Глянец и Когти

Глава 1

Ева

– Здесь выживают только акулы. Если не умеешь кусаться – не открывай рот.

Фраза врезается в воздух между нами, как скальпель. Тонкая, холодная, без анестезии.

Я стою у зеркала в туалете на втором этаже особняка Aurora, и отражение выглядит так, будто меня только что высадили из вагона «Москва—провинция» и поставили к стенке. Дешёвый, но вылизанный пиджак – единственная броня, купленная в рассрочку. Белая блузка – единственная уступка месту, куда я мечтала попасть со студенческих времён. Кеды – единственное честное во мне сейчас: хочу уметь быстро бежать.

От Ирины Валерьевны пахнет сухим жасмином и бумагой. Не духами – властью. Она не смотрит на меня как на новичка; она смотрит на меня как на цифру в таблице рисков, которую ещё можно спасти.

– Простите? – голос у меня выше, чем надо. Горло сдавливает так, будто я проглотила булавку.

Ирина поднимает на меня взгляд. Серые глаза – ровные, как бухгалтерские строчки.

– Не «простите». – Она снимает с пальца тонкое кольцо и кладёт на раковину, как точку в разговоре. – Здесь слово «простите» означает «вдавите меня в пол». Поняла?

Я киваю. Не потому что поняла. Потому что иначе сорвусь и начну объяснять – а объяснять здесь, кажется, хуже, чем ошибаться.

На двери кабинок дрожит свет, и я замечаю, как руки у меня выдают меня быстрее языка: пальцы находят край чёрного альбома в сумке, вцепляются, как в поручень на мосту.

Этот альбом со мной везде. Потрёпанная обложка, уголки в заломах. Внутри – я. Не та, которую вчера поздравляли в мессенджере: «Ну всё, ты в Aurora!», а та, которую полтора года назад вычеркнули одним чужим именем на чужом показе.

Кирилл.

Одно слово – и живот сводит, как от холодной воды.

– Соколова, – Ирина произносит фамилию так, будто пробует её на вкус. – Сегодня не геройствуй. Смотри. Запоминай. И ни в коем случае не плачь.

Я резко расправляю плечи.

– Я и не собиралась.

Она чуть наклоняет голову, как будто оценивает, насколько это ложь.

– Хорошо. Тогда ещё раз: здесь выживают только акулы. И ты либо учишься кусаться, либо тебя съедают улыбаясь.

За стеной – глухой удар. Потом второй. Потом высокий визг, который никак не должен звучать в здании, где полы натирают до зеркала, а двери закрываются мягко, как поцелуи.

– Это… – я не успеваю закончить.

– Регина. – Ирина надевает кольцо обратно. – Добро пожаловать.

Дверь распахивается, и в туалет вкатывается запах лилий. Удушающий. Сладкий до тошноты. Он цепляется за слизистую и говорит без слов: здесь главная – она.

Я делаю вдох через рот и сразу жалею: в рот липнет сахар.

– Идём, – говорит Ирина так, будто я не в туалете, а в окопе. – И держи себя. Тебя будут проверять. Всех проверяют.

Мы выходим.

Коридор Aurora – не коридор. Это выставка статуса. Высокие потолки, картины, которые кричат ценой, и ледяная тишина, в которой даже каблуки звучат как приговор. Паркет скрипит под моей подошвой. Скрип – будто предупреждение: каждое движение здесь слышно.

Секретарши в стеклянном «аквариуме» поднимают головы синхронно, как птицы. Несколько человек у стены замирают, будто ждут, чем закончится спектакль за дверью кабинета Регины.

За дверью – крики.

Не «повышенный голос». Не «эмоциональная дискуссия». Крики – разрывающие, с хрипом. Женский визг и мужское низкое «Регина Сергеевна, давайте…». Затем – короткое: «Ты бездарь!»

Внутри всё скручивает.

Мозг пытается включить режим «не твоё дело». Но тело уже слышит, уже запоминает, уже кладёт это в копилку: так здесь увольняют. Публично. С мясом.

Я машинально прижимаю к груди сумку – а вместе с ней и альбом. Пальцы белеют на ремешке. Это жест защиты, даже смешной: будто чёрная обложка может остановить чужой крик.

Ирина проходит мимо меня, будто этого звука нет.

– Не стой столбом, – бросает она, не оборачиваясь. – Если увидишь кровь – не падай в обморок.

– Это образно? – хочется спросить.

Но дверь кабинета распахивается.

Павел вылетает первым. Буквально – как выброшенный предмет. Плечом цепляет косяк, ругается сквозь зубы. В руках – коробка с вещами: кружка, рамка с фотографией, несколько рулонов ткани и папка. Лицо у него серое, как офисная бумага, которую неделю не трогали.

За ним – Регина.

Она маленькая, тонкая, идеально собранная, как дорогая кукла. На ней белый костюм, который сидит как обвинение. Маникюр – красный. Агрессия. Ногти – длинные, острые, как те самые акульи зубы, о которых только что говорила Ирина.

– Ты позоришь бренд! – орёт Регина так, что в «аквариуме» вздрагивают. – Ты воруешь моё время!

«Моё». Даже время у неё собственность.

Павел держит коробку двумя руками. Слишком аккуратно, будто если он уронит хоть что-то, она добьёт его публично.

– Я не воровал, – говорит он тихо. – Я работал.

– Работал?! – Регина делает шаг вперёд. От неё пахнет лилиями так, будто она купается в них. – Ты называешь это работой? Ты просто… ты просто…

Слова не находятся, и она визжит вместо них.

