Ким Стэнли Робинсон
Марсиане

Kim Stanley Robinson

THE MARTIANS

Copyright © 1999 by Kim Stanley Robinson First published in Great Britain by Voyager

Разработка серии  Андрея Саукова

Иллюстрации на суперобложке, переплете и в тексте Николая Плутахина

Перевод Артема Агеева

Стихи в переводе Катарины Воронцовой

I. Мишель в Антарктиде

Сначала в долине Райта было здорово. Добрые люди, потрясающая природа. Мишель каждое утро, проснувшись в своем отсеке и выглядывая из окошка (такие были у всех), видел застывшую поверхность озера Ванда – плоский овал дробленого голубого льда, который заполнял дно долины. Сама же долина, обширная и глубокая, была бурого цвета и обрамлялась огромными, далеко простирающимися горизонтально стенами. Окидывая взглядом величественный пейзаж, он ощущал легкий трепет, и день начинался хорошо.

Дел тут всегда хватало. Высадили их в крупнейшей в Антарктиде сухой долине с грузом из сборных конструкций для жилищ и, для временного использования, палатками Скотта [1]. Бесконечными днями антарктического лета они были заняты обустройством своего зимнего обиталища, которое в собранном виде, как выяснилось, представляло собой весьма прочный и роскошный модульный массив соединенных друг с другом красных ящиков. Он был аналогичен тем, что предполагалось использовать на Марсе, поэтому Мишелю все это казалось крайне интересным.

Всего их было сто пятьдесят восемь человек, тогда как на обустройство постоянной колонии планировалось отправить лишь сотню. Такой план разработали американцы и россияне, и они же собрали международный коллектив для его осуществления. А эту стоянку в Антарктиде устроили, чтобы испытать себя – или, может быть, развеяться. Но Мишелю казалось, что все находящиеся здесь в душе желали стать избранными, поэтому при общении людей присутствовало некоторое напряжение, как на собеседовании при приеме на работу. Как им сказали, когда это обсуждалось – точнее, когда Мишель сам об этом спросил, – одних кандидатов надлежало отобрать, других – отсеять, а третьих – назначить на следующие полеты на Марс. Так что причины беспокоиться имелись. Впрочем, большинство кандидатов не имело склонности беспокоиться – это были способные, яркие, уверенные и привыкшие к успеху люди. И как раз это беспокоило самого Мишеля.

Обустройство жилищ они завершили ко дню осеннего равноденствия, двадцать первому марта [2]. После этого смена дня и ночи стала разительной: на исходе дней, когда солнце ускользало на север, чтобы скрыться за Олимпийской грядой, косил яркий свет, а долгие сумерки перерастали в черную, просеянную звездами темноту, которая позже должна была стать абсолютной и затянуться на несколько месяцев. На их широте полярная ночь начиналась вскоре после середины апреля.

Видимые созвездия оказались сложены из звезд какого-то другого неба, странного и чужого для жителей Северного полушария, к числу которых относился Мишель, и заставляли задуматься об истинных масштабах Вселенной. Каждый день был ощутимо короче предыдущего, а солнце зависало все ниже, протягивая свои лучи, похожие на дрожащие огни рампы, между пиками Асгарда и Олимпийской гряды. Люди понемногу узнавали друг друга.

Майя, когда их впервые представили, сказала:

– Так это вы, значит, нас оцениваете! – И посмотрела так, что со стороны могло показаться, будто Мишель отвечает ей таким же проникновенным чувственным взглядом.

Он впечатлился. Фрэнк Чалмерс, выглянув из-за плеча Майи, это заметил.

Как и стоило ожидать, прибывшие сюда относились к разным типам личности. Впрочем, все они имели базовые социальные навыки, позволяющие свободно контактировать, поэтому, какими бы эти люди ни были на самом деле, общение между собой давалось им легко. И естественно, все питали подлинный интерес друг к другу. Мишель замечал, как они заводили отношения. В том числе романтические. Как же без этого?

Самому же ему все женщины в лагере казались красивыми. Во многих из них он был слегка влюблен – такое постоянно случалось в его практике. Мужчин он любил как старших братьев, женщин – как богинь, чьего расположения ему никогда не добиться (к счастью). Да, всех женщин он считал красавицами, а мужчин – героями. Хотя на самом деле, конечно, они не были такими. Но в большинстве своем они казались ему именно такими, ведь человечество принято идеализировать. А Мишель искренне чувствовал красоту и героизм человечества, причем всегда. Это была его эмоциональная особенность, которая так и просилась на прием к психоаналитику, и действительно он согласился подвергнуться психоанализу, который, однако, ничуть не изменил ощущений Мишеля. Вот такими он видит людей – он так и объяснил это врачам. Наивный, доверчивый, неисправимо оптимистичный, – но это не мешало ему быть хорошим клиническим психологом. Таков был его дар.

Татьяну Дурову, например, он считал роскошной, как кинозвезда, и к тому же обладающей умом и индивидуальностью, сформировавшимися в процессе жизни в реальном мире, где были реальная работа и общество. Мишель любил Татьяну.

И еще любил Хироко Аи, харизматичную, отрешенную и увлеченную своим делом, но при этом очень добрую. Он любил Энн Клейборн, которая уже сейчас была марсианкой. Любил макиавеллистку [3] Филлис Бойл. Любил Урсулу Коль – как сестру, с которой всегда можно поговорить по душам. Любил Риа Хименес за ее черные волосы и прекрасную улыбку, Марину Токареву – за ее стройную логику, Сашу Ефремову – за ее склонность к иронии.

Но сильнее всех он любил Майю Тойтовну, казавшуюся ему столь же экзотичной, что и Хироко, но более экстравертивной. Она не была такой красавицей, как Татьяна, но все же притягивала взгляд. Естественный лидер российского контингента, она выглядела неприступной и даже в каком-то роде опасной. Она смотрела на всех почти так же, как Мишель, – хотя он не сомневался, что она судила о людях куда строже, чем он. Большинство русских мужчин, казалось, боялись ее, будто мыши ястреба, или, может быть, просто опасались безнадежно в нее влюбиться. Если бы Мишель собирался лететь на Марс (а он не собирался), ее личность была бы там ему наиболее интересна.

Конечно, Мишель, как один из четырех психологов, которым надлежало оценивать кандидатов, не мог обосновывать свои решения личными привязанностями. Это его не огорчало – напротив, ему нравились ограничения, с которыми приходилось считаться при общении с клиентом. Они позволяли давать волю мыслям, которые не надо, слава богу, осуществлять. «Если ты не хочешь это осуществить, значит, играющее в тебе чувство не настоящее». Может, старая поговорка и была правдива, но если осуществлять дерзкие фантазии запрещалось на веских основаниях, то чувства вовсе не обязательно были ложными. То есть он мог одновременно быть искренним и не испытывать опасений. К тому же поговорка была не до конца верна – ведь любовь к ближним могла заключаться и в одном лишь созерцании. А в созерцании нет ничего дурного.

Майя ничуть не сомневалась, что полетит на Марс. Поэтому Мишель не представлял для нее угрозы, и она относилась к нему как к равному. Так же рассуждали еще несколько человек – Влад, Урсула, Аркадий, Сакс, Спенсер и некоторые другие. Но Майя заходила дальше всех – она с самого начала была очень откровенна. Могла сидеть и говорить с ним о чем угодно, в том числе о самом процессе отбора. Они общались по-английски, и их небезупречное владение английским – не совсем правильная речь и заметный акцент – создавали прекрасную музыку.

– Ты, должно быть, отбираешь людей по объективным критериям, психологическим профилям и всему такому…

– Да, конечно. Мы проводим всевозможные тесты. Оцениваем показатели.

– Но твое личное суждение тоже должно считаться, верно?

– Да, конечно.

– Наверное, тебе трудно отделять личные ощущения от профессиональных суждений, да?

– Наверное.

– И как ты с этим справляешься?

– Ну… пожалуй, ты назвала бы это умением действовать в неопределенности. Например, мне в людях нравятся одни признаки, а в проекте вроде нынешнего нужны люди, обладающие какими-то другими.

– А какие признаки нравятся тебе?

– Ну, я стараюсь не слишком задумываться об этом. Понимаешь, в моей работе это опасно – без конца анализировать собственные чувства. Я стараюсь отставить их в сторону, чтобы они меня не беспокоили.

Она кивнула.

– Очень разумно. Не знаю, смогла бы я так. Но стоит попробовать. У меня ведь то же самое. И это не всегда хорошо. Не всегда уместно. – Бросив на него быстрый косой взгляд, она улыбнулась.

Она почти ничего не рассказывала о своей прошлой жизни. Размышляя об этом, он объяснял ее сдержанность сложившимся положением: он оставался, а она улетала (в чем она была абсолютно уверена), поэтому главными для нее были события настоящего времени. И уж при их обсуждении она была предельно искренна. То, что она ему рассказывала, не имело значения. Как будто он умирал для нее, а она раскрывалась ему, ничего не скрывая, – словно преподносила прощальный подарок.

Но он хотел, чтобы она чувствовала важность того, что она ему говорит.

Восемнадцатого апреля солнце зашло насовсем. Утром вспыхнув на востоке, оно осветило долину на минуту или две, а затем со слабой зеленой вспышкой спряталось за горой Ньюэлла. После этого по утрам бывали лишь постепенно сокращавшиеся сумерки, а потом осталась только ночь. Звездная-звездная ночь. Эта беспрерывная тьма была по-настоящему жуткой – им приходилось жить в свете звезд, в мучительном холоде, не ощущая ничего, кроме этого. Мишель, будучи родом из Прованса, одинаково ненавидел и холод, и темноту. То же чувствовали и многие другие. Они прожили антарктическое лето, думая, что жизнь хороша и что Марс не так уж страшен, но пришла зима, и они внезапно получили более полное представление о том, как будет выглядеть Марс, – не совсем точное, но позволяющее прочувствовать все лишения. И это их несколько отрезвляло.

Конечно, одним испытания давались легче, чем другим, а кто-то и вовсе не замечал трудностей. Русским этот холод и темнота были не в новинку. Хорошо переносили ограничения и немолодые ученые – Сакс Расселл, Влад Танеев, Марина Токарева, Урсула Коль, Энн Клейборн. Вместе с некоторыми другими преданными науке людьми они, казалось, были способны читать, работать за компьютером и вести беседы на протяжении невероятно огромного количества времени. Очевидно, к этому их подготовила жизнь, большей частью проведенная в лабораториях.

Но все понимали, что нечто подобное ждет их и на Марсе. Нечто не слишком отличающееся от той жизни, которую они вели всегда. То есть лучшим подобием Марса была, пожалуй, не Антарктида, а кипящая работой научная лаборатория.

Это помогло Мишелю вывести оптимальные параметры кандидата, подлежащего отбору: ученый средних лет, преданный идее, опытный, бездетный, не состоящий в браке. Под это описание подпадали многие претенденты. Мишель и сам ему соответствовал.

Ему, конечно, полагалось уделять равное внимание всем кандидатам, и он старался придерживаться этого принципа. Но однажды он взялся сопровождать Татьяну Дурову в походе в Южную ветвь долины Райта. Они поднялись по левую сторону от плоской островной гряды, называемой Деисом, которая делила долину вдоль напополам, а затем продолжили подъем по южному рукаву долины к озеру Дон-Жуан.

Дон-Жуан – вот так название для такого внеземного одиночества! Это озеро было таким соленым, что замерзало, лишь когда воздух охлаждался до –54 oC. Тогда неглубокий водоем покрывался льдом, в результате чего опреснялся, и пресноводный лед уже не таял, пока температура не повышалась выше нуля, – обычно следующим летом, когда пойманный в ловушку солнечный свет подтапливал лед снизу. Когда Татьяна объяснила этот процесс Мишелю, тот показался ему аналогией их собственного положения, в котором они словно застряли на грани понимания и никак не могли к нему прийти.

– Вообще, – говорила она, – ученые могут использовать это озеро как термометр, который своим застыванием позволяет определить минимальную температуру. Можно прийти сюда весной и сразу понять, опускалась ли она предыдущей зимой ниже минус пятидесяти четырех по Цельсию.

Этой осенью такое случалось, в одну из холодных ночей, и теперь водоем покрывал слой белого льда. Мишель и Татьяна стояли на белесом ухабистом берегу, затянутом соленой коркой. Полуденное небо над Деисом было темно-синим, а ко дну каньона отовсюду спускались крутые стены. Из ледяного покрова озера выпячивались крупные темные валуны.

Татьяна прошлась по белой поверхности, проваливаясь на каждом шагу, хрустя ботинками и разбрызгивая воду, – жидкая и соленая, та растекалась по свежему льду, растворяя его и испаряясь тонким морозным паром. Будто Владычица Озера [4] обрела тело и поэтому стала слишком тяжелой, чтобы ходить по воде.

Но водоем имел глубину лишь несколько сантиметров и едва доставал верха ботинок. Татьяна, наклонившись, коснулась воды кончиком перчатки, подняла маску и попробовала воду на вкус своим невероятно красивым ротиком – но тот резко скривился. Тогда она запрокинула голову и рассмеялась.

– Господи! А ну попробуй, Мишель, но только чуть-чуть, предупреждаю! Она кошмарная!

И он неуклюже, как слон в посудной лавке, протопал по льду, чтобы выбраться на влажную поверхность озера.

– Она в пятьдесят раз соленее, чем в море. Попробуй!

Мишель наклонился и опустил указательный палец в воду. Его пробирал холод, и казалось поразительным, что вода до сих пор оставалась жидкой. Он поднес палец ко рту, осторожно лизнул – холодный огонь! Жгло, как кислотой.

– Бог мой! – воскликнул он, непроизвольно сплевывая. – Это яд?

Будто какая-то токсичная щелочь, а может, озеро мышьяка…

– Нет-нет, – усмехнулась она. – Просто соль. Сто двадцать шесть грамм на литр воды. Для сравнения, в морской воде – три и семь десятых на литр. Удивительно! – Татьяна, геохимик по профессии, сейчас стояла и изумленно качала головой. Это было по ее части. Мишель увидел ее красоту по-новому – и видел ее предельно четко даже несмотря на то, что она была в маске.

– Соль, возведенная в абсолют, – проговорил он рассеянно. Концентрированная. Такой она могла быть и в марсианской колонии. Вдруг мысль, витавшая где-то на задворках сознания, обрела завершенный вид: их изоляция должна превратить обычную морскую соль человечества в ядовитое озеро.

По телу Мишеля пронеслась дрожь, и он снова сплюнул, будто отгоняя дурную мысль прочь. Но соленый привкус во рту остался.

Когда все вокруг заволакивает беспросветная темнота, трудно не думать о том, что она так никогда и не рассеется, словно наша звезда выгорела и больше не зажжется. Люди (некоторые) начинают вести себя так, как обычно ведут себя испытуемые. Будто в самом деле наступил конец света и мы оказались на пороге Страшного суда. Представьте себе эпоху господства религий, когда подобное ощущение было у всех в порядке вещей.

Некоторые избегали Мишеля и остальных психологов – Чарльза, Джорджию и Полин. Другие же вели себя чересчур дружелюбно. Мэри Данкел, Джанет Блайлевен, Фрэнк Чалмерс – Мишелю приходилось быть осторожным, чтобы не очутиться с этой троицей наедине, иначе ему грозило впасть в уныние, глядя на то, как они излучают свое очарование.

Лучшим решением для него было вести активный образ жизни. Вспоминая об удовольствии, полученном от похода с Татьяной, он старался как можно чаще выбираться куда-нибудь, сопровождая тех, кто отправлялся на различные технические или научные задания. Дни шли своей искусственной чередой, и все тянулось совершенно так же, как если бы солнце вставало по утрам и заходило по вечерам. Подъем, завтрак, работа, обед, работа, ужин, отдых, сон. Все как дома.

Однажды он вышел с Фрэнком проверить анемометр [5] возле Лабиринта. Мишель намеревался выяснить, сумеет ли он проникнуть под приятный поверхностный облик этого человека, но у него ничего не получилось: Фрэнк оказался слишком холоден, слишком профессионален, слишком дружелюбен. Годы работы в Вашингтоне сделали его по-настоящему изворотливым. Несколькими годами ранее он участвовал в подготовке первого пилотируемого полета на Марс, а также был старым другом Джона Буна, первого человека, ступившего на эту планету. Кроме того, ходили разговоры, что он играл не последнюю роль и в планировании нынешней экспедиции. И уж точно Фрэнк входил в число тех, кто не сомневался, что попадет в избранную сотню, – его уверенность в этом казалась незыблемой. Все время, что они шли, его голос звучал как-то очень по-американски, громыхая слева от Мишеля.

– Глянь на те ледники – они вываливаются в проходы, и их сдувает прежде, чем они успевают долететь до дна долины. Чудесное место, да?

– Ага.

– А эти катабатические ветры, которые спускаются с полярной шапки… прут себе и не остановятся ни перед чем. Еще и холодные – жуть. Мне даже интересно, остался ли еще наш флюгер на месте.

Как выяснилось, остался. Они вынули картридж с данными, вставили новый. Вокруг них тянулась необъятная бурая скала, которая образовывала собой чашу под звездным небом.

На обратном пути Мишель спросил:

– Зачем тебе на Марс, Фрэнк?

– Мы что, будем здесь говорить о работе?

– Нет-нет, мне просто любопытно.

– Ладно. Ну, я хочу испытать, каково это. Хочу жить там, где можно попробовать что-то по-настоящему новое. Наладить всякие системы, в общем, что-то такое. Я вырос на Юге, как и ты. Правда, американский Юг совсем не такой, как французский. Мы варились в своей истории очень, очень долго. А потом как-то раскрылись миру – отчасти потому, что дела пошли плохо. Отчасти потому, что по побережью пронеслась целая куча ураганов! И у нас появилась возможность построить все заново. Мы так и сделали, но изменилось не многое. Изменений, Мишель, оказалось, лично для меня, недостаточно. Поэтому у меня и возникло это желание – попробовать снова. Вот моя правда. – И он бросил на Мишеля такой взгляд, будто хотел не только подчеркнуть, что это была правда, но и отметить, насколько редкий тому выпал случай – слышать от него правду. После этого он стал нравиться Мишелю чуть больше, чем прежде.

В другой день (или, скорее, другой час той же бесконечной ночи) Мишель вышел с небольшой группой, чтобы проверить климатологические станции, что стояли вдоль берега озера. С собой у них были сани-банан, загруженные батареями для замены, баллонами сжатого азота и прочим. Мишель, Майя, Чарльз, Аркадий, Ивао, Бен и Елена.

Они шагали поперек озера Ванда, сани тянули Бен и Майя. Долина выглядела огромной, а застывшая поверхность озера сверкала, зловеще искрясь под ногами. Человеку с севера уже могло показаться, что небо переполнено звездами, а во льду, по которому они ступали, их свет еще и дробился на множество осколков. Шагавшая рядом Майя светила под ноги фонариком, выхватывая все трещинки и пузырьки, что встречались на пути, отчего создавалось ощущение, будто она светит на стеклянный пол, устланный поверх бездонной пропасти. Когда же она выключила фонарик, Мишелю вдруг показалось, будто звезды другого полушария сияют у него под ногами сквозь какую-то прозрачную, чуждую планету, что находилась гораздо ближе к центру галактики. Он словно смотрел в черную дыру, зияющую в центре всего. В бездонный водоем звездного света. И с каждым шагом их отражения смотрелись по-новому, будто в калейдоскопе белых крапинок среди черноты. И казалось, всматриваться вот так в поверхность озера можно до бесконечности.

Когда они подошли к дальнему берегу озера, Мишель оглянулся. Их комплекс, вырисовываясь над горизонтом, светился вдали, будто яркое зимнее созвездие. Он знал, что внутри тех коробок находились их товарищи, которые в это время работали, готовили еду, читали, отдыхали. Напряжение, что царило в них, было неявным, но довольно сильным.

Одна из дверей комплекса открылась, и клин света выхватил участок ржавого оттенка скалы. Такое, несомненно, можно будет увидеть и на Марсе – через год-два. К тому времени нынешнее напряжение значительно спадет. Но там нет воздуха. Когда-нибудь, конечно, получится выйти наружу – правда, в скафандрах. Но велика ли разница? Зимний костюм, который был на Мишеле сейчас, по замыслу дизайнеров, во многом походил на космический скафандр, а сковывающий ветер, что спускался по долине, был похож на очищенный кислород, только что преобразованный из жидкого состояния в газ и немного подогретый. Холод Антарктиды, холод Марса… между ними нет существенных различий. В этом отношении год тренировок и испытаний здесь был хорошей идеей. Они, по крайней мере, могли хорошенько прочувствовать, каково им придется там.

Бен поставил ногу в небольшое углубление на поверхности, но поскользнулся и упал на лед. Он вскрикнул, и Мишель первым увидел, что случилось. Затем подбежали и остальные. Бен стонал и корчился, и все склонились над ним.

– Подвиньтесь-ка, – приказала Майя, проталкиваясь между Мишелем и Аркадием, чтобы встать перед Беном на колени.

– Бедро?

– Ай… да…

– Держись. Крепко держись. – Бен ухватился за ее предплечье, а она взяла его за бок. – Так, сейчас отстегнем твою упряжку. Теперь подставьте сани. Да осторожнее с ним! Хорошо. Лежи смирно, мы отвезем тебя на станцию. Сможешь лежать ровно или нам тебя пристегнуть? Ладно, пошли. Помогите выровнять сани. Кто-нибудь сообщите на станцию, пусть готовятся нас принимать. – Затем она впряглась в сани сама и двинулась поперек озера быстро, но ровно, скользя ботинками, будто коньками, и светя фонариком себе под ноги. Остальные шли следом по бокам от Бена.

На станции Мак-Мердо [6], на противоположном берегу моря Росса, располагался дополнительный персонал – как раз для того, чтобы поддержать их на озере Ванда, – и уже примерно через час после их возвращения на станцию послышался шум вертолета. Бен к этому времени был в бешенстве, коря себя за это падение. Злость терзала его сильнее, чем боль, хотя позднее выяснилось, что он сломал бедро.

– Он упал мгновенно, – говорил Мишель Майе. – Так быстро, что не успел и руку выставить. Неудивительно, что у него перелом.

– Жаль, – отозвалась Майя.

– А ты хорошо среагировала, – продолжил Мишель неожиданно даже для себя. – Очень быстро.

Она лишь отмахнулась.

– Я столько раз такое видела… У меня все детство прошло на льду.

– Ах да, конечно.

