НОЧЬ В АННУНЕ

Странная история околосмертных переживаний старого Вилли Джонса

Автор:

Оуэн Джонс

Переводчик:

Павел Козлов

УВЕДОМЛЕНИЕ ОБ АВТОРСКИХ ПРАВАХ

Авторское право © 2015-2023 год: Оуэн Джонс, автор

Издатель: Megan Publishing Services

http://meganthemisconception.com

∞ ∞ ∞

Все права защищены.

Примечания к разрешению на использование

Настоящая электронная книга предназначена только для личного пользования. Настоящая электронная книга не подлежит перепродаже или передаче другим лицам. Если вы хотите поделиться этой книгой с другими, приобретите дополнительный экземпляр для каждого читателя. Если вы читаете эту книгу, но не купили ее, или если книга куплена не для личного пользования, купите собственный экземпляр.

Спасибо за уважение к труду автора.

КОНТАКТНЫЕ ДАННЫЕ

http://facebook.com/angunjones

http://twitter.com/lekwilliams

owen@tigerlilyofbangkok.com

http://owencerijones.com

Подпишитесь на нашу рассылку для получения новой информации

о книгах и творчестве Оуэна Джонса,

указав свой адрес электронной почты по ссылке:

∞ ∞ ∞

http://meganthemisconception.com

Оглавление

НОЧЬ В АННУНЕ

1 ВИЛЛИ ДЖОНС

2 ПРОГУЛКА ВИЛЛИ

3 САРА

4 АННУН

5 ШКОЛА ПОЗНАНИЯ

6 ЭКСКУРСИЯ

7 ВТОРОЕ ПРОБУЖДЕНИЕ

8 ДОМ В БРИН-ТЕГЕ

9 НОВЫЕ УВЛЕЧЕНИЯ

10 КРУГ ДУХОВНОГО РАЗВИТИЯ

11 ДУХОВНОЕ ИСЦЕЛЕНИЕ

12 ТРУБА ЗОВЕТ

13 ГОРН ПРОПЕЛ

14 ГАЛОП ДЛЯ ПОЧТОВОГО РОЖКА

ГЛОССАРИЙ

— Конец —

ОБ АВТОРЕ

1 ВИЛЛИ ДЖОНС

«Папа, ты уже встал?», — крикнула с порога Бекки в глубину небольшого обшарпанного, погруженного в темноту дома и с грохотом захлопнула за собой входную дверь на случай, если тот еще не проснулся. И тут же пожалела, что не оставила ее открытой. Вонь стояла невыносимая.

«Папа, это я, Бекки! Давай-ка вставай уже!».

Она раздвинула шторы на окне гостиной, которая было довольно большой для старого валлийского сельского дома, и в то же время маленькой по современным меркам. Бекки распахнула их на всю ширину окна и закрепила старомодными шнурками, а потом пошла на кухню в задней части дома.

И сразу стало понятно, откуда взялась такая вонища. Кидди, старая черная валлийская овчарка, смущенно жалась у задней двери.

«Ладно тебе, старушка, ты не виновата. Ему давно пора было выпустить тебя».

Бекки открыла заднюю дверь и невзначай разнесла собачье дерьмо по всему полу.

«Вот черт!», — в сердцах выругалась она, когда от уже подсохшей и только что растоптанной кучи дерьма поднялась новая, еще более удушливая волна смрада.

Едва дверь приоткрылась достаточно широко, счастливая Кидди выскочила в сад; ей не терпелось поскорее удрать от причины своего стыда.

Бекки достала из-под раковины ведро и вонючую тряпку для пола, но ей пришлось вывалить всю посуду на столешницу, чтобы налить воду в ведро в раковине и вымыть пол. За неимением горячей воды и фирменных чистящих средств пришлось воспользоваться холодной водой и мыльным порошком

Резиновых перчаток тоже не нашлось, так что убирать за собакой пришлось голыми руками.

«Черт, черт, черт и еще раз черт!, — чертыхалась она себе под нос. — Этот дом — одна большая помойка!».

Бекки терла коричневую полосу длиной в два фута, и ее шлепанцы постоянно прилипали к полу.

«Надо всю кухню вымыть кипятком», — решила она.

Оставшись довольна результатом своих трудов, Бекки пошла в туалет в саду и вылила воду. Потом она там же в саду вымыла под краном руки и ведро; налила в ведро отбеливатель для унитаза, снова налила в него воды и бросила туда тряпку для пола, чтобы она отмокла и может даже стала чистой.

Она снова пошла на кухню, заткнула раковину, открыла единственный кран, распахнула окно и положила посуду в воду, чтобы она тоже отмокла. . Видно было, что с последнего приезда Бекки на кухне пользовались только сковородой, и все же вся посуда была грязной, как и куча чашек и стаканов для виски и пива.

Бекки знала, что все это значит. Яичница с беконом и чай утром, в полдень или пополудни; яичница с беконом и пиво вечером и немного виски на ночь. Разве можно так жить — Бекки начинала злиться на отца, и ей было жаль бедного старого пса, которому приходится жить в таком свинарнике, хотя отца, похоже, не смущали ни вонь, ни разруха.

Бекки мыла посуду и смотрела на низкий горный хребет в нескольких милях от того, что теперь только с натяжкой можно было назвать садом. А когда-то, когда она еще жила дома, в нем было так хорошо. Она всегда любила горы; впрочем, как и ее мать. Мать Бекки по два-три раза на день мыла посуду, стоя у этого окна, и сорок два года глядя на эти горы.

Бекки с отцом нравилось думать, что теперь, покинув их, она может сколько угодно любоваться горами и бродить по ним. Мать умерла от рака шейки матки пять лет тому назад. Это было как гром среди ясного неба, потому что она никогда не ходила по врачам. Через три месяца после диагноза она умерла; Бекки с отцом пребывали в полном шоке.

Теперь-то Бекки много чего знала об этой болезни, сама сдавала анализы и подозревала, что ее трудолюбивая, стоическая мать знала о своем недуге, но не хотела становиться обузой. А может решила, что лучше умереть и наконец избавиться от тяжкого труда на маленькой, отрезанной от мира, затерявшейся в горах ферме.

«Я и сам собирался все помыть, когда спущусь!».

«Ой! Ты меня напугал! Не подкрадывайся ко мне сзади. Я уже сто раз говорила тебе об этом, папа».

«Умеешь ты поприветствовать своего старого па. Да я и не крался, а если бы даже и так, то кто мне запретит в моем собственном доме».

«Как ты сегодня, па?».

Иногда она переходила на старое просторечие и называла его «па», а иногда они даже разговаривали по-валлийски, но не так часто с тех пор, как Бекки вернулась из садоводческого колледжа, а ее мать умерла.

«Все нормально. Я просто так устаю, что не вижу смысла рано вставать, когда холодно. Лучше поваляться в постели, пока воздух не прогреется на солнце. Чай есть? Во рту все пересохло. Как будто я пахал весь день».

«Нельзя обойтись без этих подробностей? У меня же не десять рук! Пришлось убирать за бедняжкой Кидди, потому что ты слишком «устал», чтобы выпустить ее на улицу, а здесь было такая помойка, в которой нормальный человек есть не станет.

И тебе надо лучше следить за собой, — сказала она, повернувшись и оглядев отца с ног до головы. —«Совсем запущенный вид».

Уильям Джонс стоял перед ней в пижамных штанах и босиком. Седина на полголовы клочками торчала во все стороны, лицо было заспанное. Легкий запах перегара подтвердил, что она была права насчет виски на ночь — с числом стаканчиков до полного комплекта.

«Почисти зубы и умойся, тогда проснешься».

«Мне не нужны твои лекции по личной гигиене, премного благодарен. У меня свой распорядок уже шестьдесят лет, и он меня вполне устраивает. И я не собираюсь ничего менять, ни для тебя, ни для кого-либо другого. Твоя дорогая старушка-мать никогда на это не жаловалась, и ее правила меня вполне устраивают.

«Ну а если тебе нужны все подробности, я как раз шел в туалет. Так что извини…».

И он ушел. Он всегда мылся под краном в саду, если только земля не была покрыта снегом или льдом, а душ или ванну принимал по-прежнему раз в неделю по особым случаям.

Бекки вытерла руки кухонным полотенцем, налила воды в чайник, зажгла газ и поставила чайник на огонь, бросила в заварник три пакетика чая, предварительно убедившись, что он пустой, и вернулась к тарелкам.

«Иди оденься, па, — сказала она отцу, когда он вернулся и потянулся за полотенцем, висящим на крючке за задней дверью. — Я приготовлю тосты, и как раз чай заварится. Иди скорей и не тяни время».

Она подогрела заварник, положила в него пакетики чая и залила их кипятком, потом вытащила пробку из раковины и включила гриль. Как и всегда, еду она привезла с собой, потому что Уильям редко добирался до магазинов, а то, что творилось внутри его холодильника, было ниже всяких приличий. Бекки придется потом заняться и холодильником, но сначала надо позавтракать.

Пока гриль разогревался, она вспомнила о собаке и положила привезенные из дома объедки в миску. В холодильнике наверняка найдется наполовину открытая, наполовину использованная, засохшая банка собачьего корма, но это на потом — Кидди заслуживает угощения, когда оно ей перепадает.

Пока отец спускался по лестнице, Бекки вытряхнула скатерть перед входной дверью, заменила ее на новую и накрыла стол к завтраку.

