Станислав Шалахов
Они разные…

(Миниатюры)

Домой, домой!

Старенький «Икарус», поскрипывая и фыркая, ввалился на пустынную ночную автостанцию. Сержант торопливо потянулся за сумкой…

– Эй, давай помогу! – с усмешкой бросил он соседке, девчонке лет семнадцати, что так сладко и неуклюже спала у него на плече всю дорогу от Владимира. – Где вещи-то?

Спутница неловко перебирала что-то рядом с собой.

– Нет, спасибо, меня встретят…

– Ну, как знаешь, – сержантик засеменил к выходу, догоняя последних пассажиров.

Город отдыхал от жары, воздух наполнялся ночной прохладой. Сигарета казалась лишней. «Покурю, и – домой, домой, на первой же электричке…» Сквозь запыленное окно сержант смотрел на девчонку, что так и продолжала сидеть на заднем сиденье автобуса. «Привязанная, что ль?» – подумалось новоиспеченному дембелю.

– Эй, может, помочь? – прокричал он в сумрак салона. – Что сидеть-то?

Боком – так быстрее – сержант вернулся в конец автобуса. Девчонка, вертя головой по сторонам, пыталась что-то разглядеть в заоконной желтушной темноте. По щекам её катились слёзы.

– Ты чего? Это зачем?.. Не встретили? – Сержант тронул девчонку за плечо. – Пойдем, где вещи-то?

– Я не могу… идти… – Сдавленный голос походил на шепот. В стороне от девичьего силуэта поблескивала сложенная инвалидная коляска.

– Так это… Давай вынесу, – дембель схватил железяку, и задевая колесами обшивку сидений, вынес кресло на перрон. Вернулся, неуклюже обхватил хрупкое, безвольное тело, и бормоча: «Ща, ща, подожди…» осторожно понес девчонку к выходу.

– Ну вот, всё… – почему-то поправив мятый китель, сержант склонился к растерянному лицу. – Ты вот что… Мне ехать надо. Тебя ведь встретят, да?

Девчонка хлопала испуганными глазами, виновато кивая.

– Ну вот! Ты жди тут, а я побегу, у меня электричка… Домой мне надо, домой…

Сержант схватил сумку и быстрым шагом пошел в сторону вокзала. Лишь раз оглянулся на одинокую фигурку…

…С шипеньем закрылись двери электрички, за окном пробежали последние пригородные фонари. Сержант глядел на своё тусклое отражение в заляпанном чьими-то пальцами окне. Ему нестерпимо хотелось вернуться назад – на эти полчаса, что не решали ничего, и решили так много… И не знал он ещё, что сегодняшние девчачьи слёзы будут укором на всю его такую долгую, счастливую, и совершенно презренную в единственном поступке жизнь…

Томик Есенина

Студенческая жизнь для многих памятна не столько учебными предметами, преподавателями, занятиями и экзаменами, а прежде всего общением – весёлым, во многом бесшабашным, но всегда довольно насыщенным и интересным. Что греха таить – конечно же, среди интересов доминировал прежде всего интерес к противоположному полу.  Не потому ли во все времена в любом городе, на любом факультете, у всех – и у девчонок, и у парней один роман перетекал в другой, бушевали невидимые и явные страсти, в один клубок сплетались пылкие встречи, признания в любви, измены, разочарования…

Любовь, казалось, преследовала молодежь повсюду: в ближайших кафешках, в сквере института, в его коридорах, учебных аудиториях, в столовке и, без всякого сомнения, в общежитии – средоточии самостоятельной, как многим казалось, жизни. Да, именно в  общаге чаще всего завязывались как невинные, так и далеко непростые отношения. Вечеринки по серьёзным и не очень поводам,  чаще всего совсем не безалкогольные, сокурсники и сокурсницы, гости – этот водоворот было не миновать, да никто и не пытался.

Приятель мой, с которым жил в комнате, тот ещё раздолбай – часто под хмельком, веселый, и, как говорила одна из сокурсниц, «симпатишный», свою зазнобу, Наталью, называл паровозом. Курила она действительно сверх меры: казалось, сигарета не исчезает из её пальцев и вряд ли хватало ей пары пачек «Родопи» на день. Пристанища она никакого не имела, где училась – никто не знал, просто появилась однажды в общежитии, осталась у какой-то из подружек, скорее всего случайной, да так и осталась в нашей пятиэтажке  на полгода, находя приют там, где застанет её ночь.

