Светлана Подклетнова
Сага Вильярионов: Корона предков

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ: ПЕЧАТЬ

Пролог

Глубокой ночью в покоях герцога Тарриана царила привычная тишина. Он уже протянул руку к подсвечнику, намереваясь погасить свечи, но вдруг снизу донёсся крик – такой резкий и болезненный, что герцог замер.

Пальцы, так и не дотянувшиеся до свечи, застыли в воздухе. Он не стал подходить к окну – ему не нужно было видеть, чтобы понять, что происходит пока ещё только перед парадными дверьми. Но вскоре всё это заползёт и внутрь дворца.

Вспомнился недавний разговор с королём Элианом Вильярионом, когда они продумывали план на случай назревающего переворота. Приказ правителя был ясным и единственно верным: «Если это случится ночью, – говорил тогда Его Величество, – бери Лео и уводи. Живым. Жизнь наследника намного важнее моего спасения».

Новый звук разорвал тишину – теперь не крик, а глухой стон, за которым тут же последовал металлический лязг. Бой приближался – нападающие были уже где‑то в глубине коридора.

Герцог двинулся с места. Не бросился бежать, а зашагал размеренно, целеустремлённо, стараясь отвлечься от окружающего его безумия. Пальцы сами нашли знакомый выступ на резной панели возле оружейной. Лёгкое нажатие – и панель плавно скользнула в сторону, открыв тёмный проход, из которого мерзко тянуло сыростью. Тарриан нырнул в тайный проход и неслышной походкой быстро пошёл внутри стен. Сегодня ему не нужно было подсматривать за кем-то в потаённые окошки и глазки – он шёл целенаправленно исполнять последнее желание, скорее всего, уже погибшего короля.

Герцог уже почти достиг детской, когда услышал, что в дальнем конце крыла разгорелась новая схватка. Крики, звон оружия, хриплые вздохи – стража Вильяриона приняла смертельный для себя бой, выигрывая для Тарриана драгоценные мгновения.

Дверь в детскую была приоткрыта. Няньки нигде не было видно. Сбежала. Но её можно было понять – все хотят жить… В колыбели мирно посапывал двухлетний Леонард. Мальчишка не понял, как в этот трагический момент изменилась его судьба. Да и как ему понять? Совсем юный принц.

– Простите, Ваше Высочество, – прошептал Тарриан.

Он снял с кровати одеяло, бережно завернул в него мальчика и прижал к себе, укрыв сверху плащом. Лео слегка крякнул, но тут же затих.

Обратный путь по потайным ходам казался мучительно долгим. Тарриан то и дело останавливался, напряжённо вслушиваясь в тишину. Ни звука. И эта безмолвная пустота пугала его больше, чем шум погони. Сейчас он уже не настолько спешил, поэтому происходящее за стенами интересовало его больше, чем по пути к покоям Его Высочества. И то, что он наблюдал в потаённые глазки и окошечки, вызывало тоску. Как же оказалось легко всё разрушить. Воистину: крушить – не строить!

Он не стал подниматься к себе. Скорее всего, в его комнате уже всё было перевёрнуто вверх дном. И незваных гостей, небось, куча…

В конюшне его ждал Элион. Старый лекарь с бледным лицом и подрагивающими губами стоял у заднего стойла, прикрывая ладонью тусклый свет фонаря. Мужчина старался держаться. Но получалось у него откровенно плохо. Конечно, врачеватель – ни разу не воин.

– Тарриан… Король?.. – выдохнул Элион.

– Мёртв, – коротко ответил герцог, передавая ему ребёнка. – И все, кто был с ним. Кассиан ищет мальчика.

Элион вздрогнул, принимая ношу. Осторожно приоткрыл одеяло, вгляделся в лицо Лео.

– Вы куда теперь, мастер? – лекарь отнял взгляд от ребёнка, наблюдая точные движения седлающего рысака Тарриана.

– В Элевейн. Меня давно уже зовут в их академию, – мужчина подтянул подпругу. – Тут мне больше делать нечего. Да и опасно.

– Мальчонке с вами было бы безопаснее. Да и воспитывался бы, как дворянин, а не словно отребье. И я бы при вас смог быть, – голос Элиона сорвался на всхлип, маленький принц заворочался, и лекарь начал качать мальчика. – Шшш, спи, малыш, спи. Сон – он, знаешь, как сейчас хорошо…

– А твоя семья? – вскинул на него взгляд Тарриан.

– Нет больше семьи… – Элион глубоко вздохнул, прогоняя предательскую дрожь. Не время, не сейчас…

Руки Тарриана на миг остановились. Вспомнилась всегда улыбающаяся Сильва и юркие сорванцы, вечно норовящие сотворить что-нибудь этакое. Но герцог ничего не сказал. Этот день для всех стал днём скорби.

Пока Тарриан проводил пристругу через кольцо, молчал. Но, закончив, он всё же ответил:

– Вильярион считал, что юному принцу нужно расти среди его народа.

Элион кивнул. Это было правильно. Правитель должен знать тех, кто когда-то окажется под его властью. Иначе он может стать чужестранцем для своих подданных.

– Его дар… – прошептал Элион, приглядываясь к мальчику. – Я чувствую. И Кассиан почувствует.

– Поэтому ты и нужен, – Тарриан крепко сжал его плечо. – Спрячь его. И запечатай этот дар. Чтобы ничего не осталось. И следи… Следи!

Элион медленно покачал головой.

– Я лекарь, Тарриан. Могу срастить кость, снять жар. Но запечатать королевскую кровь… Это под силу лишь архивариусам из Элевейна. Или… – он запнулся.

– Или можно призвать элементалей, – закончил за него Тарриан. – Знаю. Но элевейнцы убьют ребёнка, едва узнают, чья в нём кровь. А с духами… это верная смерть для непосвящённого.

– Так что же делать? – в голосе Элиона звучала растерянность.

Тарриан наклонился ближе, его голос стал тише:

– Ты учился у Хелара. Знаешь руны ослабления. Не погасишь – загони. Глубоко. Чтобы казалось, будто там пусто. Сможешь?

Элион замер, его взгляд метался между Таррианом и ребёнком. Затем он закрыл глаза, губы беззвучно зашевелились. Это было преступлением. Но выбора не было.

Когда он вновь открыл глаза, в них читалась лишь усталая решимость.

– Это будет не печать. Это тюрьма. Слабая. И если треснет…

– Тогда, – Тарриан резко обернулся на нарастающий гул из цитадели, – надейтесь, что к тому времени принц будет готов. Теперь бегите. – Герцог протянул лекарю набитый золотом мешочек. – И никогда не говорите ему, кто он. А как время придёт, отправь его ко мне, в академию.

* * *

В лесной хате Элион совершил то, за что его учителя без колебаний отреклись бы от него. Он не взывал к духам – он использовал знание о них. Дрожащими пальцами он вычерчивал на полу охлаждающие знаки Воды, символы сокрытия Земли. Он не гасил огонь в Лео – он опутывал его смирительной рубашкой из чужой магии, загоняя вглубь, под камень забвения.

Ребёнок спал, но по его щекам медленно стекали слёзы.

Когда ритуал был завершён, в хижине воцарилась тишина. От мальчика больше не исходило ни капли силы. Он стал абсолютно пустым.

Элион опустился на колени. Его тело содрогнулось от внутренней дрожи. Сейчас врачеватель испытывал отвращение к себе, но сквозь это чувство пробивалось и холодное облегчение. До поры, до времени он спрятал последнюю правду в королевстве, где на трон взошёл лжец и братоубийца.

А в Чёрной цитадели бывший принц, а теперь самопровозглашённый король Кассиан стоял перед Короной Предков. Она покоилась на бархатной подушке, словно ожидая своего часа.

Он протянул руку, чтобы взять её. Рука коснулась холодного металла – и тут же отпрянула. Боль пронзила не кожу, а что‑то глубже, где‑то в сознании.

Кассиан уставился на свои пальцы – они были целы. Затем перевёл взгляд на корону – она лежала на месте, невозмутимая и холодная.

И он для себя решил – его личная сила заключалась не в металле. Она была в способности заставить других поверить. Даже лжи. А в этом искусстве он был лучшим.

Глава 1. День, когда взорвалась тишина

Тишина – вот что я ненавидел больше всего.

В шуме есть правда: скрип пера, грохот котла в школьной алхимической лаборатории, гул голосов в столовой, даже завывание осеннего ветра в щелях нашей старой лесной избы. Шум заполнял пространство, не оставляя места для чего-то ещё. А вот тишина… тишина всегда была обманчивой. Она казалась не пустотой, а ожиданием. Звенящей, густой, как кисель, пахнущей старостью книг и сушёными травами из сумки отца.

Именно такая тишина опустилась на класс риторики в день, когда всё началось. Мастер Харган только что велел нам разобрать речь первого лорда‑протектора Кассиана, произнесённую в честь десятилетия его правления.

От имени лорда-протектора Кассиана у меня всегда холодело под ложечкой – сам не знаю почему. О нём говорили с придыханием, его портрет украшал каждое официальное учреждение. Мудрый правитель, взявший бразды правления после трагической гибели брата – короля Моркрауна. А вот на счёт Кассиана у меня имелось своё мнение, но я держал его при себе: сироте, подобранному лесным лекарем, не подобало рассуждать о политике.

Я глядел в окно – на серое небо, прошитое чёрными ветвями вязов, – и пытался сосредоточиться на тексте: «…и в единстве наша сила, в верности престолу – наша честь…»

Скучно. Неискренне. Фразы скользили по сознанию, не задерживаясь.

А потом тишина взорвалась.

Не звуком. Чем‑то иным.

Ощущение напоминало тяжесть перед грозой, когда закладывает уши, – только внутри черепа. Воздух в классе сгустился, зарядился статикой. Волосы на руках встали дыбом. Я инстинктивно вжался в спинку скамьи; сердце колотилось где‑то в горле.