Знания. Опыт. Это была основа принятия всех спонтанных решений. И в жизни Майи, чувствовал он, такое происходило сплошь и рядом. Эргономика – ее специальность, как раз изучала то, как люди справляются с теми или иными проблемами. Она собиралась лететь на Марс. Он – нет. Он любил ее. Как, впрочем, и многих других женщин. Просто так получалось. Но с ней…

Из личных, тщательно зашифрованных записей Мишеля:

Майя: очень красивая. Тигр, проникающий в комнату, где пахнет сексом и убийством. Альфа-самка, перед которой все преклоняются. Скорая во всем, включая смену настроений. С ней я могу говорить. Мы беседуем с ней по-настоящему, потому что ей неважно, зачем я здесь. Неужели это правда?

Спенсер Джексон: сильный. Скрытная душа. Глубины, не поддающиеся никаким расчетам, даже для него самого. Он словно озеро Ванда среди нас. Его разум утончен и не допускает общинной обыденности. Может нарисовать любое лицо дюжиной штрихов, обнажив всю душу изображенного. Но я не думаю, что он счастлив.

Татьяна Дурова: очень красивая. Богиня, попавшая в мотель. И пытающаяся найти выход. Знает, что все считают ее красивой, и поэтому никому из нас не доверяет. Ей нужно вернуться на Олимп, где ей место и где она будет с равными себе. Наверное, она думает, что Марс – это и есть Олимп.

Аркадий Богданов – это сила. Очень стойкий и надежный парень. Если в чем-то убежден, то до потери памяти. Видит то, что и предполагает увидеть, и не пытается этого скрывать. Говорит: «Того, чем я владею, достаточно, чтобы я стал необходим на Марсе». Не согласны? Я согласен. Инженер, смышленый и изобретательный, не интересующийся чем-то бо́льшим.

Марина Токарева: красавица. Очень серьезная и собранная, не болтает о пустяках. Постоянно о чем-то рассуждает. И думает, что собеседник так же быстр, как и она, поэтому проследить за ходом ее мыслей бывает не так просто. Тонкие точеные черты, густые черные волосы. Иногда, следя за ее взглядами, я думаю, что она из числа тех лесбиянок, которые должны разнообразить наше общество, но порой она как будто присматривается к Владу Танееву, самому пожилому мужчине.

Джордж Беркович и Эдвард Перрин объединены из-за своего отношения к Филлис Бойл. Причем между ними сложилось не столько соперничество, сколько партнерство. Оба думают, что им нравится Филлис, но на самом деле и тому и другому нравится то, как его чувства копируются другим. Филлис это тоже нравится.

Ивана довольно красива, несмотря на худое лицо и неправильный прикус; а когда лицо типичной химички-заучки озаряет глуповатая улыбка, она внезапно превращается в богиню. Стала лауреатом Нобелевской премии по химии, но нечего и думать, что она получила ее за эту улыбку. Хотя, увидев ее, сразу сам становишься радостнее. Ей стоило бы вручить эту премию уже ради того, чтобы увидеть эту улыбку.

Саймон Фрейзер: хорошо скрытая сила. Англичанин; учился в частной школе с девяти лет. Очень внимательно слушает, хорошо говорит, только раз в десять меньше, чем остальные, что, естественно, создало ему репутацию настоящего тихони. И он украдкой играет с этим образом. Мне кажется, ему нравится Энн, которая в некоторых отношениях похожа на него, только не впадает в крайности, в других же – не похожа совсем. Энн не играет со своим образом, она даже не знает о его существовании – американский недостаток самосознания против британской иронии Саймона.

Джанет Блайлевен: красивая. Говорит быстро, уверенно. Пышет здоровьем. Классная грудь. Но собачья дружба дружбой не считается.

Энн настоящая красавица, хоть и строгая на вид. Высокая, худая, сильная – и телом, и лицом. Притягивает взгляд. Определенно думает о Марсе всерьез. Люди видят это в ней и любят за это. Или нет – в зависимости от обстоятельств. Еще у нее особенная тень.

Александр Жалин – это сила. Любит женщин глазами. Некоторые из них это замечают, другие нет. Мэри Данкел и Джанет Блайлевен проводят с ним много времени. Он настоящий энтузиаст. Что бы ни захватывало его интерес, это овладевает им полностью.

Надя Чернышевская: сначала думаешь, она простая, но потом понимаешь, что одна из самых красивых среди всех. Это вызвано ее солидностью – физической, умственной, моральной. Она – скала, на которой все держится. Ее физическая красота заключается в атлетичности – невысокая, округлая, крепкая, ловкая, грациозная, сильная – и в глазах: радужки пестрые, густо усеянные цветными точечками, в основном карими и зелеными, а также голубыми и желтыми, складывающимися в концентрический узор, который со стороны, как обычно кажется, имеет цвет, похожий на ореховый. В таких глазах можно утонуть и никогда не выплыть. А она смотрит в ответ взглядом, лишенным страха.

Фрэнк Чалмерс: сила. Мне так кажется. Трудно рассматривать его отдельно от Джона Буна. Как его приятеля, пособника. Сам по себе он здесь не так впечатляет. Будто играет второстепенную роль, менее важную для истории. Он уклончив. Крупный, грузный, смуглолицый. Сдержанный. Кажется дружелюбным, но на настоящее дружелюбие его поведение не похоже. Искусный политик, как и Филлис, только друг другу они не нравятся. Ему нравится Майя. А Майя дает ему чувствовать себя частью своего мира. Но чего он хочет на самом деле – неясно. Внутри него скрывается человек, о котором никому ничего не известно.

Что же касается более формальной работы, то он брал доработанный миннесотский многоаспектный личностный опросник и анкетировал группы по десять человек. Сотни вопросов, подобранных таким образом, чтобы дать статистически значимые личностные профили. Подобные тестирования считались одним из основных способов оценки, прошедших проверку временем, поэтому вполне естественно, что одно из них он проводил на протяжении всей зимы.

Претенденты проходили этот тест в Яркой комнате, освещенной десятками многоваттных ламп, отчего казалось, будто все светилось само по себе, даже лица. Наблюдая за ними, Мишель вдруг подумал, насколько нелепой была его должность учителя этих гениальных людей. И отчетливо увидел в их лицах, что они отвечали на вопросы не затем, чтобы показать, кем являлись, но затем, чтобы показать, кем должны являться, чтобы их взяли на Марс. Конечно, если читать ответы, зная это, то можно выяснить о них почти столько же, как если бы они были искренни. И все же Мишель поражался, наблюдая это в них с такой ясностью.

Впрочем, ему не стоило так удивляться. Лица отражали настроения и многое другое, причем с предельной точностью – по крайней мере, у большинства людей. А может, и у всех – ведь если кто-то старался сохранять бесстрастное лицо, это уже говорило о том, что он стремится не выдавать своих чувств. Нет, думал он, глядя на них, это же целый язык, если за ними как следует понаблюдать. Слепым голоса играющих актеров кажутся искусственными и поддельными, а раз в нашем мире все «слепы на лица», то стоит только по-настоящему посмотреть… и может родиться какое-нибудь новое направление френологии, основанное на внешности человека. Тогда Мишель стал бы одноглазым в мире слепых.

И он завороженно наблюдал за лицами. Яркая комната и в самом деле была очень яркой; проведенное здесь время, по идее, должно было предотвратить наступление сезонного аффективного расстройства. В таком освещении каждое лицо, ослепительно сияющее, будто не просто говорило ему о чем-то, но и составляло собой целый ребус, заключающий суть характера человека: в той или иной степени сильного, умного, обладающего чувством юмора, скрытного, какого угодно, но всегда эта личность была представлена целиком, вся как на ладони. Вот, к примеру, Урсула, слегка радостная, считала этот тест лишь одним из множества тестов, что ставили психологи; как медик она понимала: это одновременно и нелепо и необходимо, ведь и вся медицинская наука являлась и искусством, и наукой. Сакс, напротив, принимал тесты всерьез, как и все остальное; он рассматривал их как научный эксперимент, а еще верил, что ученые во всех дисциплинах одинаково честно борются с методологическими трудностями своих дисциплин. Все это читалось по его лицу.

Каждый здесь был экспертом в чем-то своем. Мишель изучал естественное принятие решений и был экспертом в этой области, поэтому знал, что эксперты в любой ситуации принимали доступные им ограниченные данные и сопоставляли со своими обширными знаниями, после чего принимали быстрые решения, основанные на аналогиях с прошлым опытом. Таким образом, выходило, что сейчас группа экспертов занималась тем, что позволило бы им получить грант или защитить свою работу перед комиссией. Или чем-то в этом роде. То, что они никогда не сталкивались с подобными заданиями, было для них обстоятельством проблематичным, но преодолимым.

Если только они не расценивали ситуацию как слишком нестабильную и не поддающуюся прогнозированию. Иногда такие ситуации действительно имели место: даже лучшим метеорологам не под силу точно предсказать выпадение града, а лучшим военным командирам – направление внезапных атак. Ряд недавних исследований по этому вопросу показал, что часто и психологи ошибались в прогнозах, когда пытались предсказать будущие диагнозы по результатам стандартных тестов. Во всех случаях проблемой оказывался недостаток данных. И Мишель внимательно разглядывал лица людей, будто читал бело-розовые или желтоватые сводки о личностных характеристиках, – и пытался прочитать по ним все остальное.

Только они показывали неправду. Лица были обманчивы или неинформативны, а теория личности встречалась с серьезными трудностями из-за всевозможных глубоких неопределенностей. Было видно, как одни и те же события и обстановка оказывали на людей совершенно разное воздействие. Влияло так много искажающих факторов, что говорить о каких-либо аспектах личности не приходилось. И сами модели личности – все эти многочисленные теории – сводились к тому, что отдельные психологи просто систематизировали собственные догадки. Пожалуй, так была устроена вся наука, но это нигде не выглядело столь очевидным, как в теории личности, где новые предположения подкреплялись ссылками на более ранних теоретиков, которые зачастую находили поддержку у еще более ранних теоретиков, уходя таким образом к Фрейду и Юнгу, а то и к самому Галену [7]. Потрясающие «Психоаналитические корни патриархата» служили этому идеальным примером, равно как и «Новая психология сновидений» Джонса. Делалось это по шаблону: выдвигалось какое-нибудь утверждение и дополнялось цитатой того или иного мертвого авторитета. Поэтому выходило, что многие статистические тесты, проводимые современными психологами, были составлены таким образом, чтобы подтвердить или опровергнуть предварительные интуитивные попытки околовикторианцев вроде Фрейда, Юнга, Адлера, Салливана, Фромма, Маслоу и других. Достаточно было выбрать любого специалиста прошлого, чьи предположения казались вам верными, и проверять их, используя нынешние научные приемы. Если бы перед Мишелем стояла необходимость такого выбора, он прежде всего предпочел бы Юнга Фрейду, затем ему были близки утописты, делавшие упор на самоопределение, – Фромм, Эриксон, Маслоу, а также схожие с ними философы свободы той же эпохи вроде Ницше и Сартра. И конечно, он ценил современные психологические исследования, рецензируемые и публикуемые в журналах.

Однако все его идеи основывались на его собственных чувствах к людям и представляли собой лишь набор интуитивных догадок. Исходя из этого, ему надлежало оценить, кто сможет и кто не сможет преуспеть, если попадет на Марс. Предвидя то, чего он предвидеть не мог, – непредсказуемые события, такие как гром среди ясного неба или внезапный удар из-за угла. Истолковывая результаты личностных тестов, разработанных на основе воззрений алхимиков. И даже расспрашивая людей об их снах, будто те означали нечто большее, чем мусор, болтающийся в спящем мозге! Вот пример толкования сновидения: однажды Юнгу приснилось, как он убивает человека по имени Зигфрид, и он изо всех сил старался выяснить, что этот сон означал, но ему и в голову не пришло, что сон мог быть вызван его неприязнью к старому другу Фрейду. Как позже отмечал Фромм, «лишь несущественной замены Зигмунда на Зигфрида оказалось достаточно, чтобы скрыть значение сна от человека, обладающего величайшим умением их толковать».

Такова методология.

Однажды за обедом он сидел с Мэри Данкел. Ее нога прижалась к его ноге, и это было не случайно. Мишель удивился – все-таки с ее стороны это было весьма рискованным шагом. И прежде чем он успел как следует подумать, его нога ответила тем же. Мэри была красива. Он любил ее за темные волосы, карие глаза и изгиб бедер, а теперь еще и за смелость. Елену же он любил за прекрасные серые глаза и плечи, стройные и широкие, как у мужчины. Татьяну – за то, что она так роскошна и независима.

Но прижалась к нему именно Мэри. Чего она пыталась этим добиться? Может быть, хотела повлиять на его рекомендацию? Но, по крайней мере, она уж точно знала, что такое поведение могло сыграть и против нее. Должна была это понимать. И раз она знала это и делала все равно, то, скорее всего, у нее имелись и другие на то причины, более для нее важные, чем полет на Марс. Иными словами, личные причины.

Как же легко его увлечь! Женщине достаточно было лишь правильно на него взглянуть, и он уже принадлежал ей навсегда. Она могла свалить его одним щелчком.

Тут тело вновь стало его предавать, непроизвольно, как дергающаяся голень, когда по колену стучали молоточком. Но медлительный разум, отстававший от реальности на несколько минут (а порой и часов и даже дней), начинал тревожиться. Мишель не знал точно, что она имела в виду. Возможно, она принадлежала к числу тех женщин, что были готовы рискнуть всем в один миг. Тех, что заискивают перед мужчиной, чтобы добиться его благосклонности. Казалось, она пытается его очаровать.

Он осознал, что иметь власть над судьбами других для него невыносимо. Губительно для всего. Ему хотелось ускользнуть оттуда вместе с Мэри и забраться в ближайшую кровать – неважно, его или ее, – упасть туда и заняться любовью. Но занятие любовью по определению влияло на отношения между двумя свободными людьми. А поскольку он был смотрителем, часовым и судьей в этой группе…

При мысли об этом он издал стон, тихое «умм» – будто нечто, застрявшее у него в солнечном сплетении, протолкнулось вверх через голосовые связки. Мэри бросила на него лукавый взгляд, улыбнувшись. Майя, сидевшая напротив, заметила это и посмотрела на них. Скорее всего, она слышала и его стон. Майя видела все – а если она видела и то, что он возжелал эту безрассудную глупышку Мэри, когда на самом деле всем сердцем стремился к Майе, то это было катастрофой вдвойне. Мишель любил Майю за ее ястребиную проницательность и острый ум – и сейчас она смотрела на него как бы случайно, но на самом деле со всем вниманием.

Он поднялся и отправился к буфету за кусочком творожного пудинга, чувствуя слабость в коленях. Оглядываться он не осмеливался.

Хотя вполне могло быть и так, что все эти прижимания ногами и взгляды не имели большого значения или не имели вообще никакого значения.

Все складывалось очень странно.

Вскоре после прибытия на озеро Ванда парочка русских, Сергей и Наташа, завели отношения. Они не пытались этого скрывать, как некоторые другие пары, о которых Мишель знал или, по крайней мере, догадывался. Если что-то тут слишком бросалось в глаза, то некоторым это казалось неприятным – видеть всякие нежности. Обычно если кто-то целовался на людях, другие просто не обращали внимания – или, наоборот, пялились, если хотели. Но здесь и сейчас нужно было принимать решения. Что хуже – подглядывать или быть ханжой? Можно ли участвовать в программе парой? Дает ли это больше шансов? Что по этому поводу думал Мишель?

Двадцать первого июня, когда все отмечали зимнее солнцестояние и, выпив по бокалу шампанского, чувствовали некоторый спад напряжения этого психологически тяжелого года, Аркадий позвал их смотреть на северное сияние. Тонкий электрический танец цветных вуалей и завес быстрыми всплесками мерцал в черноте мягкими зелеными, голубыми и бледно-розовыми красками. И вдруг в минуту этого волшебства откуда-то изнутри комплекса донесся крик – приглушенный, истошный. Мишель огляделся вокруг: все лица в лыжных масках были обращены к нему, словно это ему следовало знать, что такое случится и как-то это предотвратить, словно это была его вина. Он ринулся внутрь и увидел Сергея и Наташу – те уже буквально держали друг друга за горло. Он попытался их разнять, но лишь получил по лицу.

После этого случая Сергея и Наташу отправили на Мак-Мердо – что само по себе оказалось не так просто: пришлось переждать неделю штормовой погоды, прежде чем до них добрался вертолет, а потом еще уговаривать их в него сесть. После этого доверие окружающих к Мишелю оказалось сильно подорвано, если не разрушено полностью. Даже администраторы программы казались излишне любопытными, когда расспрашивали его об этом. Они отметили, что, судя по записям, он беседовал с Наташей всего за день до стычки, и спросили, о чем они говорили. Они также попросили его показать свои заметки, сделанные во время беседы, но он отказал, сославшись на соблюдение профессиональной тайны.

Наташа Романова: очень красивая. Великолепная осанка. Самая спокойная русская женщина из всех, кого я встречал. Биолог, занимается гидропонным фермерством. Познакомилась с Сергеем Давыдовым здесь в лагере и влюбилась в него. Теперь очень счастлива.

Но все знали, что он участвовал в расследовании этого случая, и, естественно, наверняка обсуждали между собой, что он испытывал и судил их. И что он, конечно, вел свои записи. Мэри больше не прижималась к нему ногой – если тогда это ему не показалось, – и даже не садилась рядом. Майя следила за ним внимательнее, чем когда-либо, хоть и украдкой. Татьяна по-прежнему искала себе партнера, обращаясь всегда к его – или ее – внутреннему «я». И пока те субъективные единицы времени, что они называли днями, проходили свои циклы – сон, голод, работа, Яркая комната, испытания, отдых, сон, – Мишель все больше задумывался, удастся ли им сохранить единство как в психологическом, так и в социальном смысле, когда они доберутся до Марса.

Конечно, он беспокоился на этот счет еще с самого начала, делясь своими соображениями с комитетом лишь частично, будто нервно шутя: раз уж избранные все равно сойдут с ума, почему бы сразу не отправить сумасшедших, избавив всех от лишних хлопот?

Сейчас же, когда он пытался унять в себе раздражение, которое росло и в Ярких комнатах, и в темноте снаружи, шутка казалась ему все менее смешной. Люди заводили секреты. Скрывали отношения, и Мишель теперь замечал это по самим признакам их сокрытия. Будто видел следы, отпечатавшиеся в воздухе. Те, кто раньше допускали всякие нежности, больше этого не делали. Они обменивались взглядами и тут же отводили глаза. Некоторые и вовсе не переглядывались, но их тянуло друг к другу, словно каким-то внутренним магнитом, который был слишком силен, поэтому было недопустимо нарушить приличия и рассказать об этом остальным, но и скрыть это было невозможно, потому что он слишком силен. А холодными звездными ночами они устраивали вылазки, нередко рассчитывая их таким образом, чтобы снаружи одновременно находилось две группы, которые уходили и возвращались по отдельности, но между тем где-то пересекались. Выступ на Даисе, который они называли Смотровой площадкой, можно было наблюдать в очках ночного видения, и иногда там показывались парочки зеленых силуэтов на фоне непроглядной черноты – они накладывались друг на друга в медленном танце, будто играя прекрасную пантомиму. Глядя на них, Мишель порой так увлекался, что бормотал себе под нос старую песню на английском: «Я шпион в доме любви… Я знаю, о чем ты думаешь…» [8]

Некоторые из таких связей могли сплотить их общину, другие же были способны разорвать ее на части. Майя, например, вела чрезвычайно опасную игру с Фрэнком Чалмерсом: ходила с ним на прогулки, разговаривала поздними вечерами, непринужденно касалась рукой его предплечья и смеялась, откинув голову назад, чего никогда не делала, общаясь с Мишелем. По его мнению, это было подготовкой к дальнейшему усилению их позиций – так они вдвоем становились естественными руководителями экспедиции. Но в то же время она всегда противопоставляла его русским мужчинам, с которыми шутила по-русски о нерусских, похоже, не зная, что Фрэнк тоже немного им владел, как и французским (очень слабо) и несколькими другими языками. Фрэнк молча смотрел на нее, чуть улыбаясь, даже когда она шутила над ним и он это понимал. Он даже поглядывал в такие моменты на Мишеля, чтобы выяснить, понимает ли он ее. Ведь они оба питали интерес к Майе!

И конечно, с Мишелем она тоже играла. Он это видел. Возможно, она делала это инстинктивно, просто по привычке. Возможно, это было что-то более личное. Этого он сказать не мог. Ему лишь хотелось быть ей небезразличным…

Тем временем от основной группы откалывалось несколько мелких. Свои почитатели нашлись у Аркадия, у Влада – тесная группа близких друзей; вероятно, они держали свои гаремы. Помимо них, свои группы были у Хироко Аи и у Филлис – многомужие процветало наравне с многоженством или, по крайней мере, так казалось Мишелю. То ли он ощущал потенциал развития отношений собранных здесь мужчин и женщин, то ли его подводило воображение, сказать было трудно. Но невозможно было не почувствовать хотя бы частично то, что происходило среди них, – что-то вроде групповой динамики сообщества приматов, которых собрали вместе, чтобы те разбирались между собой, находили пары, устанавливали иерархию подчинения и так далее. Ведь они тоже были приматами – запертыми в клетках обезьянами, и, хотя они сами выбрали для себя эти клетки, это ничего не меняло. Условия были те же. Как в «За закрытыми дверями» Сартра. Нет выхода. Жизнь в обществе. Закрытые в тюрьме, которую придумали себе сами.

Даже самым стабильным в группе становилось не по себе. Мишель с восхищением наблюдал, как самые замкнутые в группе, Энн Клейборн и Сакс Расселл, начинали проявлять интерес друг к другу. Поначалу он был для обоих чисто научным – в этом они были очень похожи, но при этом столь прямы и бесхитростны, что Мишелю удалось подслушать многие из их первых разговоров. Те целиком состояли из научных терминов – Сакс много расспрашивал ее о геологии Марса, узнавал от нее что-то новое как от профессора, но всегда привносил что-то свое с точки зрения физика-теоретика, одного из светил последней пары десятилетий. Впрочем, Энн это не слишком цепляло. Как геолог и планетолог она изучала Марс со старшей школы и теперь считалась одним из признанных авторитетов. Она уже сейчас была марсианкой. И если Саксу это было интересно, она могла говорить о Марсе часами. А Саксу это было интересно. И они говорили и говорили.

