой чертовкой.

Не показывая вида, может, только слегка покраснев, я протянул ей сигарету. У самого, конечно, их оставалось мало, но отказать ей я был не в силах. Я хотел иметь возможность любоваться этим ангелом хотя бы ещё мгновение. Мгновение… О большем я не смел молить небеса.

– Вы хорошо знали мою сестру? – Неожиданно поинтересовалась девушка.

– Сестру? – Я не понял вопроса, и моё лицо мгновенно выдало изумление.

– Моя старшая сестра вчера покончила жизнь самоубийством в клубе через дорогу. Я давно заприметила вас. Вы не сводите с него глаз, и вы не в силах скрыть тоску, что безусловно печалит вас. Вот я и пришла к выводу, что вы грустите по поводу этой утраты.

– Возможно, вы правы. Грустно мне, действительно, из-за этого происшествия, но я не был знаком с вашей сестрой. Единственное, что связывало нас – один танец.

– Танец? – Улыбнулась девушка, и у меня перехватило дыхание.

– Ваша сестра танцевала со мной прежде, чем сделать это, – обречённо пояснил я.

– Она говорила что-нибудь? – Оживилась юная леди.

– Что-то говорила, но, честно признаться, я не придал этому никакого значения, – с досадой ответил я.

Между нами наступила тишина, и это молчание рождало абсолютно разные мысли в нас обоих. Я не знал, о чём думала незнакомая мне красотка, а вот я думал, как раз о ней…, только о ней. Внутри не было ни одной мысли о вчерашнем происшествии и о той несчастной, шокировавшей меня и общественность девушке. Мой разум отказывался даже на секунду задуматься об умершей. Я думал о прекрасной и живой, стоявшей прямо передо мной.

Понимаю, что в такой момент это не делает мне чести, но я ничего не мог с собой поделать.

– Может, мы немного с вами прогуляемся, и вы расскажете мне о вашей сестре? О том, кем она была и чем занималась? – Предложил я, чтобы как-то помочь мрачной, загадочной, прекрасной незнакомке.

– Вы не обязаны этого делать, – усмехнулась печальная принцесса.

– И всё же, – улыбнулся я. – Мне вовсе не трудно, к тому же мне искренне интересно узнать о ней, – добавил я. – И о вас.

– Как ваше имя? – Поинтересовалась девушка. Я досадно отметил в своей голове, что первенство по этому вопросу должно было принадлежать мне. Опыта в общении с противоположным полом мне необходимо было ещё поднабрать.

– Александр, – смутившись, произнёс я и опустил в нерешительности глаза.

– Я – Виктория, – добавила незнакомка, и меня опять укололо, что я не поинтересовался её именем, хотя должен был это сделать хотя бы в ответ.

– Приятно познакомиться, – сказал я просто, чтобы нарушить секундную тишину и словно перекинул в разговоре эстафетную палочку своей собеседнице.

– Пошли, Сашка, – легко позвала она меня, и мы направились по освещённым яркими огнями улицам Санкт-Петербурга куда-то вдаль. Разговаривая, порой смеясь, порой погружаясь в грусть и в воспоминания.

***

Возле учреждений, связанных с медициной, меня всегда охватывает очень неприятное, сковывающее внутри, чувство тревоги. Мне кажется, что я всегда чувствую один и тот же запах, и моё тело покрывают холодный пот и мурашки.

Но, если в поликлиниках или в больницах мне просто некомфортно и слегка не по себе, то в данном учреждении мне жутко, холодно и…, честно говоря, даже страшно.

Фарфоровые, стеклянные люди, в чьих глазах нет огня. Они безжизненные, как у акулы. Они ещё не стали чёрными и мутными, но, смотря на них, очень хочется убрать, опустить свой взгляд, будто бы ты в чём-то виноват перед ними.