Рядом сидел Алрик, сын кузнеца. У него была стихия Огня: дар слабый, но достаточный, чтобы подогревать металл для отца. Он вдруг выпрямился, уставившись на ладони. По пальцам пробежали крошечные искорки, трескавшиеся, как сухие веточки ивы, что растёт в лесу вдоль ручья. Те издают такой же звук, когда зимой покрываются инеем – тихо потрескивают. Отец говорит – поют.

Сосед Алрика, плотный Гарн обладает Земляным даром. Он здорово умеет уплотнять комья глины, делая из них такие тяжёленькие строительные кирпичи, что дома, построенные из этих кирпичиков, говорят, могут стоять веками. Очень, кстати, полезный дар. А вот сейчас Гар невнятно крякнул и уронил грифельную доску. Та грохнула, но звук мне почему-то казался приглушённым, укутанным ватой.

Да что происходит-то?

И внезапно я это почувствовал. Это не было даром – его у меня никогда не было и быть не могло. Я родился пустым. Отец, видимо, ожидая, что какая-нибудь захудалая магия во мне всё же может проснуться, проверял меня каждые полгода. Для этого он использовал старый резонансный кристалл. Но тот всегда молчал, глухо и бесповоротно.

А вот сейчас… Я ощутил… напряжение. Оно шло не от одноклассников, а откуда‑то извне. Словно гигантская невидимая струна, натянутая над городом, вдруг задрожала, издавая звук, слышимый не ушами, а костями.

Мастер Харган – старик настолько же бездарный, как я, нахмурился, заметив, почему-то только реакцию Алрика на то нечто, что сейчас витало вокруг.

– Алрик! Контролируй проявления! Неуч! – рыкнул он так громко, что парнишка со страху подпрыгнул.

– Но, мастер, – голос Алрика дрожал, – что‑то не так… Я ничего не делал…

А вот я… Я наблюдал, как бледнеют лица других одарённых. Их магия, обычно покорная и тихая, сейчас будто взбесилась.

А потом я это почувствовал – всем своим телом и чем-то ещё. Внутри. Чем-то, чего до этого я ни разу не ощущал. Она накатила волной. Не эмоция, не мысль. Чистая, нефильтрованная сила. Древняя, как скалы, и холодная, как звёздная бездна. Она пронеслась сквозь стены, сквозь меня, оставив след ледяного огня в жилах и странный привкус меди на языке. На миг в ушах пронёсся шёпот – миллион голосов, сплетённых в один нечленораздельный рокот.

Я зажмурился. Внутри, в самой глубине, там, где у других должен быть источник дара, у меня всегда была тишина. Пустота. Но сейчас эта пустота… отозвалась. Не вспыхнула, не затрепетала. Она дёрнулась – один‑единственный раз, словно спящий зверь, тронутый эхом далёкого землетрясения. Вместе с этим дёрганьем в виски ударила острая, быстро стихшая боль.

Когда я открыл глаза, в классе царил хаос. Кто‑то кричал, что его дар исчез. Алрик плакал, сжимая обожжённые, но уже не сыплющие искрами, пальцы. Гарн тяжело дышал, уставившись в пустоту. Мастер Харган в панике метался между рядами, не понимая, как помочь обезумившим от страха ученикам.

Я же сидел неподвижно, прислушиваясь к тому, что отозвалось на накатившую извне волну силы. Но внутри снова было тихо. Глухо. Пусто. Однако, что‑то изменилось. Ощущение напоминало трещину в любимой чашке отца: её замечаешь, лишь когда наливаешь воду и по глазури медленно, неумолимо расползается тёмная влажная нить.

Я поднял взгляд. За окном, поверх крыш, в стороне Чёрной цитадели, вставал странный, мерцающий свет. Не солнечный, не от огня. Холодный, сизоватый. Он пульсировал в такт гулу, отдававшемуся в костях и почти стихшему.

Цитадель. Про неё говорили разное. Но главное – именно там покоилась корона Моркрауна, которая так и не приняла Кассиана после кончины последнего истинного короля Моркрауна – Элиана, старшего брата нынешнего лорда-протектора.

Я глядел на столб света над цитаделью, и внутри у меня разливалось непонятное чувство. Инстинкт, выработанный за двенадцать лет жизни с отцом, вечно оглядывавшимся через плечо, шепнул: «Беги. Скрывайся. Не задавай вопросов».

Я вскочил. Движения мои стали резкими, точными.

– Леонард! Куда?! – гаркнул Харган, но в его голосе звучало больше растерянности, чем власти. И удерживать меня он не стал.

Я не ответил. Уже выскочил в коридор, где творилась такая же неразбериха: ученики толпились у окон, учителя пытались их успокоить. Кроме учителя, никто не обратил на меня особого внимания.

Я мчался по улицам, сбегавшим с холма к Лесному посаду, где мы жили с отцом. Город напоминал растревоженный улей. На площадях собирались люди, указывая на цитадель. Слуги в ливреях метались между домами знати. Я слышал обрывки фраз:

– …слышали? В самой Крипте…

– …Корона Предков…

– …проснулось что‑то…

Сердце колотилось, рёбрами я ощущал отчего-то потеплевший медальон – единственную вещь, которую отец велел хранить любой ценой. Простой железный диск с выбитым стилизованным деревом. «На память о твоей матери, – говорил он. – Никогда не снимай».

Наш дом стоял на отшибе, в чаще старого леса. Дым из трубы поднимался ровной струйкой, словно ничего не случилось. Я ворвался внутрь, захлёбываясь от бега.

Отец стоял посреди комнаты. Не готовил зелья, не перебирал травы. Просто стоял, неотрывно глядя на дверь, словно точно знал – сейчас я появлюсь на пороге. В его обычно сгорбленной спине читалась совершенно неестественная для него прямая струнка. А в руках он сжимал старый потёртый дорожный посох, с которым обычно не расставался.

– Отец? – выдохнул я, закрыв за собой дверь и прислонясь к ней спиной. – В городе… что‑то произошло. В цитадели. Все почувствовали…

Он медленно обернулся. Лицо, обычно доброе и усталое, сейчас было пепельно‑серым. В глазах, смотрящих на меня, но будто ничего не видящих, плавала тень такого ужаса, что у меня перехватило дыхание. Я видел такой его взгляд лишь раз – когда он, бредив в лихорадке, кричал о какой‑то пожаре и детском плаче.

– Ты почувствовал, – он не спрашивал, он утверждал. Его голос почему-то казался чужим, плоским.

Я кивнул, не в силах произнести ни слова.

– И… у тебя? – он шагнул ко мне; костлявые, сильные пальцы впились в плечи. – Внутри? Отозвалось что-то?

Я снова кивнул, испуганный его реакцией.

– Боль. Тихо. Всего на миг.

Отец зажмурился; по морщинистым щекам скатились две быстрые, прозрачные слезы. Он прошептал что‑то, похожее на «сломалось». Потом резко отпустил меня.

– Собирай вещи. Только необходимое: еду, тёплую одежду, свой нож. – Он уже двигался по хижине, хватая мешки. Запихивал туда сушёное мясо с полки, мешочки с травами и сухарями.

– Что? Куда? Почему? – наконец вырвалось у меня.

– Они ищут. После такого всплеска… они почувствуют эхо. Искатели Кассиана. Они прочёсывают всех, на кого пала тень подозрения. А тень на нас падала давно. – Он говорил быстро, отрывисто, набивая мой походный ранец. – Тебе нельзя больше здесь оставаться.

– Кто «они»? Что ищут? Какая тень? Отец, что происходит?!

Он остановился, посмотрел на меня. В его взгляде бушевала война: страх, боль, любовь и какая‑то твёрдая, как гранит, решимость.

– Правду, Лео. Они ищут правду, которую мы прятали все эти годы. Я прятал. И если найдут… – Он не договорил. Схватил со стола маленький, зашитый в кожу футляр – свои хирургические инструменты. – Ты должен добраться до Элевейна. До их академии магии. Найди там герцога Тарриана.

Элевейн? Академия магии? Герцог Тарриан? Эти слова звучали как отголоски из другой реальности.

Я стоял, сжимая в ладони холодный металл висящего на шее медальона, и не мог произнести ни слова. Отец двинулся к сундуку у стены, вытащил потрёпанный кожаный свиток и тяжёлый мешочек.

– Вот карта старых троп. Вот деньги. Держись северных ручьёв – они выведут к перевалу. Оттуда до Элевейна три дня пути верхом.

– Но почему только я? А ты? – голос дрогнул.

Отец замер, сжал мои плечи. В его глазах, обычно тёплых и внимательных, теперь плескалась бездна.

– Потому что ты – единственный из нас двоих, кто пока ещё может спастись. И… Ты почувствовал. Ты отозвался. А я… – он помолчал, – я уже слишком стар для бегства. И слишком заметен.

За окном снова взвыл рог – ближе, резче. Вдалеке замелькали огни: факелы, магические сферы.

– Они уже здесь, – прошептал я.

– Не здесь. Ещё нет. Но скоро. – Отец сунул мне в руки свёрток с картой и мешочек с монетами. – Слушай внимательно. В Элевейне найди герцога Тарриана. Только ему можно доверять. Скажи ему: «Печать ломается». Он поймёт. И ещё… – он достал из-за пазухи тонкий пергамент, запечатанный воском с оттиском дерева, – передай это лично в руки. Никому другому. Даже если тебя будут пытать. Даже если покажется, что выхода нет.

Я сжал пергамент в кулаке.

– А если он не поверит? Если решит, что я – просто мальчишка с бредовой историей?

Отец улыбнулся – впервые за этот день. Улыбка вышла кривой, усталой, но настоящей.

– Он поверит. Потому что ты – не просто мальчишка. Ты – Леонард. Сын Элиона. И ещё кое‑кто. Но об этом позже. Сейчас – беги.