– Там все стерильно, не забывай. Может, там даже есть жизнь, оставшаяся где-то под землей после теплого и влажного периода. Поэтому мы должны подготовить стерильное место для высадки и построить стерильную колонию. Установить между собой и Марсом санитарный кордон. А потом заняться тщательным поиском. Если мы позволим земным формам жизни захватить территорию прежде, чем докажем или опровергнем наличие жизни, для науки это станет катастрофой. К тому же загрязнение может случиться и в обратную сторону. Лишних мер предосторожности тут быть не может. Нет, если кто-либо попытается заразить Марс, сразу появится оппозиция. Может, даже активное сопротивление. С отравой для отравителей. Никогда нельзя заранее сказать, на что могут пойти люди.

Сакс на это почти ничего не ответил.

Вскоре они вдвоем, как всегда флегматичные и невозмутимые, вышли на свои ночные прогулки в одно и то же время, и Мишель, заметив их в своих очках, проследил за ними взглядом до Смотровой площадки. Эта парочка ничем не отличалась от тех, за кем Мишелю доводилось наблюдать прежде. Они просто некоторое время сидели там рядом.

Но когда они вернулись, лицо Сакса покрывал румянец и он будто бы смотрел невидящим взглядом. Был безразличен ко всему. Энн морщила лоб и казалась рассеянной. После этого они несколько дней совсем не общались друг с другом. Что-то между ними явно произошло той ночью!

Но, наблюдая за ними, Мишель, пораженный таким поворотом событий, понял, что никогда не узнает всей правды. Его накрывала волна… чего? Скорби? Или грусти – ведь они находились так далеко, в совершенной изоляции, и каждый был погружен в собственный мир, оторванный ото всех, ощущал бесполезность своей работы, смертельный холод черной ночи, боль неминуемого одиночества… И Мишель сбежал.

Поскольку он был лишь одним из оценщиков, у него была возможность сбежать. Он мог время от времени улетать с озера Ванда на вертолете. И хотя он старался этого не делать, чтобы достичь лучшей сплоченности с группой, однажды все-таки не сдержался – в одно из самых темных мгновений той зимы, незадолго до солнцестояния, когда увидел Майю и Фрэнка вместе. Но теперь, когда в середине дня снова бывали сумерки, он принял приглашение от знакомых в Мак-Мердо посетить хижины Скотта и Шеклтона, что находились чуть севернее Мак-Мердо на острове Росса.

Когда он собирался уйти, Майя встретила его у выхода:

– Что, бежишь?

– Нет-нет, хочу только посмотреть на хижины Скотта и Шеклтона. Это вроде экспедиции. Скоро вернусь.

Судя по взгляду, она ему не поверила. Зато хоть поинтересовалась, куда он направлялся.

Но это действительно было чем-то вроде экспедиции. Небольшие хижины, оставленные первыми исследователями Антарктики, служили следами одних из немногих экспедиций, хоть как-то похожих на ту, что они собирались совершить, отправившись на Марс. Хотя, конечно, все аналогии были ложными, вводили в заблуждение и несли опасность, поэтому, несомненно, им предстояло нечто новое, то, чего прежняя история никогда не знала.

И все же, когда вертолет приземлился на черную скалу на мысе Эванса и Мишель проследовал за другими видными посетителями в небольшую присыпанную снегом деревянную хижину рядом с пляжем, он вынужден был признать, что первые десятилетия исследований Антарктики кое-чем напоминали их планируемую экспедицию. Хижина представляла собой аналог их поселения на озере Ванда, только времен девятнадцатого века, поэтому их комплекс был куда более роскошным. Здесь же на мысе Эванса имелось только самое необходимое – все необходимое, кроме витаминов и компании противоположного пола. Какими бледными и обозленными они, должно быть, стали от нехватки этого, равно как и от нехватки солнечного света. Недоедающие отшельники, страдающие от сезонных аффективных расстройств, даже не понимая всей серьезности этой проблемы (хотя последнее, скорее, даже уменьшало ее серьезность). Они писали газеты, разыгрывали сценки, прогоняли перфорированные ленты через механическое пианино, читали книги, проводили исследования, ловили рыбу и убивали тюленей, чтобы добывать себе пищу. Да, у них были свои радости, пусть и весьма ограниченные, но эти люди все еще жили на Матери-Земле и пользовались холодными ее дарами. На Марсе же не будет и того немногого, что позволило бы скоротать время и улучшить свои условия.

Но из-за постмодернистской природы чувств они могли уже свыкнуться с мыслью о разлуке с Землей. Каждый сидел в своем личном космическом корабле, приводя его в движение, как рак-отшельник свою раковину, перемещаясь от одного компонента к другому: дом, рабочий кабинет, машина, самолет, квартира, гостиничный номер, развлекательный центр. Затворническая, даже воображаемая жизнь. Сколько часов в день они проводили под открытым небом? В этом отношении, пожалуй, на Марсе будет примерно то же.

С такими мыслями Мишель бродил по главной комнате хижины и разглядывал освещенные серым светом артефакты. Скотт выстроил стену из ящиков, чтобы отделить офицеров и ученых от простых моряков. Столько разных аспектов быта – у Мишеля разбегались глаза.

Затем они полетели на мыс Ройдс, где, будто в укор жилищу Скотта, стояла хижина Шеклтона – меньшего размера, более уютная, лучше защищенная от ветра. Вообще все там было лучше. Шеклтон и Скотт поссорились во время первой экспедиции в Антарктику в 1902-м. Схожие разногласия могли возникнуть и в марсианской колонии, но там уже нельзя будет построить себе новое жилище в другом месте. По крайней мере, в первое время. И нельзя будет вернуться домой. Во всяком случае, так следовало из плана. Но было ли это мудро? Здесь аналогия с первыми исследователями Антарктики вновь рассыпалась на части – ведь какими бы неудобными ни казались им эти хижины (а у Шеклтона в самом деле все по-домашнему), они знали, что отправлялись туда всего на год-два-три, после чего вернутся обратно в Англию. Зная, что всему этому настанет конец, который с каждым днем все ближе, пережить можно почти все. В противном случае это было бы все равно что смертный приговор – когда на самом деле нет выхода. Изгнание в антарктическую пустошь, где нет ничего, кроме холодных мертвых камней.

Конечно, имело смысл отправлять на Марс по очереди ученых и техников, примерно так же, как было с ранними исследователями Антарктики. Периодические дежурства на небольших научных станциях, которые строились и управлялись непрерывно, но меняющимися командами, чтобы никто не задерживался там дольше трех лет. К тому же это способствовало тому, чтобы не превысить максимальную дозу радиации. Бун и другие, кто слетал туда два года назад и вернулся, получили около тридцати пяти рад. Следующим стоило также придерживаться этой величины.

Но американские и российские космические программы установили иначе. Организаторам полета нужна была постоянная база, и они звали ученых улететь навсегда. Они хотели от них самоотверженности, при этом, без сомнения, надеясь вызвать общественный интерес и на Земле, – интерес к постоянному составу участников, которых можно было запомнить, чьи жизни могли превратиться в драму для всеобщего потребления, вызывающую привыкание, – и из чьей биографии можно было устроить зрелище. И получить дополнительное финансирование. Вот что имело смысл.

Но кто бы захотел этого для себя? Этот вопрос очень волновал Мишеля, ведь здесь он видел главную пару противоречивых требований, что предъявлялись к кандидатам. Если описать их вкратце, то люди должны быть вменяемыми, чтобы их отобрали, но сумасшедшими, чтобы хотеть туда отправиться.

Помимо этого главного противоречия существовало и множество других. Претенденты должны быть достаточно экстравертивны, чтобы жить в общине, но и достаточно интровертивны, чтобы мастерски овладеть своей наукой. Им полагалось быть достаточно старыми, чтобы освоить свои первые, вторые и иногда третьи профессии, но и достаточно молодыми, чтобы справляться с нагрузками во время полета и жизни в колонии. Они должны были хорошо ладить в группах, но при этом хотеть навсегда бросить всех, кого знали. Их просили рассказывать правду, но им приходилось откровенно лгать, чтобы повысить свои шансы получить то, чего хотели. Им нужно было, по сути, оказаться одновременно обычными и необычными.

И этим противоречиям не было конца. Тем не менее из начального списка, в котором числились тысячи претендентов, набрался уже почти окончательный состав этой группы. А противоречия? Ну и что, подумаешь! Ничего особенного. Все на Земле было сплетено из резких противоречий. Полет на Марс, впрочем, мог даже уменьшить их число и немного сгладить! Может даже, это было одной из целей полета!

Наверное, за этим же отправлялись на юг те первые исследователи Антарктики. И все равно, пока Мишель осматривался в этой пустой деревянной комнате, ему казалось поразительным, что тем, кто здесь зимовал, удалось сохранить рассудок. На стене хижины Шеклтона висела фотография: трое мужчин, ютящиеся возле черной печи. Мишель всмотрелся в изображение. Мужчины были истощенными, грязными, с признаками легкого обморожения. Но вместе с тем имели вид спокойный и даже умиротворенный. Они могли просто сидеть, наблюдая, как огонь горит в печи, и этого им было достаточно. От них веяло холодом, но в то же время ощущалось и тепло. Сама природа мозга тогда была иной – более приспособленной к тяготам жизни и к долгим часам чисто животного существования. Изменилась с тех пор и природа чувств – это определялось культурой, поэтому мозг тоже, несомненно, должен был измениться. Сейчас, спустя столетие, мозг зависел от значительных стимуляций, которые попросту отсутствовали у более ранних поколений. Поэтому полагаться на внутренние ресурсы теперь было сложнее. Терпение требовало бо́льших усилий. Они уже не являлись теми животными, что были изображены на фото. Эпигенетическая связь ДНК и культуры меняла людей так быстро, что даже столетия хватало, чтобы создать ощутимую разницу. Шла ускоренная эволюция. Или один из тех пунктирчиков в ее длинной прерывистой линии. И Марс во многом должен был стать чем-то подобным. И в кого они превратятся тогда, предсказать было невозможно.

Когда Мишель вернулся на озеро Ванда, старые хижины сразу показались ему сном, врывающимся в единственную реальность, настолько холодную, что само пространство-время будто застыло, оставив их всех переживать снова и снова один и тот же час. Холодный круг ада Данте, как он помнил, был худшим из всех.

Все они страдали от сенсорной депривации. Каждое «утро» он просыпался в дурном настроении и лишь через несколько часов приходил в себя и сосредотачивался на делах. Тогда за окнами уже виднелись синие сумерки, и он спрашивал, к кому можно присоединиться в вылазке наружу. Там он бродил в этих сумерках, становившихся серыми, синими или пурпурными, ходил следом за плотно укутанными фигурами, похожими то ли на странников средневековой зимы, то ли на доисторических людей, пытающихся выжить в ледниковый период. Одним стройным свертком могла быть Татьяна, чья красота сейчас словно приглушена, но не скрыта полностью: она двигалась, будто в танце, по зеркальной глади озера меж высоких стен долины. Другим могла быть Майя – она уделяла все внимание остальным, а с Мишелем вела себя скорее по-дружески и даже дипломатично. Это его беспокоило. Рядом с ней шагал Фрэнк, грузный и укутанный до неузнаваемости.

Татьяну понять легче. И она так привлекательна! Однажды он прошел за ней поперек всего озера, и, оказавшись на дальнем берегу, они остановились, чтобы осмотреть иссохший труп тюленя. Этих заблудших тюленей Уэдделла часто находили в сухих долинах, где они пролежали мертвыми сотни и тысячи лет, замороженные и медленно обветриваемые, – пока не начинал медленно проступать скелет, словно их душа снимала меховую шубу и показывала себя – белоснежную, отполированную ветром и сложенную из ровных элементов.

Татьяна, взволнованная увиденным, схватила его за руку. Она хорошо говорила по-французски благодаря тому, что часто проводила лето на пляжах Лазурного Берега в детстве, – и лишь мысль об этом заставляла Мишеля буквально таять. И сейчас они говорили, держась за руки в перчатках, и смотрели сквозь стекла лыжных масок на освещенный серым светом скелет. Его сердце билось сильнее, когда он думал, какая красота скрыта в этом пуховике рядом с ним, в то время как она говорила:

– Поразительно! Прийти вот так и увидеть позвонки этого бедняжки, совсем одни среди скал, будто чей-то потерянный браслет.

С другого берега озера за ними наблюдал Фрэнк.

С тех пор Майя окончательно бросила Мишеля, не сказав ни слова, не подав ни знака, – кроме единственного взгляда на Татьяну в его присутствии, после которого сохраняла с ним лишь формальную вежливость, но не более того. А вот Мишель теперь знал совершенно точно, с кем из всей группы ему хотелось общаться больше всего, но такой возможности у него теперь не было.

Из-за Фрэнка.

И вокруг происходило то же самое – бессмысленные сердечные войны. Все такое мелкое, незначительное, пустяковое. И тем не менее все имело значение – ведь это была их жизнь. Сакс и Энн словно умерли друг для друга, равно как Марина и Влад, Хироко и Ивао. Стали образовываться новые группировки – вокруг Хироко, Влада, Аркадия и Филлис, которые будто вращались каждый на своей орбите. Нет, их община была обречена. Она распадалась на глазах. Трудно было жить в изоляции, страдая от этой сенсорной депривации, – а ведь по сравнению с Марсом эта жизнь должна выглядеть настоящим раем! Здесь нельзя было провести достойное испытание. Нельзя найти подходящий аналог. Была лишь реальность, уникальная и меняющаяся каждую секунду, где приходилось жить без тренировок и повторений. Марс не будет похож на эту долгую холодную ночь на краю мира – он будет хуже. Еще хуже этого! Они сойдут с ума. Сотню людей запрут в отсеках и отправят на губительную холодную планету, по сравнению с которой антарктическая зима казалась раем, – в большую вселенскую тюрьму. Они все сойдут с ума.

За первую неделю сентября полуденные сумерки стали почти совсем светлыми, и на окаймляющих глубокую долину вершинах Асгарда и Олимпийской гряды уже разливалось солнце. Поскольку долина между этими высокими грядами была довольно узкой, солнце должно было проникнуть в нее только дней через десять, и Аркадий организовал подъем по склону горы Один, чтобы первым его там увидеть. Оказалось, что увидеть солнце первыми захотелось почти всем, и идея выросла в крупную экспедицию. В результате утром десятого сентября они стояли примерно в тысяче метров над озером Ванда на уступе, где находилось небольшое ледниковое озерцо. Было ветрено, и ничто их не согревало. Беззвездное небо приняло бледно-голубой оттенок, а восточные склоны обеих гряд, залившись солнечным светом, покрылись золотом. Наконец на востоке, где заканчивалась долина и виднелась замерзшая гладь моря Росса, из-за горизонта показалось и ярко вспыхнуло солнце. Они приветствовали его одобрительными возгласами, глаза загорелись от нахлынувших чувств при виде нового света. Все бросились обниматься – только Майя держалась далеко от Мишеля, и между ними всегда находился Фрэнк. Мишелю казалось, что их радость была такой отчаянной, словно они только что пережили массовое вымирание.

Когда пришло время отчитываться в отборочном комитете, Мишель не рекомендовал осуществлять проект в том виде, как планировалось. «Никакая группа не способна сохранять функциональность в таких обстоятельствах неопределенный период времени», – написал он, а потом, на совещаниях, изложил свою позицию попунктно. Особое впечатление в ней производил длинный список противоречий.

Все это происходило в Хьюстоне. Жара и влажность там стояли такие, что это напоминало сауну, и Антарктида уже превратилась в быстро ускользающий кошмарный сон.

– Но это же просто жизнь в обществе, – указал Чарльз Йорк озадаченно. – Все социальное существование – это набор противоречий.

– Нет-нет, – возразил Мишель. – Жизнь в обществе – это набор противоречивых требований. Это нормально, согласен. Но здесь мы говорим о требованиях быть двумя противоположностями одновременно. Это классические противоречия. И они уже приводят к множеству классических ответных реакций. Скрытость. Множественные личности. Нечестность. Сдерживание чувств, а затем их всплеск. Тщательное рассмотрение результатов тестов показывает, что проект неосуществим. Я рекомендовал бы начать с небольших научных станций со сменным персоналом. Как сейчас в Антарктиде.

Это вызвало бурное обсуждение и даже привело к разногласиям. Чарльз по-прежнему настаивал на постоянной колонии, и Мэри была с ним солидарна. Джорджия и Полин, сами пережившие некоторые трудности на Ванде, соглашались с Мишелем.

Чарльз зашел во временный кабинет Мишеля, качая головой. Посмотрел на него серьезно, но при этом как-то безучастно, отстраненно. Профессиональным взглядом.

– Понимаешь, Мишель, – сказал он. – Они хотят лететь. Они могут приспособиться. У многих это получилось очень хорошо – так хорошо, что никаким слепым испытанием таких не подберешь. И что они хотят лететь, это очевидно. Поэтому-то нам и нужно выбрать, кого отправить. Нам нужно дать им возможность сделать то, что они хотят. Мы не можем решать за них.

– Но это не сработает. Мы уже убедились.

– Я не убедился. И они тоже. То, что ты видел, тебя не удовлетворило, но они имеют право на попытку. Там может произойти что угодно, Мишель. Что угодно. А этот мир не настолько ладно скроен, чтобы мы ставили запреты людям, желающим создать что-то новое. Это будет хорошо для всех. – Он резко встал, чтобы выйти из кабинета. – Подумай над этим.

Мишель подумал. Чарльз был разумным, мудрым человеком. В его словах была доля правды. И вдруг Мишеля охватил трепет, холодный, как катабатический ветер в долине Райта: вдруг он из собственного страха ставил препятствия чему-то великому.

Он изменил рекомендацию, подробно изложив свои доводы. Объяснил, почему голосует за продолжение проекта, и предоставил комитету список сотни лучших кандидатов. Джорджия и Полин, однако, по-прежнему не поддерживали проект. Затем, чтобы прийти к окончательному заключению, собралась уполномоченная группа. Ближе к концу процесса Мишель даже оказался в собственном кабинете с президентом США, который сидел рядом и рассказывал, что, вероятно, в первый раз Мишель был прав, ведь первые впечатления обычно правильны, тогда как от домысливаний толку мало. Мишель мог на это лишь кивнуть. Позднее он сидел уже на совещании, где присутствовали президенты США и России и ставки были совсем уже высоки. Мишель четко видел, что оба лидера хотели основать базу на Марсе ради собственных политических целей. Но также они хотели, чтобы та оказалась успешной, чтобы проект себя оправдал. В этом отношении идея отправить сотню постоянных колонистов явно несла более высокие риски, чем при остальных вариантах, что у них имелись. Ни один из президентов не хотел так рисковать. Сменный персонал сам по себе представлял меньший интерес, но если сделать его достаточно многочисленным, а базу достаточно крупной, то политический эффект (на общественность) получился бы почти таким же. Наука тоже бы не пострадала, и все прошло бы гораздо безопаснее, как в радиологическом, так и в психологическом плане.

И они отменили проект.

II. В каньоне окаменелостей

За два часа до заката Роджер Клейборн, гид, объявил, что пора разбить лагерь, и восемь членов экспедиции спустились со склонов или поднялись из боковых каньонов, которые исследовали в тот день, пока группа медленно продвигалась на запад в сторону горы Олимп. Айлин Мандей, весь день проходившая с выключенным радио (гиду все равно удавалось до нее докричаться), настроилась на общую частоту и услышала голоса товарищей. Доктор Мицуму и Шерил Мартинес целый день тянули по узкому дну каньона тележку с оборудованием, а миссис Мицуму усмехалась их шумным жалобам. Джон Ноблтон, как обычно, предлагал разбить лагерь дальше по выточенному водой арройо, по которому они шли. Айлин не знала точно, какая из запыленных фигур принадлежала ему, но думала, что это была та, которая с воодушевлением шла вприпрыжку, легко, как антилопа, и с каждым шагом взметала с поверхности кучку песка. Зато гида, шедшего с другой стороны, не узнать было невозможно: он выглядел высоким даже на фоне скал, что тянулись по краю глубокого каньона. Когда другие замечали, как далеко он шел, у них вырывался стон. Тележка с оборудованием при марсианской гравитации весила меньше семисот килограммов, но тем не менее требовалось несколько человек, чтобы поднять ее на точку, куда их вел Клейборн.

– Роджер, почему бы нам просто не спуститься немного по дороге, по которой мы сюда пришли, и не разбить лагерь тут за углом? – спросил Джон.

– Ну, это, конечно, можно бы, – отозвался Роджер так тихо, что его голос был еле слышен по радио, – только я еще не научил вас спать под углом сорок пять градусов.

Миссис Мицуму хихикнула. Айлин раздраженно цокнула, надеясь, что Роджер правильно поймет, кто издал звук. Это его замечание отражало все, что ей не нравилось в гиде, – оно было одновременно малословным и насмешливым, а именно это сочетание Айлин уже не могла считать просто необычным, как раньше. Да и широкая глумливая ухмылка ничуть не помогала.

– Я нашел там хорошую ровную местность, – не унимался Джон.

– Видел. Но я полагаю, наш шатер на ней не поместится.

Айлин принялась помогать тем, кто тащил тележку вверх по склону.

– Я полагаю… – передразнила она, как только стала задыхаться и потеть.

– Видишь? – послышался в ухе голос Роджера. – Мисс Мандей со мной согласна.

Она цокнула снова, еще более раздраженно, но ей было все равно, как это выглядело со стороны. До сих пор она считала экспедицию неудачной, а гида – весомым фактором этой неудачи, даже несмотря на то, что в первые три дня из четырех он вел себя так тихо, что она едва его замечала. Но затем его острый язык, наконец, привлек ее внимание.