Одни дёргаются, другие смеются, третьи вытворяют ещё что-нибудь, но они не обделены вниманием. Как защищающие, сопровождающие тени за ними шествуют белые пятна добра в жестоком мире безумия. Эти белые ангелы стараются облегчить растревоженные, воспалённые, порванные нервы и смягчить фиолетовые приступы жутких, уничтожающих сами души волнений.

Я дышал, наблюдая за этим, и моя челюсть тряслась. Мне казалось, что если выключить в здании весь свет, убрать всех обитателей-спасителей в белом, и тогда из моего рта повалит пар, и я сам обезумлю от этого места.

Боже, что я здесь делаю? Мне страшно… Одно дело читать о душевнобольных, дурачиться, что, мол, мы – молодежь, мы – сумасшедшие, и совершенно другое дело – попасть в эту гнетущую атмосферу тихого ужаса и почувствовать себя потерявшимся ребёнком посреди огромного торгового комплекса, в котором туда-сюда передвигаются миллионы людей, и все они пустые к тебе, потому что абсолютно чужие. Дяденька охранник…, мама…, найдите меня кто-нибудь!

Откуда-то до меня донёсся бешеный крик, я такого в жизни никогда не слышал, он был высокий, пронзительный, мерзкий – это вывело меня из оцепенения, и я обнаружил, что стою вместе с Йозефом посреди медицинского учреждения для душевнобольных. Смутило и удивило меня, что на крик никто не бежал. К источнику плавно, словно плывя по воде, передвигался один из белых ангелов, а провожающая нас по этой пустыне безумия работница поспешила объясниться.

– Не обращайте внимания. Это Клавдия, она кричит каждый день в одно и то же время, – девушка слегка улыбнулась мне. – Идёмте.

– А почему она кричит? – Спросил Йозеф, озвучив вопрос, который терзал не только его.

– Потому что она проснулась, – ответила сестра. – Клавдия хочет быстрее умереть, она говорит, что находится в аду…, буквально. Ей кажется, что наш мир – это ад. Она видит демонов, бесов, по крайней мере, ей кажется, что она их видит.

Я не мог говорить. Я онемел и почувствовал себя ещё более незащищённым. «Не обращайте внимания», – это ведь так просто. Всего-то: человек орёт так, словно его режут живого, да без наркоза. Я внутри весь сжался от этого крика. Я сам хотел закричать, надеясь, что он от этого прекратится. «Не обращайте внимания».

Мы проходили по длинному коридору с обшарпанной краской, с изображениями героев из детских сказок и цветочков. В этом коридоре бушевал другой мир. Стены, предназначенные для слабых, поддавшихся безумию людей несли максимально лёгкие образы. Даже цвета подобраны, чтобы глазам было приятно смотреть на них.

Но всё-таки мухи, кружившие по этим коридорам и хватавшие стены своими изогнутыми крючками-руками, пугали до жути.

Я вспоминал слова девушки: «Вы не беспокойтесь, они не буйные», хотел бы я сказать, что это меня хоть немного успокаивало, но я ощущал только неприятную, мерзкую боль, которая словно шапкой обхватывала мою голову.

По обе стороны коридорных стен двери с прорезями, как для почтальонов, чтобы они могли газетки и письма внутрь кидать. Персонал очень спокойный, очень любезный, они своими жестами и словами усыпляют меня, а вот контингент, пока что усыплённый белыми феями, заставляет каждый раз проходя мимо них мою спину покрываться холодными от ужаса мурашками и выводит из равновесия мою нервную систему.

– Проходите, – ласково произнесла девушка в белом, встав к нам лицом возле одной из палат.

В помещении было несколько человек, аккуратно застеленные кровати, однотипные больничные пледики, ослепительный свет, маленькие тумбочки, но это всё было пустое. Приковывала к себе внимание женщина с каштановым каре в дальнем конце комнатки возле окна.

Она сидела на своей койке в больничной пижаме и смотрела через решетчатое окно на мирную улицу…, на приближающуюся весну. Она не двигалась, молчала, и это настораживало ещё больше, чем коридорные мухи, бормочущие себе что-то под нос.