«Ну вот, совсем другое дело, можешь же хорошо выглядеть, когда захочешь, па».

«Да никто меня здесь не видит, так что какая разница. Ты не добавила пива в плавленый сыр».

«Нет, ты и так пьешь достаточно пива в течение дня, так что на завтрак обойдешься без него».

«Пиво в сыре — это не то же самое, что просто пить пиво, это же традиция. Гренок по-валлийски, вот что это такое. Многовековой валлийский обычай, а тебе нравится плавленый сыр по-английски, без пива».

«В один прекрасный день тебя вдруг посетит чувство благодарности, и я буду в таком шоке от этого, что рухну замертво и отправлюсь к маме в горы. Родители жалуются, что дети неблагодарные, но старики, ну или ты во всяком случае, гораздо хуже».

«Прости, Бекки, — сказал Вилли, глядя на дочь. — Я ценю все, что ты для меня делаешь, правда ценю… Просто старики становятся звнудами. Моя мама, упокой господь ее душу, всегда подливала пиво в расплавленный сыр для моего старого отца, и твоя мама всегда делала для меня то же самое. Когда шестьдесят лет ешь тосты с сыром на пиве, трудно менять свои привычки. Ты же понимаешь, правда?».

«Да, па, а теперь, заткнись, пожалуйста, насчет этого чертова пива!».

«Нууу! Следи за языком, Бекки! Твоя мать не потерпела бы сквернословия в доме, и я не потерплю в память о ней! Это еще одна дурная привычка, которую ты подцепила в том английском колледже».

«Да ну тебя, нет, конечно! Я подцепила ее от тебя».

Уильям не мог решить, правда это или нет, но спорить не стал.

«Чай - чудесный напиток, и сыр — отличный вариант, если вместе это «пробовать иногда»», — сказал он. — По правде говоря, я знаю, что в холодильнике должно быть пиво, но мне лень ползти за ним, пока я не поел».

Он рассмеялся.

«Теперь-то я знаю! Мне и раньше не хотелось заходить туда… особенно в потемках. Кто знает, что там прячется. Еще руку оттяпает!», — и он схватил Бекки за руку.

Она вовремя увернулась и тоже повеселела.

«Почему ты так живешь, па? Никаких причин для этого нет. Ты говоришь о традициях, но у мамы дом всегда был в порядке и чистоте. Она гордилась им и любила его, а теперь… Спорю, она бы постыдилась и зайти в него сейчас».

«Ну, вот тут ты ошибаешься, мисс умница, со своим английским образованием и колледжем. Я частенько разговариваю с твоей мамой прямо здесь, в этих стенах».

«Я знаю, па, но могу поспорить, что она часто укоризненно качает головой, глядя на то, во что ты превратил этот дом. Утром воняло как из выгребной ямы… пиво, виски, собачье дерьмо и старые гниющие объедки. Меня чуть не вырвало!».

«Прости, Бекки, я знаю, что иногда меня заносит. Хотя стимула все равно уже нет. Правда иногда стараюсь. Наверное просто силы воли больше нет».

«Перебрался бы лучше к нам. Мы всегда тебе рады, и сто раз уже предлагали. Этот дом слишком большой для одного, особенно для такого, как ты. Тебе же никогда не приходилось самому им заниматься. Да и не можешь уже, с твоим ревматизмом, больной спиной и распухшими ногами».

«Тебя послушать, так я гожусь только для живодерни. Я знаю, что и ты, и вы все желаете мне добра, но я не могу покинуть этот дом. Слишком многое связано с ним в моих воспоминаниях и в памяти старушки Кидди. Да и твоя мама останется здесь совсем одна, если я уеду».

«Знаю, пап, ты в это веришь, но мне кажется, что если призраки существуют, а я вполне это допускаю, они могут находиться, где хотят. Не пристегнуты же они к одному месту».

«Да кто его знает. Люди часто говорят о каком-нибудь месте или доме с привидениями, так ведь? Я не люблю всякие разговоры про привидения и тому подобное, но думаю, что призраки, как и люди, привыкают к одному месту и там и остаются».

«А с чего бы им привыкать к одному месту? Не вижу никакого смысла».

«Ты права, если поразмыслить. Мы физически привязываемся к своим друзьям, семье, к своему барахлу. Если я завтра умру, это не значит, что ты бросишь все и уедешь жить в Зимбабве. И если на эту старую ферму рухнет метеорит, я тоже не брошу все и не перееду в Шотландию.

Такого точно не случится. Я душой прикипел к этому месту. Потому и живу здесь. А если надо ненадолго уехать, всегда возвращаюсь. Как и девяносто процентов остальных. Только странные эмигранты уезжают надолго, да и то большинство из них едут умирать домой. Поверь мне, призраки, или бестелесные создания, поступают точно так же, как и люди во плоти».

«Ты действительно видишь маму и разговариваешь с ней вот как мы с тобой?».

«Мне трудно ответить на этот вопрос, Бекки. Мы с тобой разговаривали этим утром, но ты была спиной ко мне и не видела меня. Но ты же знала, что за тобой стою именно я. Что я могу тебе ответить? Я никогда не видел ее так, как сейчас вижу тебя, и никогда прямо вот так с ней не разговаривал. Я вижу ее как бы мельком. Например, включаю телевизор и слышу ее голос в своей голове».

«Ты видишь маму по телевизору? Такое показывают в кино, но я никогда не слышала, чтобы это бывало в реальной жизни. Ты не выдумываешь?».

«Нет, я вовсе не это хотел сказать! Я вижу ее силуэт в окне, в облаке пара из чайника или в тени нашего дома. И у меня есть своя теория на этот счет. Твоя мама еще не научилась появляться в этом мире, так что я не знаю точно, что именно я вижу. Понимаешь?».

«Не совсем. Если кто умер, то умер, так ведь?».

«Мы так думаем, но никто из нас на самом деле этого не знает. Проще говоря,… никто не может доказать, что знает. Есть такой человек, который утверждает, что он правая рука бога на Земле, но бог не помог ему доказать это. И все же католические СМИ распространяют его учение по всему миру, как будто это неоспоримая истина. Почему они пользуются успехом в наши дни?».

«Если верить в реинкарнацию, то все мы уже умирали, так что тут нового?».

«Опять же, если существует реинкарнация, то мы уже рождались раньше, но нам все же приходится заново учиться ходить, говорить и вести себя. Может и мертвым приходится заново учиться облекать свою бестелесную сущность в плоть, чтобы являться перед нами. То же самое и с их голосами».

«Тогда почему никто не видит кучу привидений вокруг себя?».

«А может и видят, но не говорят. Христианская церковь очень сильна и в большинстве случаев поддерживает государство, поэтому государство поддерживает церковь. Они поддерживают друг друга, и представители истеблишмента, владеющие прессой и средствами массовой информации, составляют большую часть общества как такового, поэтому все они заступаются друг за друга. Я уверен, что миллионы индийцев каждый день видят призраков и разговаривают с ними. Могу поспорить, что миллионы людей делают это каждый день в каждой стране, но СМИ скорее расскажут о каком-нибудь джихаде или о том, что папа римский поцеловал асфальт. Это заговор, который длится уже много веков или даже больше, как тогда, когда начались гонения на ведьм».

«Ты и в самом деле так думаешь, папа? Звучит немного надуманно, как мне кажется».

«Именно этого они и добиваются! Если можно разрушить твои доводы, высмеивая тебя самого, в не твои доводы, то легко одержать победу. Да, теперь я именно так и думаю, но я совсем недавно пришел к таким выводам. У меня сейчас много времени на раздумья, потому что твоя мать не велит мне покрасить дверь или починить крышу всякий раз, когда я мог бы минут десять передохнуть».

«Мама была не такая!».

«Да как раз такая и была, черт возьми, но теперь ее нет. Ей жилось очень тяжело, и никто из нас не помогал ей в полную силу, так что она заставляла и меня много работать. Пойми, я не говорю, что она была неправа. Мы жили лучше от этого, но она поступала именно так, как я говорю. Поэтому я иногда смывался в пивную, чтобы не сидеть здесь и не выслушивать вечное ворчание - брал себе отгул на пару часов. Она терпеть не могла, когда кто-нибудь сидит без дела. Старая выучка… тогда это было в порядке вещей. Да я и не жалуюсь. Иногда я захаживал в пивную по вечерам, и мне этого хватало, хотя я бывал там гораздо чаще, чем она знала».

«Кстати, о работе, пожалуй я займусь уборкой дальше. Помою линолеум на кухне и вычищу холодильник, а потом мне надо ехать домой и заниматься собственным домом. Поставь стул к кухонной двери, и мы сможем тем временем поболтать».

«Ладно. Я уже не могу нагибаться для уборки, иначе я просто не разогнусь».

«Ты никогда в жизни не мыл пол, а если бы захотел, то купил бы швабру. Раз уж ты упомянул об этом, сделаю тебе подарок на Рождество!».

«Ты слишком хорошо меня знаешь, Бекки, прямо беда с тобой. Как бы там ни было, у нас с твоей мамой было строгое разделение обязанностей. Я работал на ферме, а она занималась домом».

«Да, а еще садом и травами».

«Ну конечно, все это и есть дом. Где мудрые старухи, ведьмы, о которых я уже говорил, и выращивали свои травы, чтобы все в семье были сильными и здоровыми. Это не мужской шовинизм, они сами так хотели, им нужны были эти травы. Так что учи историю, а потом уж критикуй то, чего не знаешь».