Я рванулся к задней двери, но на пороге обернулся.

– Отец… кто я? Что ты имел в виду, когда сказал, что я «ещё кое-кто»?

Вопрос повис в воздухе, острый, как лезвие.

Элион вздрогнул. Он подошёл, положил руки мне на голову, как делал, когда я был маленьким и не мог заснуть.

– Ты – моё дитя, – прошептал он хрипло. – Моя боль и моя гордость. И сейчас тебе нужно быть храбрее, чем когда‑либо. Теперь беги. Пока не поздно. Беги!

Я выскочил в хмурый лесной вечер. У изгороди стояла уже осёдланная Молли, моя старая кобыла, с притороченным походным мешком. Я вскочил в седло, последний раз оглянулся.

Отец стоял в дверях, чёрный силуэт на фоне тёплого света нашей хижины. Он поднял руку в прощальном жесте. Потом повернулся и захлопнул дверь. Не на засов. А на мощный деревянный брус, который мы использовали только зимой, в самые лютые бураны.

Я понял. Он не собирался уходить. Он оставался, чтобы задержать их. Чтобы дать мне время.

Ещё один вой рога, уже ближе. Лошадь беспокойно переступила копытами.

Я вонзил пятки в её бока и рванул вглубь леса, в сторону тёмного провала, который на карте был помечен как «Вход в Старые Копи». В ушах стучала кровь, а внутри, в той самой звенящей пустоте, теперь жил крошечный, едва уловимый скол. Трещина.

И откуда‑то из глубины её, сквозь сон разума и пелену забытья, на меня смотрело что‑то. Древнее. И бесконечно одинокое.

Лес поглотил меня. Ветви хлестали по лицу, корни норовили выбить из седла. Я гнал Молли вперёд, не разбирая дороги, подгоняемый топотом копыт и криками позади.

– Там! В сторону Копьев!

– Огонь!

В небе вспыхнула алая сфера, осветив кроны. Я припал к шее лошади, свернул в овраг, заросший папоротником. Сердце колотилось так, что казалось, вот‑вот пробьёт рёбра.

«Не останавливайся. Не доверяй никому», – звучали в голове слова отца.

И я скакал, скакал, скакал… Пока скрывшееся за горизонтом солнце ни позволило миру погрузиться в темнеющие сумерки.

Я вытащил карту. В свете луны линии троп казались призрачными, но одна – северная, вдоль ручья – выделялась чётче прочих. Я свернул на неё, едва не выпав из седла от резкого поворота.

Через час погоня отстала. Или я так думал. Лес затих, лишь изредка шуршал листьями да вскрикивала ночная птица. Я остановил Молли, прислушался. Тишина.

Но не та обманчивая, густая тишина, что давила на всех в классе во время уроков. А другая – живая, дышащая. Лес знал, что я здесь. И, кажется, не был враждебен.

Я достал медальон. В лунном свете его поверхность мерцала, будто внутри тлел уголёк. Я провёл пальцем по рельефному дереву, вспоминая слова отца: «На память о твоей матери. Никогда не снимай».

Кто она? Где она? Почему я никогда не видел её портрета?

Вопросы роились в голове, но ответа не было. Только треск веток вдалеке – то ли зверь, то ли…

Я вскочил в седло.

– Пошли, Молли. Нам ещё далеко.

Лошадь фыркнула, будто соглашаясь, и мы двинулись дальше – в глубь леса, к старым шахтам, к перевалу, к Элевейну. К герцогу Тарриану. К правде, которую отец прятал все эти годы.

И к тому маленькому нечто, что теперь жило внутри меня.

Глава 2. Встреча в старой шахте

В заброшенных копях было до промозглости сыро. И это была не та свежая, лесная сырость, а затхлая, стоячая, словно в чьей-то забытой могиле. Молли упиралась, храпела, закатывала глаза. Мне самому хотелось развернуться и галопом умчаться прочь, но сзади, сквозь толщу леса, всё ещё доносились отдалённые крики и лай собак. Охотники не сдавались.

Я спешился и повёл лошадь под уздцы, прощупывая ногой каждую кочку. Дойдя до скал, остановился. Передо мной чёрным распахнутым зевом зиял вход в старую, заброшенную шахту. Он походил на провал – тёмный, бездонный, обнесённый полусгнившей изгородью с полустёртой табличкой, на которой едва можно было разглядеть надпись: «Опасно. Обвал». Может быть, для нормальных людей это бы стало предупреждением. Но для меня сейчас это было приглашением внутрь.

– Тихо, девочка, тихо, – бормотал я, больше для самоуспокоения, поглаживая Молли по дрожащей шее. – Здесь безопасно. Наверное.

Мы шагнули во тьму. Свет луны отрезало как ножом. Я достал кресало и зажёг походный фонарик – крошечную масляную лампочку, которую отец вмонтировал в жестяную коробку. Её жёлтый, прыгающий свет выхватывал из мрака низкие, подпёртые гнилыми балками своды, лужи на земле и… следы.

Свежие следы. Не звериные – от сапог.

Кто-то недавно здесь был.

В животе похолодело. Я замер, затаив дыхание. Молли насторожила уши, но не издала ни звука – будто тоже поняла опасность. Из глубины шахты тянуло не только сыростью. Тянуло дымком. Едва уловимым запахом гари, смешанным с чем-то сладковатым и тошнотворным – как от сгоревших трав.

Отец сказал как-то: «Старые копи – лабиринт. Знают его только браконьеры да контрабандисты. И те, кому больше податься некуда».

Я был из тех – последних. Сейчас я поистине чувствовал себя бездомным бродягой. Назад – нельзя. Вперёд – кто бы знал, куда. За спиной – шавки Кассиана. И чего пристали? Что им до сына лекаря? Глубоко вздохнув, выкинул лишние мысли из головы и вновь присмотрелся к покрытому слоем песка каменному дну.

Следы вели вглубь, в боковой тоннель, отмеченный на моей карте красным крестиком и словом «Завал». Но завал был недавно разобран. Кто-то открыл проход, аккуратно сдвинув в сторону камни.

«Следопыты Кассиана?» – мелькнула паническая мысль. Нет. Они вломились бы с факелами и криками. Это был кто-то другой. Кто-то, кто так же, как и я, бежал и прятался.

Инстинкт вынуждал свернуть в другой проход, но любопытство – та самая черта, за которую отец всегда меня отчитывал – оказалось сильнее. Я вернулся, привязал Молли к выступающему бревну у входа, прикрыл фонарик ладонью, оставив лишь щель, и крадучись двинулся по следам.

Тоннель сужался, поворачивал. Воздух всё отчётливее пах дымом и чем-то, напоминающим железо. Хотя нет. Не железо. В кузнице отца Альрика пахло иначе. И вдруг меня осенило. Это кровь. Это запах крови.

Я замер за скальным выступом.

В крошечной пещерке, служившей, судя по ржавым киркам и разбитой тачке, когда-то каморкой для инструментов, горел костёр. У огня сидел человек. Вернее, полулежал, прислонившись к стене. Он был в походном плаще с капюшоном, но капюшон съехал, открыв молодое, искажённое болью лицо и короткие, светлые, почти серебряные волосы. Его правая рука была перевязана окровавленной тряпкой, левая судорожно сжимала странный предмет – не то посох, не то жезл из тёмного дерева с сияющим на конце синим кристаллом. Кристалл потрескивал, вспыхивая тусклым светом в такт его неровному дыханию.

Маг. Точно – беглый маг.

Но это было не самое страшное. Рядом с ним, на брезенте, лежало… существо. Маленькое, покрытое шерстью цвета мха, с длинными ушами и острым, как у ящерицы, морщинистым лицом. Оно не дышало. Из его груди торчала короткая, толстая стрела с оперением из вороньих перьев. И вокруг его тела, прямо на камнях, медленно расползались, шипя и испаряясь, причудливые узоры инея.

Стихийник. Дух леса. Младший элементаль Земли. Убитый.

Меня бросило в жар, а потом в холод. Убийство духа – не просто преступление. Это кощунство. Это призыв беды на целые земли. Этому учили даже таких, как я, бездарных, на самых первых уроках природоведения.

Маг застонал, попытался приподняться. Его глаза, такие же синие, как и его кристалл, метнулись в мою сторону. Он увидел свет моего фонарика.

– Выйди, – его голос был хриплым, но в нём звучала сталь. – Я чувствую тебя. Выползай из темноты.

Я отступил бы. Должен был отступить. Но ноги не слушались. Я вышел, держа фонарик перед собой, словно это было самое смертоносное оружие. Смешно, конечно – я бы сроду не смог защититься от такого, как он. Но… видимо, инстинкты были сильнее. Пусть и глупый фонарь, но и им можно по темечку жахнуть.

Маг взглянул на меня, и напряжение в его плечах немного спало. Видимо, двенадцатилетний мальчишка в поношенной куртке не казался ему серьёзной угрозой.

– Пустой, – прошептал он с каким-то странным облегчением и презрением одновременно. – Что ты здесь делаешь, пустышка? Ищешь смерть?

– Я… я бегу, – выдавил я. – Меня преследуют.

– Всех нас преследуют теперь, – маг горько усмехнулся и закашлялся. В уголках его губ выступила розовая пена. Он был ранен серьёзнее, чем казалось. – После того как «Оно» в цитадели крикнуло… все, в ком есть хоть одна искра, стали целью. Особенно такие… – он кивнул на мёртвого духа.

– Вы его убили? – не удержался я.

Лицо мага исказила гримаса боли и ярости.

– Это не я. Это Гончие. Спецотряд Кассиана. Они теперь охотятся не только на людей. Они чистят места силы. Убивают духов, чтобы ослабить саму землю. Чтобы ничто не могло помешать… – он снова закашлялся. – Чтобы ничто не могло ответить на Зов.