Йозеф медленно подошёл к этой женщине и аккуратно сел на краешек её кровати.

– Мари, дорогая, это я – твой Йозеф, – но в ответ звучала лишь тишина. Женщина продолжала смотреть в окно, её взгляд был неподвижен, казалось, что она даже не моргает. Замученные, пустые глаза, в которых уничтожили жизнь. Глядя на них как раз и осознаёшь, что такое настоящая пустота. Отсутствие каких-либо эмоций – там абсолютно нет ничего живого. Дышащий мертвец, даже не спящий: он бодрствует, он может принимать пищу и пить воду, но он насильно вычерпан внутри до дна и больше не может наполниться… – Любимая… моя, – с дрожью в голосе, с невероятно разрывающими душу паузами говорил мужчина, и я слышал нотки созревающего плача в его речи. Я чувствовал ком в его горле. Йозеф нежно взял Мари за руку, приподнял её конечность, а девушка, безвольная как марионетка не обратила даже внимания, что с ней что-то делают, никак не попыталась этому помешать, ей было всё безразлично. После этого мужчина припал к холодной руке своей любимой женщины, он целовал её, он сдерживал слёзы и всё время повторял: «Моя бедная-бедная Мари, моя любимая Мари».

Я положил руку на плечо Йозефа, стараясь поддержать этого несчастного человека. Я чувствовал, что сейчас прорвусь слезами сам, но я должен был быть сильным.

Эмоции, мысли… Сейчас я видел своими глазами настоящую любовь, теперь я мог с уверенностью сказать – она существует. Она заключается не в поцелуях и не в интимной близости, она выше всего этого: похабного, извращённого, людского. Она действительно существует. Дай же бог почувствовать её всем живущим на свете, но не дай бог испытать людям то, что выпало на долю Йозефа и Мари.

Сейчас я думал, что это самое жестокое испытание (то, что выпало на долю этого печального мужчины), и никто не может ему помочь.

Неожиданно, словно произошло какое-то чудо, девушка посмотрела на припавшего к её руке мужчину.

– Йосенька, – тихо сорвалось с её губ, но ни одной эмоции так и не прорезалось на её лице.

– Да, дорогая, – из последних сил сдерживая в себе слёзы, с силой выпуская из лёгких воздух, ответил Йозеф, но она снова молчала, и в этой покорной тишине смотрела на наливающиеся слезами красные глаза своего мужа.

Звенящая тишина… По моему телу в очередной раз пробежала нервная дрожь, но резко остановилась и начала разжигать всю спину и грудь, когда голова девушки медленно начала подниматься и смотреть на меня.

Я видел её взгляд. Её безразличный, пугающий, отстранённый, глубокий взгляд, в котором можно было без сомнений сойти с ума. В нём можно было раствориться, утонуть. Я видел в этой пустоте бьющуюся в припадках женщину. Я видел в этой темноте, как в истошных криках (таких же пугающих, как сегодняшние крики Клавдии, увидевшей, что она снова проснулась в аду) она бросается в порывах на стены и рвёт на себе волосы. Эта тишина была страшнее любого крика, и я видел, что если бы не это молчание, то Мари умерла бы от разрыва своего маленького, любящего сердечка в мучительно оглушительных страшных криках. Её тело извивалось бы в судорогах и билось в конвульсиях, её мышцы сокращались бы с такой скоростью, что её кости были бы смяты.

Пустые, стеклянные глаза… Но, когда они смотрели на меня, я заметил, как потихоньку в них начал таять лёд. Мари в полной тишине смотрела на меня, но неожиданно в её глазах затлел, а затем слабо загорелся уголёк, лицо скривило в улыбке, потому что лицевые мышцы попросту забыли, как надо правильно улыбаться. Из оживших сухих глаз вырвалось по несколько слезинок, и с воплем «Сыночек!» она резко вспрыгнула с постели и так крепко меня обняла, что мне даже было немного больно. Я испугался, я трясся, я чувствовал невыносимую слабость, растекающуюся по всему телу, а она вцепилась в меня и повторяла всем на зло: «Я говорила, что ты живой! Материнское сердце не обманешь!».