Она поскользнулась на какой-то грязи и упала на колени, затем поднялась и пошатнулась снова, но соприкосновение с поверхностью напомнило ей, что в ее неприятности был отчасти виновен сам Марс. Ей не хотелось этого признавать так же уверенно, как то, что ей не нравился Клейборн, но это была правда, и это ее беспокоило. Ведь она столько лет изучала планету в Марсианском университете в Берроузе – сначала литературу (она когда-то хвасталась, что прочитала все произведения о Марсе, что когда-либо были написаны), затем ареологию и, в частности, сейсмику. Но бо́льшую часть своих двадцати четырех лет она провела в самом Берроузе, а крупный город был совсем не похож на каньоны. Ее прошлый опыт пребывания вдали от цивилизации ограничивался посещениями великолепного участка борозды Гефеста под названием каньон Лазули, где ледяная вода наполняла ручьи и родники, водопады и озера, а на влажных красных пляжах пробивалась жесткая трава. Конечно, она знала, что девственная марсианская природа была вовсе не такой, как в Лазули, но где-то в подсознании, когда видела рекламу тура: «Гарантируется посещение мест, где не ступала нога человека», у нее возникал образ чего-то похожего на этот зеленый мир. Подумав об этом, она мысленно назвала себя дурой. Склон, по которому они с таким трудом поднимались, представлял собой отличный пример такого нехоженого места, каких они немало повидали за последние дни. Он был покрыт грязью всех возможных консистенций и оттенков, отчего напоминал огромный, медленно тающий слоеный пирог, приготовленный из ингредиентов, похожих на пищевую соду, серу, кирпичную муку, порошок карри, угольный шлак и квасцовую муку. И это был лишь один пирог из тысячи, которые простирались вперед так далеко, насколько хватало зрения. Огромные кучи грязи.

Почти добравшись до места, где Роджер хотел разбить лагерь, они остановились отдохнуть. В левый глаз Айлин затек ручеек пота.

– Давайте затащим сюда тележку, – сказал Роджер, спускаясь, чтобы помочь.

Остальные смотрели на него с возмущением, но не двигались с места. Доктор наклонился, чтобы поправить ботинок, а поскольку держал тележку в тот момент именно он, все оказались застигнуты врасплох, когда камешек под задним колесом сдвинулся и тележка резко вырвалась из его хватки и покатилась вниз по склону…

Роджер устремился головой вперед в гущу взметнувшейся пыли и, подобрав камень размером с буханку хлеба, сумел подпереть колесо. Тележка продвинулась еще на пару метров и остановилась. Все стояли неподвижно, глядя на лежащего на животе гида. Айлин была удивлена не меньше остальных – она еще никогда не видела, чтобы Роджер двигался так быстро. Поднялся он уже со своей обычной неторопливостью и принялся смахивать пыль с забрала шлема.

– Лучше ее подпереть, пока не укатилась, – пробормотал он, улыбаясь сам себе.

Они вытащили тележку на ровную площадку. Но Айлин задумалась: если бы тележка прокатилась до самого дна каньона, она вполне могла разбиться. А если бы повреждение оказалось достаточно серьезным, это могло их всех погубить. Так что она поджала губы и взобралась на площадку.

Роджер и Иван Коралтон вытащили из тележки основание шатра. Натянули его над кольями, выровняв и приподняв над мерзлой поверхностью. Иван и Кевин Отталини достали изогнутые стойки купола, после чего втроем, вместе с Джоном, осторожно установили их и, вытащив прозрачный материал шатра из основания, натянули его на каркас. Когда они закончили, остальные стояли с несколько угрюмым видом – ведь в тот день группа прошагала порядка двадцати километров, – а затем вошли через не слишком надежный шлюз, притянув тележку за собой. Роджер покрутил задвижки на ее боковой стороне, и в защитную оболочку резко хлынул сжатый воздух. Прежде чем она наполнилась, доктор Мицуму с женой отсоединили от тележки ванну и туалет. Роджер включил обогреватели и через несколько минут, поглядев на приборы, кивнул.

– Снова дома, снова дома, – как всегда, проговорил он.

Внутренняя поверхность прозрачного шатра покрылась конденсатом. Айлин отстегнула и сняла шлем.

– Слишком жарко.

Но ее никто не услышал. Она прошагала к тележке и выключила обогреватель, уловив уголком глаза насмешливую ухмылку Роджера, – воздух в шатрах ей всегда казался чересчур горячим. Точный как часы доктор Мицуму, едва сняв костюм, сразу же метнулся в туалет. И когда все расстегнули костюмы и вылили собравшуюся влагу в фильтр очистки воды, имевшийся в тележке, воздух наполнился запахом пота и мочи. Доран Старк, как всегда, отправился в ванну первым – Айлин удивилась, как быстро в группе установились собственные обычаи, – и, стоя по щиколотку в воде, обтирался губкой и пел «Я встретил ее в ресторане “Фобос”». Вылив влагу из своего костюма в фильтр, Айлин заметила, что и сама улыбается тому, что всей этой домашней рутиной они занимались в прозрачном пузыре посреди бескрайней ржавой пустоши.

В ванную она зашла предпоследней, перед Роджером. Вокруг крошечной емкости на уровне плеч была занавеска, но поскольку ею никто не пользовался, Айлин тоже не стала – хоть ей и было слегка неуютно оттого, что на нее все это время украдкой поглядывали Джон и доктор. Но она все равно тщательно обтиралась губкой, и ее чистую влажную кожу приятно обдавал непрерывно движущийся воздух. К тому же так ей было открыто любопытное зрелище: скопление румяных голых тел на одном из уступов гряды, тянущейся на тысячи метров кверху и книзу от них, а за ними – каньоны за каньонами, бороздящие наклонную местность, выпирающая на западе гора Олимп, будто стремясь проткнуть купол неба, и кроваво-красное солнце, готовящееся сесть позади нее. Айлин поняла, что Роджер не знал, как выбрать место, где разбить лагерь. Вид был в самом деле возвышенный, как и во всех предыдущих местах, где они останавливались. Возвышенный – заставляющий твои чувства кричать об опасности, когда ты знаешь, что тебе ничего не грозит. Это более-менее соответствовало определению Берка [9] и подходило практически каждому мгновению последних дней, от рассвета до заката. Но само по себе могло войти в привычку. Все-таки «возвышенное» не значит «красивое», и нормально жить с постоянным чувством опасности нельзя. Но когда сидишь на закате в шатре, эта опасность лишь доставляет удовольствие – чудовищный голый ландшафт, полная безмятежность последнего струнного квартета Бетховена, его медленной части, что Иван каждый день играл при уходящем солнце…

– Послушайте это, – сказала Шерил и зачитала отрывок из своего любимого томика «Если бы Ван Вэй жил на Марсе»:

Ночь напролет в раздумьях.
Пять миль – восток, где встает солнце.
И кровь лишь в жилах наших бьется —
Мы на краю, под нами – пропасть.
И только солнце одно в действе
Да кровь бурлит, кипит с восходом.
Но сколько зреть еще закатов?
В какой дали стоит наш дом?
Тут звезды гаснут. Трещат скалы —
И страха словно не бывало.
Все, тише, тише. Мир, покой…

Это было красиво, подумала Айлин, – красиво благодаря тому человеческому, что было в ландшафте. Она оделась вместе с остальными, сознательно отвернувшись от Джона Ноблтона, пока копалась в своем ящичке в тележке, а затем они принялись готовить ужин. Еще через час с лишним Олимп заслонил солнце, но небо осталось освещенным – розовое на западе, к востоку оно постепенно чернело. В этом освещении они приготовили и съели придуманное Роджером густое овощное рагу с вроде бы свежим французским багетом и кофе. Большинство в группе на протяжении дня не выходили на общую частоту, поэтому сейчас все обсуждали то, что видели в пути. Это было особенно интересно потому, что днем они, как правило, исследовали разные каньоны. Главный каньон, по которому они шли, представлял собой сухой овраг оттока, который образовался после сильных паводков, вызвавших трещину в крупном наклонном плато. Он был относительно молод, как заметил Роджер, – то есть возник около двух миллиардов лет назад, позднее большинства высеченных водой марсианских каньонов. Ветровая эрозия и эрратические валуны причудливых форм, образовавшиеся в результате вулканических бомбардировок горы Олимп, дали исследователям множество поводов для обсуждения: уступчатые пляжи вокруг давно исчезнувших озер, извилистые русла рек, застывшие комья лавы в виде гигантских слез или окрасившиеся таким образом, что становилось несомненным присутствие большого количества определенных газов в гесперийской атмосфере… Последнее, плюс то, что эти каньоны были высечены водой, естественным образом вызывало множество рассуждений о возможности жизни на древнем Марсе. В результате потоки воды и свойства камней создали формы такие фантастические, что все это напоминало произведения некого инопланетного искусства. И они говорили об этом с воодушевлением и вдаваясь в такие домыслы, какие, пожалуй, способны привнести лишь дилетанты. Ареологи воскресных газет, подумала Айлин. Среди них не было настоящих ученых – она сама была здесь ближе всех к науке, да и то знала лишь кое-какие основы ареологии. Тем не менее сейчас она слушала с интересом.

Роджер, однако, никогда в этих вольных беседах не участвовал и даже не слушал, о чем они говорили. Сейчас, например, он был занят установкой своей койки и стены импровизированной спальни. В шатре имелись панели, которые могли скрыть от остальных одного или двух спящих, но никто, кроме Роджера, ими не пользовался – все предпочитали лежать под звездами вместе. Роджер установил две панели вдоль наклонной стороны купола, оставив места ровно столько, чтобы влезла койка, и так, чтобы сверху осталась низкая прозрачная крыша. Таков был очередной его способ отстраниться от остальных, и Айлин, наблюдая за ним, лишь удивленно качала головой. Гиды в экспедициях чаще оказывались дружелюбными ребятами – но как удавалось делать свою работу ему? Были ли у него постоянные клиенты? Устраивая койку себе, она смотрела на него: он был из высоких марсиан, много выше двух метров (ламаркизм снова вошел в моду: чем больше у человека поколений предков было марсианами, тем выше он вырастал, что было истинно и для самой Айлин – марсианки в четвертом поколении, то есть йонсея), с вытянутым лицом, длинным носом, неказистый, как член английской королевской семьи… Длинные его ступни становились неуклюжими, стоило только снять ботинки… В тот вечер он, однако, присоединился к ним, что делал отнюдь не всегда, и когда темно-красное небо стало совсем черным и наполнилось звездами, они зажгли фонарь. Расставив себе койки, они сели на них или на пол поблизости и, освещенные тусклым светом, продолжили разговор. Кевин и Доран принялись играть в шахматы.

У Айлин впервые спросили что-то относящееся к ее специализации. Действительно ли в южных горах сохранилась кора от обоих древних полушарий? Правда ли ровная линия трех больших вулканов Фарсиды указывала на горячую зону в мантии? Все это тоже относилось к ареологии воскресных газет, но Айлин отвечала как могла. Роджер будто бы тоже слушал.

– Как думаешь, будет когда-нибудь марсотрясение, которое мы почувствуем? – спросил он с ухмылкой.

Остальные рассмеялись, и Айлин почувствовала, что покрылась румянцем. Это была известная шутка, и он ее продолжил:

– Ты уверена, что сейсмологи не придумывают эти марсотрясения, чтобы обеспечить себя работой?

– Ты сам проводишь здесь достаточно много времени, – ответила она. – И однажды когда-нибудь щель раскроется и ты в нее провалишься.

– Это ей так хочется, – вставил Иван. Противостояние между ними, разумеется, не оставалось незамеченным.

– Так ты думаешь, когда-нибудь я смогу это почувствовать? – продолжил Роджер.

– Разумеется. Такое случается каждый день тысячи раз.

– Но это потому, что ваши сейсмологи регистрируют каждый шаг по планете. Я имею в виду что-то серьезное.

– Ну конечно. Я даже не знаю никого, кто бы еще больше заслуживал встряски!

– Может даже, придется воспользоваться шкалой Рихтера, а?

Это было уже нечестно: чтобы заметить низкоинтенсивные колебания, необходима была шкала Харроу. Но позднее в этом же разговоре Айлин смогла отыграться. Шерил и миссис Мицуму спросили Роджера, где он бывал, сколько экспедиций провел и так далее.

– Я гид по каньонам, – в какой-то момент заявил он.

– Так когда ты дорастешь до долин Маринер? – спросила Айлин.

– Дорасту?

– Ну да, это же конечная цель всех каньонщиков?

– Ну, в некотором роде…

– Тебе стоило бы поторопиться – как я слышала, чтобы их изучить, нужна чуть ли не целая жизнь, – Роджеру на вид было лет сорок.

– О, не для нашего Роджера, – вмешалась миссис Мицуму.

– Никто не может выучить Маринер, – возразил Роджер. – Они тянутся восемь тысяч километров, и от них отходят сотни боковых каньонов…

– А как же Густафсен? – спросила Айлин. – Я думала, он и еще пара человек знают там каждый дюйм.

– Ну…

– Лучше бы тебе уже готовиться туда перевестись.

– Ну, вообще я сам люблю Фарсиду… – начал объяснять он тоном таким извиняющимся, что вся группа расхохоталась. Айлин улыбнулась ему и отошла, чтобы налить чай.

Когда всем раздали по чашке, Джон и Иван переключили разговор на другую излюбленную тему – терраформирование каньонов.

– Эта система будет такой же красивой, как Лазули, – заявил Джон. – Можете себе представить, как вода будет бежать по тем проходам, где мы сегодня шли? Везде будет расти трава, будут летать вьюрки, в трещинах поселятся рогатые ящерицы… альпийские цветы придадут всему этому какие-нибудь цвета.

– Да, здесь станет изумительно, – согласился Иван. Некоторые каньоны и кратеры были накрыты куполами из того же материала, что и шатер, в котором они сейчас находились, и внутрь был закачан прохладный воздух, и в нем могла существовать арктическая и альпийская жизнь. Лазули был среди этих террариумов крупнейшим, но далеко не единственным.

– Мм-м, – протянул Роджер.

– Ты не согласен? – спросил Иван.

Роджер отрицательно покачал головой.

– В лучшем случае из этого может выйти только имитация Земли. Марс – он не для этого. Раз уж мы оказались здесь, нам необходимо приспособиться к тому, какой он есть, и наслаждаться им.

– О, но здесь всегда будут естественные каньоны и горы, – отозвался Джон. – На Марсе ведь столько же суши, сколько на Земле, верно?

– Ну, с натяжкой.

– Значит, понадобится несколько столетий, чтобы терраформировать всю эту территорию. А с учетом такой гравитации – этого, может, и никогда не случится. Но столетия – это как минимум.

– Да, но к этому все идет, – сказал Роджер. – Если на орбиту вывести зеркала и взорвать вулканы, чтобы выпустить газы, это изменит всю планету.

– Ну разве это будет не чудесно! – воскликнул Иван.

– Вы же не возражаете всерьез против того, чтобы жизнь на открытой поверхности стала возможной, правда? – спросила миссис Мицуму.

– Мне нравится то, что есть, – пожал плечами Роджер.

Джон и остальные продолжили обсуждать различные проблемы терраформирования, а Роджер, посидев с ними еще немного, встал и ушел спать. Еще через час Айлин сделала то же самое, и другие последовали за ней – почистили зубы, сходили в туалет, поговорили еще… Намного позже, когда все давно улеглись, Айлин встала у одного из краев купола шатра и посмотрела на звезды. Возле Скорпиона ярко сияла Земля – четкая голубоватая точка в сопровождении своего более бледного спутника, Луны. Прекрасная двойная планета в сонме созвездий. В эту ночь ее охватило неодолимое желание увидеть ее, побывать там.

Вдруг рядом с ней возник Джон – слишком близко, соприкоснувшись с ней плечом, поднял руку, чтобы обхватить ее талию.

– Поход скоро закончится, – заметил он.

Она не ответила. Он был весьма хорош собой – орлиный профиль, черные как смоль волосы. Он не знал, насколько Айлин устала от таких симпатичных мужчин. Она была порывиста в отношениях, как голубь в парке, и это приносило ей немало горя. Последние ее три любовника были очень красивы, а самый недавний из них, Эрик, еще и богат. Его дом в Берроузе сложен из редких камней, как все новые дорогие дома; это настоящий замок из темно-фиолетового кремня, инкрустированного халцедоном и нефритом. Полы в замке украшали затейливые узоры желтых, коралловых и ярко-бирюзовых оттенков. А что за вечеринки там бывали! Пикники с крокетом в саду-лабиринте, танцы в бальном зале, маскарады по всей огромной территории… Но сам Эрик, блестящий краснобай, оказался человеком достаточно поверхностным и вдобавок распущенным, что Айлин обнаружила далеко не сразу. И это ранило ее чувства. А поскольку это были уже третьи серьезные отношения, что пошли прахом за последние четыре года, она теперь чувствовала себя уставшей и неуверенной в себе, несчастной. Особенно ей надоело то взаимное влечение, которое уже принесло ей столько боли и которое как раз сейчас старался использовать Джон.

Конечно, ни о чем из этого он не знал, когда обнимал ее за талию (красноречием он явно не был наделен так, как Эрик), но она не желала прощать ему это невежество. Она размышляла, как бы подипломатичнее выскользнуть из его хватки и отойти на комфортное расстояние. Больше он пока явно не собирался ничего предпринимать, поэтому она решилась на один из своих трюков – опершись на него, чмокнула в щеку, а потом, когда он ослабил хватку, отодвинулась подальше. Но когда она приступила к маневру, панели Роджера шумно раздвинулись и тот выбрался, сонный, из своего укрытия в одних шортах.

– Ой, – пробормотал он, только заметив их. Но, различив, кто перед ним и в каком положении, добавил: – А-а. – И проковылял к туалету.

Айлин воспользовалась заминкой, чтобы ускользнуть от Джона и уйти к своей койке, которая, как Джону было прекрасно известно, служила запретной для посторонних территорией. Несколько взволнованная, она улеглась. Эта улыбка, это «а-а» – Роджер раздражал ее так, что она не могла теперь уснуть. И две звезды – одна голубая, другая белая – все это время светили ей.

На следующий день тащить тележку настал черед Айлин и Роджера. Это был первый раз, когда они делали это вместе; остальные тем временем шли впереди или по бокам, устраняя множество мелких трудностей, что возникали на пути их тележки. Редкие вымоины иногда оказывались достаточно глубокими, из-за чего приходилось пользоваться лебедкой, но чаще всего достаточно было просто провести маленькую подвижную тележку строго по центру русла. Они решили использовать частоту 33 для личных переговоров, но кроме насущных вопросов они мало что обсуждали.

– Осторожней, там камень!

– Как мило – треугольник из скал. – Роджера очень мало интересовала она сама и ее наблюдения. Айлин это четко видела. И он, думала она, чувствовал то же самое в ее отношении к нему.

– Что будет, если сейчас мы выпустим тележку? – в какой-то момент спросила она. Тележка балансировала на краю оврага высотой в шесть-семь метров, и они катили ее вниз с помощью лебедки.

– Она упадет, – ответил он деловито, хотя сквозь его забрало она видела, что он улыбается.

Она раздраженно пнула камешки в его сторону.

– Да я спрашиваю, разобьется она или нет? Грозит нам из-за этого смертельная опасность?

– Однозначно нет. Эти штуки практически неубиваемы. Правда, пользоваться ими потом будет опасно. Они падали с четырехсотметровых обрывов – пусть не отвесных, а пологих, – но в итоге даже не помялись.

– Понятно. Значит, когда ты бросился за тележкой вчера, наши жизни ты на самом деле не спасал.

– Да нет. А ты что, так подумала? Я просто не хотел спускаться с той горки и потом еще чинить тележку.

– А-а.

Айлин позволила тележке шумно упасть на дно, и они принялись спускаться к ней. После этого они довольно долго молчали. Айлин размышляла над тем, что вернется в Берроуз через три или четыре дня и ничто в ее жизни не разрешится и не изменится.

И все же хорошо будет вернуться на открытый воздух – к иллюзии открытого воздуха. К бегущей воде. К растениям.

Роджер нервно щелкнул языком.

– Что? – спросила Айлин.

– Идет песчаная буря. – Он переключился на общую частоту, и Айлин теперь тоже ее слушала. – Прошу всех вернуться в главный каньон, приближается песчаная буря.

По радио раздались стоны. Никого не было видно. Роджер грациозно спустился по каньону и вернулся обратно.

– Лагерь разбить негде, – пожаловался он. Айлин пронаблюдала за ним; он заметил что-то на западном горизонте и указал ей: – Видишь там гребень в небе?

Айлин видела лишь пятно, в котором розовое небо становилось желтоватым, но все равно ответила:

– Да.

– Пыльная буря. Тоже идет к нам. Кажется, я уже чувствую ветер.

Он поднял руку. Айлин считала, что ощутить ветер через костюм при атмосферном давлении в тридцать миллибар было нереально, что гид просто бахвалился, но, когда подняла руку сама, ей тоже показалось, что она ощутила какие-то слабые колебания.

Вдали в каньоне возникли Иван, Кевин и чета Мицуму.

– Там есть место для лагеря? – спросил Роджер.

– Нет, каньон становится ещеу́же.

В этот момент песчаная буря их и настигла – внезапно, как ливневый паводок. Айлин видела вперед не больше чем на пятьдесят метров; казалось, они находились внутри подвижного купола с летающим песком и вокруг было темно, как в бывавшие здесь длинные сумерки, если не темнее.

В левом ухе, на частоте 33, Айлин услышала протяжный вздох. Затем в правом, на общей частоте, раздался голос Роджера:

– Все, кто в каньоне внизу, держитесь вместе и поднимайтесь к нам. Доран, Шерил, Джон, скажите что-нибудь – где вы?

– Роджер? – на общую частоту вышла Шерил, голос ее звучал испуганно.

– Да, Шерил, ты где?

Сквозь резкий шум помех:

– Мы в песчаной буре, Роджер! Я тебя еле слышу!

– Доран и Джон с тобой?

– Я с Дораном, он за этим хребтом, я его слышу, но он говорит, что не слышит тебя.

– Соберитесь вместе и ступайте назад в главный каньон. А что с Джоном?

– Не знаю. Уже час его не видела.

– Ладно, тогда оставайся с Дораном…

– Роджер!

– Да?

– Доран уже здесь.

– Теперь я опять тебя слышу, – послышался голос Дорана. Он, казалось, был напуган еще сильнее, чем Шерил. – За тем хребтом сильные помехи.

– Да, из-за этого, думаю, мы не слышим Джона, – сказал Роджер.

Айлин увидела, как смутная фигура гида, объятая янтарным сумраком бури, поднялась по склону каньона. «Песок» в разреженном воздухе представлял собой в основном пыль либо еще более мелкие частицы и походил на дым, но редкие крупные его зерна время от времени стучали по забралу.

– Роджер, мы не можем найти главный каньон, – признался Доран сквозь шум помех.

– В каком это смысле?

– Ну, мы поднялись из каньона, в котором были, но, по-видимому, пошли по другой развилке, потому что попали в какую-то ящикообразную долину.

Айлин хоть и была в теплом костюме, но по ее телу пробежала дрожь. Каждая система каньонов тянулась по наклонной поверхности в виде молнии, разветвляясь на множество притоков, и в такой мгле здесь было очень легко заблудиться. И они до сих пор ничего не слышали о Джоне.