«Ладно-ладно, сдаюсь. Так, с полами закончила, а с приличной шваброй управилась бы в два раза быстрее. Теперь холодильник».

Бекки глянула на отца, перекрестилась и открыла холодильник.

“Боже правый!, - воскликнула она. — Да здесь сам черт ногу сломит!».

«Не преувеличивай, — рассмеялся Вилли. — Передай-ка мне бутылочку пива, остальное оставь там, а все другое выброси, если хочешь».

Что она и сделала.

«Ну а теперь мне пора ехать. Вернусь завтра утром поменять постель и убраться в гостиной. Чем думаешь заняться днем? Может тебя куда-нибудь подбросить?».

«Дай-ка подумать… Так, что же в моем расписании мероприятий на этот прекрасный летний день?. Эх, дорогая, кажется я его потерял. И как мне теперь быть? Не могу вспомнить ни одной назначенной встречи. Придется действовать как обычно — пойду с Кидди бродить по холмам, пока не проголодаемся, потом поедим и вернемся домой рассказать маме все, что с нами приключилось на прогулке — сколько кроликов мы видели, сколько змей и сколько людей, которых там никогда нет.

Такой вот план, или подбрось нас до пивной в деревне, а оттуда может кто подбросит нас назад до дома. Муки решений! Никуда от них не деться».

«Смотри сам, папа, но мне надо ехать, и это я знаю точно. Если хочешь, могу завтра захватить с собой твою пенсию, продукты и пиво».

«Хорошо, Бекки. Сегодня мы просто пойдем гулять. А завтра может заглянем в пивную. Спасибо тебе за все труды. Давай я провожу тебя до машины. Передай привет от меня всему семейству. А где мой пес?. Кидди! Кидди! Dewch yma — Ко мне!».

Медленно отъезжая от дома, Бекки слышала, как он зовет собаку, и видела отца с его верным псом в зеркале заднего вида. Она думала о том, как долго еще он сможет жить сам по себе в этой глуши.

Когда Бекки уехала, Уильям вернулся в дом, запер заднюю дверь, взял посох из угла, где он обычно хранился, и снял легкую куртку с крючка на входной двери.

«Пока, дорогая Сара. Я ненадолго», — прошептал он и запер за собой дверь

Собака обходилась без поводка — она всю свою жизнь верой и правдой служила Уильяму. Они любили друг друга так сильно, как только могут любить друг друга верный пес и его хозяин. Уильям и Кидди отправились в путь по одному из своих привычных маршрутов, по которому пять лет назад они бы пришли к своим овцам, а теперь лишь к пустым пастбищам. Уильям по привычке посмотрел на небо и решил, что день выдался что надо - уже в третий раз за это утро.

2 ПРОГУЛКА ВИЛЛИ

Несмотря на больную спину, Уильям наклонился, чтобы пощупать землю. Накануне прошел небольшой дождь, и ему не хотелось пробираться по мокрой траве или скользить по грязи. Земля оказалась мягкой на ощупь, поэтому в тот день Вилли решил идти по дороге и потом к вершине холма, где он жил. Его ферма была не единственной на этом холме, но выше ее не было больше ни одной, так что Вилли называл ее «Пиком Джонса», не по закону, конечно, а потому что ему так нравилось.

По семейным преданиям, Джонсы жили на этой ферме не меньше восьми поколений, впервые поселившись там еще в совсем далеком 1742 году. Одни Джонсы, все из которых были пастухами. Единственным, что изменилось здесь за тысячи лет, была дорога, строительство которой оплатило правительство в первые годы Второй мировой войны, чтобы до вершины холма могли добраться корректировщики огня, высматривающие в небе подкрадывающиеся немецкие самолеты.

Эта затея оказалась пустой тратой времени и денег и стала как бы символом всей войны. Дорога пригодилась только его семье, хотя его дед с бабкой тогда были против - им ну нужны были там никакие пришлые и прочие чужаки. Но переживали они напрасно. Уильям никогда и не видел там больше пары машин в месяц, да и те принадлежали селянам, которые вывозили своих собак побегать на свободе или семью на пикник.

Вилли с женой Сарой делали то же самое для своей Бекки, когда она еще училась в школе. Они старались найти время для таких, как они называли это, вылазок хотя бы раз в месяц. Однако у Вилли никогда не было машины, так что многое зависело от погоды, непредсказуемой, как море.

Горы прекрасно защищали от непогоды с Атлантики, однако ветер, туман и изморось, преодолевшие эту преграду, добирались до Пика Джонса, откуда они спускались вниз по холму и окутывали деревню. Именно это и могло случиться минут через тридцать, пока Вилли и Кидди огибали склон по дороге, уходящей спиралью вверх.

Вилли приосанился и выпрямил спину. Не так давно он обнаружил, что начал невольно сутулиться, когда не обращал внимания на осанку. Ему это было ни к чему. Он всю жизнь пользовался посохом, еще с тех пор, как был мальчишкой. Пастуху никак не обойтись без добротного посоха, да и любителю бродить по горам тоже. Раньше он отпугивал им случайно повстречавшихся на пути змей или подгонял отбившихся овец, но никогда не опирался на него, чтобы было легче идти — не то, что сейчас.

Вилли смотрел, как Кидди мчится вперед по другой стороне дороги — где было безопаснее, подальше от края. Она не любила смотреть вниз, как он, и выбирала для своих лап траву помягче. Кидди учуяла какой-то запах и рыскала в поисках его источника между валявшимися вокруг камнями и валунами. Ей было двенадцать лет, и биологически она была старше Вилли почти на двадцать лет, однако все еще могла носиться с приличной скоростью. И бросаться в прыжке в азарте погони. Это мог быть кролик или заяц, но она также отгоняла змей.

И Вилли с грустью подумалось, что это намного больше того, на что теперь способен он. Сейчас он даже не может приударить за красивой девушкой, но, что еще хуже, и не хочет.. Куда подевались все силы? Он десятки лет бегал вверх-вниз по этому холму, когда было надо, а теперь ему трудно пройти остаток пути с прямой спиной и посохом в руках.

Вот в такие моменты, как сейчас, оставаясь наедине с самим собой, а теперь так было почти всегда, Вилли задумывался о смысле своей жизни.

Через сотню ярдов он подойдет к валуну, где впервые поцеловал Сару и где два года спустя она приняла его предложение руки и сердца и сделала его самым счастливым человеком на свете. Он никогда никому не рассказывал об этом камне, потому что был уверен, что отец сказал бы ему, что раньше этого камня там не было; что армейский бульдозер сгреб все камни в дорогу, а не свалил их вниз.

Он бы сказал что-нибудь такое, чтобы разрушить воспоминания и грезы Вилли о том, что этот гладкий валун был там целую вечность или, по крайней мере, с ледникового периода, что тоже было целой вечностью и навевало романтические мысли. Он не мог припомнить приливов нежности в отношениях между дедом и бабкой, по любой родственной линии, или между своими родителями. Все они были жесткими, суровыми, угрюмыми людьми своего времени, тогда как Вилли повезло расти в послевоенные годы, когда настала пора надежд и процветания. Не то чтобы это как-то коснулось жизни на их холме или хотя бы стало там известно, но из газет и радио было ясно, что зарождается новый мир.

«Давно пора, черт побери!, - вспомнил он слова своего отца. — Может этот чертов мир окажется лучше прежнего!».

Мать Вилли отругала отца за сквернословие, тот взял свою трубку и ушел курить в сад за домом, «чтобы немного успокоиться».

Наконец Вилли добрался до валуна и присел отдохнуть. Кидди положила лапы на камень рядом с ним, уставилась на него своими все еще ясными глазами, обрамленными седой шерстью, и порывисто дышала. Уильям и сам едва мог отдышаться, но все же погладил Кидди, как и Сару много лет тому назад, и Кидди была так же счастлива, как и его будущая, на тот момент, жена.

«Хорошая девочка. Кто у нас хорошая девочка? Ты у нас хорошая девочка!».

И Кидди в знак благодарности лизнула ему руку. Вилли смотрел вдаль, через узкую дорогу, на широкую долину перед ним.

«Отец с матерью говорили мне, что в этих горах и долинах живут ведьмы, феи и эльфы… и мои дед с бабкой твердили то же самое! И я им верил… — сказал он Кидди. — Пока не повзрослел и не выучился.

Тогда мне расхотелось оставаться глупым деревенским пацаном… Я стал новым человеком нового мира, а старый мир был для глупых стариков. Да, как и ведьмы и «Чудесная семейка» — Y Tylwyth Teg. Но, знаешь, забавно, Кидди, девочка моя, чем старше я становился, тем больше смысла приобретали для меня эти старые истории… и что сейчас? Я снова в них верю.

Где ты сейчас, моя прекрасная Сара, в лучшем мире или снова дома? Так хочется, чтобы ты сейчас посидела рядом со мной на этом каменном диванчике, который помнит нашу любовь…”.

Слез не было, и Вилли подумал, что «нормальный» человек сейчас бы заплакал.

«Я слишком похож на отца, чтобы плакать на людях!», — сказал он вслух, но только потому, что на много миль вокруг не было ни единой души.

«Я глупый старый сукин сын, вот кто я такой, да, Кидди? Дурной и глупый старый сукин сын… Ладно, хватит об этом».

Он поднялся с валуна, Кидди обхватила его лапами за бедра, чтобы он снова ее погладил, и виляла хвостом, потому что чувствовала, как настроение ее хозяина меняется к лучшему. Они двинулись дальше, и Вилли снова приосанился.