Зов. То самое древнее, холодное «нечто», что пронеслось над городом. «Печать ломается», – сказал отец. Что-то позвало. И что-то начало отвечать.

– Они идут за мной по кровавому следу, – маг говорил всё тише, его взгляд терял фокус. – Кристалл… не могу скрыть его свечение надолго. Они найдут. И ты тоже сгинешь здесь, если останешься. А если нет… помни – судьба, она настигнет тебя. У неё будут серые глаза…

Я смотрел на него, на мёртвого духа, на трепещущий кристалл в ослабевшей руке. Во мне бушевали страх и отчаяние. Я должен был бежать. Спасать свою шкуру.

Но потом я вспомнил взгляд отца в дверном проёме. Он остался, чтобы задержать их. Чтобы дать мне шанс. А этот незнакомец… он здесь один, истекал кровью, а мир вокруг рушился.

– Я могу помочь, – сказал я, и мой голос даже мне самому показался чужим. – У меня есть лошадь. Куда вам надо?

Маг слабо покачал головой.

– Бессмысленно, мальчик. Я уже труп. Доберись до ручья на севере. Там есть зеркальный камень. Приложи к нему кристалл, когда рассветёт. Он… передаст весть. Скажи им… скажи, что Келлан пал. Что Гончие идут на Святилище Ветров. Предупреди…

Его голос оборвался. Глаза закрылись. Державшие жезл пальцы разжались. Вслед за жезлом кристалл выкатился на грязный пол и подкатился ко мне, оставляя за собой мерцающую синюю черту.

Я поднял его. Камень был тёплым, почти живым. И в тот миг, когда моя кожа коснулась его, тишина внутри меня – та самая звенящая пустота – внезапно снова вздрогнула.

Не больно. Не резко.

Как будто кто-то глубоко-глубоко внутри повернулся во сне. И на мгновение я увидел. Не глазами. Чем-то внутри. Наверное, через кристалл.

Я увидел сеть. Тонкую, серебристую, безумно сложную паутину света, опутывающую всё вокруг – стены, камни, даже воздух. Она пульсировала слабым, больным светом. А в нескольких местах – там, откуда я пришёл, и гораздо глубже, в других тоннелях – паутина рвалась, чернела и горела алым, ядовитым пламенем. По этим разрывам, как хищные пауки, двигались сгустки холодной, целенаправленной ненависти. Видимо, магия гончих, о которых говорил маг. И они – эти гончие – были близко. Очень близко.

Видение длилось миг. Кристалл в моей руке потускнел, став просто куском красивого синего камня. А внутри меня всё снова замерло. Но то, что возникло в моей груди… тот самый крошечный импульс от утреннего взрыва… теперь он мне показался чуть больше.

Я судорожно сунул кристалл за пазуху, уложив его рядом с медальоном.

– Прости, – прошептал я мёртвому духу и умирающему магу. Потом рванул обратно к Молли.

Мы понеслись по главному тоннелю, прочь от костра и смерти. Я больше не смотрел на карту. Я чувствовал куда бежать. Не знал, как. Инстинкт? Или слабый, искажённый отголосок той самой сети, которую я мельком увидел? Я сворачивал в узкие щели, продирался через завалы, чувствуя на спине ледяные иглы чужого внимания.

Они вошли в шахты. Я услышал за спиной команды, отдающиеся приглушёнными голосами. Услышал визг камней под сапогами. И лай. Не собачий. Хуже.

Мы выскочили из другого выхода шахты – на склон горы, в предрассветный туман. Я вдохнул воздух полной грудью, думая, что спасся.

И тут из тумана прямо перед нами выросли три фигуры.

Они были в чёрных, облегающих доспехах без единого опознавательного знака. Лица скрывали шлемы с узкими прорезями. В руках— уже взведённые короткие арбалеты. Стрелы в них были такие же, как та, что торчала из убитого духа: толстые, с вороньим оперением. Один из них держал на поводке тварь – нечто среднее между волком и скорпионом, с мерцающими красными глазами и пастью, капающей слюной. Тварь скалилась и рычала, уставившись на меня.

Гончие.

– Мальчик, – сказал центральный, его голос был каким-то отстранённым, лишённым тембра. – Ты видел беглого мага-сепаратиста. Где он?

Я молчал, сжимая поводья Молли. Лошадь пятилась, испуганно фыркая.

– Пустой, – отчётливо произнёс второй, глядя на меня сквозь шлем. – Но конь свежий. И следы к шахте ведут.

– Последний раз спрашиваю, малец, – сказал центральный. – Маг. Где?

Во рту пересохло, словно пепла насыпали. Я вспомнил кристалл за пазухой. Весть, которую нужно передать. Камень-зеркало у ручья. «Предупреди».

– Я… я никого не видел, – выдавил я.

Гончий не стал ничего говорить. Он просто кивнул тому, что с тварью. Тот щёлкнул поводком.

Тварь рванулась с места со скоростью, немыслимой для её размера.

Время замедлилось. Я видел, как клочья тумана рассекают её тёмное тело, как сверкают на свету зарождающегося утра капли слюны с её клыков. Видел, как Молли встаёт на дыбы от ужаса.

И внутри меня что-то… щелкнуло.

Не в голове. Глубоко в груди, там, где всегда была пустота. Как будто лопнула тончайшая струна, натянутая до предела.

И тишина закричала.

Это не был звук. Это был чистый, нефильтрованный импульс – волна отрицания, страха и ярости, которая ударной силой вырвалась из меня. Она не тронула камни, не согнула траву. Она ударила прямо в тварь.

Существо взвыло – не от боли, а от чего-то другого. Оно замерло в прыжке, будто врезалось в невидимую стену, и рухнуло на землю, бешено забившись в конвульсиях. Его красные глаза потухли.

Гончие замерли. Я сам замер, не веря в происходящее. Что это было? Что я сделал?

Центральный гончий медленно повернул голову ко мне. Его шлем скрывал лицо, но я почувствовал на себе его шок, сменившийся ледяным, бездушным интересом.

– Не пустой, – прошептал он. И это прозвучало как приговор. – Берём живым. Король захотел бы с ним поговорить.

Он поднял арбалет.

Я не думал. Я повернул Молли и вонзил ей пятки в бока. Мы рванули вниз по склону, не разбирая дороги, прямо через кустарник и камни. Сзади раздался сухой щелчок арбалета, и стрела просвистела в сантиметре от моего уха, с неприятным хрустом вонзившись в сосну.

Я скакал, слепо доверяясь инстинкту, который теперь горел в груди холодным, чужим пламенем. Внутри всё гудело. Трещина разрывалась, и сквозь неё лилось нечто ужасающее и могущественное. Это не был дар. Не одна из стихий. Это было… иное. Древнее. Что-то, что смотрело на меня из глубины.

И оно только что проснулось. И, к моему несчастью, его заметили.

Я гнал лошадь до тех пор, пока в ушах не зазвенело от усталости и ужаса, пока лес не поглотил нас снова, а звуки погони не затерялись где-то далеко позади.

Только тогда я остановился у быстрого, ледяного ручья. Руки тряслись. Я слез с Молли, едва не упав, и подошёл к воде, чтобы умыться.

И увидел своё отражение в чёрной, как зеркало, заводи под нависшей скалой.

На лбу, прямо над переносицей, слабо светился, постепенно угасая, бледно-золотой знак. Стилизованное дерево. Точно такое же, как на моём медальоне.

Я дотронулся до него пальцами. Кожа была горячей.

Из-за пазухи я вытащил кристалл мага Келлана. Он снова светился, но теперь его синий свет смешивался с золотыми искрами, струящимися от медальона. Предметы резонировали. Говорили на языке, который я не понимал, но который что-то во мне – наверное, та самая треснувшая пустота – начало смутно улавливать.

Я посмотрел на камень, на своё исчезающее отражение со странным знаком, на мерцающие в руках артефакты.

«Печать ломается», – вспомнились слова отца.

Она не просто ломалась. Она разлеталась в дребезги. И то, что было запечатано, теперь просыпалось. И смотрело на мир моими глазами.

А мир, в лице Гончих Короля, теперь определённо смотрел на меня.

Я глубоко вдохнул, сунул кристалл и медальон обратно, сел в седло и направил Молли вдоль ручья, на север. К перевалу. К Элевейну.

Глава 3. Учитель

Лесная тропа закончилась внезапно, уткнувшись в широкую, укатанную дорогу. Я замер, зажав в вспотевшей ладонью поводья Молли. Впереди, за последними деревьями, лежала долина. И в ней – Элевейн.

Это была не крепость. Это казалось продолжением тех леса и гор, из которых я сейчас собирался вынырнуть. Только в отличие от хаотичности природы моего родного края, это продолжение было облачено в камень и порядок. Здания из светлого песчаника и тёмного дуба взбирались по склонам, соединяясь арочными мостами. В центре, на острове, огибаемом быстрой рекой, высился комплекс зданий, похожий на сплетение гигантских деревьев с витражными листьями-окнами. Нетрудно было понять, что это та самая Академия, куда сейчас несли меня ноги. От оплота знаний Элевейна веяло не враждебностью, а спокойной, древней силой. Такой же, как от вековых дубов в Забытом лесу, на окраине которого находился наш с отцом дом.

Сердце заколотилось чаще. Именно сюда меня послал отец. Здесь я должен найти герцога Тарриана. И здесь, если мне повезёт, закончится та самая погоня, от которой я никак не могу оторваться.

Дорога к главным воротам была оживлённой. Повозки, всадники, пешие люди в простой и дорогой одежде. Нетрудно было раствориться в потоке, стараясь не встречаться ни с чьим взглядом. Мой вид – грязная поношенная одежда, измождённая лошадь – вызывал у некоторых короткие, безразличные взгляды. Здесь я стал просто ещё одним бедным путником.