Невысокая, красивая, с темными чистыми глазами,  любила она не привычные нам шумные и многолюдные компании, а тихие вечерние посиделки, неспешные разговоры и свои неизменные сигареты. Впрочем, была у неё ещё одна любовь – красное вино, что и служило ей пропуском практически в любую комнату общежития, где можно было найти и скромный ужин, и свободную койку. Сидела тихо, в чужие разговоры не встревала, предпочитая больше слушать, а если её о чём-то спрашивали, часто отвечала невпопад. «Придурочная, что ли?» – гадали студенты, но явная красота Натальи и её безобидность сглаживали это впечатление. Ну, недалёкая, ну, с тараканами в голове. Кто не без греха…

Приятель мой относился к Наталье уважительно, что поначалу многих удивляло, но чуть позже все откуда-то узнали, что эта девица, невесть как попавшая в общежитие, никого к своему телу не допускала, ни с кем не спала, а её «безродность» – последствие каких-то семейных передряг, неразделенной любви или чего-то там ещё. С вопросами к ней никто не лез.

Между тем многие обитатели общежития, в котором жили, на минуточку, почти восемьсот студентов, быстро привыкли к этой двадцатилетней бродяге, которая, тем не менее, каждый вечер заходила в комнату именно к нам чтобы выпить очередную бутылочку вина и неспешно покурить. К кому заходила? Да к приятелю. Собственно, я привык к тому, что поджав ноги и склонив голову к нему на плечо, Наталья смотрит в темноту замерзшего окна, где отражается овал её лица и те самые тёмные глаза – влюбленные, ласковые…

Как-то ранней весной она, зайдя в комнату и неспешно доставая из пачки очередную сигарету, тихо сказала: «Я уезжаю». Закурила, прошла мимо нас к окну, где я вновь мог увидеть её глаза. Но не увидел – она их закрыла. Она плакала…

Никто так и не узнал, по какой причине, с какого такого такого перепуга, куда уезжает, хотя мы с приятелем настойчиво спрашивали об этом. Наталья только грустно смотрела и молчала о чём-то своём. Только спросила: «Вы меня проводите?» Оказалось, поезд отправляется утром, и мы  провели ночь за столом – довольно молчаливо, безостановочно куря и запивая огорчение неизменным вином, которого в этот раз оказалось в избытке.  Если говорили, то тихо, стараясь не трогать неизбежное, а под утро поймали такси и вскорости уже стояли на стылом и пустом перроне.

Стояли долго. Пьяные, шмыгая покрасневшими от холода носами, периодически обнимались, словно ища поддержки друг у друга. Подали поезд. Из вещей у Натальи была лишь небольшая сумочка, порывшись в которой, она достала маленький, очень потрепанный томик Есенина, что-то нацарапала на страничке и протянула мне: «На память!» Я, удивившись, лишь спросил: «Ты любишь Есенина?» «Очень, – ответила она. – Вас тоже очень люблю. Наверное, больше, чем Есенина…»

Вот так и попрощались.

Состав лязгнул, проводница хлопнула дверью и поезд гулко двинулся в неизвестное нам Наташкино будущее. Вернувшись в общежитие, мы с приятелем выпили водки из чьих-то припрятанных запасов и рухнули спать. Ощущения потери не было. Была какая-то безотчетная и тягучая тоска…

Пропажи Натальи никто не заметил. Возникла из ниоткуда, исчезла в никуда – сколько их, таких же тихих и красивых ходили по коридорам общаги, растворяясь впоследствии в обстоятельствах, переменах и суматошном времени – пальцев не хватит перечесть. Но для меня Наталья не пропала – уж не знаю почему, но тот небольшой, разваливающийся от времени томик Есенина 1956 года издания с неровной надписью «Другу!»  до сих пор жив…

Два часа

…Москва, поздняя осень, конец восьмидесятых. Суматошное, голодное время, недружелюбные люди…

Нет, она приехала не ко мне. Тогда были популярны шопинг-туры, в основном автобусные, и преимущественно в столицу. Но не за шмотками, а за едой. Колбаса, то да сё… Трудно теперь и представить…

Да, пожалуй, не ко мне она приехала. Жаль… Позвонила накануне – не смогу ли помочь закупиться в Москве к каким-то праздникам. Особыми друзьями мы не были; более того, она часто издевательски подтрунивала над моей к ней симпатией, но иногда обращалась с какими-то просьбами, и я никогда не мог ей отказать. Вот и в этот раз, услышав в трубке знакомые интонации, безвольно согласился. Да и что могла она купить – одна, за несколько часов – в суетной и стоящей в постоянных очередях Москве?