Медицинский персонал хотел было оттащить её от меня, но я неожиданно осознал, что это просто убьёт бедную женщину, и поторопился рукой показать всем, чтобы они ничего не предпринимали, что всё в порядке, и пусть они остаются на своих местах. Мари не отпускала меня и целовала так, как целует только мать своего ребёнка. Я был напуган и абсолютно не знал, как себя вести, я пытался смотреть на Йозефа, который был шокирован увиденным, как и все остальные.

***

Густая ночь опустилась на город. Я чувствовал себя расшатанным и никак не мог собраться в единое целое после сегодняшних событий. Йозеф с трудом дошёл до дома – в этом мне пришлось ему помочь. Было ощущение, что его сердце вот-вот остановится или разорвётся, распадётся на куски. Разумеется, каждая встреча с Мари уничтожает его, но он всё равно каждый раз приходит вновь, и каждый раз снова и снова переживает свою беспомощность. Он не может избавить свою любимую от фиолетовых снов, от мучительных волнений и от замутнённого стеклянного ледяного взгляда. К его счастью, моё присутствие немного разожгло огонь в глазах бледного живого трупа, но что с этим делать дальше?

Йозеф угостил меня крепким кофе, я и не припомнил, чтобы живые люди пили настолько крепкий напиток. Закусывая его сигаретой, мы просидели около часа на кухне в квартире моего товарища. Можно было сказать, что мы общались, но это было бы бессовестной ложью, ведь мы не сказали ни слова. Мы совершенно молча, в спокойной тишине, в аромате табачного дыма и крепкого кофе пытались лечить себя…, свои нервы.

Когда я ушёл, я почувствовал, что не смогу оставаться один. Сегодня мне нужно быть с кем-нибудь. Я сойду с ума, обезумлю в пустоте своей комнаты, если вернусь в неё. Не знаю, что подтолкнуло меня, что кольнуло меня в сердце, но потеющими руками, немного дрожжа, переживая и волнуясь, я набрал номер Виктории и, вдыхая прохладный воздух, стоя на набережной, позвонил ей. Мы договорились о встрече, и уже через несколько часов я имел честь видеть перед собой олицетворение своего идеала и моей безумной любви.

Девушка очень недурно оделась, на её фоне я выглядел оборванцем. Сегодня она предпочла ослепительно белый наряд. Белые полусапожки, белые брюки, белый берет и лёгкий пуховичок. Единственное, что на данный момент выделялось в ней – это губы. Они были накрашены ярко красной помадой.

Сколько волнений приносила каждая минута ожиданий, но вот мы вместе: ангел и грешник, и теперь я волнуюсь ещё больше. Я совершенно не знал, о чём говорить.

Моего разума хватило только на то, чтобы спросить, не стыдно ли ей будет появляться где-либо с таким как я. Но девушка только мило улыбнулась и ответила, что ей нет смысла стесняться меня или переживать о том, что подумает кто-либо из окружающих. Меня это немного успокоило и подтолкнуло в нужное русло.

Разговор с трудом, но завязался, и я не заметил, как это произошло, но мы уже держали путь в ближайший бар.

Бар – не самый плохой вариант, главное, не чувствовать одиночество. Сегодня, именно сейчас, единственной моей мечтой было получить каплю человеческого тепла. И до конца не верить, сомневаться, что она может быть осуществлена с помощью одного обычного человека. Одного из миллионов, среди которых обычно холодно и пусто, одиноко и безнадёжно. А, может быть, эта девушка как раз необычна, и именно она является моим тёплым лучиком света и спасением от сжимающей что-то внутри поникшей, уставшей тоски. Как это глупо и наивно…, а верить всё-таки хочется. И даже если ты тысячу раз не прав, всё равно хочется упасть в тёплые руки своей богини, почувствовать её мягкость, её тепло. Даже прекрасно понимая, что всё имеет конец, приятно поддаться этому сладкому обману и на секунду почувствовать себя счастливым. Пусть – это всего лишь иллюзия…, пусть – это всего лишь на время. Пусть – это всего лишь обман.