Ворота Академии были открыты. Стражники в синих плащах стояли по обе стороны, наблюдая за входящими. Их взгляды скользили по лицам, временами теряя фокус и останавливаясь на чём-то невидимом мне. На магию смотрят, наверное.

Стараясь не выказывать страха, я подошёл, но сердце всё равно колотилось уже где-то в пятках. Один из стражников – мужчина средних лет с поседевшими от времени висками – оценивающе посмотрел на меня.

– У тебя дело, парень?

– Я… мне нужно к герцогу Тарриану.

– У герцога приём по предварительной записи, – предупредил стражник без особой неприязни, просто констатируя факт. – Ты кто?

– Леонард. Сын Элиона, лесного лекаря. Я должен передать ему срочную весть.

Я видел, как взгляд стража медленно меняется – сначала он расфокусировался, словно всматриваясь в бесконечность, а потом снова остановился на мне. Но теперь этот взгляд уже был даже не оценивающим, а цепким, внимательным. Страж кивнул более молодому напарнику, и тот быстро скрылся в арке.

– Жди здесь. – Короткий приказ заставил на мгновение замереть. Может, зря я так безоговорочно доверяю этим людям. Не может случиться, что они выдадут меня тем, кто неотступно преследовал меня всю дорогу сюда. Но я быстро отринул от себя эту мысль. Если бы для меня тут была хоть какая-нибудь опасность, отец не направил бы меня сюда. Хотя… Он ведь и сам мог не знать. Впрочем, сейчас уже поздно пугаться.

Минуты тянулись медленно, каждая казалась часом. Я гладил шею Молли, которая беспокойно переминалась с ноги на ногу. В голове, поверх стука сердца, крутилась одна фраза: «Передай это только ему. Скажи: «Печать ломается»».

Из ворот вышел не отправленный с поручением молодой стражник, а человек в тёмно-серой, почти чёрной, простой тунике, без каких-либо знаков отличия. Он был высок, широк в плечах, с тронутыми сединой коротко стриженными тёмными волосами. Его лицо не было ни старым, ни молодым – оно было изрезано морщинами, которые говорили не о возрасте, а о непомерной нагрузке. И о внимании, которое он уделял даже самым, казалось бы, незначительным деталям. И его глаза… Серые, холодные и пронзительные, как зимнее небо перед сильным бураном. Они нашли меня мгновенно, будто ждали именно этого зрелища: испуганного мальчишку на усталой, замызганной кобылке.

Он подошёл, не спеша. Стражник что-то начал было говорить, но мужчина едва заметным жестом остановил его. Он стоял в двух шагах от меня и просто смотрел. Молча. Его взгляд был тяжелее, чем любая ноша. Он скользнул по моему лицу, задержался на глазах, на сжатых кулаках, на очертании медальона под грязной, мокрой от пота рубахой. В этом взгляде не было ни жалости, ни гнева. Был расчёт. Быстрая, безошибочная оценка угрозы, ресурса, проблемы. Да! Это был воин. И почему-то мне казалось, что те, что преследовали меня, этому и в подмётки не годятся.

– Леонард, – произнёс он. Его голос был низким, ровным, без эмоций. В нём не было вопроса. Он знал, кто перед ним. Знал, наверное, даже больше, чем я сам.

Я лишь кивнул, чувствуя, что слова сейчас были бы лишними.

– Иди за мной. Лошадь твою отведут в конюшню.

Он развернулся и пошёл, не оглядываясь, уверенный, что я последую за ним. Я бросил поводья подошедшему конюху и побежал за маячившей передо мной высокой, прямой спиной.

Мы шли по дорожкам внутреннего двора, потом по крытому переходу, потом поднялись по узкой винтовой лестнице в одну из башен. Он ни разу не обернулся и не заговорил. Пустой коридор наполнял только звук его уверенных шагов и моё неровное дыхание.

Он открыл невзрачную дверь и пропустил меня вперёд.

Комната, куда мы вошли, оказалась кабинетом. Но не заваленным бумагами пристанищем архивариуса, а рабочим местом воина-стратега. На столе – разложенные карты, на которых можно было бы отмечать передвижения войск, несколько заточенных перьев, чернильница. На стенах – не книги, а оружие: клинки разной формы, лук, арбалет. Ничего лишнего.

Дверь закрылась сама с тихим, но чётким щелчком. Магия… Мы остались одни.

Герцог Тарриан обернулся, прислонился к краю стола, скрестил руки на груди. Его серые глаза снова оценивающе впились в меня.

– Говори.

Одно слово. Приказ.

Я сглотнул ком в горле. Внутри всё дрожало. Я заставил себя выпрямиться, посмотреть ему в лицо.

– Отец… Элион велел передать вам. – Голос дрогнул, но я продолжил. – «Печать ломается». И это, – я протянул ему тонкий пергамент, запечатанный воском с оттиском дерева.

Ни одна мышца на лице Тарриана не дрогнула. Только в глубине его глаз, где-то далеко-далеко, промелькнуло что-то, напоминающее круги от упавшего в чёрную воду камня. Несколько секунд, которые мне показались вечностью, он молчал, крепко сжимая пергамент в кулаке.

– Что ещё?

– Он… он сказал найти вас. Сказал, что вы поймёте. Что мне нельзя больше оставаться с ним. За мной шли Гончие Кассиана. В старых копях… – Я запнулся, не зная, стоит ли говорить о маге Келлане, о мёртвом духе, о том, что вырвалось из меня.

– Что в копях? – голос Тарриана стал чуть тише, но не мягче.

– Я встретил раненого мага. Он сказал, что Гончие охотятся на всех, у кого есть какой-то особенный дар, после того как… в цитадели что-то случилось. Они убили его. И духа. А потом… – я сжал кулаки, – потом они нашли меня.

Тарриан медленно кивнул, как будто складывал пазл, и последний кусок встал на место.

– И они тебя отпустили?

– Нет. Я… я не знаю, что произошло. Их тварь напала, и… я испугался. Очень. И внутри всё… дёрнулось. И тварь упала. А они сказали «не пустой» и хотели взять живым.

Теперь в глазах Тарриана промелькнуло что-то острое. Напряжение. Он отложил зажатый в руке пергамент, оттолкнулся от стола и сделал два шага ко мне. Не угрожающе. Скорее, как лекарь, подходящий к сложному случаю.

– Покажи руки.

Я растерянно протянул ладони. Он взял их своими – его руки были твёрдыми, покрытыми старыми шрамами и мозолями. Он не смотрел на линии. Он будто слушал кожу. Потом отпустил.

– Сними медальон.

Я медленно снял с шеи цепь, положил ему в ладонь. Он не стал рассматривать символ. Он сжал металл в кулаке, закрыл глаза. По его лицу пробежала едва заметная тень – то ли сосредоточенность, то ли боль. Он простоял так с минуту, потом разжал пальцы. Медальон в его руке чуть заметно светился.

– Хорошо, – сказал он, отдавая его мне. – Теперь слушай, и слушай внимательно. Твоя жизнь, какой ты её знал, закончилась. Отец твой, если жив, не сможет к тебе прийти. Ты здесь один. Кассиан, который теперь называет себя правителем Моркрауна, знает о тебе. Не по имени. Но он уже почувствовал отзвук. И его Гончие теперь будут искать мальчишку, который смог отбиться от той их твари. Скорее всего, они уже здесь, в Элевейне. С какой-нибудь дипломатической миссией. Скоро они попросят о выдаче «опасных беглых преступников».

Во рту пересохло.

– Что… что мне делать?

– Ты останешься здесь. Прямо в этой башне. Ты больше не будешь Леонардом, сыном Элиона. Для всех ты – Ленн. Сирота из приграничья, которого я взял в услужение за старый долг его отцу-охотнику. Ты будешь прибирать это помещение, ухаживать за оружием, выполнять поручения. Ты будешь нем, как рыба, и незаметен, как тень. Ты не будешь задавать вопросов и не будешь выходить из академии… нет, даже из этой комнаты без моего позволения. Понял?

Я кивнул. Слуга. Это было неплохим укрытием.

– Понял.

– Это – на первый год. Потом, если ты выживешь и не наделаешь глупостей, я начну тебя учить.

– Учить? Чему?

Тарриан посмотрел на меня так, будто я спросил, зачем нужен воздух.

– Всему, что должен знать мужчина, чтобы не быть скотиной. Читать. Писать. Языки. Историю. Географию. Фехтовать. Сражаться любым оружием, что попадёт в руки. Скакать на лошади так, чтобы она стала частью тебя. Разбираться в тактике и людях. И… – он сделал едва заметную паузу, – контролировать то, что начинает просыпаться у тебя внутри.

Последние слова он произнёс тише, но от них по спине пробежал холодок.

– У меня… ничего нет. Я пустой. Отец проверял.

– Твой отец, – голос Тарриана прозвучал почти мягко, но в этой мягкости была сталь, – был храбрым человеком. И он сделал всё, что мог. Но он был лекарем, а не архивариусом. Он не мог запечатать источник. Он мог только накрыть его тяжёлым камнем и надеяться, что камень не треснет. Камень треснул, Ленн. В ту ночь, когда Кассиан снова полез за короной. И теперь то, что под ним, ищет выход. И именно за этим охотятся Гончие. Моя задача – научить тебя держать этот камень в тебе на месте. И по капле, по крошечной капле, выпускать то, что под ним, так, чтобы это выглядело как… лужа. А не как потоп. Ты понял меня?

Я понял не до конца. Но я понял главное: то, что случилось в копях, было не случайностью. Это было началом чего-то. Чего-то, что может меня убить.

– Я понял, – сказал я твёрже, чем сам от себя ожидал.

– Хорошо. – Тарриан указал на небольшую дверь в углу кабинета. – Там твоя комната. Тебе принесут воду и одежду. Умойся, переоденься. Потом вернёшься сюда – начнём с уборки. Каждая вещь здесь должна знать своё место. Как и ты должен знать место для каждой вещи.