Утром встретил её с автобуса у метро – раздраженную, уставшую, не выспавшуюся, с темными кругами под глазами: «Не спала в дороге ни минуты…» Одета как-то подчеркнуто простовато, хотя, в самом деле, не гулять же по Тверской приехала, а по делу. Но я был рад ей любой – и в поношенной куртке, и в вечернем платье, и с растрепанными волосами, и с праздничными искорками в глазах. Был рад и вот такой – уставшей. Словом, довольно запоздавшее, насквозь промозглое серое утро, загаженная площадь у павильона метро, унылый свет ненужных уже фонарей – так и начался наш «шопинг».

Три-четыре часа таскал я свою спутницу по тем торговым точкам, где почти не бывали иногородние, где никогда не было томительных очередей. В переулочках Спиридоновки и Баррикадной, в скрытых от людских глаз арках, в неприметных полуподвальчиках, которые были мне знакомы, таились крохотные и по-своему уютные магазинчики, облюбованные коренными москвичами. Блёклые особнячки позапрошлого века и скромные трёхэтажки времен ранней советской власти, мимо которых мы проходили, никак не вязались со столичностью, но она не обращала на это внимания. Главное было сделано: две большие сумки наполнились дефицитной в нашей тьмутаракани провизией.

До возвращения к автобусу оставалось время, и мы потащились ко мне. Войдя в комнату и присев на диванчик, она устало прикрыла глаза и зябко поежилась: «Можно, посплю?» Я укутал её пледом и пятясь, едва ли не на цыпочках, тихо отошел. Она уже спала…

Никогда не видел её спящей. Беззащитной. Доверчивой. С темно-каштановыми волосами, разбросанными по подушке, с непослушными губами и тихим, ровным дыханием. В той, домосковской моей жизни, она всегда была непоседой, или, как говорят сейчас, «зажигалкой», душой компании и большой выдумщицей. А сейчас передо мной было уставшее лицо, чуть размазанный макияж, изредка вздрагивающие веки…

Я сидел и смотрел на её усталый сон и удивлялся: столько лет знакомы, и поди ж ты, такая малость – спящая девушка казалась мне совсем не той, которую я знал.

Отчего, почему? Мы не были близки, я не был влюблен, да и её вечный сарказм в мою сторону никак не мог дать надежду на большее, чем уже есть, и всё же что-то было между нами. Она ведь не сомневалась, что может обратиться ко мне в любой момент, а я знал, что в числе большого количества знакомых девушек она занимает особое место. И она об этом тоже догадывалась. Да, мы знали друг о друге немало, а вот чего-то простого, будничного, узнать не могли – в силу множества обстоятельств.

Так – тихо, почти не шевелясь, я просидел два часа, совершенно неосознанно разглядывая её такое знакомое и совершенно новое лицо, впустую думая о «если бы да кабы», о наших возможных и несостоявшихся отношениях…

…Проснувшись, она немного суетливо, словно извиняясь за доставленные хлопоты, собралась, заранее переживая и долгую обратную дорогу, и новую бессонную ночь. Усаживая свою скоротечную гостью в автобус, я так и не переставал думать, ну почему: долгая дружба, взаимная симпатия, а дальше – ничего? Не состоялось?

Хотя почему – не состоялось? Уже то, что я до сих пор помню те два часа, проведенные наедине со спящей девушкой, говорят о многом. Иначе бы стерлось, вылетело, исчезло, как исчезает то, что кажется нам малозначительным или о чем мы попросту хотим забыть. Разве у вас не так?

Я никогда не напоминал ей об этих двух часах, а она… Она о них никогда уже и не вспомнит…

Татарочка

Мы поехали в Муром, куда были приглашены на небольшой юбилей нашими друзьями. Музыкальный коллектив отмечал свое 25-летие, и по этому случаю в местном театре были организованы торжества, на которые с самых разных регионов съехались и праздные зрители, вроде нас, и гости творческие.