Виктория заказала бакарди, я сегодня решил выпить джин. Денег было немного, но я готов был их все оставить на барной стойке. Спасение от одиночества за деньги всё равно не купишь, а так можно хотя бы напиться. Под пуховиком Виктории тайно ожидали своей очереди явиться взору людскому белая рубашка и красный галстук в белый горошек.

Я из любопытства поинтересовался, почему сегодня в её образе доминирует белоснежный цвет, но Виктория только улыбнулась и уклончиво ответила, что она девушка яркая, и сегодня у неё такое настроение.

Проползая сквозь танцующую публику ночного заведения, я пробирался в туалет и неожиданно столкнулся с Женей. Он сегодня гулял сразу двух девушек и без стеснений предложил уступить мне одну из них, разумеется, если мы разобьём счёт их столика пополам. Друг поспешил меня успокоить, что обе девушки хороши собой, и он сам целый вечер разрывается между ними двумя. Я с издёвкой в голосе предложил ему управиться сразу с двумя, раз он такой мастер. Мне почему-то это всё казалось таким низким и не достойным внимания. Я злился на него за то, как он ведёт себя, за его распущенность и слабость. Но всё-таки я понятия не имел, откуда во мне появилась эта агрессия. Как произошло, что безразличие сменилось неприязнью. Друг только отшутился, что с двоими он уже не сможет справиться – если бы был помладше, когда гормоны и химия со страшной силой били в голову, тогда можно было бы что-то придумать, а сейчас он уже потрёпан жизнью и не хочет ударять в грязь лицом.

Я вернулся к Виктории, она потягивала свой коктейль и отречённо смотрела на танцующих. В её взгляде, в её жестах, я видел поразительное сходство с её сестрой, но не стал об этом говорить, чтобы не бередить ещё не затянувшуюся рану. Отметил лишь её восхитительный взрослый взгляд, словно она была женщиной, пережившей уже очень многое и познавшей настоящую жизнь. Она не обиделась, только допила свой бокал и поведала мне историю своей семьи. Родители сестрёнок погибли, когда Вике было всего тринадцать. На тот момент её сестра была уже совершеннолетней и добровольно взвалила на свои плечи заботу о ней. Работая не покладая рук, отказывая себе во многом старшая сестра смогла достойно воспитать младшую. Девочки были семьёй, но не были уж сильно дружны. Вика завидовала своей сестре, считая её самой красивой дамой на свете. Завидовала тому, что молодые люди не упускали возможность приударить за ней, но сестра была упёртой, и к себе никого не подпускала.

– Она не пользовалась тем, что дала ей природа! – Восклицала девушка, будучи уже изрядно навеселе. – Помню, один мальчик у неё только и был. Да и тот не самый мужественный. Она могла отхватить себе кого угодно! Среди её воздыхателей были очень шикарные партии, но она упёрлась в этого слюнтяя и даже внимания не обращала на остальных.

– Может быть, это была любовь? – Я вспомнил про Мари и Йозефа.

– Какая любовь? – Горько усмехнулась Виктория и достала из мятой пачки, лежавшей перед ней, сигарету.

– Здесь нельзя курить, – мягко сказал я и почувствовал, что тоже не прочь отравить своё здоровье. Так проявлял себя алкоголь в моём организме.

– Здесь должно быть место для курения, – ответила девушка, и мы направились к нему.

Проходя мимо столиков, я поймал на себе одобрительный взгляд Жени. Он всем видом показывал, что знатную я себе спутницу отхватил. У меня не было ни сил, ни желания объясняться с ним.

Мы добрались до комнаты для курения. Огромное облако дыма встретило нас, как только мы открыли дверь и зашли. Внутри, к удивлению, никого не было.

– Когда ты начал курить? – Поинтересовалась Виктория.