Я кивнул и направился к двери. Рука уже лежала на скобе, когда его голос остановил меня:

– Леонард.

Я обернулся. Он по-прежнему стоял у стола, прямой и незыблемый, как скала.

– Твоё настоящее имя отныне – твоё оружие и твоя слабость. Ты будешь слышать его только от меня. И только здесь. За этой дверью его не существует. Забыл?

– Нет, – прошептал я. – Не забыл.

– Тогда иди. И закрой за собой дверь.

Я шагнул в маленькую, аскетичную комнатку с кроватью, стулом и комодом. Окно под потолком выходило на север, в сторону гор. В сторону Моркрауна.

Я закрыл дверь, прислонился к ней спиной. В груди билось что-то тяжёлое и горячее. Страх. Одиночество. И странное, едва уловимое чувство – не надежды. Определённости.

У меня был план. Было убежище. И был учитель, который смотрел на меня не как на жалкого беглеца, а как на… проблему, которую нужно решить. Или инструмент, который нужно заточить.

Я подошёл к умывальнику, плеснул ледяной воды в лицо. Вода смыла грязь дороги. Но не страх. И не вопрос, который теперь жёг изнутри сильнее любого страха: что же за сила, которую так тщательно прятал мой отец, просыпается во мне? И почему ради её сокрытия герцог Тарриан готов превратить меня в безмолвного слугу?

Я посмотрел в маленькое зеркало над умывальником. Там был просто мальчик. Испуганный, уставший. Ничего особенного.

Но где-то глубоко, под слоями страха и усталости, что-то впервые за всё время тихо, почти неслышно пошевелилось. Не дар. Пока ещё нет. Предчувствие дара. Тень силы.

Я вытер лицо, снял засаленную, порванную в дороге рубаху и надел простую серую тунику, лежавшую на кровати. Одежда была чуть великовата, но зато – чистая.

Потом я вышел обратно в кабинет, чтобы начать свою новую жизнь. С метлой в руках и пока непонятной мне тайной в груди.

Глава 4. Камень и лужа

Первая неделя в башне была похожа на сон, в котором нужно постоянно двигаться, но оставаться на месте. Я был «Ленн». Слуга. Я выучил каждую щель в каменном полу, каждый заусенец на столе. Я чистил доспехи Тарриана до зеркального блеска, точил клинки до остроты бритвы, расставлял свитки на полках в алфавитном порядке. Сначала, используя элевейнский – ему научил меня отец, потом, когда я его освоил, и по старо-моракранскому, который, в общем-то не сильно отличался от языка моей родины. Хотя некоторые различия всё же были. И Тарриан настаивал в чрезвычайной существенности этих различий.

Герцог был молчалив и требователен. Ничего лишнего. «Сделай», «принеси», «убери». Он ел за тем же столом, где работал с картами, и я приносил ему еду из общей кухни. Мы мало разговаривали. По крайне мере, сначала.

Из окна моей каморки я смотрел на жизнь Академии.

Студенты сновали между зданиями, смеялись, спорили. Поначалу они напоминали мне цветник, пока я не сообразил – цвета их мантий указывают на вид магии – студенты в синих мантиях владели магией воды, зелёные были обладателями магии земли, красные, очевидно, управляли огнём, ну а стихией серебристо-серых был воздух.

Иногда на тренировочных площадках вспыхивали снопы искр или поднимались миниатюрные вихри из листьев. Это была жизнь, от которой я был отгорожен толстой дверью и чужим для меня именем.

В конце недели Тарриан позвал меня к столу. Перед ним лежала восковая дощечка и стилос.

– С сегодняшнего дня каждый вечер, после уборки, ты будешь проводить здесь час. Ты будешь учиться. Начнём с письма.

Он не спрашивал, умею ли я. Отец научил меня основам, да и в школе я учился неплохо. Но этого оказалось мало. Тарриан требовал совершенства. Почерк должен был быть чётким, без помарок. На любом языке. Я выводил буквы снова и снова, пока пальцы не сводило от напряжения. Потом пошли слова. Фразы. Он диктовал отрывки из исторических хроник, военных уставов, даже стихи. Я записывал, а потом переводил с одного языка на другой.

– Язык – это первое оружие, – говорил он, проверяя мои работы. – Им можно защититься, напасть, заключить союз. Им можно выдать себя за кого угодно. Твой акцент, твои ошибки – это клеймо. От него нужно избавиться.

Он был безжалостным учителем. Никакой похвалы. Только указание на ошибки. Но я ловил каждое слово. Это был первый луч света в моём подвальном существовании. Я учился не просто грамоте. Я учился думать. Видеть связь между битвой при Чёрном Броде триста лет назад и сегодняшними патрулями на границе. Понимать, почему граф такой-то поддержал Кассиана, а такой-то – нет.

Через месяц начались уроки фехтования. Не в зале, а в подвале башни, в глухом каменном помещении, куда не доносился ни один звук. Оружием были деревянные палки, позже – притупленные железные клинки. Тарриан был как демон. Он не просто показывал приёмы. Он атаковал. Жёстко, быстро, без скидок на возраст или неопытность. Я уходил с каждого урока в синяках, с трясущимися руками. Но я учился. Учился держать удар, уходить с линии атаки, чувствовать ритм противника.

– Меч – продолжение руки, – его голос звучал ровно, пока его палка с размаху попадала мне по предплечью. – А рука – продолжение мысли. Если мысли путаются, меч становится бесполезным куском железа. Очисти разум. Представь, что внутри у тебя не страх, а тишина. Ледяная, пустая тишина.

Я пытался. Но внутри была не тишина. Там была тревожная, звенящая пустота. И иногда, в самые неожиданные моменты, она давала о себе знать.

Однажды, когда я полировал старый, потёртый щит, мои пальцы скользнули по холодному металлу. Внутри что-то ёкнуло – не боль, а скорее резонанс, будто по той самой пустоте ударили. И на поверхности щита, под моей ладонью, на секунду проступил лёгкий узор из инея, и так же быстро растаял.

Я отдернул руку, как от огня. Оглянулся – Тарриан сидел за столом, углублённый в донесения. Казалось, не заметил.

Вечером, когда я принёс ему ужин, он неожиданно сказал:

– Завтра мы выйдем за стены.

Мы вышли на рассвете, когда туман ещё цеплялся за землю. Я, как и велели, в простой одежде слуги. Тарриан – в походном плаще, без каких-либо знаков отличия. Мы миновали ворота, свернули с дороги и углубились в предгорный лес. Шли молча больше часа, пока не вышли к небольшому, скрытому от посторонних глаз озерцу. Вода в нём была чёрной и неподвижной, будто стекло.

– Это место старое, – сказал Тарриан, скидывая плащ. – Здесь сильны духи воды и земли. Их присутствие… заглушает посторонние вибрации. Сюда приходят сильные маги Академии, чтобы медитировать. Мы пришли сюда, чтобы ты впервые попробовал не удерживать камень в своей груди, а приподнять его. Совсем чуть-чуть.

Меня охватил ледяной страх.

– Я не могу. Я не умею. Что, если…

– Если ты не научишься контролировать это здесь, под моим присмотром, это вырвется там, – он кивнул в сторону Академии. – И тогда тебя найдут. Ты понял выбор?

Я понял. Кивнул, сглотнув комок в горле.

– Что делать?

– Сядь. Закрой глаза. Дыши ровно. Не пытайся что-то искать внутри. Просто слушай. Что ты слышишь?

Я сел на холодный камень у воды, зажмурился. Сначала – только стук собственного сердца. Потом – шелест листьев, далёкий птичий свист. Потом… тишину леса. Но не пустую. Глубокую, многослойную. И в ней – едва уловимый, низкий гул. Как вибрация самой земли.

– Я… слышу землю, – прошептал я.

– Хорошо. Не лезь в этот звук. Просто признай его. Теперь – представь, что внутри тебя, в груди, лежит камень. Тот самый, о котором я говорил. Он тяжёлый, холодный. Твоя задача – не сбросить его. Твоя задача – почувствовать, что под ним.

Я попытался. Представил чёрный, гладкий валун. Но что под ним? Пустота. Тьма. Ничего.

– Не получается.

– Не «представляй» глазами. Попробуй… вспомнить. Самое сильное чувство, которое у тебя было. Тот момент в шахте, когда ты испугался.

Я не хотел вспоминать. Но память нахлынула сама: красные глаза твари, прыжок, всепоглощающий ужас. И то, что последовало за ним – не импульс, а ощущение. Ощущение отторжения. Как будто всё моё существо крикнуло «НЕТ!».

В груди что-то дрогнуло. Не приятно. Будто скрипнула дверь в давно заброшенной комнате.

– Вот, – голос Тарриана прозвучал прямо у меня над ухом. Он стоял рядом. – Ты почувствовал край. Теперь, очень медленно, попробуй не выпустить это, а… направить. Не в мир. В воду.

Я открыл глаза, смотря на чёрную гладь озера.

– Как?

– Представь, что твоё «нет» – это не крик, а шёпот. И этот шёпот должен коснуться воды. Не более.

Что-то внутри звякнуло предупреждением. Но это не было испугом. Я просто усвоил – герцог способен прочесть мою мысль или… чувства. А значит… Значит есть и другие, которые могут…

Я снова закрыл глаза, поймал тот краешек дрожи внутри. Камень, о котором говорил Тарриан – он напомнил мне сгусток холода. Я представил, как осторожно подталкиваю его вперёд, не выпуская из себя. Как тонкую нить.

Ничего не произошло.

Я попробовал ещё раз. И ещё. Отчаяние начало подкрадываться. Я ничего не могу. Я и правда пустой.