Спустя полчаса с небольшим они уже шли по бетонке на вершине Пика Джонса или Брин-Тег — Красивой горы, как она называлась на самом деле. Теперь он шел к скамейке, что стояла в углу бетонной площадки. Он все еще помнил небольшой сарай на вершине холма, в котором армейские наблюдатели могли укрыться в непогоду, а когда сарай пришел в негодность, его облюбовали влюбленные парочки.

После многолетних жалоб родителей и нескольких спешных свадеб совет решил наконец снести его. Он до сих пор улыбался, вспоминая письмо, которое какой-то шутник отправил в газету для колонки читателей. Он сравнил сарай с бородавкой на лысине мужика средних лет. Что ж, бородавка исчезла, а в память о ней появилась эта скамейка. Если сидеть на ней спиной к горам, то кажется, что сидишь на вершине мира и видишь все на многие мили вокруг.

Влюбленные парочки по-прежнему приходят сюда, но теперь у всех есть машины и противозачаточные средства, по крайней мере, у большинства из них.

День выдался прекрасный. Как всегда, там было ветрено, но ветер был слабый и лишь слегка обдувал. Он ерошил волосы Вилли, но это лишь бодрило и радовало его - он снова почувствовал вкус к жизни, хотя и знал, что это ненадолго. Как только они покидали это волшебное место, он вновь начинал раздумывать о смысле своей бренной жизни. Вилли понимал этот смысл, когда у него была семья, а потом так ничего и не мог придумать.

«Пошли, моя девочка, пора спускаться».

Для нее это был сигнал к угощению перед обратной дорогой домой. Уильям обычно брал с собой яблоко или плитку шоколада, чтобы хватало сил на обратную дорогу, и не забывал про галеты для Кидди. Она подошла к нему, виляя хвостом в предвкушении угощения.

«Хорошая девочка, Кидди», — поглаживал он ее по голове одной рукой, пока она ела галеты с другой руки. — Ну все, теперь пошли».

Когда Уильям уже вставал, на площадке появилась машина и мигнула фарами. Из нее вышел мужчина возраста Уильяма и юная девочка.

«Привет, Билл. Сколько раз я бывал здесь, и ни разу никого не встретил. Так что я рад, что наткнулся на тебя. У меня сегодня день рождения, и я устраиваю небольшую вечеринку в деревенской пивной. Покажу сейчас внучке великолепный вид с нашего холма, потом отвезу ее домой и отправлюсь туда. Придешь?».

«Не знаю, Дай. Кстати, с днем рождения».

Он помахал рукой девочке, которая стояла за машиной и гладила собаку.

«Тут и знать нечего. Я подброшу вас с собакой на машине. Все лучше, чем пялиться днем в телевизор».

«Это уж точно. Ну, тогда поехали. Дочь утром спрашивала, не подбросить ли меня вниз. Я ответил, что отложу это на завтра, но ты дал отличный повод передумать. Лады!».

«Молодчина! Правильный мужик! Если бы у тебя был телефон, я бы позвал тебя по телефону, но его у тебя нет и не будет, так же?».

«Ни за что! Пустая трата денег… и ничего не работает. То нет связи, то нет чертова электричества».

«Все уже забыли про такие времена, ты живешь в такой глуши. Это как вернуться на сто лет назад… а может и на двести…».

«Не будь здесь этой бетонной площадки, ничего бы не изменилось и за тысячи лет, Дай. Все так же, как было тысячи и тысячи лет».

Дай показал внучке прекрасный вид с вершины холма и пообещал купить ей мороженое. Потом все сели в машину, чтобы ехать вниз.

«От твоей старой собаки потягивает псиной, Билл. Не считаешь, что пора ее помыть?»

«Ни к чему! Это рабочая пастушья овчарка, а не какая-то там болонка. Ей лучше, чтобы от нее тянуло псиной - тогда другие собаки будут чуять ее, а может кому и приглянется, не то что городские кокетки. Старушка Кидди с радостью бросается в первый попавшийся ручей, но я ничем ее не посыпаю и никаким одеколоном не обрызгиваю ради того, чтобы кто-то сказал, что от нее приятно пахнет. Не надо собаку прихорашивать.

На то она и собака — кто хочет завести собаку, должен смириться с тем, что запах от нее совсем не такой, как от нас».

Дай посмотрел на своего друга и согласно кивнул, но про себя подумал, что Вилли и самому бы не помешало слегка «прихорошиться».

Дай заехал в магазин возле деревни, купил внучке мороженого и отвез ее домой, потом они проехали еще немного вниз по склону т остановились у «Брин-Тега», деревенской пивной. На часах было почти четыре.

Уильям вошел в пивную первым и, не заглядывая внутрь, повернулся, чтобы придержать дверь для своего друга. Когда Дай вошел, раздались звуки известного музыкального поздравления «С днем рождения!». Дай и Вилли в изумлении смотрели на нарядно украшенный бар. Хозяин с женой, Гарри и Джойс, спели поздравительную песню, им подпевали десять или двенадцать мужчин и женщин пенсионного возраста.

«Ну вы даете!» — сказал Дай, обращаясь ко всем, когда они с Уильямом уселись на стулья в баре, а Кидди улеглась на своем обычном месте под столом у двери.

«Пинту горького, Дай?» — спросил Гарри.

«Да, будь так добр, Гарри. Кто все это устроил?».

«Это была идея Джойс, а твои друзья помогли нам все здесь украсить. Тебе тоже горького, Билл?».

«Да, спасибо, Гарри. Пойдет».

«С днем рождения, старина! — сказал он, чокаясь со своим другом, когда им принесли пиво. — И долгих лет жизни».

«Спасибо, Билл. И тебе всего наилучшего. Я рад, что ты пришел. Хотя совсем не ожидал всего этого, уж точно. Всем спасибо за все хлопоты и поздравления, — сказал он, вставая и поднимая свой бокал за всех. — Кажется, у меня и не было вечеринок по случаю дня рождения с тех пор, как дети разъехались из дома. Такое внимание очень приятно. Спасибо, Джойс».

Когда первое оживление, вызванное появлением Дая, улеглось, большинство мужчин стали дальше смотреть повтор недавнего футбольного матча, в то время как другие обменивались анекдотами о деревенской жизни и о том, что случается на горных фермах.

«Хочешь сыграть в криб, Дай?».

«Конечно. Ставки как всегда?».

«Да, пенни за очко. Гарри, дай, пожалуйста, карты».

Гарри кивнул и потянулся за колодой. Он знал, о чем они говорили, потому что они играли в криб все девятнадцать лет, что он был хозяином “Брин-Тега”, и, как говорят, еще столько же лет играли в него до того, как пивная стала принадлежать ему.

«Дать Кидди ее любимое лакомство?» — спросил Гарри.

Уильям оглянулся через плечо и увидел, что Кидди часто задышала, услышав свое имя, и как обычно виляет хвостом, когда он обращает на нее внимание.

«Да, будь так добр, Гарри. Это ее награда за то, что она ждет меня, и она ее поджидает».

«Сколько лет она ходит сюда? Десять?».

«Двенадцать, но ее нельзя было назвать завсегдатаем, пока я не продал стадо пять лет назад».

«Уже двенадцать лет. Как быстро летит время», — сказал Гарри, наливая горькое пиво в миску, которую Уильям оставил для нее за барной стойкой, и добавляя в нее воды. Он взял миску и пачку чипсов со вкусом копченого бекона и обошел стойку.

«Вот ты где, старушка», — сказал он, ставя миску на вчерашнюю газету и высыпая на нее чипсы. Кидди терпеливо ждала, виляя хвостом и высунув язык. И как только Гарри перестал гладить ее по голове, она принялась за лакомство.

«Мне нравится угощать ее. Да что там, я жду этой возможности», — сказал добросердечный хозяин пивной.

День пролетел незаметно, и после нескольких партий в карты, большинство из которых для разнообразия выиграл Дай, Уильям стал собираться домой.

«Ты уже уходишь, Билл?».

«Да, пора. Я выпил свои три пинты пива и посидел здесь два часа, а ты обчистил мои карманы — удача именинника, так что пора отчаливать».

«Да ладно тебе, мне понравилось выигрывать для разнообразия. Вот что я тебе скажу, останься еще на час, и я не только куплю тебе пинту, но и дам двойную ставку».

«Даже не знаю», — ответил Вилли, явно обдумывая предложение. Его другу ни разу за день не пришлось покупать выпивку, и у него в кармане лежали девяносто восемь пенсов из денег Уильяма. — Ладно, только сначала выведу собаку на улицу побрызгать. У нее мочевой пузырь уже не такой сильный, как раньше».

«То же самое можно сказать обо всех нас», — отозвался Дай. — Давай, иди, а я сгоняю в туалет».

Кидди облегчилась на парковке, застенчиво отводя взгляд от Уильяма, как она всегда делала, когда справляла свои дела, и направилась в сторону дома. Уильям свистнул и придержал для нее дверь. Она заскочила внутрь, и все снова заняли свои места.

«Мне приспичило, — сказал Дай, протягивая Уильяму колоду карт, чтобы тот снял ее, — и ей, похоже, тоже».

«Она думала, что идет домой ужинать, так что я останусь только на час. Твое здоровье, Дай. Спасибо за пиво».

«Да что ты, пустяки», — ответил Дай.

«Вот теперь я верну свои денежки».