– Возвращайтесь в ту развилку и попробуйте следующую, которая южнее. Насколько я понимаю, вы в следующем от нас каньоне к северу.

– Да, – согласился Доран. – Так и попробуем.

Вскоре четверо, кто ушел дальше по главному каньону, возникли, словно призраки во мгле.

– Мы здесь, – сообщил Иван радостно.

– Ноблтон! Джон! Ты меня слышишь?

Нет ответа.

– Должно быть, отклонился в сторону, – выдвинул предположение Роджер и подошел к тележке. – Помоги мне подтянуть ее вверх по склону.

– Зачем? – спросил доктор Мицуму.

– Установим там шатер. Этой ночью будем спать под углом, уж наверняка.

– Но зачем именно там? – не унимался доктор Мицуму. – Нельзя ли поставить его здесь, в овраге?

– В арройо есть одна старая проблема, – ответил Роджер отстраненно. – Если буря не уймется, каньон может засыпать песком. Мы же не хотим, чтобы нас там похоронило.

Они поднялись по склону вместе с тележкой и подложили под колеса несколько камней. Роджер установил шатер практически сам – он управлялся с ним так быстро, что помощь ему не требовалась.

– Так, вы вчетвером забирайтесь внутрь и обустраивайтесь там. Айлин…

– Роджер? – раздался по радио голос Доран.

– Да?

– Мы никак не найдем главный каньон.

– Мы думали, что были в нем, – продолжила Шерил, – но когда спустились, то оказалось, что это просто большая вымоина.

– Ладно. Подождите минутку там, где стоите. Айлин, я хочу, чтобы ты поднялась со мной по главному каньону и поработала как радиоретранслятор. Будешь стоять в вымоине и, если мы разделимся, сможешь вернуться в шатер.

– Хорошо, – согласилась Айлин.

Остальные осторожно закатили тележку в шлюз. Роджер остановился, чтобы проследить за этой операцией, после чего жестом указал Айлин на темную мглу и двинулся вверх по каньону. Она последовала за ним.

Шли они быстро. На частоте 33 Айлин услышала спокойный голос гида:

– Ненавижу, когда такое случается.

Казалось, он говорил о каком-нибудь порвавшемся шнурке на ботинке.

– Не сомневаюсь! – отозвалась Айлин. – Как мы найдем Джона?

– Поднимемся выше. Когда теряешься, надо всегда подниматься вверх. Вроде бы я говорил это вам всем и Джону.

– Говорил. – Айлин, правда, уже успела об этом забыть и теперь задумалась, помнил ли Джон.

– Даже если он заблудился, – сказал Роджер, – когда он заберется повыше, радиосигнал будет проходить свободнее и мы сможем с ним поговорить. Или в худшем случае – сможем послать сигнал на спутник и обратно. Но не думаю, что нам придется это делать. Доран, слышишь? – позвал он, перейдя на общую частоту.

– Да? – Голос Дорана показался сильно взволнованным.

– Что сейчас перед тобой?

– Мм… мы на каком-то хребте… и больше тут ничего не видно. Каньон справа…

– На юге?

– Да, на юге, мы в нем. Мы думали, тот, который к северу, это главный, но он слишком мал и в нем вымоина.

– Ладно, моя APS показывает, что вы все еще к северу от нас, так что переходите на противоположный хребет, свяжемся оттуда. Сможете?

– Конечно, – заверил Доран пристыженно. – Хотя это, наверное, займет какое-то время.

– Хорошо, идите сколько нужно.

Спокойствие в голосе Роджера было почти заразительным, но Айлин чувствовала, что Джон находился в опасности: костюмы сохраняли жизнь не более чем на сорок восемь часов, а такие бури могли продлиться неделю, а то и больше.

– Пойдем лучше выше, – сказал Роджер по частоте 33. – Не думаю, что нам стоит беспокоиться за этих двоих.

Они двинулись вверх по дну каньона – оно поднималось в среднем под углом тридцать градусов. Айлин заметила, что пыль скатывалась вниз по склону, и порой не видела ни земли, ни своих ног, поэтому идти приходилось почти вслепую.

– Как там дела в лагере? – спросил Роджер по общей частоте.

– Все хорошо, – ответил доктор Мицуму. – Наклон тут слишком велик, чтобы стоять, так что мы просто сидим и слушаем что происходит.

– Вы еще в костюмах?

– Да.

– Хорошо. Пусть хотя бы один из вас его не снимает.

– Как скажешь.

Роджер остановился в месте, где от главного каньона в разных направлениях отходили две больших ветви.

– Так, я сейчас попытаюсь усилить радиосигнал, – предупредил он Айлин и остальных. Она изменила настройки у себя на запястье.

– Джон! Эй, Джон! Джо-о-он! Слышишь, Джон? Выйди на общую частоту. Прошу.

Радиопомехи походили на шипение летающих песчинок. И больше ничего – только треск.

– Хмм, – проговорил Роджер в ухе у Айлин.

– Роджер, слышишь?!

– Шерил! Как у вас дела?

– Ну, мы в главном каньоне, если это он, только…

Доран продолжил смущенно:

– Наверняка сказать не можем. Здесь все такое похожее.

– Да кому ты это говоришь, – отозвался Роджер. Айлин увидела, как он нагнулся и вроде бы осмотрел свои ступни, а затем в этом скрюченном положении сделал несколько шагов. – Попробуйте спуститься на самую низкую точку каньона, где находитесь.

– Мы уже здесь.

– Хорошо, теперь нагнитесь и посмотрите, видите ли вы какие-нибудь следы. Только убедитесь, что они не ваши. Их уже, должно быть, слегка занесло, но мы с Айлин недавно поднялись по этому каньону, так что там будут…

– Ой, я нашла! – сообщила Шерил.

– Где? – спросил Доран.

– Вот, смотри.

Радио зашипело.

– Да, Роджер, тут есть следы – они идут вверх и вниз по каньону.

– Хорошо. Тогда начинайте спускаться. Доктор, вы еще в костюме?

– Как ты и просил, Роджер.

– Хорошо. Тогда, может, выйдете из шатра и спуститесь в овраг? Только будьте осторожны, считайте шаги и все такое. Ждите Шерил и Дорана. Так они смогут сразу найти шатер, когда спустятся.

– Звучит неплохо.

Отдав еще несколько указаний, Роджер продолжил:

– Вы, внизу, переключитесь на частоту 5 и прослушивайте общую. Нам нельзя ничего пропустить. – Затем он перешел на частоту 33: – Давай поднимемся еще немного. Кажется, там был пик с хорошим обзором.

– Давай. Как думаешь, где Джон?

– Чтоб я знал…

Когда Роджер обнаружил тот пик, о котором говорил, они позвали Джона еще раз, но снова не получили ответа. Затем Айлин взобралась на вершину скалистого возвышения на хребте – это оказалось жутковатое место, откуда был виден лишь заметающий все вокруг песок. Призрачный ветер при этом едва ощущался, будто легкое дуновение из кондиционера, хотя внешне все выглядело скорее как страшный тайфун. Время от времени она пыталась звать Джона. Роджер отдалялся то на север, то на юг по труднопроходимой местности, но оставался в пределах досягаемости радиосигнала до Айлин – лишь один раз у него возникли трудности с тем, чтобы обнаружить ее.

Так прошло три часа, и беззаботный тон Роджера сменился – как показалось Айлин, не на тревожный, а скорее на скучающий и раздраженный. Сама же Айлин к этому времени растревожилась не на шутку. Если Джон перепутал север и юг или упал…

– Думаю, надо забраться повыше, – вздохнул Роджер. – Хоть мне и показалось, что я видел его, когда мы спустили сюда тележку, да и сомневаюсь я, чтобы он возвращался потом.

Вдруг у Айлин в наушниках что-то затрещало.

– Пшшшффттбдззз, – потом тишина. – Кккссссджер шшшся! Чччч.

– Звук такой, будто он правда высоко залез, – заметил Роджер довольно, и Айлин уловила в его тоне оттенок облегчения. – Эй, Джон! Ноблтон! Ты нас слышишь?

– Чччч… ссссссссс… да, эй! Ссссс… кххх… шшшшш…

– А мы тебя плохо, Джон! Продолжай двигаться и говорить! Ты в по…

– Роджер! Чччч… Эй, Роджер!

– Джон! Мы тебя слышим, ты в порядке?

– Шшш… не очень понимаю, где я.

– Ты в порядке?

– Да! Просто заблудился.

– Ну, надеюсь, сейчас найдешься. Скажи нам, что ты видишь.

– Ничего!

Затем начался долгий процесс поиска местонахождения Джона и его возвращения. Айлин смещалась то влево, то вправо, помогая зафиксироваться на Джоне, которому сказали стоять смирно и продолжать говорить.

– Вы не поверите! – В голосе Джона совсем не чувствовалось страха, он был возбужден. – Вы не поверите, Айлин, Роджер. Чччч… Перед самой бурей я спустился по одному притоку на юг и нашел…

– Что нашел?

– Ну… кое-какие штуки. Я уверен, это окаменелости. Клянусь! Целая скала из окаменелостей!

– Да неужели?

– Нет, серьезно, я взял немного с собой. Маленькие такие ракушки, как от морских слизней или ракообразных. Вроде как миниатюрные наутилоиды. Совершенно точно, чем еще они могут быть? Парочка лежит у меня в кармане, но там из таких целая стена! Я подумал, что если уйду, то не смогу больше найти этот каньон, куда смог попасть только из-за бури, поэтому оставил пирамидки из камней по всему пути до главного каньона. Если это место, где я сейчас, это он и есть. Поэтому понадобилось какое-то время, чтобы вернуться к нормальному сигналу.

– Какого они цвета? – вмешался вдруг Иван.

– Эй там, внизу, тихо, – приказал Роджер. – Мы еще пытаемся найти его.

– Мы сможем вернуться к тому месту. Айлин, ты себе это представляешь? Мы все станем… Эй!

– Спокойно, это я, – сказал Роджер.

– Ай, ты меня испугал.

Айлин улыбнулась, представив, как Джон вздрогнул при призрачном появлении долговязого Роджера в костюме. Довольно скоро Роджер привел Джона к Айлин, и после того, как тот заключил ее в объятия, они спустились дальше по каньону к доктору Мицуму. Доктор отвел их к шатру, который, как оказалось, стоял под еще более острым углом, чем думала Айлин.

Очутившись внутри, воссоединившаяся группа целый час проговорила о своих приключениях, пока Роджер принимал душ и пытался выровнять шатер, а Джон показывал то, что принес с собой.

Это оказались небольшие камни в форме раковин, часть которых была покрыта песчаной коркой. Каждая раковина закручивалась спиралью по внутренней поверхности и пестрела красными и черными крапинками. Но сами они были по большей части черного цвета.

Они не были похожи на те камни, что Айлин видела когда-либо прежде, но напоминали те немногие земные раковины, что ей показывали в школе. Когда она смотрела на них, лежащих у Джона в руке, у нее замирало дыхание. Жизнь на Марсе, пусть даже лишь ее окаменелые останки, но все же – это была жизнь на Марсе! Она взяла у Джона одну раковину и хорошенько ее рассмотрела. А ведь это вполне могла быть…

Им пришлось расставить койки поперек склона и подпереть их одеждой и прочими предметами, взятыми из тележки. Но даже обустроившись, они еще долго обсуждали находку Джона, и Айлин чувствовала, как ее все сильнее увлекает эта тема. Песок, засыпавший шатер, совсем не шелестел, и его присутствие выдавала лишь чернота неба, в котором в ином случае были бы видны звезды. Она смотрела на слегка искаженное отражение всей группы в поверхности купола и думала. Экспедиция Клейборна – так ее назовут в учебниках по истории. И жизнь на Марсе… Остальные говорили и говорили.

– Так что, сходим туда завтра, да? – спросил Джон у Роджера. Уклон в шатре был такой, что Роджер никак не мог устроить себе отдельную спальню и отгородиться от всех.

– Или когда кончится буря. Да, конечно, сходим.

Роджер лишь однажды взглянул на раковины и, покачав головой, пробормотал:

– Не знаю, не знаю, вы слишком сильно не надейтесь.

Айлин удивилась его реакции.

– Мы найдем то место по пирамидкам, если получится.

Может быть, Роджер теперь просто завидовал Джону?

Они все говорили и говорили. Затем Айлин наконец успокоилась и, убаюканная голосами товарищей, уснула.

Айлин проснулась, когда ее койка подалась, уронив ее на пол, и, прежде чем Айлин сумела остановиться, налетела на миссис Мицуму и Джона. Быстро отстранившись от Джона, она увидела Роджера – тот стоял возле тележки и улыбался, глядя на приборы. Ее койка находилась рядом с тележкой, а он… Неужели выхватил какую-то одежду, подпиравшую ее спальное место, чтобы койка ее сбросила? Он будто бы хотел как-то подшутить…

Шум разбудил и остальных спящих. Разговор сразу же вернулся к теме находки Джона, и Роджер согласился с тем, что у них достаточно припасов, чтобы вернуться обратно вверх по каньону. К тому же буря прекратилась, их купол занесло пылью, весь склон засыпало полусантиметровым слоем, но тем не менее они видели, что небо ясное. Поэтому, позавтракав, они оделись – на наклонном полу это было еще более неудобно, чем когда-либо, – и вышли из своего укрытия.

Расстояние до места, где они встретили Джона, оказалось гораздо короче, чем представляла себе Айлин в бурю. Все их следы уже засыпало – даже глубокие борозды, что оставляла за собой тележка. Путь указывал Джон, скакавший вперед огромными прыжками, будто совсем потеряв контроль над собой.

– Вот скала, на которой мы тебя нашли, – сказал Роджер, указывая ему на хребет справа. Без умолку тараторивший Джон подождал остальных.

– Вот первая пирамидка, – сообщил он. – Я-то ее заметил, но из-за всего этого песка кажется, будто это просто один из обычных холмиков. Дальше может быть сложнее.

– Мы найдем их все, – заверил его Роджер.

Остальные следовали за Джоном на юг, пересекая каньон за каньоном – каждую из этих глубоких разветвляющихся борозд в протяженном склоне, тянущемся к самому Олимпу. Джон слабо помнил, где именно был вчера, – он понимал лишь, что не опускался и не поднимался слишком далеко от того уровня, где они находились сейчас. Некоторые пирамидки было непросто обнаружить, но у Роджера получалось неплохо, да и остальные кое-что видели. Но не раз случалось так, что никто их не замечал, и тогда им приходилось разбредаться в девяти разных направлениях, надеясь наткнуться на пирамидку. И каждый раз кто-нибудь кричал: «Вот она!», будто ребенок, нашедший пасхальное яйцо, и тогда они собирались обратно и продолжали путь. Лишь раз никому не удалось найти следующую пирамидку, и тогда Роджер расспросил Джона о том, что он помнил из своей вылазки. Все-таки, как заметил Иван, когда Джон в нее отправился, было еще светло. Удрученный, Джон был вынужден это признать, но все каньоны так сильно походили друг на друга, что он не мог припомнить, в какую сторону вышел из того или иного из них.

– Так, а следующая пирамидка вот где, – заметил Роджер, указывая на небольшую нишу в одной из ложбин.

И когда они туда вошли, Джон вскрикнул:

– Вот оно! Прямо в ложбине, в самой стенке. И некоторые уже отвалились!

Когда они по очереди спустились в ложбину, общую частоту заполнил настоящий гомон. Спустившись по узкому входу, Айлин наткнулась на практически вертикальную южную стену. На ней, впившись в желтый песчаник, находились тысячи черных каменных панцирей, как у улиток. Они же покрывали и дно ложбины – все примерно одинакового размера и с отверстиями, сквозь которые были видны их полости. Многие были разломаны, и Айлин, осмотрев несколько фрагментов, увидела завитки спирали, что нередко служили особенностью живых существ. В наушниках у нее звенели возбужденные голоса товарищей. Роджер взобрался по стене каньона, чтобы осмотреть участок оттуда; его забрало замерло всего в нескольких сантиметрах от камня.

– Видите, о чем я говорил? – спрашивал Джон. – Марсианские улитки! Как те ископаемые бактерии, о которых все слышали, только более развитые. Еще с тех времен, когда на Марсе была вода на поверхности и атмосфера. Тогда здесь зародилась и жизнь. Просто у нее было достаточно времени, чтобы слишком далеко развиться.

– Улитки Ноблтона, – объявила Шерил, и все засмеялись. Айлин собирала фрагмент за фрагментом, с каждым разом воодушевляясь все сильнее. Все они были очень похожи. У нее выступал пот, и система охлаждения ее костюма работала на всю мощность. Она осторожно извлекала из камня хорошо сохранившиеся образцы и внимательно их рассматривала. На общей частоте тем временем стоял такой шум, что она уже собиралась отключиться, как Роджер медленно проговорил:

– Ой-ой… Эй, ребят, внимание!

Когда все умолкли, он, запинаясь, объявил:

– Не хотелось бы портить праздник, но… эти штуковины – не окаменелости.

– Что?

– В каком смысле? – изумились сразу Джон и Иван. – Как ты понял?

– Ну, есть пара несоответствий, – ответил Роджер. Теперь все замерли и уставились на него. – Во-первых, я полагаю, что окаменелости могли образоваться только в результате процесса, требующего, чтобы прошли миллионы лет, на протяжении которых происходил бы приток воды, а на Марсе такого никогда не было.

– Это мы пока так думаем, – возразил Иван. – Но может оказаться и иначе, ведь сейчас точно известно, что вода была на Марсе с самого начала. А теперь еще эти раковины.

– Ну… – Айлин видела, что он решал в уме, уместен ли здесь этот довод. – Может, ты и прав, но есть и более веский аргумент: кажется, я знаю, что это такое. Это комья лавы – или, как их еще называют, комья-пузыри. Правда, таких мелких я раньше не встречал. Это маленькие вулканические бомбы, возникшие при каком-то из извержений горы Олимп. Что-то вроде брызг.

Все присмотрелись к предметам, что держали в руках.

– Видите ли, когда горячие комья падают в определенного типа песок, они просачиваются сквозь него и быстро тают, выпуская газ, тогда и образуются пузыри. А когда комок вращается, получаются эти спиралевидные полости. По крайней мере, я так слышал. Очевидно, это произошло давным-давно на плоской равнине, а когда она вся наклонилась и стала падать по склону, эти слои разломались и их похоронило под более поздними отложениями.

– Что-то не верится, что это обязательно было именно так, – заявил Джон, пока остальные разглядывали стену. Но даже ему, как показалось Айлин, эта версия представлялась убедительной.

– Конечно, нам нужно взять несколько штук, чтобы выяснить наверняка, – согласился Роджер успокоительным тоном.

– Почему ты не рассказал нам этого вчера вечером? – спросила Айлин.

– Ну, я не мог, пока не увидел скалу, на которой они находятся. Но это просто забрызганный лавой песчаник, как их называют. Поэтому его верхние слои такие твердые. Но ты же ареолог, верно? – Он уже не насмехался. – Разве не похоже, что они из лавы?

– Похоже, – неохотно кивнула Айлин.

– А в лаве окаменелостей не бывает.

Полчаса спустя они, удрученные, молча брели обратно, вновь ориентируясь по пирамидкам. Джон и Иван шли последними, нагруженные несколькими килограммами комьев лавы. Псведоокаменелостями, как их называли ареологи и геологи. Роджер шагал впереди и болтал с супругами Мицуму – как догадалась Айлин, он пытался их приободрить. Она немного корила себя за то, что не смогла распознать породу еще вечером. И теперь чувствовала себя более подавленной, чем следовало, и это только злило ее. Все вокруг было таким пустым, таким бессмысленным и лишенным формы…

– Однажды я думал, что нашел следы пришельцев, – рассказывал Роджер. – Я тогда ходил один на другой стороне Олимпа. Скитался по каньонам, как обычно, только сам. И вот, иду я по очень такой неровной местности, как вдруг натыкаюсь на пирамидку. Камни сами по себе так бы не сложились. Общество исследователей, как вы знаете, учитывает каждый поход, каждую экспедицию, и я, перед тем как выйти, проверил записи и знал, что это неизведанная территория – точно как эта, где мы сейчас. То есть, насколько знало Общество, в те места еще никто не захаживал. Но тем не менее я нашел пирамидку. А вскоре начал находить и другие. Они были установлены не по прямой линии, а будто бы зигзагом. И представляли собой маленькие стопки плоских камней, по четыре-пять штук. Будто их выложили те маленькие пришельцы, которые могли видеть только краем глаза.

– Представляю, как это тебя потрясло, – сказала миссис Мицуму.

– Точно, потрясло. Но вообще, знаете, объяснений у меня было всего три. Что это было естественное образование, что крайне маловероятно, но все-таки – могло случиться, что эти плоские камни наслоились друг на друга и развалились на отдельные куски, но так и остались лежать. Или что их выложили пришельцы. Что, по моему мнению, маловероятно. Или кто-то прошел там, не сообщив, и решил подшутить, может быть, над тем, кто заберется туда после. На мой взгляд, последнее было наиболее вероятным. Но пока я был там…

– Должно быть, это тебя разочаровало, – вновь отозвалась миссис Мицуму.

– Нет-нет, – с легкостью возразил Роджер. – Меня это скорее позабавило.

Айлин пристально посмотрела на фигуру гида, шагавшего впереди вместе с остальными. Его в самом деле ничуть не задело, что находка Джона оказалась не тем, на что они надеялись. Он был другим – не таким, как Джон или Иван, не таким, как она сама, – ведь, по ее ощущениям, это объяснение происхождения раковин было ударом более сильным, чем она могла предположить. Ей хотелось найти здесь жизнь так же, как Джону, Ивану или кому бы то ни было другому из них. Все те книги, что она прочитала, когда изучала литературу… Поэтому-то она и не вспомнила, что на магматических породах никогда не бывает окаменелостей. Если бы там когда-нибудь и была жизнь – улитки, лишайники, бактерии, да что угодно, – она бы как-нибудь убралась подальше от этих ужасных бесплодных земель.

И если сам Марс не мог ее обеспечить, то возникала необходимость ее поддержать, сделав все, что нужно для того, чтобы жизнь стала возможной на голой поверхности, чтобы как можно скорее преобразить планету и наполнить ее жизнью. Теперь она понимала связь между двумя основными темами вечерних бесед в их лагерях – терраформированием и обнаружением вымерших жизненных форм на Марсе. И такие беседы велись по всей планете, может, и не так усиленно, как в этих каньонах, но тем не менее Айлин всю жизнь надеялась на то, что это открытие однажды случится, – она верила в это.