– Пару лет назад, когда впервые поработал грузчиком, – ответил я. – Это было моим спасением от лишних часов работы, а потом я не заметил, как жить уже не мог без этой вредной привычки. А ты? – Спросил я и увидел, как еле заметная улыбка проскользнула по лицу милой леди.

– Я просто начала курить, потому что захотела. Я не думала о последствиях, но, к слову сказать, меня эта привычка вовсе не тяготит.

– Твоё курение – это кокетство, просто очередной способ подчеркнуть свой элегантный образ, – будучи тоже не в трезвом состоянии начал разглагольствовать я.

– Может, и так, – очень сокровенно, волнующе произнесла Вика и пульнула пальцами свою сигарету куда-то в сторону. Я заметил только искры угольков, полетевшие врассыпную.

После этого девушка очень стремительным движением приблизилась ко мне и впилась в мои губы. Я стоял и боялся шевельнуться, в стороне от нас тлела зажатая в моей руке сигарета, а мы очень страстно целовались. Алкоголь, молодость, химия – мы готовы были овладеть друг другом прямо в этой курительной комнате, но внезапно открылась дверь. Мы замерли. Виктория уткнулась мне в грудь и тихо шепнула: «Пойдём ко мне». И я согласился.

***

Я проснулся в мятых, мягких простынях в комнате Вики. Голова ужасно болела, и не было ни единого желания идти на пары. Из одеяла не хотелось высовывать никаких частей тела, потому что утренний холод сразу цеплялся за конечности и нещадно щипал их. Я покрутил головой и окинул взглядом глянцевый чёрно-белый плакат на стене. На нём была изображена уже не молодая женщина, стоявшая на ступеньках лестницы во всём белом, держа свои руки в карманах.

– Это Марлен Дитрих, – раздался мягкий голос Виктории.

Я обернулся. Девушка стояла в своей белой рубашке, и больше на ней ничего не было. Она облокотилась на дверной косяк и держала в руках тлеющую сигарету. Я сразу ощутил запах табачного дыма.

– Кофе будешь? – Поинтересовалась она у меня как-то безразлично. По выражению её лица было понятно, что не только я вчера перебрал с алкоголем.

– Буду, – улыбнулся я. Тогда девушка медленно развернулась и ушла, исчезнув за стенкой по ту сторону дверного проёма.

Я не был расстроен. Я почувствовал, как волнение переполняет меня. Быстро спрыгнув с постели, я начал набрасывать на себя одежду, пока оставался один в комнате. Во мне неожиданно проснулись стеснение и застенчивость. Мне очень не хотелось, чтобы дама, с которой я провёл ночь, видела меня голым, тем более, когда моё тело покрывает гусиная кожица.

На кухне она выглядела как-то очень по-домашнему, бойко орудовала туркой и кружкой, держа в зубах сигарету.

– А кто такая Марлен Дитрих? – Мне было не особо интересно, но молчание было более мучительным и раздражительным, поэтому я спросил, присаживаясь к столу.

– Ты что?! – Внезапно воскликнула Вика, прекратила какое-либо действие и посмотрела в потолок. Потом она взглянула на меня осуждающе. В одной руке у неё по-прежнему была турка с горячим кофе, другой она держала чуть не выпавшую изо рта сигарету, – ты не знаешь Марлен Дитрих?

– Нет, – ответил я.

– Она – богиня кинематографа и микрофона двадцатого века, – активно жестикулируя, ответила моя собеседница. – Она великая, сильная и очень красивая женщина. Феноменальная дива, – громко восхищалась Вика своим кумиром, а я как последний осёл сидел и кивал головой. – Она – легенда. Ты никогда её не слышал и не видел? – Это был риторический вопрос, потому что у меня не было и шанса ответить на него, так как Вика уже продолжала, – как так можно вообще!

Наконец, она налила нам кофе и потянулась за телефоном.

– Пластинку я сейчас ни искать, ни ставить не буду. Хотя бы так включу, – и она нажала на экран своего мобильного устройства.