Тесноватое закулисье театра встретило незнакомыми лицами, суетливой толкотней, приглушенными разговорами – до праздника оставался какой-то час. В поисках «наших» артистов и нужной гримёрки мы заглядывали в какие-то двери, где непременно то испуганно спрашивали: «Вы куда? Мы переодеваемся», то качали головой, мол, нет таких, то дружелюбно приглашали присоединиться к наспех накрытому столу. Наконец, нужная гримёрка найдена, и вот уже смех, вопросы «как доехали?» и звяканье откуда-то появившихся рюмок: «Ну, с приездом!» И опять – новые лица, знакомства, улыбки, вопросы…

Небольшого роста, с длинными темными волосами, чуть за тридцать, она скромно стояла в сторонке, не вмешиваясь в происходящее, но рюмочку коньяка в руки все-таки взяла. «За знакомство?» – предложил я, и она, улыбнувшись, охотно согласилась. Подумалось: милашка какая, наверное, татарочка, уж больно лицо симпатичное и запоминающееся…

В ложе, куда нас проводил директор коллектива, я её не увидел. Оказывается, моя новая знакомая оставалась за сценой и отвечала за выход с поздравлениями нижегородских коллективов. Жаль – подумалось невольно.

Концерт – яркий, насыщенный, прошел на одном дыхании, и вот мы уже едем в какое-то кафе на окраине Мурома – на банкет. Застолье, не менее яркое, искрометное, без ненужных расшаркиваний а потому очень дружеское, затянулось до полуночи, и уже было пора возвращаться домой.

На заднее сиденье «Волги» мы сели вместе довольно случайно – татарочке нужно было в Нижний, и начальство решило: «Конечно подбросим! Садись!» Дорога предстояла дальняя, и мы, как это бывает, уже через несколько минут стали непринужденно болтать – о работе, каких-то личных делах, радостях и несчастьях – словом, о жизни. Этот тихий, полушепотом разговор прерывался то таким же тихим смехом, то её светлыми слезами. Видно, что устала она от разговора, и я спросил: «А ты не поёшь?» «Пою. Только редко» – ответила она. «Спой что-нибудь, только на татарском». И она, не смущаясь, и даже охотно, запела, склонив ко мне голову…

Я не понимал ни слова, но этот тихий, обволакивающий голос, необычайная мелодика татарских песен так органично легли на тихий звук мотора, шуршание шин и огни, проплывающие за окном, что захотелось продлить эту и без того дальнюю дорогу. Песня за песней я слушал её, удивляясь открытости моей соседки и собственной готовности воспринимать незнакомую и в то же время такую близкую музыку…

Но вот уже рассвет, и Нижний, и знакомые улицы… Мы молча, как-то по-домашнему обнялись на пустынной площади, и моя собеседница ушла в анфиладу полутемных арок ближайших дворов.

Потом, позже, я узнал, что она вышла замуж за состоятельного татарина, гораздо старше её, и родила, и даже счастлива в своем выстраданном мирке. По требованию мужа удалилась из всех соцсетей, но продолжает работать – скорее для того, чтобы окончательно не выпасть из прежде окружавшего её круга.

Больше я её так и не видел. А песни татарские с тех пор вызывают у меня особое, щемящее чувство…

Мне пора…

Она была длинноногой, высокой девчонкой, чуть угловатой, и вечно в каких-то своих раздумьях. Минимум подруг, максимум учебы и детских увлечений – танцы, вышивание, прочая девчачья ерунда. Не была красивой, скорее милой, и выделялась, пожалуй, только своей стройностью да черными, коротко стрижеными волосами. Трудно было заметить в этом подростке12-13 лет что-то особенное.

Она проходила мимо, всегда чуть склонив голову набок, улыбаясь, и непременно здоровалась – сначала коротким «драсте», потом, став повзрослей, внятным, но обезличенным «здравствуйте» – куда-то в сторону, но всё так же улыбаясь. Училась хорошо, поэтому школьная золотая медаль была вполне заслуженной, и, как оказалось, дала ей путь в престижный университет.