– Перестань пытаться «сделать», – раздался спокойный голос. – Ты не кузнец, чтобы ковать силу. Ты… проводник. Дай ей течь. Но решай, куда.

Я выдохнул. Перестал «толкать». Просто позволил тому холодному ощущению быть. И мысленно, без усилия, направил его к озеру.

Воздух над водой дрогнул. Не сильно. Будто от легчайшего дуновения. И на абсолютно гладкой поверхности чёрной воды появилась рябь. Круглая, ровная, расходящаяся от невидимой точки в самом центре. Она прошла по всему озеру и тихо угасла у берегов.

Я открыл глаза. Я это сделал. Я впервые смог что-то сделать. Сам. По собственной воле.

– Вода, – констатировал Тарриан. Его лицо было невозмутимо, но в глазах я увидел быструю, как вспышка, оценку. – Логично. Стихия текучести, приспособления, памяти. Хорошо для начала. Запомни это чувство. Это не сила. Это – контроль. Капля. А не потоп. Теперь снова накрой это камнем. Глубоко. И забудь, пока я не скажу повторить.

Я попытался. Дрожь внутри постепенно утихла, сменилась привычной, но теперь уже не такой абсолютной пустотой. Теперь я знал, что там что-то есть. Точно знал.

Мы шли обратно в молчании. У самых ворот Академии Тарриан остановился.

– Сегодня ты сделал первый шаг. Ты доказал, что можешь быть не проблемой, а инструментом. Но инструмент нужно точить каждый день. Завтра начнём изучать теорию магических дисциплин. Ты должен понимать, как что работает, даже если не можешь этого повторить. Чтобы видеть слабые места других.

– Я… а что, если я не смогу повторить? Что если это была случайность?

Он обернулся и посмотрел на меня. Взгляд был усталым, но твёрдым.

– Это не было случайностью, Леонард. Это была природа. Та, что была в тебе заточена. Капля прорвала плотину. Теперь наша задача – научиться открывать и закрывать шлюз. По своей воле. Потому что, если этого не сделаем мы, его откроют они. И смоют тебя вместе со всеми, кто рядом.

Он вошёл в ворота. Я последовал за ним, чувствуя, как в груди, под слоем усталости и страха, теплится крошечная, неуверенная искра. Не силы. Понимания. Я не был пустым. Я был… другим. И у меня был учитель, который знал, что делать с этой инаковостью. Пусть даже цена обучения – жизнь в тени, под чужим именем.

Но тень лучше, чем могила. А знание, даже страшное, лучше, чем неведение.

Я посмотрел на шпили Академии, где кипела жизнь настоящих магов. Когда-нибудь, думал я. Когда-нибудь я не буду просто слугой, напускающим рябь на Заповедное озеро. Я смогу войти, не скрываясь.

Но сначала мне нужно было научиться контролировать озеро внутри себя. Чтобы оно не вышло из берегов и не смыло меня в небытие.

Глава 5. Поверхность и глубина

Год пролетел как один долгий, напряжённый день. Я стал «Ленном» настолько, что иногда сам просыпался от этого имени. Мои руки, когда-то знавшие только пучки трав и горшки, теперь твёрдо держали рукоять меча и не дрожали, выводя сложные каллиграфические вензеля. Я научился ходить так, чтобы не привлекать внимания: взгляд в землю, плечи слегка ссутулены, шаги быстрые и лёгкие. Я стал частью пейзажа Академии – ещё одним слугой в сером, которого не замечают.

Но внутри пейзаж был иным.

Каждую неделю Тарриан выводил меня к озеру. Иногда – к другим местам силы: на ветреный утёс, в пещеру с тёплыми камнями, на поляну, где земля дышала паром. Ритуал был один: найти тишину внутри, нащупать холодный «камень», и позволить крошечной частице того, что под ним, коснуться внешнего мира. С водой получалось лучше всего – лёгкая рябь, подёргивание льдинки на поверхности зимой. С воздухом – едва уловимый ветерок, шевелящий один-единственный лист. С землёй – слабая дрожь под пальцами, будто глубоко под землёй зевнул крот. С огнём не получалось совсем. При мысли о нём внутри вскакивала незримая стена, обожжённая паника, и «камень» намертво застревал на месте.

– Не торопись, – говорил Тарриан, наблюдая за моими тщетными попытками разжечь хотя бы искру на сухой ветке. – Огонь – самая прямая и разрушительная из стихий. Твоё подсознание её боится. Боится сжечь всё, включая себя. Это инстинкт. С ним нужно договариваться, а не ломать его.

Параллельно с этими тайными вылазками шла учёба. Теперь вечерние часы за столом были посвящены не только языкам и истории. Тарриан приносил из архивов Академии трактаты по магической теории. Мы разбирали принципы заклинательных кругов, устройство резонансных кристаллов, классификацию элементалей. Я узнал, что магия – не просто «сила воли», а сложная наука о взаимодействии воли мага, энергии стихии и материального мира. Я учил всё это, как учит слепой математик – понимая законы, но не имея инструмента для их применения.

– Тебе нужно знать это лучше, чем любой маг с даром, – говорил Тарриан. – Потому что ты не сможешь положиться на интуицию. Ты должен будешь всё просчитывать. Предвидеть. Искать изъян в чужой магии, когда твоя собственная тебе не подчинится.

Иногда он задавал мне задачи, сидя над картами военных кампаний прошлого.

– Вот здесь, у Вороньего ручья, маг земли графа Эрвина подвел мост для его войск. Как бы ты его разрушил, имея только стихию воздуха и отряд в двадцать человек?

Я склонялся над картой, просчитывая силу ветра, угол атаки, слабые точки в конструкции магического моста. Мои ответы он выслушивал молча, потом кивал или указывал на просчёт. Это была игра. Опасная, захватывающая игра в полководца и мага, в которую я играл, не имея ни армии, ни магии. Но с каждым днём я играл всё лучше.

Однажды весной, когда я возвращался из пекарни с ещё тёплым хлебом для Тарриана, меня окликнули.

– Эй, ты! Слуга герцога!

Я обернулся. По двору ко мне шли трое студентов. Они были старше меня на несколько лет. Двое – в красных мантиях с вышитыми языками пламени на эмблемах, третий – в зелёной. Лица надменные, скучающие. Знать. Я опустил глаза, сделал шаг в сторону, давая дорогу.

– Да?

– Герцог Тарриан, – начал тот, что был впереди, рыжеволосый и веснушчатый. – Он что, и правда забрал тебя из какой-то деревни? Говорят, ты даже читать не умел.

– Я учусь.

– Слышишь? Он говорит: «Учусь», – усмехнулся второй, с землистой мантией. – Герцог поистине добряк! Может, он тебя и на магию проверял? Увидел в тебе скрытый самородок?

Они подошли ближе. Я почувствовал лёгкий, едва уловимый жар от рыжего. Он слегка поигрывал пальцами, и на них вспыхивали крошечные, безвредные искорки. Показное бахвальство.

Я промолчал. Даже не бросил на них взгляда. Но их слова резко откликнулись. Знать не должна презирать тех, кого обязана защищать! Так говорил мне отец. Так учит меня сейчас герцог Тарриан. Почему же тогда этих… не научили? С удивлением я выявлял в себе чувства. Не страх – презрение и… омерзение. Омерзение от слабости тех, кто считает себя элитой этого мира.

– Жалко, – протянул рыжий. – А то герцог, наш великий стратег, держит при себе пустышку. Не по чину как-то. Может, он тебя из жалости подобрал? Или ты ему… ну, знаешь, для других дел годишься?

Хохот. Грубый, глупый. Кровь ударила мне в лицо. Руки сами сжались в кулаки. И в груди – знакомый, леденящий сдвиг. «Камень» дрогнул. Из-под него потянулось холодное, тёмное чувство. Не сила. Ярость. Я не мог стерпеть унижения. Оно требовало выхода. Хотело ударить, стереть эти глупые ухмылки.

Я зажмурился на долю секунды. Вспомнил ледяную гладь озера. Представил, как это чёрное чувство не вырывается наружу, а стекает вниз, в каменные плиты под ногами. Не в них – сквозь них. Глубоко-глубоко, в спящую землю, которая всё стерпит.

Я открыл глаза. Мои кулаки разжались.

– Герцог милостив, – сказал я ровным, беззвучным голосом, каким говорил уже целый год. – Он даёт мне кров и работу. Если позволите, мне нужно идти. Хлеб остынет. А герцог любит… горячий.

Я попытался обойти их. Земляной парень намеренно выставил ногу. Я видел это, успел слегка изменить траекторию и просто наступил ему на носок, не споткнувшись. Это было слишком очевидно и совершенно невежливо.

– Ах ты грубиян! – земляной зашипел и сделал резкий жест рукой.

Я почувствовал, как каменная плита под моей левой ступнёй подалась. Не обрушилась, а стала вдруг неровной, скользкой, будто её поверхность на миг превратилась в рыхлый песок. Я потерял равновесие и рухнул на колено, лоток с хлебом вылетел из рук. Свежие булки покатились по грязи.

Хохот стал громче.

– Смотри-ка, и на ровном месте споткнулся! И правда пустой, даже стоять как следует не может.

Я, не поднимая головы, молча собрал грязный хлеб обратно на лоток. Внутри всё кипело. Но мой «камень» был на месте. Я снова загнал всё вглубь. В самое чёрное, холодное нутро, где не было ни огня, ни воздуха, ни даже воды – только немое, тяжёлое давление камня.

– Вам не нужен хлеб? – спросил я, вставая. – Кажется, я испачкал весь. Герцогу не понравится.

Рыжий скривился, видимо, поняв, что нагоняй может получить и он:

– Убирайся.

Но нет! Я не собирался жаловаться. Я просто ушёл. Спина горела от их взглядов. Но я ушёл, не дав вырваться тому, что могло бы сломать им кости или вогнать их по горло в землю. Потому что контроль был важнее мести. Потому что Тарриан сто раз говорил: любая вспышка – смерть.