«Держи карман шире! Я тебя уделаю. Удача шепчет, я это чувствую».

Спустя полтора часа и после двух пинт пива Уильям снова встал, и Дай не стал его останавливать.

«Сбегаю в туалет, и мы пошли. Раньше восьми до дома не доберусь. Я уже не такой резвый, как раньше, ты же знаешь. И пакетик арахиса, Гарри».

«Все мы уже такие, старина. Спасибо за урок игры в криб, но на этот раз я чуть было не выиграл. Ты чертов везунчик, вечно тебе везет».

«Это мастерство, мой мальчик! Я сорок лет пытаюсь научить тебя игре. Тебе не кажется, что пора с этим завязывать и переходить на бильярд?».

«Я уделаю тебя в следующий раз».

«Помечтай. Хорошо тебе и дальше отметить свой день рождения. Всем пока, пора ползти на гору и домой».

Вилли оглядел зал, но уже знал, что никто не сможет подвезти его даже до полпути домой. Когда он открывал дверь, Кидди уже была впереди него.

Она обычно шла первой по пути из деревни, а он шел за ней, отставая на два с половиной ярда. Вилли не знал, почему ей нравилось ходить именно так, но подозревал, что она пытается идти побыстрее. Когда они вышли на горную дорогу, Кидди почувствовала себя свободнее и брела впереди, позади или справа от него.

Пять пинт пива теперь было чересчур много для Уильяма, и он стал тихонько напевать себе под нос, чтобы было не так утомительно тащиться в гору. Ему нравилось петь гимны, которые он выучил в школе и в церкви. Вилли не знал ни одной современной песни, кроме песни какого-то Макса Бойса, которую распевали в пивной во время международного матча по регби, и гордился этим. Большинство гимнов он мог петь на валлийском и английском, но ему больше нравилось петь на валлийском.

Сорок минут спустя Уильям уже подходил к углу, за которым был еще один камень, у которого они всегда отдыхали на склоне по пути домой. Вилли нащупал в кармане пиджака пачку арахиса, которую собирался разделить с Кидди, прежде чем они преодолеют короткий остаток пути и наконец доберутся до дома. Останавливаться там на отдых было скорее привычкой, чем необходимостью. Им обоим нравилось делать передышки, чем-нибудь перекусить и никуда не спешить, как заправским пенсионерам. Поворачивая за угол, Вилли забеспокоился, куда подевалась Кидди. На нее было не похоже, чтобы она не подбегала к нему каждые несколько минут.

И потом он увидел ее. Она лежала на земле прямо перед их камнем. Вилли сразу показалось странным, что она не сидит на своем обычном месте справа от него.

Вилли ускорил шаг. Когда он был в пятидесяти ярдах от нее, она дернулась, выгнула спину и затихла. Вилли побежал и стал звать Кидди по имени, но она не отзывалась.

Он упал на колени, сильно ударившись о твердую землю, но слезы текли не из-за этого. Он понял, что у его преданной Кидди случился сердечный приступ, и она не выжила.

Уильям положил ее к себе на колени и расплакался, как плачут дети. Минут через тридцать-сорок он обхватил ее правой рукой и попытался встать, но не смог. Его колени были слишком слабы. Тогда он подполз к их с Кидди камню и левой рукой помог себе подняться. Он сел на камень со своей собакой на коленях, и слезы снова потекли по его щекам.

«Даже арахиса не успела попробовать!» — подумал он. А тем временем боль в его левой руке усиливалась. Грудь сжало как будто железными тисками, и Вилли со стоном повалился с камня на пожухлую траву.

3 САРА

«Где это я? — спросил Уильям, глядя на окруживших его людей. — В больнице?».

«Можно и так сказать. Вы тяжело больны, но с тех пор, как мы вас нашли, вам уже намного лучше, так что есть все основания полагать, что вы полностью поправитесь».

«Спасибо, доктор. В голове какой-то туман. Должно быть с похмелья. Я выпил побольше, чем обычно… У друга был день рождения…».

«Да, мы знаем, но не беспокойтесь об этом, сейчас вам надо прежде всего отдохнуть».

«А Кидди, моя собака, умерла?».

«О ней тоже не переживайте. Она попала в хорошие руки. Мы и о ней заботимся тоже. Скоро вы сможете снова увидеть ее».

«Ничего не понимаю… кто меня нашел? Никто не ходит на гору в такое позднее время. Стало быть, мне сильно повезло… Разве что какая-нибудь влюбленная парочка…».

«Постарайтесь отдохнуть, — ответил доктор. — Вы все узнаете в свое время, но не сейчас».

«Как скажете, доктор. Я так устал. Хорошо, если с Кидди все в порядке… Не знаю, что бы я делал без нее…».

Уильям погрузился в глубокий сон, где ему было тепло и уютно. Кидди стояла у его ног, положив голову ему на колени.

Проснувшись, он почувствовал себя намного лучше.

«Я отлично выспался, — сказал он женщине, стоявшей у его постели. — Впредь буду умнее, нельзя так много пить… хотя в голове уже прояснилось. У меня был сердечный приступ? Поэтому я оказался здесь?».

Женщина подошла поближе, чтобы он мог полностью ее разглядеть.

«Привет, Вилли. Да, можно назвать и сердечным приступом».

Вилли внимательно рассматривал ее лицо и фигуру.

«Вы очень похожи на мою жену в таком возрасте. Только она звала меня Вилли. Такое мое домашнее имя, как бы в шутку. Она никогда не называла меня так на людях из-за, э-э, некоторой двусмысленности, если вы понимаете, о чем я. В те времена женщины были намного скромнее на людях».

«Да, старые добрые и старые недобрые времена, да, Вилли?».

«Ну просто удивительное сходство, даже глазам не верю. Вы могли бы запросто сойти за дочь моей жены или за ее младшую сестру. У вас нет родственников в Брин-Теге?».

«У нас большая семья, так что родственники есть почти повсюду».

Она широко улыбнулась, как если бы загадочно пошутила.

«Чему улыбаетесь? Смелее, мне можно все сказать. Может у меня еда в зубах застряла? Знаете, чем больше мы разговариваем, тем больше у меня такое чувство, что мы встречались раньше».

«Ты действительно не узнаешь меня, Вилли? Могу точно сказать тебе, что мы не просто встречались, а была еще куча всего другого. Если выражаться иносказательно!».

И она громко рассмеялась.

«Сара? Но как такое возможно? В смысле, если ты Сара, то значит я тоже умер?».

«Разве, Вилли? Кому ты рассказываешь. Только сегодня утром ты говорил Бекки, что мы с тобой частенько общаемся в доме».

«Говорил, но это совсем другое… Сейчас я вижу тебя и разговариваю с тобой, как будто ты действительно здесь…».

«Я действительно здесь и есть. И никогда не уходила. Хотя могла бы… как многие другие, может даже большинство, но как оставишь вас в одиночестве. Как ты мог подумать такое?».

«Нет, просто я думал, что наверное придется заново учиться, как нам общаться друг с другом…».

«Да, в этом есть доля правды, должно быть желание увидеться, поэтому большинство людей видят только своих друзей и родственников».

«Так, э-э, мы действительно можем быть вместе?».

«А мы и так вместе…».

«В смысле, на самом деле вместе…, э-э, как муж и жена… как раньше».

«Боюсь, что нет, Вилли, пока еще нет. Сейчас между нами преграда, которую никто из нас не может преодолеть, но однажды она рухнет. Это я могу тебе обещать».

«Ты имеешь в виду, когда я умру?».

«Если хочешь так выразиться, то да, но мы не любим это слово. В нем так много негативного смысла, тебе не кажется? «Мертвец» — вот, я произнесла его, но оно звучит как отрицание или как неприличное слово. Неприятное, ненужное, да и есть более подходящие слова, чтобы сказать то же самое. Понимаешь, о чем я? Разве я похожа на мертвеца? Плоть отваливается от моих костей? Глаза вылезли из орбит? Я похожа на зомби из “Ходячих мертвецов»?».

«Нет, ты такая же красивая, как всегда».

«Спасибо, Вилли. А с чего бы мне выглядеть иначе для своего любимого мужа?».

«Не могу себе представить».

«Вот и я не могу. Почему люди думают, что призраки только этим и занимаются? Это в самом деле выше моего понимания - да, по сути, и всех нас».

«Ну раз ты так говоришь… Считай, что я забыл это слово».

«И правильно. Спасибо, дорогой».

«Так и что, Сара, если мы ничего не можем э-э делать вместе, то как быть? И вообще, где мы находимся?».

«Мы в том месте, которое люди в этой части мира называют Аннун. Ты наверняка слышал это название раньше».

«Ад? Господи, я не думал, что мы с тобой попадем в ад!».

«Нет, это не ад. Когда ранние христиане узнали, что мы, кельты, верим, что Аннун находится под землей, они пытались убедить нас в том, что это то же самое, что они называют адом, но это не так. На самом деле такого места как ад не существует. Если сказать точнее, мы находимся под горами и холмами, и в них самих, которые окружают наш прекрасный дом. Однако в некотором смысле это тоже только иллюзия. Мы можем находиться где угодно. Так понятнее?».

«Яснее ясного, любовь моя».

«Далеко не все сразу улавливают эту мысль. До некоторых это доходит как до жирафа. Помнишь того, кого на Земле называли королем Генрихом VIII? Так вот, он здесь уже лет четыреста пятьдесят, по моим подсчетам — ты же знаешь, что я никогда не была сильна в истории. Короче, у него есть валлийские корни, так что мы взяли его сюда еще задолго до моего появления здесь, и вот он все еще бродит, покрикивает на людей и командует ими.