Видел я её в ту пору изредка – могла не появляться неделями, её мама всегда говорила: «Учится она, некогда ей ездить». Тем не менее эти пять лет промелькнули быстро, и наше знакомство – скорее шуточное, чем осознанное, ничего не меняло – всё те же «здрасьте» да разговоры по поводу житейских проблем выпускницы юрфака в большом и шумном городе.

Да, она не любила приезжать в поселок – он был для неё чужим, ничем не держал, поэтому решение обосноваться в городе было вполне логичным. В редкие приезды, стоя у грядок, что окружали её дом, одетая совсем не по девичьи, она копошилась лопатой, мы что-то обсуждали, о чем-то говорили, и её «вы» воспринимал я как должное. Ничего удивительного – старше её на 20 с лишним лет, мне не могло и подуматься, что девочка эта уже выросла, стала совсем взрослой… Между тем так и было.

Однажды мне сказали, что она вышла замуж. Чем было вызвано такое её решение, мне неведомо. Избранником стал одноклассник-балбес, из обеспеченной семьи, но с надутыми от самодовольства щеками. Ниже её, с пустыми глазами, он никак не гармонировал с ней даже визуально – белобрысый, самоуверенный, и, как мне казалось, бестолковый. Развелись они быстро, не прошло и года .

При очередной, как всегда довольно случайной встрече, обсуждая прелести и недостатки её городской жизни, я спросил – а что ж так-то, замуж, как в омут? Она грустно посмотрела на меня и тихо сказала: «Уговорил. Да и вырваться хотела»… Уточнять – куда, от кого – смысла не было. Мама её, хотя человек любящий и ничуть не деспотичный, имела довольно консервативные взгляды, и вряд ли это могло дать молодой девушке необходимую свободу в принятии собственных решений.

Однажды она приехала в первый свой отпуск, и мы всё так же столкнулись – у тех же придомовых грядок, и всё так же я выспрашивал её о чем-то. Она, отвечая, опять улыбалась, но слышались в её ответах уже не отговорки или привитые кем-то штампы, а серьёзные нотки, как бы итог собственных размышлений. Я куда-то спешил, и предложил поговорить чуть позже, «вечером, что ли…» Она немного удивилась, но вполне серьёзно ответила: «Хорошо. Я к вам зайду. Только я не накрашенная буду…» Это ничего, ответил я, давно тебя знаю… Мы рассмеялись .

Особо к встрече не готовился. Вино, кино, домино – весь этот пошловатый джентльменский набор даже не рассматривался. Она не знала, где я живу, и позвонила. Выйдя из подъезда встретить её, я увидел не ту, в мятых штанах и резиновых перчатках девчонку, а красивую, и в чем-то даже элегантную высокую барышню, на розовом лице которой всё так же светилась улыбка. «Я ненадолго, хорошо?» Ну, как пойдет – подумалось мне…

Удивительно, но от чая она отказалась, а вот вина выпить захотела. Мы, сидя на кухне и негромко разговаривая, продегустировали красивую бутылку какого-то сухого и даже моего безымянного домашнего вина, не замечая, как быстро идет время.

Она была красива. Очень красива в своей непосредственности, искренности, и даже смех её, иногда кокетливо приглушаемый ладошкой, был красив и очень добр. Рассказывала она много, охотно, не избегая ответов на вопросы, и поначалу я не понимал – отчего она, обычно немногословная, так расточает слова сегодня, сейчас? И только когда разговор зашел о бывшем муже, когда она рассказала, какая пропасть непонимания разделяла их, да и не только их, понял – ей просто-напросто некому было рассказать всё это.

Иногда её глаза наполнялись слезами – так, чуть-чуть; но она брала себя в руки совсем по-взрослому и через минуту лишь распухший носик говорил о том, насколько больно ей вспоминать ушедшего в другую семью отца, менторские привычки матери, неустроенность и явную бедность прошедшего студенчества, предательство мужа и ещё, и ещё, и ещё… Её не надо было успокаивать, хотя, признаться, очень хотелось погладить по голове, прижать к плечу и прошептать что-то на ухо – совсем по детски, как будто она была ещё той, маленькой девчонкой, но она не приняла бы от меня такую слабость.

Я смотрел на неё и удивлялся – как можно было пропустить это взросление маленького существа, как можно было не увидеть в ней зачатки серьёзного, думающего человека, который вскорости может не согласится, возразить, опровергнуть, имея своё мнение? Я был и удивлен, и рад такой метаморфозе, думая про себя: «Надо же, выросла, и как выросла!..»