Она вытащила из кармана полдюжины комьев лавы и присмотрелась к ним. Затем резко, с горечью отбросила их прочь, и они улетели в ржавую пустошь. Никогда не найти следы жизни марсианской жизни – никому и никогда. Она знала это каждой клеточкой своего тела. И все так называемые открытия, все эти книжные марсиане – они служили лишь частью проекции, и не более того. Люди хотели, чтобы марсиане существовали, вот и все. Но их не существовало – никогда. Ни каналостроителей, ни похожих на фонарные столбы с излучающими тепло глазами, ни сверкающих ящериц или сверчков, ни разумных скатов, ни ангелов или дьяволов, ни четырехруких воинов, сражающихся в синих джунглях, ни тощих существ с большими головами, ни черноглазых красавиц, жаждущих земного семени, ни мудрых бликменов [10], скитающихся по пустыне, ни златоглазых и златокожих телепатов, ни расы двойников – никаких образов из кривых зеркал; ни разрушенных саманных дворцов, ни оазисов-замков, ни загадочных скальных жилищ, ни голографических башен, готовых свести людей с ума; ни запутанных систем каналов, чьи шлюзы засыпаны песком; ни даже мхов, каждое лето сползающих с полярных шапок; ни кроликоподобных животных, живущих глубоко под землей; ни гибких живых мельниц, ни лишайников, распространяющих опасные электрические поля; ни водорослей в горячих источниках, ни микробов в почве, ни микробактерий в реголите, ни строматолитов, ни нанобактерий в глубине коренных пород… ни первобытного супа.

И так со всеми их мечтами. Марс был мертвой планетой. Айлин провела ботинком по застывшей грязи и всмотрелась влажными глазами в розоватый песок. Все мертво. И таков ее дом – мертвый Марс. Даже нет, не мертвый – это означало бы, что он когда-то жил и погиб. Просто… ничто. Красная пустота.

Они свернули в главный каньон. Далеко внизу виднелся их шатер, и казалось, он был готов в любое мгновение скользнуть еще ниже по склону. Вот вам и признак жизни. Айлин мрачно усмехнулась. Снаружи ее костюма было сорок градусов ниже нуля, а воздух вовсе и не был воздухом.

Роджер торопился вниз впереди всех – явно, чтобы включить в шатре воздушную систему и отопление или вытянуть оттуда тележку для дальнейшего спуска по каньону. Айлин всю жизнь прожила при неестественной марсианской гравитации, а Роджер прыгнул в большую борозду, словно во сне, не подскакивая по-газельи, как Джон или Доран, а по прямой – по самой эффективной траектории, будто в некоем балете камней, который благодаря своей простоте казался лишь изящнее. Айлин это нравилось. Теперь человек, думала она, смирился с абсолютной безжизненностью Марса. Он казался ей домом человека. Ей вспомнилась старинная фраза: «Мы встретились с врагом, и он – это мы» [11]. И еще что-то из Брэдбери: «Это были марсиане… Тимоти, Роберт, Майкл, мама и папа» [12].

Задумавшись, она последовала за Клейборном вниз по каньону и попыталась сымитировать тот прыжок.

– Но когда-то на Марсе была жизнь.

Тем вечером она наблюдала за ним. Иван и Доран говорили с Шерил; Джон куксился на своей койке. Роджер болтал с обоими Мицуму, которым так нравился. На закате, когда все приняли душ (к тому времени они уже переставили шатер на ровное место), он голый подошел к своей огороженной спальне, и простой ониксовый браслет, что он носил на левом запястье, вдруг показался Айлин самым красивым из украшений. Она осознала, что смотрела на него почти так же, как Джон и доктор смотрели на нее, и залилась краской.

После ужина все заняли койки и затихли. Роджер продолжал рассказывать свои истории Мицуму и Айлин. Она никогда еще не слышала, чтобы он так много говорил. С ней он до сих пор немного язвил, но в его улыбке теперь было нечто иное. Она следила за его движениями… и вздыхала, сердясь на себя. Не от этого ли она хотела уйти, когда отправилась в эту экспедицию? Неужели ей в самом деле снова было нужно это чувство, этот возрастающий интерес?

– Они так и не могут решить, содержатся ли какие-то ультрамалые нанобактерии в коренных породах. В научных журналах постоянно публикуют то одни, то другие доводы. Они могут быть такими мелкими, что мы никак их не увидим. Есть сообщения о загрязняющем бурении… Но я не думаю, что это правда.

И все же он явно отличался от всех мужчин, с которыми она общалась последние несколько лет. Когда как все ушли спать, она сосредоточилась на этом различии, этом его свойстве. Он был… марсианином. Представителем той чужой формы жизни, и она хотела его так, как никогда не хотела никого из своих предыдущих любовников. Миссис Мицуму улыбалась им так, будто видела, что между ними что-то происходит – что-то, что она заметила уже давно, когда они, Айлин и Роджер, постоянно пререкались друг с другом… Земная девушка хочет зрелого марсианина. Она усмехнулась сама себе, но это было действительно так. Она продолжала выдумывать истории о том, как заселить планету, продолжала влюбляться – вопреки своей воле. И хотела что-то с этим поделать. Она всегда жила согласно изречению Эйлерта: «Если чувство тобой не движет, значит, оно ненастоящее». От этого у нее тоже случались неприятности, но она об этом забывала. Завтра им предстояло выйти к небольшому поселению, служившему конечной точкой экспедиции, и тогда такого шанса уже не будет. Целый час она размышляла над этим, оценивая взгляды, что он бросал на нее в тот вечер. А как оценить взгляд инопланетянина? Ладно, он был человеком – просто приспособившимся к Марсу так, как хотелось бы ей, – и что-то в его глазах было совсем человеческим, очень понятным. На фоне черного неба вырисовывались черные же холмы, и сверху на них светила двойная звезда, Земля с Луной, – дом, где она никогда не была. Сразу чувствовалось, какое здесь одинокое место.

Что ж, застенчивой она никогда не была, но все же предпочитала такое сближение, при котором сама поощряла знаки внимания, а не делала их. Поэтому, когда она поднялась со своей койки и натянула шорты и рубашку, ее сердце стучало, как барабан. На цыпочках она пробралась к панелям спальни Роджера, думая о том, что удача сопутствует храбрым, и, скользнув между панелями, оказалась перед ним.

Он сел; она прикрыла ему рот рукой. Она не знала, что делать дальше. Ее сердце билось как никогда сильно. Это навело ее на кое-какую мысль – она наклонилась и прижала его голову к своей груди, чтобы он почувствовал биение сердца. Он посмотрел на нее, притянул к себе на койку. Они поцеловались. Что-то прошептали. Койка была слишком узкой и скрипучей, поэтому они переместились на пол – улеглись рядом, продолжая целоваться. Она чувствовала его, прижавшегося к ее бедру, – подумала: будто марсианский камень. Они шептали друг другу какие-то слова, так плотно прижимаясь губами к самым ушам, что чудилось, в них звучали наушники. Оказалось, было трудно не шуметь, занимаясь любовью, исследуя этот марсианский камень, будучи исследуемой им… На какое-то время она совершенно забылась, а когда пришла в себя, ее била дрожь – будто испытала шок, подумалось ей. Сейсмология секса. Он же, словно прочитав ее мысль, радостно шепнул ей на ухо:

– Наверное, нас уже зафиксировали ваши сейсмо-графы.

– Да, было хорошо, – мягко рассмеялась она. – Даже Земля сдвинулась с места.

– На несколько тысяч километров, – с трудом сдерживаясь, хихикнул он.

Подавить смех было труднее, чем звуки любви.

Скрыть подобное происшествие в группе – не говоря уже о шатре, – тем более столь малочисленной, конечно, невозможно. Поэтому следующим утром Айлин поймала несколько острых взглядов от Джона, немного улыбок от миссис М. Утро выдалось ясным, и, сложив шатер в тележку, они двинулись в дорогу. Айлин шагала, насвистывая себе под нос. Когда они спустились к просторной ровной поверхности на дне устья каньона, они с Роджером вышли на свою частоту 33.

– Ты правда думаешь, что эта вымоина не будет выглядеть лучше с какими-нибудь кактусами и шалфеем, например? Или если тут прорастет трава?

– Да, мне нравится как есть. Видишь вон пятиугольник из скал? – Он указал пальцем. – Красиво, да?

Благодаря радиосвязи они могли идти вдали друг от друга и продолжать общение, и никто не знал, что они разговаривали. И они общались. Все говорили о том, что было важно для них, – о ясности выражения мыслей, о быстроте чувств, о внимании к мирам других, о вере в эти миры. Говорили об этом и о другом, но и сами их миры иногда оказывались связаны самыми обычными, простейшими вещами.

– Взгляни на ту скалу.

– Как здорово она выглядит на фоне неба – до нее, наверное, километров сто, но кажется, можно дотронуться рукой.

– И все такое красное.

– Да. Красный Марс, люблю его. Я за красный Марс.

Она задумалась над этими словами. Они спускались по расширяющемуся каньону впереди всех, шагая по противоположным склонам. Вскоре им предстояло оказаться в мире городов – большом широком мире. Там было очень много людей, и все, кто встретился здесь, могли больше никогда больше не увидеть друг друга. С другой стороны… она посмотрела через каньон на высокую непропорциональную фигуру, шагающую по дюнам с кошачьей марсианской грацией. Будто танцуя.

– Сколько тебе лет? – спросила она.

– Двадцать шесть.

– Ничего себе! – На лице у него было немало морщин. Видимо, это от солнца.

– Что?

– Я думала, тебе больше.

– Нет.

– И сколько ты уже этим занимаешься?

– Чем, хожу по каньонам?

– Да.

– С шести лет.

– Ого.

Это объясняло, откуда он так хорошо знал все об этой планете.

Она решила пересечь каньон, чтобы оказаться рядом с ним. Он, увидев это, спустился по своему склону, и они пошли по центру вымоины.

– Можно я схожу с тобой в новый поход?

Он посмотрел на нее: за забралом просматривалась усмешка.

– О да. Есть еще много каньонов, которые стоит увидеть.

Каньон разверзся, затем выровнялся, и его стены слились в широкую, присыпанную валунами равнину, на которой, на отдалении нескольких километров, располагалось мелкое поселение. Айлин уже немного различала его на расстоянии – оно походило на стеклянный замок, будто их шатер, только гораздо больше. А позади него – гора Олимп, что уходила своей вершиной высоко в небо.

III. Архейский заговор

Маленьким красным человечкам не нравилось терраформирование. В их понимании оно сулило разрушение всего и вся – как глобальное потепление на Земле, только на пару величин хуже, как обычно. На Марсе все имело силу на пару величин бо́льшую, чем на Земле. Ну, или около того.

Конечно, определить степень родства между маленькими красными человечками и внедрившимися земными организмами уже тогда было непросто. Чтобы лучше это понять, вспомните, что у маленьких красных человечков были еще более маленькие и старые двоюродные братья. А именно археи – тот самый третий домен живых организмов наряду с бактериями и эукариотами, – а также, в данном случае, жителями панспермического облака, которое четыре миллиарда лет назад спустилось на Марс из космоса, пролетев много световых лет от своего самозарождения близ ранней звезды второго поколения. В основном это вроде бы Thermoproteus и Methanospirillum, а также немного Haloferax. Они были гипертермофилами [13], поэтому обильные бомбардировки Марса вполне им подходили. Но затем некоторые из этих путешественников оторвались от поверхности после метеоритного удара и перелетели на Землю, оплодотворив третью планету и начав тем самым долгий путь земной эволюции. Так и получается, что вся земная жизнь на самом деле имеет марсианские корни, в некотором узком смысле, хотя, по правде сказать, она гораздо древнее.

Позднее Пол Баньян, дальний потомок этих панспермических архей, вернулся на Марс – к тому времени уже холодный и будто бы пустой, за исключением некоторых древних, что таились в глубине вулканических пустот. Пол и его синий бык по кличке Малыш, как вы помните, были повержены Большим человеком, который вдавил их глубоко в планету, – сквозь кору и мантию Пол достиг самого ядра. Затем семейство бактерий, что жили внутри Пола, разбрелись по всему реголиту, после чего начали криптоэндолитический большой скачок. Этот скачок послужил самым первым субмарсианским терраформированием, которое в результате своей эволюции привело к возникновению тех маленьких красных человечков, какими мы их знаем.

Так марсиане вернулись вновь, причем почти такими же маленькими, как в первый раз, – всего на пару величин крупнее, чем прежде, да-да. Но степень родства между маленькими красными человечками и археями также была не из простых. Наверное, они приходились троюродными правнуками? Пожалуй, как-то так.

Несмотря на кровные узы, маленькие красные человечки уже на заре своей цивилизации обнаружили, что их предков архей можно было выращивать и использовать в качестве пищи, строительных материалов, одежды и прочего. Изобретение такой формы земледелия и промышленности привело к стремительнейшему росту населения – начав эксплуатировать тех, кто стоял ниже них, маленькие красные человечки поднялись на ступеньку в пищевой цепи. И для них это было здорово, а они в некотором смысле помогли и нам – это было здорово и для людей, живущих на Марсе. Однако для архей это стало сущим варварством. Маленькие красные человечки принимали их угрюмые животные взгляды лишь как знак раболепства, но на самом деле археи смотрели на них и думали: «Мы с вами еще расквитаемся, каннибалы!»

И они устроили заговор. Археи понимали, что терраформирование вело к созданию аэробной среды, в которой, однако, все должно было остаться примерно так же, и что маленькие красные человечки все равно к ней приспособятся и станут частью более крупной системы, переберутся на поверхность и займут свое маленькое красное местечко в растущей биосфере, тогда как древние останутся запертыми в кромешной тьме, где будут жить лишь благодаря теплу, воде и химическим реакциям между водородом и углекислым газом. «Это нечестно, – сказали археи. – Так не пойдет. Эта планета с самого начала принадлежала нам. Мы должны отвоевать ее обратно!»

«Но как? – спросили некоторые. – Сейчас куда ни выйди – всюду кислород. Только здесь его нет. И с каждым днем становится только хуже».

«Мы что-нибудь придумаем, – ответили другие. – Мы же Thermoproteus, мы найдем способ. Как-нибудь да просочимся. Они травили нас – а мы отравим их. Просто дождитесь своего часа и оставайтесь на связи. День анаэробной революции еще придет».

IV. Как с нами говорила планета

1. БОЛЬШОЙ УСТУП

Как вы знаете, причины крупного расхождения между северными низменностями и южными кратерированными нагорьями до сих пор вызывают споры среди ареологов. Оно может служить результатом мощнейшего удара времен ранних бомбардировок, ударным бассейном которого стал север планеты. Или, может быть, тектонические силы, все еще бушевавшие под корой, привели к тому, что протоконтинентальный кратон, вроде земной Пангеи, поднялся в южном полушарии и там и застыл, потому что планета размером меньше, чем Земля, охлаждалась быстрее без каких-либо последующих разломов и смещений тектонических плит. Может показаться, что эти толкования настолько разнятся, что ареология должна была сразу же поставить вопросы, после которых то или иное объяснение было бы отвергнуто или подтверждено, но пока этого не случилось. В итоге оба объяснения сумели привлечь немало сторонников, и на этой почве возникла одна из основных дискуссий в ареологии. У самого же меня по этому поводу мнения нет.

Данный вопрос имеет влияние и на многие другие проблемы ареологии, но здесь стоит помнить, что это расхождение означает для тех, кто пытается пересечь поверхность планеты. Если пройти поперек каньона Эхо, приблизившись к его восточным скалам, то откроется, пожалуй, самый впечатляющий вид на начало так называемого Большого Уступа.

Дно каньона Эхо настолько хаотично, что тому, кто идет по нему пешком, приходится бесконечно блуждать и изыскивать различные пути, чтобы продвинуться вперед. Сегодня там можно идти по тропе, сведя все подъемы и спуски, тупики, обходы и отступления к минимуму, а сама Тропа стала моделью умения находить путь по такой беспорядочной местности. А если кому-то захочется прочувствовать, каково здесь было раньше, то лучше, наверное, сойти с тропы и двинуться через пустошь новыми, не-повторимыми зигзагами.

В таком случае вы быстро обнаружите: чтобы добраться до объекта, до которого вам якобы рукой подать, на самом деле придется идти очень далеко. Нередко получается и так, что перед собой вы можете видеть всего на километр, а то и меньше. Весь пейзаж составляют крупные обветренные глыбы базальта и андезита, и идущему кажется, будто он пересекает склон, состоящий из частиц на две-три величины более крупных, чем бывает обычно. И он пробирается, как какой-нибудь муравей. Вокруг повсюду видны утесы – невысокие, но неприступные. Единственный способ продвигаться вперед – это держаться линий хребтов, огибая провалы за провалами и надеясь, что эти линии соединятся таким образом, что по ним можно будет как-нибудь вскарабкаться. Как бы преодолеть лабиринт, перебираясь по стенкам.

Хаотическая земля. Название получилось весьма точным. Поверхность здесь оказалась без опоры: водоносный слой быстро опустошился, вылившись во время большого наводнения в каньон Эхо, затем в каньон Касэй и оттуда на равнину Хриса примерно в двух тысячах километров. И когда это произошло, земля просто обвалилась.

И вот так нужно день за днем идти, карабкаться, ползать по всяким наклонным поверхностям и отломанным краям огромных глыб. Здесь хорошо видно, что случилось: земля провалилась и рассыпалась, ее было больше, чем могло бы поместиться. Силу этой древней катастрофы лишь едва сумели скрыть три миллиарда лет эрозии и осаждения пыли. Даже забавно, что столь изменчивого вида местность на самом деле была такой древней и неизменной.

Так что вокруг видно лишь разрушенную породу и ничего больше. Да и видеть-то получается не так уж далеко: даже с самых высоких точек (а Тропа так и тянется от одной такой точки к другой) до горизонта всего три-четыре километра. Вот такая тесная и смешанная пустошь ржавых камней.

Затем на пике какого-нибудь длинного гребня вы обнаружите, что забрались достаточно высоко, что вдали на востоке уже кое-как просматриваются бледно-оранжевые в предзакатном свете вершины горного хребта. А если останетесь на своем возвышении на ночлег, то в этом далеком розовом отблеске вам покажется, будто небо над вами медленно занимает чудное инопланетное явление.

Но следующим утром вы спуститесь обратно в лабиринт рытвин и холмиков, линий хребтов и редких плато, похожих на низкие плоские крыши в Манхэттене. Чтобы пересечь такую местность, от вас потребуется все внимание, поэтому вы почти забудете о виде гор вдали, а трудности станут все более ощутимыми (как раз в этом районе мы обнаружили трещину в тридцатиметровой скале, в которую легко можно спуститься на веревках) – пока не взойдете на следующий пик среди этого хаоса, который вновь обратит ваше внимание на горы, теперь более близкие и будто бы высокие. Теперь вам станет видно, что это не горный хребет, а утес, протянувшийся с севера на юг, от горизонта до горизонта, врезавшийся в обычный порядок скал, немного зубчатый, но тем не менее вполне массивный на вид.

И с каждым днем, занимая ваш горизонт, он будет становиться все ближе. Оставаясь на виду все дольше, но не насовсем – потому что вы то и дело спускаетесь в те впадины, что встают у вас на пути. Но продолжая двигаться примерно на восток, всякий раз, когда вы не находитесь во впадине, утес высится впереди над горизонтом, до которого все также стабильно остается не более пяти километров. Таким образом получается, что у вас, по сути, два горизонта – один низкий и рядом, второй высокий и далеко.

И в итоге вы приближаетесь к утесу настолько, что он заполняет собой все небо на востоке. Он удивительным образом высится возле зенита – а вы будто бежите к стене другого, более масштабного мира. Будто ползете по сухому растрескавшемуся дну континентального шельфа. Расщелины и углубления в утесе теперь сами кажутся целыми просторами в мирах каньонов еще более глубоких и обрывистых. Каждый уступ между ними теперь тоже кажется огромной опорой расположенного выше мира. Редкие горизонтальные ступени стали будто бы настолько велики, что способны поддерживать целые острова. Но так ли это – снизу сказать трудно.

И действительно, ко времени, когда вы достигаете места, где можно встать на одно из последних возвышений хаоса, примерно той же высоты, что и узкая полоса холмистых плато между хаосом и уступом, – тогда-то вам и удается, наконец, заглянуть на то, что находится между вами и основанием утеса. Вершину утеса при этом вы уже не увидите. Его масса преграждает вам обзор, и то, что стоит перед вами, обрамляет все небо, но его вершина – не настоящая, хотя вам и может так показаться, тогда как на самом деле это скорее лишь какой-нибудь выступ на плоскости склона.

Лишь забравшись в маленький дирижабль, поднявшись в воздух и отдалившись немного от утеса к восточной части хаоса, можно увидеть всю эту ширь. А если оставите какую-нибудь метку, то заметите, что та последняя точка, которую вы прежде приняли за вершину утеса, на самом деле находится всего на уровне двух третей всей его высоты, а остального вы просто не видели, так что вас просто обманул сильный оптический эффект. Вы продолжаете подниматься вверх, все выше и выше, будто птица, оседлавшая восходящий поток, пока наконец не видите весь утес во всей своей красе. Мы начинаем смеяться и не можем себя сдержать. Мы то ли смеемся, то ли плачем, а может, и все сразу, мы смотрим вниз и не можем ничего сказать – настолько нас впечатляет масштаб.

2. ПЛОСКИЕ ПОВЕРХНОСТИ

Есть в Аргире такие места, где, куда ни глянь, – во все стороны видишь лишь плоскую пустыню.

Обычно песок сбивается в дюны. Всех мастей – от малых гребней до гигантских барханов. Но в некоторых регионах не бывает и этого – лишь плоские равнины из песка и коренных пород.

Говорят, если присмотреться к здешнему небу, то визуально оно покажется как бы куполом над головой. Не настоящим полушарием, а слегка сплющенным. Такое людское восприятие служит результатом того, что горизонтальное расстояние у нас неизменно превышает вертикальное. На Земле горизонт кажется в два, а то и в четыре раза более далеким, чем зенит над головой, и если вы попросите кого-нибудь разделить дугу между зенитом и горизонтом поровну, то выбранная точка окажется намного ниже уровня сорока пяти градусов, – как я выяснил, около двадцати двух градусов днем и тридцати ночью. Причем красный цвет только усиливает этот эффект: если посмотреть на небо сквозь красное стекло, оно покажется более плоским. А если сквозь синее – более высоким.