«Я король Англии, — кричит он, — все на колени!».

Мне не следует смеяться, но это так смешно. По большей части никто не обращает на него внимания или стараются не попадаться ему на глаза, но некоторые шутники кланяются ему или делают реверанс просто ради смеха. Здесь несколько таких психов, как он.

Хотя большинство новичков просто на лету схватывают, что к чему и почему. Если хочешь, я потом покажу тебе это место».

«Конечно, Сара. Было бы здорово. Когда я смогу вставать и ходить после сердечного приступа?».

«Сначала тебе надо как следует отдохнуть, но здесь никто и ничто не угрожает твоему здоровью. Уж поверь мне».

«Я верю тебе, Сара, и всегда верил. Ты мой лучший друг. Кстати, вспомнил… Доктор сказал, что попозже я смогу увидеть Кидди. Уже можно?».

«Можно, если хочешь. Ты достаточно окреп. Минутку».

Сара встала и открыла дверь, которую Вилли до этого не замечал. Кидди пулей влетела, виляя хвостом.

«Привет, моя девочка, как ты?».

Кидди вскочила на кровать и легла рядом с ним… Уильям хотел погладить ее по голове, но руки его не слушались.

«Она была для меня таким утешением с тех пор, как ты, э-э, ушла».

«Я знаю, но ты никогда не был по-настоящему одинок и после моего возвращения сюда, всегда кто-нибудь был рядом».

«Я был уверен, что ты там, со мной, а больше никого не чувствовал».

«Ну что ты, там многие с тобой… твои родители, оба твоих деда с бабками по обеим родственным линиям, та девочка, которой ты нравился в школе — я уже забыла ее имя…».

«Глэдис…».

«Точно… и многие-многие другие».

«Я их не замечал, я стремился увидеть только тебя, любовь моя».

«Ох и льстец, но спасибо на добром слове. Такое все еще приятно слышать. Считается, что здесь нам надо забывать о земных радостях, но все согласны с тем, что на это уходят годы и годы… Кстати. Почему ты так запустил наш прекрасный дом? Теперь он как обшарпанная помойка. Бекки просто святая - так заботится о тебе. Разве ты не понимаешь, что у нее есть своя семья, о которой тоже надо заботиться? Я стараюсь больше не испытывать чувства стыда и смущения, но тебе удалось их вернуть. Я не знала, что и сказать, когда видела, что другие вроде меня собираются навестить тебя. Серьезно, Уильям, тебе надо лучше заботиться о себе! И бедной старушке Кидди тоже пришлось жить в этой помойке. Тебе должно быть стыдно, Уильям, за то, что твой друг вынужден жить в таких условиях».

«Прости меня, старушка, — сказал Вилли, снова пытаясь погладить Кидди по голове. — Это я про собаку, а не про тебя, Сара. Я просто никогда не думал о том, что это может ей не нравиться, или что мои друзья и родственники увидят, как я живу. Хотя сейчас мне стыдно об этом подумать».

«Так и должно быть, но ты особо не зацикливайся на этом, просто живи и учись жить. Таковы правила игры».

«Так значит и мои родители здесь?».

«Да, где-то здесь, но не знаю, где именно. Впрочем, я могу узнать, если хочешь».

«Нет, пока не надо, может мы встретимся с ними позже, когда пойдем прогуляться».

«Хорошо, дорогой, я поговорю с ними потом».

«Я только что заметил, как Кидди помолодела… ни одного седого волоска. Я тоже выгляжу моложе?».

«Лучше я кое-что объясню тебе насчет этого. Здесь, в Аннуне и подобных местах, внешность прежде всего отражает твой внутренний мир, твою настоящую сущность. Поскольку мы не облечены в брнную плоть, как когда-то при земной жизни, мы можем являться в своей сути и даже в какой-то мере меняться усилием воли, хотя большинство из нас, спустя какое-то время, это уже не волнует. Гораздо проще изменить свое отношение к тому виду, в каком ты являешься, чем постоянно думать о том, как ты выглядишь со стороны.

Короче говоря, живые, те, кто остались в верхнем мире, помнят нас в том виде, в каком мы были, когда умерли, поэтому ты не сразу узнал меня, хотя я и назвала тебя ласковым именем, которым обычно звала тебя дома. Понимаешь, что я хочу сказать? Когда я возвращалась в дом, мне приходилось прилагать усилия к тому, чтобы принимать облик согбенной старухи — чтобы ты меня узнавал и не пугался.

Поверь мне, долго сохранять чужой облик — тяжелый труд. Это требует много сил и много практических умений, поэтому я и говорю, что лучше меняться внутри. Но все же, если очень надо…».

«Так вот почему ты все время мерцала и исчезала?».

«Я и не знала, что это так выглядит со стороны, но наверное да. Это действительно очень сложно. Я старалась удержать облик, хотела что-то сказать и забывала о том, как я выгляжу. Ну, теперь мне больше не придется с этим мучиться при общении с тобой».

«Извини, ты не ответила на мой вопрос… Я опять молодой и красивый?».

«Для меня да, дорогой, а короткий ответ — нет. Ты по-прежнему в своем теле, а оно уже старое, со всеми последствиями… Дряблая кожа, слабые мышцы, искривленный позвоночник, седые волосы, отвисший жирок…».

«М-да, какую яркую картину старого урода ты нарисовала».

«Извини, но мы здесь привыкли работать над своим внутренним миром, и одно из правил - говорить правду… а ты как раз спросил. Поверь, я не хотела обидеть тебя. Так или иначе, твое физическое тело как бы сформировало в себе твою настоящую сущность, поэтому без освобождения от него и без тренировки ты здесь выглядишь точно так же, как и в верхнем мире.

Хотя нет, не совсем так. Здесь ты на самом деле не таскаешь за собой свое физическое тело, поэтому можешь чувствовать себя легче, проворнее, энергичнее, а от этого счастливее. Скорее всего ты будешь ощущать себя лет на двадцать моложе, когда мы потом пойдем прогуляться».

«В любом случае жду не дождусь… Но погоди-ка! Если я не умер, э-э, прости, если я еще жив, а ты так и сказала, —. Сара согласно кивнула, — то где мое тело?».

«Оно в больнице».

«Так и доктор только что сказал мне, что я в больнице».

«Сказал, но он всего лишь согласился с тобой, чтобы самому не вести эти разговоры. Мы решили, что будет лучше, если я сама поговорю с тобой».

«Значит ты хочешь сказать, что я не в больнице, а мое тело… где-то еще?».

«Да, но и это место можно назвать больницей, если хочешь. Ты восстанавливаешь жизненные силы после очень тяжелого удара. Только мы здесь не занимаемся физическими телами. Твоя вторая половина находится в больнице «Кардифф Хит».

«То есть, милях в сорока отсюда, а я здесь, под горами?».

«Да, если сильно упрощать, но по сути так и есть».

«Так оно ко мне вернется? Или я к нему».

«Конечно. Ты воссоединишься с ним, когда обе половины тебя достаточно окрепнут. Это не долго».

«Ладно, меня это не волнует… на самом деле, как ни странно, меня вообще ничто сейчас не волнует…».

«Хорошо, — улыбнулась Сара, — именно это нам и нравится».

«Просто у меня куча вопросов. Как я сюда попал? И как мое тело попало туда?».

«Неплохие вопросы.

Сначала о тебе, а потом о твоем теле, потому что это две разные истории. Как ты уже знаешь, время от времени я навещаю тебя, днем или ночью, чтобы узнать, как твои дела. Так что я знала, что ты пошел в пивную с Даем, на том и успокоилась. Спустя какое-то время я заглянула домой, увидела, что тебя там нет, и отправилась в деревню. И наткнулась на тебя и Кидди у того старого валуна. Тогда я как бы «привела тебя в чувство», выражаясь понятными тебе словами, и призвала отсюда помощь. С этой помощью ты оказался здесь, со мной, потому что я знала, что твое время покинуть тело навсегда еще не пришло.

Но твоему телу мы помочь не могли, поэтому я поспешила к Бекки, которая уже спала, и заговорила с ней во сне. Боюсь, я ее немного напугала, потому что мои слова привели ее в ужас. Она разбудила мужа, Джона, и рассказала ему, что ей приснился страшный сон, в котором ты упал без сознания по пути домой из пивной — «смертельно пьяный», — кажется так она выразилась.

Как бы там ни было, она не отставала от Джона, пока он не сказал ей, что присмотрит за детьми, а она пусть съездит проверит дом. Не стану говорить тебе, как они выражались по поводу того, что у тебя нет мобильного телефона. Бекки довольно быстро нашла твое тело — я стояла над ним как указатель и все время прыгала вверх-вниз. Не знаю, как ей удалось усадить тебя на заднее сиденье, но она это сделала, а мы с помощником немного ей помогли. Потом она положила Кидди в багажник и отвезла тебя к врачу, который тоже уже спал.

Ты вызвал настоящий переполох в деревне, скажу я тебе, сегодня только и разговоров, что о тебе».

«Мои пятнадцать минут славы, а?».

«Что-то вроде этого.