На часах было уже далеко за полночь, а общение всё продолжалось, не утихая, не ослабляя нерва, но усталость – спутник любого длинного разговора – всё же заставила замолчать нас обоих. В наступившей неловкой паузе я увидел что-то ещё – по тому, что в руках собеседницы не было суетливости, увидел в темных внимательных глазах, в явном нежелании сказать простую фразу: «Мне пора».

Эту фразу пришлось сказал мне…

Мы молча сели в машину, молча доехали до её дома, остановились… В темноте я видел лишь её абрис, но ощущал, что она смотрит на меня внимательнее, чем это могло быть при обычной нашей встрече. Она явно ждала каких-то моих слов, чтобы не расставаться, чтобы побыть ещё – столько, сколько это возможно – ночь, или неделю, а может, и всю жизнь. Мне очень хотелось остаться с ней, ощутить её тепло, запах волос, ту нежность, что таила она в себе, но я не мог этого сделать. Никак не мог. Я знал, что это обычная трусость – испугаться принять решение, но ещё больший грех – дать этому человеку надежду, ничем не подкрепленную…

Мы сидели молча, глядя в темноту, и её слова, сказанные на выдохе: «Ну, я пойду», стали для меня облегчением. Короткий дружеский поцелуй на прощание, дежурная фраза про «пиши-звони», дверь захлопнулась, и силуэт девушки растворился в вяжущей глаза темноте. Вот и всё…

Думаю, что вскорости она поняла, что облегчение, которое испытал я тогда, в машине, было оправданным и для неё самой. Через два года она вновь вышла замуж за мальчика, который долго и настойчиво её добивался, но через год они тоже расстались. Причина банальна – застала его с какой-то подружкой у себя дома, вернувшись в неурочное время, но теперь, после рухнувшего брака, у неё есть сын. Есть и любимая работа, и купленная на свои деньги «однушка», и мама, которая переехала к дочери…

Она уверена – всё, что теперь ей надо, у неё есть…

Бабьи слёзы

Влюбилась Светка в него ещё в третьем классе, сразу и взахлеб. Старше её, высокий для своих тринадцати лет, плотно сложенный, Лёшка явно выделялся среди сверстников и даже был дружен  со старшеклассниками. Сильный, нахальный, учился он вполне терпимо, хотя, справедливости ради, звезд с неба не хватал. Был заводилой, но даже в примитивных школьных проказах замечен не был.

Как случилась эта влюбленность, Светка помнила хорошо. Однажды зимой, после занятий, к ней по дороге стали приставать недомерки-одноклассники, пытаясь то столкнуть её в сугроб, то засунуть за шиворот горсть снега. Обычные глупости, но Светка от бессилия расплакалась, и лишь появление Лёшки, зло сощурившегося на хохочущую ораву, заставило мальчишек раствориться в заснеженном школьном сквере.

Тихо сказав: «Пошли, провожу», отряхнув школьный портфель, старшеклассник молча довел продрогшую Светку до дома. «Ты не бойся, больше не тронут» – так же тихо сказал он, а на следующий день вся школа знала, что у Светки из третьего «Б» появился защитник.

Фамилию свою, Житомирский, Лёшка унаследовал от отца, а тот – от деда, ребенком спасенного из под немецкой бомбежки в неведомом и таком далеком сорок третьем. Звучавшая немного приблатнённо, словно в  общеизвестном фильме – «Никола Питерский», фамилия, тем не менее, была под стать обладателю. Оказалось, характер у Алексея хотя и был добрым, но не терпел любой, даже мало-мальски проявленной несправедливости.

А Светка… А что Светка? Она, третьеклашка, влюбилась и долгих четыре года едва ли не каждый день ожидала своего защитника после уроков. Никто даже представить не мог, что эту девочку теперь осмелится  кто-то обидеть, но она упорно искала ненужной уже защиты, хитрила, старясь просто быть поближе к тому, кто занял её сердце. Лешка её внимание особо не замечал, скорее позволял проявлять такую привязанность – что, мол, взять с малолетки?