Оркестр со скрипками, несмотря на шипение записи, чарующе заполнили обычную Петербургскую кухню одного старого дома. Аромат свежесваренного кофе и сигарет с этой музыкой на заднем фоне просто одурманили меня. С первых же нот я мгновенно перенёсся, как мне показалось, года в пятидесятые, если не раньше. Дитрих пела что-то на французском, это было не важно. Главное, что это было волшебно. Её голос – единственное, что могло по красоте соревноваться со скрипкой, которая волновала моё нутро и заставляла что-то в груди замирать и просыпаться вновь. Вика просто закрыла глаза и улыбнулась. Она ощущала эйфорию и не хотела расставаться с этим мгновением.

Мы молчали и наслаждались моментом. Мне захотелось тоже закрыть глаза. На секунду я подумал, что именно так пахло более чем полвека назад: сигаретами, кофе и городской кухней с лёгким привкусом газа и холодом стен. Вот тебе и машина времени.

– Quand L'amour Meurt, – по-французски произнесла Вика. Её глаза сверкали, что-то при этом вздрагивало в ней и доставляло ей истинное удовольствие. Я смотрел на неё непонимающим взглядом. Тогда она произнесла: – Когда любовь умирает.

***

Мы все смертельно больны. Больны неизлечимой болезнью под названием жизнь…

Увиденное в больнице с новой силой напало на меня. Даже прекрасное вечернее происшествие не может помочь мне отвлечься в моём же собственном сознании, когда я сижу на задней скамье и слушаю очередную потоковую лекцию. Наоборот, то, что произошло ночью у меня с Викторией, лишь дополняет полученные мною чувства и эмоции раннее в больнице.

Именно так всё и происходит, думал я. В один и тот же день, то есть с безумно маленьким интервалом во времени, мы можем ощутить самое сокровенное, самое желанное – и сразу после почувствовать сковывающий нас древний ужас, заглянув за ширму леденящей смерти. Ведь никто не скажет, сколько душевнобольных, которых повстречал я вчера, доживёт до приближающейся весны. Смерть окружает их. Она пахнет, она оставляет свой отпечаток на каждом. Кто-то из этих несчастных, возможно, даже видит её. Как женщина узревшая ад. Эти бедняги изводят сами себя, а может быть… (Проклятое, вечно всплывающее в современном мире «может быть») это всего лишь их внутренняя защита от чего-то по-настоящему ужасного.

Именно так жизнь и смерть бродят всегда где-то рядом. Бьются рука об руку и преследуют нас. Мы не задумываемся об этом, мы позволяем себе плыть по течению жизни и забываем о смерти. А она всегда сопровождает нас, не покидает ни на секунду. И, если кто-то вознамериться посмеяться над ней, пошутить, не придать её заботе значения, тот ощутит её объятия.

«Mortem effugere nemo potest», или просто: «смерти никто не избежит». Так что лишний раз не стоит над нею шутить и чувствовать холод могильного камня, который кто-то прижимает к вашей спине, вызывая остановку дыхания и мгновенный шок.

Если бы не Ваня, я мучил бы себя подобными мыслями, кажется, целую вечность. Настолько глубоко я опустился в свои догмы и ползал среди размышлений, подбирая самые жуткие из них, самые ледяные, которые обдали меня своим дыханием безысходности.

– Привет, ну что, прочитал? – Улыбнулся он, подсаживаясь ко мне за последнюю скамью. Я понимал, что Ваня интересуется, уделил ли я время его обожаемому Адольфу.

– Нет, настроения не было, – мрачно ответил я, всё ещё пребывая по ту сторону позитива.

– Как знаешь, – отдалился от меня собеседник, будто я оскорбил его нежные чувства.

Я почувствовал облегчение. С помощью Вани я сумел отвлечься от гнетущих размышлений о жизни и смерти. Неожиданно серые тучи свинцового неба не удержали пару солнечных лучей. Они пролились на наш город, осветив утренние спящие улицы, и забрались в аудиторию нашего учебного заведения через огромные окна. Однокашники устремили свои глаза к свету. Я улыбнулся, понимая, что это уже весна стучится в наш мир, но не понимал, зачем.