На Марсе открытый горизонт находится вдвое ближе, чем на Земле, – примерно в пяти километрах, и иногда лишь по этой причине кажется, что зенит еще ниже, – километрах в двух. Это зависит от ясности воздуха, из-за которой, конечно, может случиться большой разброс: иногда мне казалось, что до купола неба с десяток километров, а то и что он вовсе прозрачный и находится бесконечно далеко. Но чаще – что он ниже. Вообще этот купол каждый день имеет разную форму – это можно заметить, если хорошенько к нему присматриваться.

Но каким бы прозрачным ни было небо, какой бы ни была форма его купола – песок всегда одинаков. Плоский, красновато-коричневый и, чем ближе к горизонту, тем краснее. Такая характерная краснота проявляется, когда хотя бы один процент коренной породы или пыли, что на поверхности, состоит из оксидов железа вроде магнетита. На Марсе данному условию удовлетворяют все регионы, кроме лавовых равнин Сирта, которые, если с них смести всю пыль, имеют почти черный цвет – это одно из моих любимых мест (а также первое, что увидел здесь Христиан Гюйгенс, когда впервые посмотрел в телескоп в 1654 году).

Как бы то ни было, всюду мы видим лишь идеальную красную равнину – она занимает весь горизонт. Однако если войти в какой-нибудь плоский кратер, горизонт станет двойным: нижний в пяти километрах и идеально прямой, верхний же – дальше и, как правило, менее ровный, нередко даже зубчатый. (Этот второй горизонт также заметно сплющивает купол неба.)

Но полностью плоские равнины – это самый безупречный пейзаж, что может быть. Бо́льшая часть Великой Северной равнины настолько гладкая, что объяснить это можно лишь тем, что она много миллионов лет служила дном океана. Некоторые районы Аргира такие же. Мы не можем потерять это. Ведь только здесь можно встретить столь радикально упрощенный ландшафт. Можно осмотреться вокруг и удивиться этой сюрреалистичности – в буквальном смысле слова, то есть «сверхреальности», высшему состоянию реальности, или реальности в самой простой ее форме. Мир говорит: «Вот из чего состоит космос – из камня, неба, солнца, жизни (то есть вас)». Какой же эстетический импульс заключен в этом столь упрощенном ландшафте! Он принуждает вас обратить на себя внимание, он так примечателен, что вы не можете оторвать от него глаз, не можете думать ни о чем другом – словно живете в вечном затмении или заключены в каком-либо ином чуде физики. И, конечно, оно всегда так и есть. Помните.

V. Майя и Десмонд

1. НАЙТИ ЕГО

После того как Майя увидела то странное лицо сквозь бутылку в теплице «Ареса», она не могла перестать о нем думать. Она была не из робких, но это ее пугало. Ведь лицо принадлежало незнакомцу – не кому-то из сотни. И он летел с ними на корабле.

А потом она рассказала об этом Джону, и он ей поверил. Он поверил, и она решила выследить незнакомца.

Майя начала заново открывать планы корабля и изучать их так тщательно, будто не делала этого раньше. С удивлением она обнаружила, сколько отсеков в нем было и как велик был их общий объем. Она знала их расположение так, как знают гостиницу, корабль, самолет или чей-нибудь дом – то есть могла пройти куда-либо, руководствуясь заученной схемой, которую вызывала в уме вполне себе четко, но остальное казалось таким смутным, словно она и не думала об этом, а если и думала, то представляла как-то неверно.

И все же мест, где можно было жить, на корабле имелось предостаточно. Осевые цилиндры, впрочем, к ним по большей части не относились – в отличие от восьми торусов. Но в последних также было интенсивное движение, поэтому прятаться в них казалось затруднительным.

Она видела его в теплице. Поэтому ей представлялось возможным и даже вероятным, что у него были товарищи из числа работавшей здесь команды, которые помогали ему скрываться. А в безбилетника-одиночку, о котором не знал бы никто на корабле, поверить было трудно.

Поэтому она начала с теплицы.

Каждый торус имел восьмиугольную форму и складывался из восьми топливных резервуаров от американских шаттлов, выведенных на орбиту и состыкованных друг с другом. Еще больше связанных резервуаров образовывали длинную ось, которая проходила сквозь центры этих восьмиугольников, а те, в свою очередь, соединялись с центральной осью узкими переходными трубами. Сам корабль на своем пути к Марсу вращался вокруг длинной оси на скорости, при которой возникала центробежная сила, эквивалентная марсианской гравитации, – по крайней мере, для тех, кто находился на ярусах рядом с наружной частью торусов. Кориолисовы силы приводили к тому, что, если идти против вращения корабля, создавалось ощущение, что вас немного клонит вперед. И наоборот: если идти в ином направлении, эффект уже не так заметен. И чтобы не отрываться от действительности, нужно было идти вперед.

Теплица занимала торус F, где без конца тянулись ярко освещенные ряды овощей и злаков. Над потолками и под полами хранились запасы продовольствия. Мест, чтобы спрятаться, хватало, и особенно хорошо это чувствовал тот, кто пытался кого-то здесь найти. А еще сложнее было тому, кто делал это как бы втайне – как Майя. Она выходила на поиски по ночам, когда все засыпали. Несмотря на то, что они находились в космосе, люди до сих пор, как ни странно, придерживались дневного образа жизни. Точно, как по часам, – и это в самом деле достигалось лишь благодаря часам, а именно биологическим, и показывало, насколько животной все еще оставалась их природа. Но и вместе с тем это давало Майе возможность заниматься поисками.

Начала она с того отсека, где заметила незнакомое лицо, но прежде убедилась, что никто не видит ее. То есть стала своего рода пособницей безбилетника. Она продвигалась по теплице, проходя ряд за рядом, склад за складом, резервуар за резервуаром. Но никого не видела. Затем переходила в следующий торус и повторяла ту же процедуру. Так миновали дни за днями, и маячивший впереди Марс уже вырос до размера монеты.

По мере продвижения она осознавала, насколько похожими были все эти отсеки, какое бы применение им ни находили. Летящие к Марсу жили в металлических резервуарах, каждый из которых походил на остальные, как разные годы на протяжении жизни. Или как жизнь в разных городах – одно помещение за другим, снова и снова. Изредка попадалось большое пузырьковое отделение – будто целое небо. Людская жизнь проходила в коробках. В бегстве от свободы.

Она обыскала все торусы, но так его и не нашла. Обыскала все осевые резервуары – результат тот же.

Он мог отсиживаться в чьей-нибудь комнате, многие из которых были закрыты, как в любой гостинице. Или мог быть в месте, куда она не заглядывала. А мог узнать, что она его ищет, и намеренно ее избегать.

И она начала заново.

Время истекало. Марс был уже размером с апельсин. Побитый и крапчатый апельсин. Вскоре им предстояло к нему приблизиться и начать аэродинамическое торможение, чтобы выйти на орбиту.

За ней будто бы кто-то наблюдал. Такое ощущение было у нее всегда – словно она проживала свою жизнь на невидимой сцене, играя для невидимой публики, которая с интересом следила за развитием сюжета и оценивала ее игру. И эти бесконечные мысли не могли ведь возникать сами по себе, верно?

Но сейчас это чувство казалось еще более ощутимым. Последние дни полета выдавались у Майи насыщенными – она готовилась к прибытию, ускользая ото всех, чтобы заниматься любовью с Джоном, уклоняясь от Фрэнка, чтобы не заниматься тем же и с ним. И все это время за ней кто-то наблюдал. Где бы она ни находилась, она словно была внутри резервуара, наполненного различными предметами, и приучила себя видеть то, что внутри, на фоне самого резервуара, выявляя несоответствия вроде ложных стен и перекрытий, – и кое-что в самом деле замечала. Изредка натыкалась. Но никогда не видела того, кто за ней следил.

Однажды ночью, выйдя из комнаты Джона, она почувствовала, что осталась одна. Тут же отправилась в теплицы, поднялась от их потолка к осевым резервуарам. Между потолком и низкой кривой, образованной внутренней стенкой резервуара, располагалась камера хранения, задняя стена которой находилась подозрительно близко. Майя заметила это однажды утром за завтраком, не придав поначалу особого значения. Но сейчас, отодвинув ящики от этой ложной стены, поняла, что вся стена на самом деле служила дверью и имела даже ручку.

Но оказалась заперта.

Она отошла, задумавшись, а потом трижды легонько постучала.

– Роко? – донесся изнутри хриплый голос.

Майя ничего не ответила. Ее сердце бешено колотилось. Ручка повернулась, и она, рванув ее на себя, схватила тонкое темное запястье. Потом отпустила дверь и крепко ухватилась второй рукой за предплечье, а в следующее мгновение ее саму потащили в маленькую каморку.

– Стой! – крикнула она и, когда мужчина попытался сбежать, проскользнув под ее рукой, бросилась на него всем телом, крепко приложившись к ящикам, но запястья не выпустила. Ей удалось сесть на незнакомца, как если бы она пыталась приструнить разбушевавшегося ребенка.

– Стой! Я знаю, что ты здесь живешь!

Он перестал вырываться.

Они оба чуть подвинулись, приняв более удобное положение, и она ослабила хватку на предплечье противника, но не отпустила совсем, чтобы тот вдруг не сбежал. Это был низенький и жилистый темнокожий мужчина с узким, то ли перекошенным, то ли просто асимметричным лицом и большими карими глазами, испуганными, как у оленя. И если запястья у него были тонкими, то мышцы предплечья на ощупь выявились твердыми, как камни. Она чувствовала, как он дрожал в ее хватке. Когда она вспоминала их первую встречу спустя годы, то оказалось, что именно эта дрожь, будто дрожал испуганный олененок, сильнее всего врезалась ей в память.

– Что, думаешь, я собираюсь сделать? – горячо спросила она. – Думаешь, расскажу о тебе всем? Или отправлю домой? Ты думаешь, я из таких людей?

Он отрицательно покачал головой и попытался отвернуться, но затем взглянул на нее, будто заподозрив что-то.

– Нет, – ответил он почти шепотом. – Я знаю, ты не из таких. Но я очень боюсь.

– Меня бояться не обязательно, – сказала она.

Она резко вытянула свободную руку и коснулась его щеки. Он вздрогнул, будто конь. У него было тело борца в легчайшем весе. Он напоминал животное, непроизвольно дергающееся при прикосновении другого животного. Наверное, отвык от прикосновений. Она подалась назад, отпустила его руку и села, прислонившись спиной к обшивке стены и не спуская с него глаз. Лицо его выглядело необычным – узким и треугольным, еще и с этой асимметрией. Как с фотографии ямайского растамана из журнала. Из-под перекрытия веяло запахом теплицы. От мужчины же запаха не было; по крайней мере, она его не чувствовала – либо он тоже пах теплицей.

– Так кто тебе помогает? – спросила она. – Хироко?

Он поднял брови. Но после секундного колебания ответил:

– Да. Конечно. Хироко Аи, черт ее побери. Моя начальница.

– Твоя госпожа.

– Моя владелица.

– Твоя любовница.

Смутившись, он посмотрел на свои руки – они казались непропорционально большими, учитывая размер тела.

– Я и еще половина тепличной команды, – проговорил он с горькой улыбкой, – мы все в ее власти. А я вдобавок живу в этом подполье, черт возьми.

– И все чтобы попасть на Марс.

– Чтобы попасть на Марс, – с горечью повторил он. – Чтобы быть с ней, если точнее. Я с ума сошел, чертов дурак, идиот!

– Сам-то ты откуда?

– Тобаго. Тринидад и Тобаго, знаешь?

– Карибы? Я однажды была на Барбадосе.

– Да, у нас примерно то же самое.

– А теперь, значит, Марс.

– Ну, когда-нибудь да.

– Мы уже почти долетели, – сказала она. – Я боялась, что мы долетим, а я не успею тебя найти.

– Хм, – проговорил он, бросив на нее быстрый взгляд, а потом отведя глаза и будто обдумывая ее слова. – Что ж, теперь-то мне не нужно так торопиться туда попасть. – И снова поднял на нее взгляд и застенчиво улыбнулся.

Она рассмеялась.

Майя порасспрашивала его еще немного, а он отвечал и тоже задавал вопросы. Он был забавным – как Джон, только более чудны́м. Хоть в нем и чувствовалась горечь, он был интересным – она это чувствовала, – как кто-то новый, кого она еще не очень хорошо знала. В какой-то момент он даже заявил, что ей следовало бы остерегаться Хироко.

– Хироко, Филлис, Аркадий – от них жди беды. И еще от Фрэнка, конечно.

– Ну это уж мне и так известно.

– У вас та еще компания, – заметил он с хитрецой и будто бы наблюдая за ее реакцией.

– Да. – Она закатила глаза, подчеркивая, что это еще слабо сказано. А ведь точную оценку дал посторонний человек.

Он ухмыльнулся.

– Ты им обо мне не скажешь?

– Нет.

– Спасибо. – Теперь уже он взял ее за запястье. – Я помогу тебе, клянусь. Буду твоим другом. – И впервые посмотрел ей прямо в глаза.

– А я твоим, – ответила она, словно бы растроганно, а затем вдруг ощутила прилив радости. – И я тоже тебе помогу.

– Мы поможем друг другу. Что бы ни случилось, мы будем друг другу помогать.

Она довольно кивнула.

– Друзья.

Она отпустила его руку и, на мгновение сжав его плечо, поднялась, чтобы уйти. Он снова вздрогнул, уже слегка, от ее прикосновения.

– Погоди… Тебя как зовут-то?

– Десмонд.

2. ПОМОЧЬ ЕМУ

Живя в Андерхилле, Майя знала, что безбилетник Десмонд находился в теплицах, где условия для него были так же подобны тюремным, как и те, в которых он пребывал на «Аресе». Порой она не вспоминала о нем по нескольку дней или месяцев, пока рушила свои отношения с Джоном и Фрэнком, раздражая тем самым Надю и Мишеля, которые сами раздражали ее не меньше, – и она, не понимая почему, чувствовала себя неумелой и подавленной, она не понимала, по какой причине ей настолько трудно приспосабливаться к жизни на Марсе. Такая жизнь была во многих отношениях несчастной – тесниться с одними и теми же людьми сначала в трейлерах, затем в четырех стенах жилища. Сказать по правде, даже на «Аресе» было не так тяжело.

Но время от времени Майя улавливала движения уголком глаза и вспоминала о Десмонде. Его положение было гораздо хуже, но он никогда не жаловался, верно? По крайней мере, она такого от него не слышала. И не хотела его донимать, пытаясь это выяснить. Если он приходил к ней – то и хорошо. Если нет – должно быть, наблюдал за ней из укрытия и видел то, что видел. Он знал, с какими она сталкивалась трудностями, и если бы хотел с ней поговорить, то пришел бы.

И он пришел. Бывало, она уходила в свою комнату в сводчатых отсеках, а потом и в аркаду, что построила Надя, и, когда там раздавался их условный сигнал (скрежет – стук – скрежет), она открывала дверь и он заходил к ней – маленький, темненький и пышущий энергией. Затем они общались, как всегда вполголоса, делились новостями. Он рассказывал, какие странные дела творятся в теплице – что полиандрия Хироко оказалась заразительной, что Елена и Риа тоже вступили во множественные отношения и у них образовалось нечто вроде общины. Сам Десмонд явно оставался немного в стороне – даже при том, что эти люди были единственными, с кем он общался. Он любил заходить и рассказывать все о них Майе, и, когда она ощущала течение жизни, такой обыденной и безобидной, на ее лице возникала улыбка. Это помогало ей понять, что она была не единственной, кто испытывал проблемы с отношениями и что странными сейчас становились все. Все, кроме Десмонда и нее, – так казалось, когда они сидели на полу ее комнаты и обсуждали всех своих товарищей. И каждый раз, когда их разговор сходил на нет, она находила причину потянуться к нему и обнять за плечи, а он мертвой хваткой сжимал ее, дрожа от энергии, будто его внутренний моторчик крутился так быстро, что ему едва хватало сил удержать его на месте. А потом он уходил. И следующие несколько дней проходили легче. Эти беседы служили для нее терапией – тем, чем должны бы стать сеансы у Мишеля, но не стали. Просто Мишеля она знала слишком хорошо, а он был слишком странным и забывался в своих проблемах.

Или не в своих. Однажды, когда они с Мишелем гуляли у соляных пирамид, которые тогда строились, он сказал что-то о странностях фермерской команды, и Майя навострила уши, думая: «Это ты еще не все знаешь!» Но он продолжил:

– Фрэнк думает, что ими должен заниматься какой-нибудь, даже не знаю, трибунал. Потому что у них пропадают материалы, оборудование, запасы продовольствия… Они не могут нормально отчитаться перед ним о том, чем занимаются, и в Хьюстоне уже начинают задавать вопросы. Фрэнк говорит, что кое-кто там думает отправить корабль, чтобы эвакуировать всех, кто особенно много ворует. Не думаю, что это приведет к чему-то хорошему, – у нас же и так всего хватает. Но Фрэнк… да ты сама его знаешь. Он не любит, когда что-то происходит без его ведома.

– Уж я-то в курсе, – пробормотала Майя, сделав вид, будто ее как-то заботит Фрэнк. Общаясь с Мишелем, можно было изобразить что угодно – он был слишком растерян и погружен в себя.

Но после этого разговора она стала беспокоиться за Десмонда. Фермерская команда не волновала ее совершенно – пусть бы их хоть повязали и отправили домой. Особенно Хироко, но вообще всех – они были такими самоуверенными и сосредоточенными на себе, будто группировка в деревне, слишком маленькой, чтобы в ней существовали группировки, хотя, конечно, группировки существовали всегда, даже в малых общинах.

Но если они получат по заслугам, в беде окажется и Десмонд.

Она не знала ни где он прятался, ни как с ним можно связаться. Но из своих разговоров с Фрэнком о делах в Андерхилле сделала вывод, что эта история с фермерской командой будет развиваться медленно. Поэтому, вместо того чтобы искать Десмонда, как тогда на «Аресе», она стала просто гулять по теплице поздно ночью, чего обычно не делала, и расспрашивать Ивао о том, чем обычно не интересовалась. И уже через несколько ночей услышала тот самый скрежет-стук-скрежет в свою дверь и, бросившись к ней, открыла ее. В следующее мгновение по его скользнувшему вниз взгляду поняла, что была лишь в рубашке и нижнем белье. Впрочем, это случалось и раньше – они ведь были друзьями. Заперев дверь, она села рядом с ним на пол и рассказала о том, что слышала.

– Они правда воруют?

– О да, конечно.

– Но зачем?

– Ну, чтобы у них было кое-что свое. Чтобы иметь возможность выйти наружу и исследовать другие районы Марса, скрываясь от радаров.

– Они что, так умеют?

– Да. Я и сам с ними ходил. Они говорят, это просто вылазка в каньон Гебы, а потом заходят за горизонт и сворачивают обычно на восток. В хаос. Там красиво. Красиво, Майя, по-настоящему. Может, конечно, я так говорю потому, что долго просидел в укрытии, но мне там нравится, очень нравится. За этим я сюда и летел, и вот наконец я здесь. Это моя жизнь. И я каждый раз с трудом убеждаю себя, что надо возвращаться.

Майя пристально посмотрела на него, обдумала его слова.

– Может быть, это и нужно сделать.

– Что?

– Уйти.

– И куда я пойду?

– Не только ты – вы все. Вся группа Хироко. Уйти и основать свою колонию. Уйти туда, где Фрэнк и вся его полиция вас не найдут. Иначе вас могут поймать и отправить домой. – Она рассказала ему все, что слышала от Мишеля.

– Хмм.

– Как думаешь, вам это по силам? Спрятаться всем так же, как прятался ты?

– Может быть. В хаосах на востоке есть несколько пещерных систем, ты даже не представляешь, каких. – Он задумался. – Нам понадобится минимум вещей. И маскировка от тепловой сигнатуры. Будем топить себе воду в вечной мерзлоте. Да, полагаю, это реально. Хироко над этим уже размышляла.

– Тогда скажи ей, пусть поторапливается. Пока ее не схватили.

– Хорошо, скажу. Спасибо, Майя.

В следующий раз он заскочил к ней посреди ночи, чтобы попрощаться. Они крепко обняли друг друга. Затем она притянула его к себе, и они тут же, безо всякого перехода, поснимали с себя одежду и занялись любовью. Она перекатилась, чтобы оказаться сверху, поразившись, каким он оказался легким, и, когда Десмонд обхватил ее, они унеслись в иной мир – мир секса и дикого удовольствия. Осторожничать ей не приходилось – этот мужчина был идеальным незнакомцем, изгоем, безбилетником, а на данном этапе жизни – еще и одним из немногих ее настоящих друзей. Секс служил выражением дружбы – такое случалось с ней и раньше, не раз, когда она была молода, но она успела забыть, насколько это могло быть приятным, по-приятельски чистым, без романтики и серости.

– Давно так не было, – заметила она после.

Он закатил глаза и вытянулся, чтобы укусить ее за ключицу.

– Много лет, – сказал он радостно. – Последний раз – когда мне было лет пятнадцать, наверное.

Рассмеявшись, она придавила его собой.

– Вот подлиза! Наверняка же твоя Хироко не уделяет тебе достаточно внимания.

– Посмотрим, как оно будет, когда уйдем, – фырк- нул он.

Ее уколола грусть.

– Я буду по тебе скучать, – проговорила она. – Здесь без тебя будет по-другому.

– Я тоже буду скучать, – признался он, почти соприкоснувшись с ней губами. – Я люблю тебя, Майя. Ты была мне другом, хорошим другом – тогда, когда у меня не было ни одного. И когда он мне был так нужен. Я этого никогда не забуду. Я буду возвращаться и навещать тебя, когда смогу. Я очень настырный друг, вот увидишь.

– Хорошо, – сказала она и почувствовала себя лучше. Ее безбилетник пришел и ушел, как делал всегда. Даже и не заметишь, что он покинет Андерхилл. Или просто она на это надеялась.

3. ПОМОЧЬ ЕЙ

И фермерская команда ушла, растворившись в диких пустошах. Просто уединившись ото всех. Ну и хорошо, думала Майя, что эти самодовольные чудаки ушли, – их культ порочил первый город на Марсе. На людях же она, чтобы не выделяться, изобразила удивление и возмущение.