К окончанию школы Лешка окреп, раздался в плечах, после выпускного недолго поработал на местном заводе и засобирался в армию. Провожая его, Светка преданно смотрела мальчишке в глаза и лишь прошептала однажды сакраментальное «Я буду тебя ждать».

Первое письмо  она получила только через три месяца – мятый конверт с лиловым штемпелем и непонятным обратным адресом, хотя уже знала, что Лешка служит в жарком и опасном Афганистане. О службе он ничего не писал, больше отшучивался, но это не отпускало тревогу за него, к тому же письма приходили редко и были короткими. Так и прошли для Светки эти два года – в тревоге и светлых слезах, но наконец-то дождливым осенним вечером Лёшка вернулся – необычайно загорелый, неулыбчивый, но такой долгожданный и родной…

Светку едва узнал. Она вытянулась, по девичьи оформилась и похорошела, ничуть не напоминая ту девчонку, которая, размазывая слёзы, шептала ему «Буду ждать». Да и Светка увидела в его глазах что-то новое – колючее, жесткое, готовое к отпору на любое слово, фразу, поступок.

Он сделал ей предложение почти сразу, как само собой разумеющееся. Перед регистрацией, подчеркивая ответственность момента, Лешка прикрепил на пиджак несколько медалей и орден Красной звезды. Светка увидела их впервые, обомлела, вздрогнула. Что-то ёкнуло у неё внутри, рассыпалось колючим инеем, и она заплакала – прямо перед зеркалом, в загсе, у всех на глазах. Неожиданно пришло осознание того, что ведь могло, могло не случиться этого дня, этой радости, возможности быть рядом с таким любимым и дорогим человеком…

Проплакала невеста весь свадебный вечер. Гости решили, что это обычные эмоции, такое вот неожиданное отражение радости. К слову, они действительно искренне  радовались за Светлану, за новоиспеченного мужа, героя, на груди которого сверкали боевые награды. А Светлана всё вытирала и вытирала свои бабьи слезы, украдкой смахивая потекшую тушь с покрасневших глаз.

Успокоилась она лишь поздним вечером, когда Алексей наконец убрал свой пиджак.  Каким-то чутьём понял: любое напоминание о том, что он мог не вернуться, сгинуть  в  жарком Афгане, наполняет жену невыносимой болью. Тут же, не раздумывая, нашел среди подарков какую-то коробку, сложил награды и спрятал в ящик с отцовскими инструментами.

Нет, он не отказался от заслуженных наград, но с тех пор ни разу их не надевал…

Две фигуры

Сколько мне тогда было? Лет двадцать, наверное…

Город Владимир, осенний вечер, вокзал. Помаргивает тусклый свет в обшарпанном виадуке через железнодорожные пути, шаги дробятся в замкнутых стенах. Не спеша иду на перрон – вот-вот подойдет мой пассажирский до Горького.

Навстречу медленно, очень неуверенно бредут две фигуры – пожилая женщина в обвисшей кофте, в  повязанном по-деревенски, под подбородком, платке, и  высокий седой мужчина, явно нетрезвый. Гулкие стены разносят торопливые причитания: «Ирод, и как тебя опять угораздило?  Говорила  же, не пей столько…»  Жена? Ну да, наверное, жена. С мероприятия возвращаются? Юбилей? Свадьба? Да какая мне разница…

Мужичок что-то виновато бормочет, шмыгает носом, неуверенно извиняется, колени его  подкашиваются и женщина, видимо, уже изрядно уставшая, прислоняет спутника к стене: «Ты уж потерпи, щас придём… Щас, щас…» В её голосе нет отчаяния или нетерпения, лишь руки нервно и в то же время заботливо поправляют нелепую, старомодную фуражку на растрепанной голове мужа…

Оглянулась на меня, словно извиняясь за такую вот ситуацию, и вновь, повернувшись к пьяненькому мужичку, продолжила: «Ну чё ты, растрёпа, вот домой придем…» И как-то всё это звучит виновато, просяще,  будто именно она перебрала за столом, будто её, пьяную, ведут под руки.

Что будет, когда они придут домой, я гадать не стал. Скорее всего, заботливо уложит спать, чтобы утром тянуть свою привычную песню про «я же тебя просила…» Эх, у всех одно и то же…

Поравнявшись, успеваю  заметить, как поблескивают медали на стареньком, но явно парадном пиджачке подгулявшего. Много медалей. И среди них – четыре «За отвагу»! Четыре! Немыслимо!