***

Я медленно, вновь поддавшись раздумьям, выходил из стен университета. Отойдя за ограждения в нескольких метрах от входа, я закурил. Неожиданный возглас со стороны заставил меня обернуться: справа стояла странная компания: молодые люди с чисто выбритыми головами, девушки носили причёски «челси» или просто длинные волосы с подкрашенными кончиками. Среди них была и одна очень милая, красивая блондинка с короткой стрижкой каре. Парни, помимо отличительной причёски, были на вид очень крепкими. Они носили тяжёлые армейские ботинки, куртки – в основном, кожаные – из-под которых виднелись футболки с нацистской символикой, прижимаемые к телу подтяжками.

Они скандировали приветствия третьего рейха и со смехом вскидывали руки в сторону учебного заведения, из которого выходил Ваня, его я заметил позже.

– Сумасшедшие, – воскликнул радостный Ваня, обрадованный своим друзьям, и бросился к ним. Они крепко обнимались и о чём-то очень громко и несдержанно разглагольствовали.

Я курил и смотрел на них. Не знаю, что заставляло меня стоять и смотреть, но я не отрывался. На самом деле, я не совсем-то и на них смотрел, скорее, сквозь них, будто этих людей не существовало, а я пытался разглядеть кого-то, находящегося очень далеко. В голове протяжно проносилось и повторялось слово: «сумасшедшие». Я снова думал про больницу, вспоминая длинные коридоры, решётки и пугающую атмосферу. Где-то внутри глубоко из моей памяти в моё сознание ворвался ужасный крик женщины из того заведения. Женщины, видевшей ад.

– У тебя проблемы? – Обратился ко мне один из парней. Я всё ещё смотрел на их компанию и это, действительно, вызывало в современном мире вопросы.

– Нет, – тяжело покачал я головой. Мне абсолютно было всё равно, мир вокруг меня снова остановился: он был серым, ветреным, словно нарисован чьими-то карандашами.

– Это Саня, он – свой парень, – встрял Ваня. – Алекс, пойдёшь с нами? – Весело предложил мой однокашник.

– Нет желания, – проговорил я, посмотрев на него.

– Пошли, – протянул Ваня. – Сегодня у Абеля День Рождения. Немного выпьем, расслабимся.

Я не был готов сегодня заходить к Йозефу, Вики ещё не было дома (она должна была появиться только вечером), на работу только завтра. А, значит, действительно, делать было совсем нечего.

– Чёрт с тобой, – сказал я, выкинул сигаретный бычок и отправился навстречу приключениям.

***

Компания Вани предпочитала праздновать День Рождения товарища на одном из пустырей в Купчино. На земле стояло множество бутылок с пивом, из воспроизводящего устройства громко играла старая немецкая песенка «Lore, Lore, Lore». Смех не прекращался, особенно, когда именинник пьяным голосом кричал: «Лора, лора, лора», стараясь подпеть исполнителям. Скрестив руки, два друга танцевали, высоко поднимая ноги, и тоже заливались в бесконечном смехе. Девушки наблюдали за всем этим и подбадривали голосящего парня и танцующих своими аплодисментами. Я находился слегка в стороне от них и с интересом разглядывал блондинку. Меня волновало, что такая красивая, милая девушка, совершенно не хулиганка на вид, находилась в такой компании. Почему она радуется лозунгам третьего рейха, и что всё это значит вообще?

– Её зовут Лени, – смеясь, шутливо врезался в меня Ваня. Я промолчал и сделал большой глоток пива. – Ты всё ещё прёшься от своего Хемингуэя?

– Я дочитал ту книгу. Как-никак много времени прошло. Сейчас я читаю Эриха Марию Ремарка, – гордо ответил я, пытаясь подметить, что никакой Mein Kampf меня не интересует.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.