Ну, в общем, Бекки осталась при твоем теле и отправилась с ним в больницу — она и до сих пор там. Бедняжка без устали молится и плачет, а Джон похоронил Кидди в саду за нашим домом. Никто уже не мог помочь ей; она покинула земной мир, но ты за нее не беспокойся. Она весьма счастлива, да, девочка? — Сара наклонилась, чтобы погладить Кидди. — Животные быстро восстанавливаются, потому что у них нет никаких предрассудков, мешающих видеть истину».

«Да, Кидди замечательная девочка. Она была таким большим утешением для меня с тех пор, как ты ушла из жизни, э-э, или перешла в иной мир».

«Заменил меня собакой, а? Как переменчивы мужчины! Шутка! Я рада, что она была там, с тобой. А что касается смерти, называй как тебе удобно, как лучше всего можешь выразить свое отношение к ней».

«Когда пойдем? Мне не терпится посмотреть этот твой подземный мир».

Вилли высунул ноги из-под простыни и заглянул под нее.

«Но я же совсем голый».

«Твоя одежда в шкафчике в больнице, а если ты про свой вид здесь и сейчас, то на тебе не только одежды нет, на тебе вообще ничего нет».

«Как же, есть. Эта простыня».

«А я ее не вижу».

«Ну и что это тогда?» — спросил Вилли, приподняв угол простыни.

«И простыня, и кровать, на которой, как ты думаешь, ты лежишь, — все это плод твоего воображения, но не моего. Поэтому ты это видишь, а я нет».

«Как это, Сара?».

«Когда ты очнулся, ты решил, что ты в больнице, поэтому ты принял тех, кто стоял вокруг тебя, за врачей и медсестер. Кроме того, пациенты в больнице лежат на кроватях под простынями, ты это и увидел. Но мы знаем, что ты не в больнице для физических тел, и что ты не лежишь на кровати накрытый простыней, потому мы этого не видим. Ты видишь то, что ожидаешь увидеть».

«Значит, все эти люди видели меня, э-э, в чем мать родила?».

«Я не знаю, каким они тебя видели. Это зависит от их уровня развития и того, что они хотели увидеть».

«Значит, ты тоже голая?».

«А что ты видишь, Вилли?».

«Странно… Когда я только заметил тебя, ты была в белой форме медсестры, а когда я понял, кто ты, на тебе была та же одежда, что и сейчас — длинное белое платье и венок из белых цветов в волосах, как корона. И еще странно, что я не заметил, когда ты переоделась…».

«Потому что я не переодевалась, это произошло в твоем сознании, поэтому все случилось мгновенно, но только в твоей голове. Дело в том, что для тебя я могу быть в той одежде, в какой ты хочешь меня видеть. а для себя я могу быть одета так, как я хочу, поэтому разные люди видят нас в одно и то же время в разном облачении. Ты в этом еще неопытный, но быстро научишься, когда будешь жить здесь.

Мне нравится длинное белое платье и венок, так что пока побуду в таком виде. А что касается тебя, Вилли, просто представь, что на тебе надето то, что тебе нравится — так и будешь выглядеть, по крайней мере, для себя. Когда научишься и приобретешь опыт, сможешь являться другим в том облачении, в каком ты хочешь, и все будут считать, что именно так ты и одет.

Как ты себя чувствуешь, любовь моя? Достаточно окреп для прогулки?».

«Да, чувствую себя на все сто. И мог бы съесть целого быка. Тебе нравится моя одежда?».

«Какой ты смешной, Вилли! — улыбнулась Сара. — Я только что сказала тебе, что не вижу никакой одежды. Я вижу только своего любимого Вилли».

«Ммм, постараюсь особо не вдаваться в это, иначе я никогда не наберусь смелости выйти на улицу. Может сначала поедим?».

«Где, здесь или когда пойдем гулять?».

«Наверное лучше, когда пойдем гулять».

«А ты хочешь есть?».

«Как голодный волк», — ответил Вилли, потирая живот.

«Точно?».

«Откровенно говоря, нет, — задумчиво отозвался Вилли. — Кажется я совсем не голоден. Во всяком случае, моему телу еда не требуется, а мозг подсказывает, что пора есть. Может, когда нет тела, есть не хочется?».

«Хочется, просто врачи в больнице подкармливают тебя капельницей. Но ты все еще не отделен от своего тела, так что можешь чувствовать голодные спазмы в желудке. Однако уверяю тебя — ты не голоден. Не то чтобы это мешало нам поесть, если хочется. Мы просто отвыкаем от этого. Так что, если хочешь, я принесу тебе что-нибудь перекусить, только скажи».

«Ладно, пока на этом и остановимся. А дальше видно будет. Прошу, дорогая», — сказал Вилли, распахивая дверь перед Сарой.

4 АННУН

Закрыв за собой дверь, Уильям обернулся и увидел Сару, которая стояла посреди бескрайней землисто-красной пустоты. Она вопросительно улыбалась ему, явно чего-то ожидая.

«Это и есть Аннун?» - спросил Вилли.

«Да, а чего ты ожидал?» - ответила Сара.

«Не знаю, да и не знал, чего ожидать…».

«Так значит ты ничего не видишь? Оглядись, что ты видишь? Скажи мне…».

«Как ты и сказала, ничего, одна красноватая тьма».

«Многие из гостей так это и описывают. Другие говорят, что видят сцену из средневековья или что-то вроде скандинавской Вальхаллы…».

«Из средневековья? Ну и дела!».

Вилли оказался в настоящем средневековье. Они стояли во дворе какого-то средневекового замка, заполненного рыночными торговцами, лошадьми, крупным рогатым скотом, овцами, собаками, взрослыми и детьми.

«Потрясающе! Откуда все это взялось?».

«А все здесь всегда и было — те же люди и животные, те же повседневные дела. Просто ты их не видел, потому что не ожидал их увидеть. Теперь ты знаешь, что они здесь есть. Они проживут свою жизнь на твоих глазах, а ты свою — на их».

«Кажется, я начинаю что-то понимать. А свет откуда?».

«Из твоего воображения, или из твоих ожиданий. Ты увидишь еще немало источников света. Воображение может показать их тебе в виде факелов, окон или даже небесного света».

«Да, теперь вижу, но если они не настоящие, то что это такое?».

«Сам подумай… Ну и?».

«Гор нет, и нашего мира нет… А, понял! Ничто не мешает солнечному свету… Верно!».

«Ничто не мешает солнечному свету, так и есть, ну так и самого солнца в нашем мире тоже нет. Да и не нужен нам свет, чтобы что-то видеть. Он рождается в воображении, потому что люди думают, что он им нужен или обязательно должен быть, или потому что свет дает им утешение или напоминает о земной жизни. Довольно глупо, но люди и в самом деле глупы. Да и мы тоже. Тут и спорить не о чем — каждый из нас занимается чем-то бессмысленным, создает что-то бессмысленное только потому, что так принято.

Как вон те люди - одни продают еду, а другие ее покупают. Неужели они думают, что им нужны деньги в загробной жизни? Или как вон те мужчины, которые собрались выпить в таверне на том конце площади. Они отлично проводят время, общаются с друзьями, но пока не понимают простую истину — для этого не обязательно пить пиво или эль. У них теперь просто нет тех частей тела, на которые влияет алкоголь… И они бы знали это, если бы удосужились хоть немного подумать, но они застряли в наезженной колее, хотя и безобидной».

«Так они никого не обижают, значит и вреда нет».

«Вреда-то нет, но и пользы тоже. Видишь ли, здесь ты не можешь навредить никому, кроме самого себя. Они впустую тратят свое время».

«Да брось ты! Пара бессмысленных часов, проведенных за кружкой пива с веселыми друзьями уж точно никак не может повлиять на их духовное развитие!».

«Так я и не спорю с этим. Я не против веселья с друзьями и даже пива, но ты не знаешь, как долго они там сидят. Уже лет пятьсот. Как чокнутый Генри. За пятьсот лет обычно можно прожить две, три или даже пять телесных жизней. А они все эти жизни выбрасывают на помойку… Только подумай, сколько добра можно было сотворить за это время. Это никому не причиняет вреда; это просто жалкая жизнь впустую… вот и все».

«Ты права, с твоих слов я все понимаю. В верхнем мире мы накачиваемся пивом, хмелеем и идем домой… а пятьсот лет — тут уж нечего сказать…».

«Честно говоря, я не знаю, как долго они там сидят, но ходят слухи… а что касается выпивки в верхнем мире, излишества — это всегда плохо, где бы это ни было.

Ну да ладно, хватит об этом. Хочешь здесь получше осмотреться, Вилли?».

«Как ты называешь это «здесь», Сара? И насколько оно велико? Вроде как не слишком большое, чтобы места хватало всем душам, собирающимся здесь за тысячи лет, если я правильно выражаюсь».

«Да, «души» и есть верное слово. Вижу, что ты еще не вполне понимаешь принцип небытия, но это неважно. Все мы продвигаемся вперед в своем темпе. Побывав в этом месте, большинство людей здесь, скажем, в Уэльсе, называют его Аннуном или иным миром, хотя раньше могли называть его по-другому. Именно это место, где мы сейчас находимся, это что-то вроде столицы Аннуна, и тоже называется Аннун. Что касается его размеров, я не думаю, что кто-то точно знает, насколько Аннун велик. Места хватает для всех желающих.

Однако это число может быть намного меньше, чем ты себе представляешь, потому что люди все время перерождаются, а некоторые просто идут дальше. Еще такой момент — ты видишь меня как свою жену ростом пять футов пять дюймов и весом восемь стоунов, с которой ты когда-то жил, но на самом деле я совсем не занимаю никакого места. Я просто так выгляжу, но это иллюзия, как я уже говорила тебе.