Но в действительности она была удивлена и возмущена тем, что с ними исчез и Мишель. Десмонд никогда не упоминал фермерский культ в таком свете, чтобы можно было понять, что Мишель тоже в него входил, поэтому его уход показался ей таким невероятным, что она лишь с трудом сумела в это поверить. Но Мишель в самом деле ушел. Так что получилось, она потеряла двоих из своих лучших друзей в колонии – даже с учетом того, что Мишель, хоть и всегда находился рядом, не приносил того удовлетворения, что Десмонд в свои редкие, но полезные визиты. Тем не менее она чувствовала, что Мишель был ей близок, – как такой же неприспособленный среди нормальных. Она была меланхоличным пациентом, а он – меланхоличным врачом. Она скучала по нему и была зла, что он с ней не попрощался. И не могла не сравнивать его с Десмондом в этом отношении. А спустя время чувствовала, как никогда, сильное послевкусие от занятия любовью с мужчиной, которому нравилась, но который ее не «любил», то есть не хотел владеть ею, как Фрэнк или Джон.

И жизнь продолжалась, но теперь без друзей. Она порвала сначала с Фрэнком, потом с Джоном. Надя ее презирала, и это раздражало Майю – такая неряха, а от нее отмахнулась! И к тому же она была Майе как сестра. Это ввергало в уныние. Как и все, что теперь происходило, – Татьяну убило упавшим краном, и все в этом мире будто бы покидали ее.

Поэтому никто не был рад прибытию новых колонистов на Марс сильнее, чем Майя. Она на дух не переносила первую сотню. Но теперь появились другие поселения, и Майя при первой возможности покинула Андерхилл, намереваясь больше никогда туда не возвращаться, как намеревалась не возвращаться и в Россию. Нельзя войти в одну реку дважды, как говорилось в пословице. Что было одновременно и правдой, и неправдой.

Она перебралась в Лоу-Пойнт, самое глубокое место на Марсе, примерно посередине бассейна Эллада. Благодаря своему расположению оно должно было стать первым, где можно будет дышать новым воздухом, созданным в процессе терраформирования. Именно такое мнение бытовало в то время, и они считали себя такими дальновидными! Какими же они оказались глупцами…

Она влюбилась в инженера по имени Олег, и они стали жить вместе в квартире в длинном червеобразном модуле. Так проходили годы, и она работала не покладая рук над строительством города, которому предстояло впоследствии оказаться на дне моря.

А потом Майя разлюбила и Олега, хотя тот был хорошим, во многом даже прекрасным человеком и любил ее сильнее всего на свете. Причина была в ней, но разбить сердце она решила ему. Долгое время она не решалась это сделать и злилась сама на себя. Поэтому они просто ссорились до тех пор, пока не сделали друг друга такими несчастными, какими только могли сделать.

Но он все равно не мог без нее, даже при том, что она со временем заставила себя возненавидеть. Ненавидя ее, он продолжал любить и до смерти боялся, что она его бросит, а Майя все сильнее питала отвращение к его трусости и зависимости от нее. То, что он был способен любить такое чудовище, как она, наполняло ее презрением и жалостью. И когда она возвращалась домой, то медлила делать каждый шаг, страшась тех вечера и ночи, что им предстояло провести вместе.

А однажды, когда она сидела в марсоходе на одной из равнин западной Эллады, из-за валуна выступила фигура в скафандре и помахала ей. Это был ее Десмонд. Он забрался в шлюз, отряхнул там свой костюм от пыли и, сняв шлем, вошел в главное отделение.

– Привет!

Она чуть не сбила его с ног, бросившись обниматься.

– Как дела?

– Хотел поздороваться, только и всего.

И так они просидели в ее марсоходе за разговорами полдня, держась за руки или касаясь друг друга как-нибудь иначе и наблюдая, как тень валуна все длиннее растягивалась по охристой пустоши.

– Это ты тот Койот, о котором все говорят?

– Да. – Он ухмыльнулся. Как здорово было снова его видеть!

– Я так и думала. Даже не сомневалась! Выходит, ты теперь легенда.

– Нет, я Десмонд. Но Койот и правда легенда, и чертовски хорошая, да. Причем очень полезная.

В затерянной колонии дела шли хорошо. Мишель находился в полном здравии. Бо́льшую часть времени они жили в убежищах в хаосе Золотой рог и совершали вылазки на марсоходах, замаскированных под валуны и полностью изолированных, чтобы не излучать тепловых сигналов.

– Сейчас все так быстро затапливается водой, что какой-нибудь новый камень на фото со спутника стал вполне обычным делом. Так что я сейчас много разъезжаю.

– А Хироко?

Он пожал плечами.

– Не знаю. – Он на несколько секунд отвернулся к окну. – Это же Хироко. Постоянно беременеет, рожает. Совсем с ума сошла. Ну, ты и сама знаешь. Мне нравится быть с ней. Я до сих пор ее люблю.

– А она?

– О, она вообще чего только не любит!

Они рассмеялись.

– А у тебя как?

– О-о, – отозвалась Майя, почувствовав, как внутри у нее все упало. А потом выложила все как на духу – так, как не рассказывала никому другому. Об Олеге, его жалкой привязанности, благородных страданиях, о том, как ненавидела его, как не могла заставить его уйти.

Вокруг разливался закат, и тянулось их молчание.

– Звучит как-то не очень, – подытожил он.

– Да. Не знаю, что и делать.

– А как по мне, ты знаешь, что делать, но не делаешь.

– Ну-у, – протянула она, не решаясь произнести вслух то, что надо.

– Видишь ли, – сказал он, – если что и важно, то это любовь. И ты добиваешься ее, чего бы это ни стоило. А от жалости толку нет. Она только все портит.

– Ложная любовь.

– Нет, не ложная, это как бы замена любви. Или когда… я имею в виду, любовь и жалость случаются вместе, это, пожалуй, уже сострадание. Что-то вроде как у Хироко, и нам это нужно. Но жалость без любви или вместо любви – это уже чертовски грустно. Я это сам испытал, я знаю.

Когда опустилась темнота и в черном небе засверкали звезды, он обнял ее и чмокнул в щеку, собираясь уже выйти, но она схватила его и они занялись любовью так страстно, что ей самой в это не верилось. Казалось, будто она очнулась от многолетнего сна. Прежде чем вновь предаться своему одиночеству, она смеялась, кричала и стонала, испытывая оргазм. Заходилась в ритмичных криках свободы.

– Заходи в любое время, – пошутила она, когда он, наконец, собрался уходить. Они рассмеялись, и он вышел, больше не оглядываясь.

Она медленно поехала назад в Лоу-Пойнт. На душе у нее было тепло. Она повидалась с Койотом, своим безбилетником. Своим другом.

Той ночью и во многие последующие она сидела в маленькой гостиной с Олегом, зная, что вскоре его бросит. Они съедали свой ужин, а затем она садилась на пол, по привычке прислоняясь спиной к стене, и они смотрели новости по «Мангалавиду», потягивая узо [14] или коньяк. Ее переполняли сильные, но смутные чувства – все-таки это была ее жизнь: вечера с Олегом, одинаковые неделя за неделей, год за годом, но вскоре этому предстояло закончиться навсегда. Их отношения разладились, хотя сам он не был плохим человеком и им когда-то было хорошо друг с другом – уже почти пять лет, целая жизнь вместе. Но скоро это должно было закончиться. И она чувствовала печаль за Олега и за себя – просто за эту потерю времени, за крушение одной жизни вслед за другой. А что, сам Андерхилл уже исчез навсегда! Хоть в это и было трудно поверить. Сидя теперь в этом маленьком мирке, что они построили себе с Олегом и вот-вот собирались разрушить, она ощущала такую боль, какой не чувствовала никогда. Даже если она не бросит его, все разрушится и так – ведь больше никогда не будет вечеров, когда она не ощутит этой меланхолии, этой ностальгии по ускользающему настоящему.

Многие годы спустя она помнила это болезненное время очень отчетливо, будто в каком-то смысле покинула свое тело и наблюдала за собой со стороны. Даже удивительно, насколько значительными могли быть иногда такие тихие моменты, как она чувствовала их силу, будто находясь в эпицентре бури, которую создала сама, – и все это происходило так быстро, что она жила, практически ничего не осознавая.

И когда они с Джоном прошли терапию и возобновили свои отношения, все стало хорошо, как никогда. Но потом его убили, восстала и пала революция – для нее эти события происходили будто во сне – в кошмаре, где сильнее всего пугала ее неспособность должным образом воспринимать окружающий мир. Она присоединилась к Фрэнку и изо всех сил старалась сдержать надвигающуюся бурю, но та наступила все равно. Десмонд появился из дыма на поле боя и спас их во время падения Каира, и она вновь увидела Мишеля. Они пустились в отчаянное бегство по долинам Маринер, и тогда утонул Фрэнк, а остальные скрылись в ледяном убежище на дальнем юге – и все это происходило с такой быстротой, что Майя едва успевала что-то понимать. Лишь потом, в долгих сумерках, когда она жила у Хироко, – все обрушилось на нее сразу – скорбь, ярость… тоска. Вместе со случившимися несчастьями пропали и многие люди. Времена, когда она была полна жизни, пусть и не осознавая это, теперь прошли и остались только в воспоминаниях. Она ощущала происходящее лишь потом, когда это уже не приносило ей никакой пользы.

И так, будто в спячке, Майя провела в Зиготе несколько лет. Она учила детей и не обращала внимания на Хироко и остальных взрослых. По сравнению со всеми ними даже бездушный вид Сакса раздражал ее меньше. И она жила в своей круглой комнате на бамбуковом дереве, держась сама по себе, и учила юное поколение эктогенов.

Однако время от времени к ним захаживал Койот, так что у нее был хоть кто-то, с кем можно было общаться. Когда он появлялся, она улыбалась и вновь наполнялась жизнью. Тогда они выходили гулять по берегу озера вдоль рощицы Хироко, к реактору и обратно, ступая по замерзшему колосняку. Он рассказывал ей о том, что происходило в остальном подполье, она ему – о детях и тех членах первой сотни, кто еще был жив. Это был их собственный маленький мир. Как правило, они не спали вместе, но раз или два сделали это, просто поддавшись нахлынувшим чувствам, следуя своей дружбе, которая означала для них нечто большее, чем просто физическое совокупление. Потом он уходил, не прощаясь больше ни с кем другим.

А однажды покачал головой:

– Тебе не стоит ограничиваться только этим, Майя. Вокруг тебя – огромный мир, который ждет, когда ты предпримешь следующий шаг.

– Он может подождать и еще.

В другой раз спросил:

– Почему бы тебе не сойтись с мужчиной?

– С кем?

– Это тебе лучше знать.

– То-то и оно.

Больше он к этой теме не возвращался. И никогда не вмешивался.

Затем Сакс уехал в то место, которое Десмонд называл полусветом, и Майю это обеспокоило и, чего она сама не ожидала, опечалило. Она считала, что Саксу нравилось учить детей вместе с ней. Хотя по нему, конечно, сказать было трудно. Но в том, что он изменил лицо, чтобы уехать из Зиготы на север, она чувствовала некий упрек. Она чувствовала себя лишь крохотной частичкой его планов, которая осталась одна в этом убежище, когда вокруг был целый мир, непрерывно меняющийся. К тому же она скучала по нему – по его сдержанности и странному образу мыслей, будто он был большим гениальным ребенком или представителем иного, родственного человеческому вида приматов – Homo scientificus, «человек ученый». Она скучала по нему. И постепенно приходила к ощущению, что для нее настал час выйти из спячки и начать новую жизнь.

В этом ей помог Десмонд. Он заявился после необычно долгого отсутствия и попросил Майю уйти с ним.

– Прилетел человек из «Праксиса», с которым я хочу поговорить. Ниргал думает, он может быть кем-то вроде посредника, но я точно не уверен.

– Давай, – согласилась Майя, довольная предложением.

Собрав вещи за полчаса, она была готова уйти навсегда. Подошла к Наде и попросила ее сказать остальным, что уходит, и та кивнула:

– Хорошо-хорошо, тебе это правда нужно. – Она всегда была для нее как сестра и ко всему подходила ответственно.

– Да-да, – резко ответила Майя. Когда она вышла в гараж, увидела Мишеля, который собирался выйти в дюны, и окликнула его. Он покинул Андерхилл не попрощавшись, и с тех пор она не могла этого забыть, так что отвечать тем же Майе не хотелось. Она вышла к тому месту, где начинались первые дюны.

– Я ухожу с Койотом.

– Ну вот, еще и ты! Вернешься?

– Посмотрим.

Он пристально посмотрел на нее.

– Что ж, хорошо.

– Тебе тоже стоит отсюда выбираться.

– Ну… теперь-то, наверное, да.

Он смотрел на нее с серьезным, даже важным видом. «Может, это с Мишелем как-то были связаны дела Десмонда?» – подумала она.

– Как думаешь, пора? – спросил он.

– Пора для чего?

– Для нас. Чтобы уйти отсюда.

– Пора, – решилась она.

И она ушла на север с Койотом, чтобы по каньонам и равнинам выйти к экватору западнее Фарсиды. Увидеть всю эту природу снова было здорово – не нравилось ей только пробираться тайком. Они нырнули под упавший провод лифта в ледниковом регионе на полпути к западной Фарсиде и еще два дня спускались на запад вдоль него. Они увидели огромное мобильное сооружение, которое следовало вдоль провода и перерабатывало его, нагружая вагонетки, уезжающие затем в Шеффилд.

– Смотри, он в машине, – заметил Десмонд. – Идем туда.

Майя увидела, как Койот деактивировал дверь в сооружение, и подошла к незнакомцу, который пытался открыть дверь, готовая к чему угодно. Затем Койот осторожно подобрался к человеку, нервно стучащему по двери, и произнес шуточное приветствие:

– Добро пожаловать на Марс!

Точнее и не скажешь. Один только взгляд на незнакомца – и Майя поняла: он знал, кто они, и его отправили встретиться с ними и вернуться с отчетом к своим хозяевам на Земле.

– Он шпион, – сказала она Десмонду, когда они остались одни.

– Он посредник.

– Ты-то откуда знаешь?

– Ладно-ладно. Но будь с ним осторожна. Не груби.

Но потом они узнали, что Сакса поймали. Осторожность была напрочь забыта – и Майя многие годы о ней не вспоминала.

Десмонд превратился в какую-то другую версию самого себя, всецело сосредоточенную на спасении Сакса. Просто таким он был другом и любил Сакса так же сильно, как любого другого из своих друзей. Майя смотрела на него с некоторым страхом. Затем, пока они ехали к Касэю, к ним присоединились Мишель с Ниргалом, и Десмонд, даже не глянув на нее, приказал ей при нападении на охранный комплекс сесть в машину Мишеля. Вскоре она увидела, что он прав: именно с Мишелем ей было сейчас хорошо.

Это заставило ее задуматься. Мишель и вправду был ей родственной душой – и во многих отношениях самым близким другом, еще со времен Антарктиды. Когда-нибудь она простит его и за то, что ушел из Андерхилла, не сказав ей. И еще он был одним из тех, кому она доверяла. И кого любила – так сильно, что Десмонд смог это заметить. Но что думал Мишель, она, конечно, не знала.

Поэтому она решила это выяснить. Пока они сидели в своей замаскированной машине и ждали предреченной Десмондом бури, она взяла Мишеля за руки, потом сжала его так крепко, что сама испугалась за его ребра.

– Друг мой.

– Да.

– Ты меня понимаешь.

– Да?

Затем пришла буря. Следуя своей нити Ариадны, они вошли в каньон Касэя и проникли в глубины здешнего форпоста. Майя с каждым шагом становилась все более напуганной и раздраженной – она боялась за свою жизнь и сердилась оттого, что на Марсе было такое место и такие люди, которые его создали. Отвратительные, презренные трусы и мучители, которые убили Джона, убили Фрэнка, убили Сашу в Каире, в отчаянной ситуации, очень похожей на эту. Сейчас она и сама в любой момент могла рухнуть на землю с кровью в ушах, как Саша. Одна среди этих негодяев, убивших столько невинных в шестьдесят первом, среди тех, кто тогда представлял собой силы подавления, а теперь жил в этих бетонных стенах, в этом оглушительном шуме, что лишь распалял ее гнев. А когда она увидела Сакса связанным и еще – Филлис Бойл, которая его пытала, она бросила в комнату взрывной заряд. Это был убийственный порыв с ее стороны, но она в жизни не испытывала столь сильного гнева – она словно полностью вышла из себя. Ей хотелось кого-то убить, и роль жертвы досталась Филлис.

Позднее, когда они вновь отбили машины и встретились с остальными на юге Касэя, Спенсер защищал Филлис и кричал на Майю, осуждая ее хладнокровное убийство. А она, пораженная его заявлением, что Филлис якобы невиновна, могла лишь стоять на своем и кричать на него в ответ, чтобы скрыть свой шок и защитить себя, – но при этом действительно чувствовала себя убийцей.

– Я убила Филлис, – сказала она Десмонду, когда он присоединился к ним и все смотрели на нее, все эти мужчины, будто она была самой Медеей [15]. Все, кроме Десмонда, который подошел и поцеловал ее в щеку, чего еще никогда не делал в присутствии других.

– Ты поступила правильно, – заявил он, взяв ее за руку. – Ты спасла Сакса.

Один только Десмонд. Впрочем, Мишель, получивший по голове, сейчас не мог ее защитить. Но позднее он тоже стал защищать ее от нападок Спенсера, и тогда она кивнула и обняла Мишеля, все еще опасаясь за его здоровье. Когда он пришел в норму, она вздохнула с облегчением. Они обнимались так крепко, как люди, которым удалось вместе заглянуть за край. Ее Мишель.

И они с Мишелем стали партнерами. Их любовь, начавшаяся в Антарктиде, вспыхнула с новой силой в разгар той бури, когда они спасли Сакса и она убила Филлис. Они вновь скрылись в Зиготе, показавшейся теперь Майе ужасной тюрьмой. Мишель стал помогать Саксу восстанавливать речь, а Майя, насколько могла, занималась своими делами. Например, работала над идеей революции вместе с Надей, Ниргалом, Мишелем и даже Хироко. Жила своей жизнью и время от времени видела Десмонда, когда тот заглядывал в их укрытие. Но, конечно, это было уже не то, хотя видеть его ей и сейчас было не менее приятно, чем всегда. Он нежно смотрел на них с Мишелем, как друг, довольный тем, что увидел ее счастливой. Но кое-что ей в нем не нравилось – некая самоуверенность, словно он обо всем знал лучше нее.

Как бы там ни было, теперь все изменилось. Их пути расходились. Они по-прежнему оставались друзьями, но теперь на большем расстоянии. Это было неизбежно. Так что теперь ее жизнь была завязана на Мишеле и на революции.

И все же, когда Койот, будто из ниоткуда, возникал рядом, это вызывало у нее улыбку. А когда они услышали о нападении на Сабиси и исчезновении всех, кто жил в затерянной колонии, вид Десмонда вызвал радость иного толка – облегчение, избавление от страха. Ведь она думала, что и его убили в том нападении.

Он дрожал и нуждался в ее утешении. И получил его – в отличие от Мишеля, который во время этого бедствия отстранился от нее, уйдя в мир собственной скорби. Десмонд же был иным – она могла его утешить, утереть слезы с узких, заросших щетиной щек. И то, что он успокаивался, то, что это было возможно, успокаивало и ее. Глядя на двух понесших утрату любовников Хироко, таких не похожих друг на друга, она думала про себя: «Настоящие друзья могут помочь друг другу, когда это нужно. И могут принять помощь. Для этого и нужны друзья».

Майя и Мишель жили в Одессе и были партнерами – женатые, как все, – десятилетия своей неестественно долгой жизни. Но Майе часто казалось, что они были скорее друзьями, чем любовниками, – она не чувствовала той влюбленности, какую смутно помнила из того времени, когда была с Джоном, Фрэнком или даже Олегом. Или – когда заходил Койот и она видела в двери его лицо… Иногда в памяти у нее всплывала та неожиданная встреча с этим безбилетником на «Аресе», тот ее момент, когда она обнаружила его на чердаке склада и состоялся их первый разговор, а еще – как они впервые занялись любовью перед тем, как он ушел с группой Хироко, и несколько раз после этого – да, она любила и его тоже, в этом сомневаться не приходилось. Но сейчас они были просто друзьями, а с Мишелем – братом и сестрой. Хорошо было иметь семью из членов оставшейся первой сотни, точнее из «первых ста одного», пережить все вместе и вот так соединить себя семейными узами. Проходили годы, и она находила в них все большее утешение. А когда, будто неотвратимая буря, грянула вторая революция, она почувствовала, что нуждается в них сильнее, чем когда-либо прежде.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Пирамидальные полярные палатки, созданные на основе используемых в британской антарктической экспедиции, возглавляемой Робертом Скоттом. – Здесь и далее примечания переводчика.

Вернуться

2

В Южном полушарии мартовское равноденствие считается осенним, а сентябрьское – весенним.

Вернуться

3

Никколо Макиавелли (1469–1527) – итальянский мыслитель и философ. Сторонник идеи сильного государства, для достижения целей которого допускал использование любых средств, независимо от целесообразности их применения с точки зрения морали.

Вернуться

4

Сказочный персонаж, встречавшийся в цикле Артуровских легенд и ряде других произведений.

Вернуться

5

Прибор для измерения скорости ветра.

Вернуться

6

Крупнейшее поселение в Антарктиде.

Вернуться

7

Гален (130–210) – римский врач, хирург и философ греческого происхождения.

Вернуться

8

Из песни группы The Doors «The Spy» («Шпион»).

Вернуться

9

Эдмунд Берк (1729–1797) – ирландский политический деятель, писатель и философ.

Вернуться

10

Коренные жители Марса в романе Филипа К. Дика «Сдвиг времени по-марсиански» (Martian Time-Slip, 1964).

Вернуться

11

Фраза принадлежит антропоморфному опоссуму Пого из одного из выпусков одноименного газетного комикса художника Уолтера Келли, вышедшего в 1970 году.

Вернуться

12

Из рассказа «Каникулы на Марсе» (The Million-Year Picnic, 1946), входящего в «Марсианские хроники».

Вернуться

13

Организмы, живущие при экстремально высоких температурах.

Вернуться

14

Национальный греческий крепкий спиртной напиток.

Вернуться

15

В древнегреческой мифологии колхидская царевна, жена аргонавта Ясона. Когда тот решил жениться на другой, она убила соперницу и двух своих детей от Ясона.

Вернуться