Когда я вернулся в башню и молча поставил грязный хлеб на стол, Тарриан поднял глаза от карты.

– Что случилось?

– Ничего. Споткнулся.

Он посмотрел на хлеб, потом на моё лицо. Но его было не обмануть.

– Кто?

– Студенты. Огненные и земляные. Ничего серьёзного.

– Оскорбляли?

– Да.

– И ты ничего не сделал?

– Нет.

Он откинулся на спинку стула, изучая меня.

– Почему?

– Потому что любая вспышка – смерть. Потому что я для них слуга. А они – знатные студенты. Но главное, потому что… – я запнулся, – потому что, если бы я сделал что-то, я бы не смог это контролировать.

Тарриан молчал долго. Потом кивнул, и в его глазах мелькнуло нечто, отдалённо напоминающее удовлетворение.

– Правильно. Сегодня ты прошёл испытание важнее любой магической практики. Ты предпочёл безопасность своего укрытия и главное… безопасность других – удовлетворению своей гордыни. Гордость – роскошь, которую ты пока не можешь себе позволить. Запомни это чувство. Унижение. Оно – твой лучший учитель. Оно напоминает, кто ты есть на самом деле в глазах внешнего мира. И как сильно ты должен скрывать то, кем ты действительно являешься внутри. А так же учит тебя… Хотя, об этом – позже… Сам поймёшь.

Вечером, во время урока, он неожиданно сказал:

– С завтрашнего дня ты будешь иногда появляться на публике со мной. На безопасных мероприятиях. Придворные слухи, слух о «странном слуге герцога» уже пошли. Нужно сделать твоё присутствие обыденным. Ты будешь стоять сзади, держать мой плащ или меч. Будешь видеть, как ведёт себя знать, как говорят дипломаты. Ты будешь учиться читать людей. Не по книгам. По глазам, по жестам, по паузам в речи.

Меня охватила новая, другая тревога. Выйти из тени. Пусть и в роли мебели.

– А если… если меня увидят Гончие Кассиана? Если меня узнают?

– Тебя некому узнавать, Леонард, – сказал он тихо. – Для мира ты – никто. Сирота Ленн. В этом твоя сила. И твоя защита. Ты готов?

Я посмотрел на свои руки, которые уже не дрожали. На стол, заваленный книгами, которые я мог прочесть. Я вспомнил холодок контроля у озера и жгучую волну унижения во дворе.

– Готов, – сказал я.

Я был готов продолжать играть роль. Потому что под ролью, под камнем, под слоями страха и учёбы, медленно, неотвратимо, росло нечто иное. Не неведомая пока мне сила. Не мощь четырёх стихий. Пока что – только твёрдая, холодная решимость выжить. И когда-нибудь, может быть, перестать быть никем.

Глава 6. Тень при свете дня

Публичная жизнь началась с церемонии открытия нового купола в ботаническом саду Академии. Я стоял в трёх шагах позади Тарриана, держа его парадный плащ с серебряной застёжкой. На мне была новая, но всё та же серая туника слуги, вычищенная до скрипа. Я смотрел в землю, как и полагается, но краем глаза впитывал всё.

Здесь собралась элевейнская знать. Шёлк, бархат, вышивка золотом. Запах духов, воска и волнующейся магии. Маги в цветных мантиях стояли отдельно, образуя свой, более сдержанный круг. Воздух вибрировал тихими разговорами, смешками, звоном бокалов.

Тарриан, в своём тёмно-синем камзоле с одним скромным гербом, выглядел инородным телом. Он был слишком прям, слишком тих, его глаза слишком быстро оценивали обстановку. Он был военным в мире учёных и царедворцев. Но с ним считались. К нему подходили, обменивались парой слов, кивали. На меня никто не взглянул дважды.

Потом появился король Элевейна. Не старый, но и не молодой, с умным, усталым лицом. Рядом с ним шла девочка. Лет десяти-одиннадцати, не больше. В платье цвета морской волны, с невозмутимо-серьёзным выражением на лице. Принцесса Лира.

Что-то ёкнуло у меня внутри. Не знакомое. Просто… внимание. Она была центром этого мира, его будущим. И она смотрела вокруг так, будто уже сейчас оценивала своё королевство. Её взгляд скользнул по Тарриану, задержался на мгновение, и… перешёл на меня. Прямо на меня. Серые, очень светлые глаза встретились с моими.

Это длилось меньше секунды. Но в этой секунде не было ни любопытства, ни пренебрежения. Был чистый, незамутнённый анализ. Она увидела слугу герцога, отметила его присутствие, и так же спокойно отвела взгляд, как если бы увидела новый горшок с цветком. Это было даже не игнорирование. Это была констатация факта низшего порядка. И от этого почему-то стало горько.

Церемония прошла, как и ожидалось: сначала были речи, потом маги подняли новый стеклянный купол на место силой воздуха и земли. А закончили всё аплодисменты. Ничего не произошло. И это было победой.

В следующие недели я стал тенью Тарриана на официальных мероприятиях. На приёме в честь моракранских «дипломатов», в чьих охранниках я без труда опознал выправку лишь единожды встреченных мною Гончих, я стоял, не шелохнувшись, чувствуя, как их безликие взгляды скользят по залу, словно выискивая что-то. Они смотрели на студентов, на магов. Но вот на слуг они не смотрели. Тарриан оказался прав – я был для них пустым местом. И это было прекрасно.

На лекции по продвинутой стратегии, куда Тарриана пригласили как эксперта, я сидел на задней скамье среди других слуг и телохранителей. Я слушал, как профессор, седовласый архивариус, разбирал ошибки в битве при Каменном Мосту. Тарриан сидел прямо передо мной, и когда лектор задал риторический вопрос о возможном контрманевре, Тарриан, не оборачиваясь, тихо сказал:

– Ленн. Ваше мнение.

Всё замерло. Сотня глаз студентов и преподавателей устремилась на меня. Горячая волна паники окатила и исчезла, сметённая моей собственной волей. Не время было паниковать. Тем более, герцог точно знает, что делает. Я видел удивлённые, потом насмешливые взгляды. «Слуга? Его мнение?»

Я встал. Горло пересохло. Но годы зубрёжки и долгие ночи над картами сработали. Голос прозвучал тихо, но чётко:

– Если позволите, господин профессор. Вы не учли сезон. В день битвы шли проливные дожди. Грунт на восточном берегу, где стояла резервная кавалерия лорда Гарта, глинистый. Эта глина превратилась в болото. Контратака через брод была невозможна не из-за тактики, а из-за грязи. Лорд Гарт не был трусом. Он был заперт стихией.

В зале повисла тишина. Профессор смотрел на меня, его брови поползли вверх. Потом он медленно кивнул.

– Интересное наблюдение… Ленн, было? Источник?

– «Хроники походов графа Элрика», третья глава. Там описано состояние обозов после дождя.

– Верно, – сказал профессор, и в его голосе прозвучало уважение. – Совершенно верно. Заметьте для себя все: тактика рождается не только в уме полководца, но и в грязи под копытами его коня.

Я сел. Кровь стучала в висках. Я чувствовал на себе десятки взглядов. И эти взгляды стали другими. Не насмешливыми, а оценивающими. Любопытными. Тарриан не оборачивался, но я чувствовал – видел это не один десяток раз, – как угол его рта дрогнул на миллиметр.

После лекции ко мне подошёл студент в синей мантии мага воды. Незнатный, судя по простоте его одежды.

– Извини, что …некоторые ребята вели себя как ослы. – Он говорил тихо. – Они не злые. Просто глупые. Ты… ты много читаешь?

– Я служу герцогу. А у него большая библиотека, – уклончиво ответил я.

– Меня зовут Рован. Если захочешь побеседовать о тактике – я часто спускаюсь в нижнюю библиотеку, где карты.

Он кивнул и ушёл. Это было первое нормальное человеческое слово, сказанное мне студентом. Этот Рован обратился ко мне не как к где-то подобранному герцогом нищему слуге, а как к… кому-то ещё. Пусть пока анонимному. И это был крошечный мостик между «никем» и кем-то, кто вырастит из меня в будущем.

Но главный урок был впереди. Через несколько дней Тарриан вызвал меня в кабинет. Его лицо было суровее обычного.

– Завтра в Академию прибывает официальная делегация из Моркрауна. Во главе – лорд-канцлер Вейн. Когда-то он был правой рукой короля Элиана. А теперь он верно служит Кассиану.

У меня похолодело внутри. Конечно, герцог Тарриан никогда не говорил мне о том, отчего он вдруг так проникся к беглому сыну сельского врачевателя. Но книги, которые он мне давал… да и всё, чему он учил, моя магия, моё имя – всё это не могло не навести меня на определённую мысль. Я – потомок опального рода? И сейчас я высказал эту мысль вслух.

– Он… он меня узнает?

Герцог замер, внимательно всматриваясь в моё лицо. Но через несколько долгих мгновений всё же ответил.

– Нет. Он видел тебя последний раз, когда тебе было два года. Но Вейн – не Гончая. Он умён, проницателен и опасен. Он приедет инспектировать «укрепление культурных связей». На деле – искать слабые места, вербовать агентов и вынюхивать слухи о беглецах. Ты будешь присутствовать на ужине. Твоя задача – быть пустым местом. Но я хочу, чтобы ты его слушал. Запоминал каждое слово. А потом мы всё это разберём. И проанализируем. Это будет следующий твой урок.

Ужин проходил в Большом зале. Лорд Вейн оказался полным, лысеющим мужчиной с обманчиво добродушным лицом и очень живыми, острыми глазами. Он шутил, восхищался Академией, ловко вворачивал в разговор вопросы о «недавних потрясениях в магической сфере» и «нестабильности на границах».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.