Пройдя мимо, перед ступеньками перехода украдкой оглянулся. Две фигуры всё так же стояли у стены, а в тусклом свете всё так же поблескивали медали фронтовика…

…Сидя в неуютном вагоне, вслушиваясь в стук колес и рассматривая  равнодушные затылки пассажиров, я думал не столько о герое, который личной храбростью заслужил  четыре самых ценных для солдата награды, а о женщине, что так заботливо беспокоилась о подвыпившем муже.

Быть может, на ту войну она его провожала? Долго ждала, постоянно думая о том, жив ли, изливая свои страхи и тоску в подушку. А может, выхаживала  тяжело раненного парнишку  в госпитале? Или, однажды познакомившись с бравым солдатиком в послевоенную новогоднюю ночь, ответила согласием на его неуклюжее «выходи за меня»? Кто теперь ответит?

Одно ясно, что без любви – обычной, такой простой и понятной, здесь не обошлось.

Фотоплёнка

Соседи, молодая пара, появились в нашем доме неожиданно. Подошли к подъезду с двумя сумками, кивнули, вот щелкнул замок, хлопнула дверь…

Мне, двенадцатилетнему мальчишке, он показался уже взрослым мужчиной, хотя было ему тогда лишь 24 года. Коренастый, улыбчивый и довольно терпеливый к детским проказам, он с первого дня знакомства стал для меня желанным собеседником по самым разным вопросам – от музыки до выбора хотя и далекой, но так или иначе неизбежной профессии.

Она, как толстовская Наташа Ростова при первом своем появлении – некрасивая, большеротая, такая же улыбчивая, как и он, покорила немногочисленных жителей нашего дома удивленно-наивными глазами, смотревшими на собеседников как-то по-особому светло и беззащитно. Не потому ли за несколько дней квартира новоселов – пустая, необжитая и необычайно гулкая, исключительно усилиями соседей наполнилась разномастной мебелью, необходимой утварью и даже занавесками.

Не было ничего удивительного в том, что на долгое время центром внимания местных кумушек стала именно она – уже с небольшим округлившимся животиком, пигментными пятнами на лице и с особым, неведомым в наших краях обаянием. Её полюбили за легкость в общении и терпимость к обычным соседским склокам, за готовность помочь, поддержать и, вот что удивительно, даже за её некрасивость. Да что там, и мне, сопляку, было понятно, какое это сокровище – наша новая соседка.

В скором времени она родила мальчика, которого в случае необходимости смело могла оставить на любого из соседей, и даже на меня, зная, что оберегать малыша в коляске будут не менее зорко, чем она сама.

Через год-другой соседи переехали в большой пятистенный дом, где я был частым гостем. Мне всё так же доверяли в случае отлучки присмотреть и за сыном, и за домом, и трудно теперь, по прошествии полувека сказать, с кем я общался с большей радостью – с её мужем или с ней, с её добрыми глазами.

Когда подрос, он и она принимали некоторое участие в моей судьбе, искренне стараясь выветрить из головы юношескую дурь. К сожалению, безрезультатно. К тому же скоро они уехали в город, так что моя дружба с этой парой рассыпалась по вполне объективным обстоятельствам.

Однажды, уже учась в институте, в толкотне зимней трамвайной остановки я увидел её – изменившуюся, повзрослевшую, но всё такую же некрасивую и столь же обаятельную. Странное сочетание, не правда ли?

В строгом пальто, модной меховой шапке, она стояла в сторонке, казалось, незаметная никому, кроме меня. «Подойти – не подойти», думал я, но не решился. Вырос, изменился, да и с чем мне подходить к ней? С детскими воспоминаниями? Смешно… Да и забыла она, наверное, того мальчишку. Столько лет-то прошло. Так я думал.

Наверное, затерялись бы эти древние уже воспоминания среди других, не менее древних, если б не коробка старых, слипшихся от времени фотопленок, что решил я однажды оцифровать. Среди целлулоидных рулончиков попался и тот, что запечатлел сонный быт нашего дома тогда, пятьдесят лет назад. Знакомые, но уже подзабытые лица давно ушедших людей, и среди них – она, молодая, чуть за двадцать, жизнерадостная девушка…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.