Все сущее, или, по крайней мере, его формы — это иллюзия, призванная облегчить жизнь новичкам… а пьяницы, покупатели и торговцы не продвинулись достаточно далеко в своем развитии, чтобы понять, что то, чем они занимаются, глупо и бессмысленно. Так понятнее?».

«Пойму, не сомневайся. Хотя я, конечно, завидую этим мужикам. Я бы принял на грудь пинту пива и закусил пастушьим пирогом.

Вот уж было бы о чем рассказать парням в “Брин-Теге” — как я пил пиво и закусывал пирогом на «небесах» вместе со своей женой. Пошли!».

Они пересекли площадь и вошли в трактир, передняя стена которого выходила во двор. Пятеро мужчин, сидевших за столом, мимо которого им пришлось проходить, чтобы добраться до своих мест, смотрели на Вилли подозрительно, а на Сару похотливо. Вилли и Сара сели рядышком лицом к проему в стене. Вскоре к ним подошел хозяин.

«Милости прошу, сэр, мадам. Что желаете?».

«Сара?».

«Мне ничего не надо, спасибо. Я не хочу ни есть, ни пить».

«А, да, верно, я понял. Гм, а мне пинту лучшего горького пива и пастуший пирог».

«Горького?».

«Он имеет в виду эль», — пояснила Сара.

«Эль у меня есть, а что такое пастуший пирог? Это же не какая-нибудь модная роялистская иностранная гадость? Я не обслуживаю роялистов. Мы все здесь добропорядочные пуритане, и драки мне ни к чему. Если вы роялисты, прошу вас и вашу даму любезно пойти в другое место».

«Мы не роялисты, добрый человек, — сказала Сара. — Мы тоже добропорядочные пуритане, а пастуший пирог — так наша дочь называет блюдо, в которое кладется хлеб, сыр, лук, яблоко и все, что найдется в доме. Просто в нашей семье это называют так».

«О, тогда я спрошу, что моя благоверная может наскрести для вас».

Пятеро мужчин за столом пристально следили за происходящим, но, как только хозяин удалился, вернулись к своим разговорам.

«Пуритане и чертовы роялисты? Это про Оливера Кромвеля? Ты права, почти пятьсот лет назад».

«Да, молва ходит такая».

Спустя пару минут хозяин поставил перед ними глиняный кувшин с пенистым пивом и деревянное блюдо с едой.

«Такой ваш пирог?».

«Да, превосходно, спасибо».

«Надо запомнить — пастуший пирог. С вас три пенса, сэр».

Вилли бросил виноватый взгляд на Сару.

«Я и не подумал… Про деньги! У меня же пусто в кармане».

«А ты проверь. Сунь руку в карман, утром я видела там три новеньких блестящих пенни».

Вилли сунул руку в карман и нащупал там несколько знакомых на ощупь монет. Он вынул их и отдал поджидавшему оплату хозяину трактира. К удовольствию обоих, ситуация благополучно разрешилась.

Пока Уильям ел и пил пиво, Сара с улыбкой смотрела на него, время от времени покачивая головой.

«Вкуснее не бывает! Никогда не пил и не ел ничего лучше…, э-э, в смысле, с тех пор, как ты, дорогая, перешла в этот мир».

«Ну и льстец! Давай выбираться из этого излома времени — здесь у меня какое-то гнетущее, фарисейское и весьма печальное ощущение, а ты как?».

«А мне здесь очень даже нормально. Был бы я один, подсел бы к той мужской компании и спросил, как идет война».

«Война, которая закончилась лет четыреста шестьдесят пять назад? Тебе это интересно? Не сомневаюсь, что ты знаешь о ней намного больше, чем они. Что бы ты еще хотел посмотреть?».

«А здесь есть часовня? Глупый вопрос, конечно, но мне всегда нравились красивые церкви».

«Почему глупый? Если есть трактиры, значит должны быть и церкви».

«Отлично, тогда пошли».

Они снова пересекли двор и остановились перед готической церковью, которую Вилли раньше не заметил.

«Только не говори, что ты ее не видел. Тебе придется к этому привыкнуть. У нас здесь много церквей и часовен всех конфессий, но эта, как мне кажется, тебе понравится больше всех».

«Ты меня знаешь, Сара. Я не люблю слишком помпезные храмы. Давай заглянем внутрь».

Уильям пропустил Сару вперед и вошел вслед за ней. Это была типичная валлийская городская часовня середины девятнадцатого века. Такая, в какой Уильям хотел бы побывать, если бы удалось выбраться в Кардифф или куда-то еще. Он жестом пригласил Сару сесть на заднюю скамью, и сам сел рядом с ней. Впереди молились трое прихожан, но они не обратили на Вилли никакого внимания, хотя его все равно больше интересовали витражи. В витраже побольше был изображен Иисус на кресте, а в том, что поменьше — Мария с младенцем.

«Какой здесь покой и умиротворение, — сказал Вилли. — Чудесное место. Хотя мне бы и в голову не пришло, что люди будут молиться на небесах».

«Здесь еще и не такое бывает, — ответила Сара. — Многие из тех, кто ходит в церковь, даже не знают, что они уже умерли. Я имею в виду, что такое происходит со многими, но хуже всего дела обстоят с богобоязненными стариками. Некоторые из них знают, что перешли в иной мир, но никак не возьмут в толк, почему их не встретил святой Петр у ворот. Другие сидят на облаках и играют на арфах в ожидании, когда их призовут. С ума можно сойти. Они хуже, чем те пуритане, что пьют в трактире.

Те, по крайней мере, не знают, что покинули белый свет. Может они погибли от взрыва или от пушечного ядра, которое они не заметили да так и не поняли, что с ними произошло. Тогда как многие верующие старые прихожане знают, что они ушли из жизни, но не могут поверить, что все совсем не так, как им рассказывал священник. И сразу могу сказать тебе — священники, монахи, монахини и папы римские хуже всех.

У нес здесь их тысячи — сидят и качают головами, недоумевая, почему их до сих пор не призвали. Им есть за что ответить. Они вели неправедную жизнь и убеждали миллионы и миллионы других следовать своему примеру. Все это создает нам много хлопот».

«Прости, Сара, но ты снова не ответила на мой вопрос. Я знаю, что среди священнослужителей много лицемеров, но большинство из них стараются творить добро…».

«Справедливо, но как можно претендовать на роль наставника, если сам не разбираешься в том, чему учишь других?».

«Но они же имеют право учить тому, что написано в Библии, Коране или где-то еще».

«Да, но их, наверное, не было, когда эти великие учителя вещали людям истину, а если и были, то все забыли. Они проповедуют по книгам, написанным бог знает кем, и непонятно, с какой целью. Боюсь, что это халтура - учить других по книге, которую кто-то считает глаголющей истину».

«Значит эти великие учителя, как ты их называешь, и в самом деле существовали в давние времена?».

«О, да, и Будда, и тысячи, а может десятки миллионов других, за вечность. Однако в христианстве есть два больших искажения — это представление о том, что Иисус — единственный сын божий, и что он умер за грехи всех нас. Это настолько смехотворно, что даже хочется выругаться. Эти две догмы отбросили назад на пути к постижению истины больше людей, чем любые другие; и есть тысячи желающих сражаться за глупейшие идеи, поверь мне».

«Я тебе верю, Сара, но почему?».

«Ну, Иисус был человеком, которого убили на кресте. Иначе говоря, он был таким же, как и все остальные, в том смысле, что он умер. Затем его дух восстал и покинул ставшее бесполезным тело, как и у всех остальных. Мы все, каждый из нас, когда-либо рожденный, суть сын божий или дочь божья. Вот почему мы все братья и сестры.

Во-вторых, никто не может расплатиться за чужие грехи. Просто нелепо. Это значит, что самому большому злыдню всех времен надо просто покаяться на смертном одре, и сразу все в порядке. Нет уж! Карма работает не так. Каждый отвечает за свои ошибки, и никуда от этого не денешься, что бы там ни писали в книгах. Таков непреложный закон жизни.

Подумай сам… - иначе можно всю жизнь грабить и насиловать, воровать и порабощать, а потом покаяться и опять взяться за старое. Ну уж нет, тот, кто это придумал, был либо злым, либо сумасшедшим, и это был не Иисус».

«Выходит, ты встречалась с ним? С Иисусом».

«Пока еще нет. Он вечно занят, как и все великие учителя. Все хотят встретиться с ними, когда понимают, где они находятся. Я слышала, что он был здесь, но еще до меня».

«Понятно. Я помню, ты говорила, что таких мест, как Аннун, много, так что он живет где-то в другом месте?».

«Э-э, и да, и нет. Это один из насущных вопросов. Легче понять, если давать разные названия, но на самом деле это одно и то же место. Это как городки в сельской местности, номера в отеле или кельи в обители, как сказал Иисус. Проще дать каждому месту свое название или номер, но все они находятся в одном и том же месте или местности. Понимаешь? Я не уверена, что объясняю понятно.

Мы называем это место Аннун, и большинство из нас здесь валлийцы, а скандинавы называют его Вальхаллой, однако это то же самое место, как и небеса. Мы думаем об этом месте как о подземном мире, скандинавы тоже, а большинство христиан думают о небесах как о небе. Есть народы, которые думают, что иной мир находится под водой или на далеком острове, однако на самом деле это все то же самое место, просто немного