Внутри меня что-то дёргается: слишком знакомый тон. Полтора года назад Кирилл говорил почти так же – не кричал, нет, он говорил спокойнее, интеллигентнее, но смысл был тот же: «Ева, ты должна понимать, в моде выигрывают те, кто умеет брать». Он взял. И улыбнулся.

Я не плачу на людях.

Слёзы подступают, как кислотный дым, но я сглатываю их вместе со слюной. Плечи держу. Лицо держу. Спину сводит, будто я стою под штангой.

– Уведите его, – бросает Регина кому-то в сторону, даже не глядя.

В конце коридора появляется охранник. Чёрный костюм. Чёрные глаза. Не человек – функция.

Павел делает шаг, и в этот момент из коробки выскальзывает что-то маленькое.

Флешка.

Она падает на паркет и ударяется с сухим «клац». Звук не громкий, но в тишине Aurora он звучит как выстрел.

Охранник смотрит вниз.

Регина тоже. Красные ногти в воздухе дрожат, как у хищной птицы, заметившей добычу.

В голове у меня вспыхивает мысль: сейчас они её заберут.

Не потому что им нужна флешка. Потому что она принадлежит Павлу. А значит – её надо отнять.

Всё происходит быстрее, чем я успеваю придумать мораль. Я просто знаю это телом: если сейчас уйдёт флешка, уйдёт что-то важное. Не обязательно доказательство преступления – в Aurora, возможно, и преступления называются «процессы» – но хоть что-то, что уволенному принадлежит.

Ирина чуть поворачивает голову. Её взгляд на флешке – доля секунды. Затем – на мне.

Никакого «не лезь». Никакого «остановись». Только ровное, почти незаметное: «решай сама».

В груди проваливается.

Я делаю шаг вперёд, будто просто хочу пройти мимо. Колени ватные, но ступни слушаются. Кеды – благословение.

Флешка лежит рядом с моим носком.

Я присаживаюсь – будто поправить шнурок. Движение нормальное. Девочки в офисах всегда поправляют что-то: волосы, ремешок, каблук. Я – шнурок. Пальцы дрожат. Ногти впиваются в кожу.

И – раз.

Я наступаю на флешку кедом.

Пластик под подошвой ощущается не как предмет – как чья-то кость. Давлю чуть сильнее, чтобы она не выскочила обратно, и поддеваю её носком кеда ближе к себе. Прячу, как монетку, играючи. Всё тело кричит: «Тебя сейчас поймают».

Регина продолжает орать на Павла, и в этом её плюс: она не смотрит вниз дольше секунды.

Охранник делает шаг, чтобы поднять флешку.

Я поднимаю голову.

И сталкиваюсь взглядом с мужчиной, которого я до этого видела только на корпоративных фото в глянцевой папке «команда»: Марк Давидович Левицкий.

Он стоит чуть в стороне, почти тенью у стены. Высокий, в тёмном. Не вписывается в стерильную чистоту коридора, как пятно кофе на белой рубашке. В руках – камера Leica. Он не снимает. Просто держит её, будто это продолжение руки.

Шрам на левой брови делает его лицо резче. Не страшнее – опаснее. И спокойнее. Та спокойная опасность, которая появляется у людей, видевших чужие истерики много раз.

Его взгляд падает вниз – на мой кед, на микродвижение. Потом обратно на мои глаза.

Он не удивляется.

Он кивает.

Маленькое, почти незаметное движение подбородка: «Вижу. Делай».

Дыхание застревает в горле.

Я снова «поправляю шнурок», а пальцы под кедом уже нащупывают флешку. Поднимаю её ладонью, закрываю пальцами и прячу в карман пиджака так, будто там всегда была эта тяжесть.

Карман сразу тянет вниз.

Флешка весит граммы, но на мне сейчас как гири.

Охранник наклоняется, видит пустое место.

– Где? – спрашивает он, глядя по сторонам.

Регина резко замолкает.

Тишина в коридоре становится густой, почти физической. Я слышу, как скрипит паркет под чужими ногами. Слышу, как где-то в кабинете кондиционер переключается, выдыхает холод.

Я улыбаюсь. Не мило. Не искренне. Улыбка новичка, который вообще-то должен быть невидимкой.

– Может, укатилась? – говорю я, и голос у меня слишком спокойный. Настолько, что сама себе не верю.

Охранник смотрит на пол ещё раз.

Павел стоит, прижав коробку к груди, как ребёнка. Он не видит, что я сделала. Или делает вид, что не видит – потому что если увидит, ему будет больнее.

Ирина подходит ближе. Не к флешке – ко мне. Её плечо рядом, как щит.

– Павел, – говорит она, и в её голосе нет эмоций. – Заберите личные вещи и покиньте помещение. Доступ к серверам будет закрыт через пять минут.

– Конечно, – Павел глотает воздух. – Спасибо.

«Спасибо» звучит как «прости». Он тоже не умеет кусаться.

Регина разворачивается ко мне резко, будто почувствовала изменение воздуха. Лилии ударяют в лицо.

– А ты кто? – спрашивает она, и красные ногти сжимаются в кулак.

Ирина отвечает вместо меня:

– Ева Соколова. Новый дизайнер. Вы сами подписали.

Регина прищуривается. Рассматривает меня, как ткань: тянется ли, мнётся ли, сколько процентов синтетики.

Я стою прямо. В кармане – флешка. В груди – паника, закрученная в пружину.

– Новый дизайнер, – повторяет Регина медленно. – Ты… – она бросает взгляд на мои кеды. На пиджак. На лицо, которое я держу изо всех сил. – Ты понимаешь, где ты вообще оказалась?

Я молчу. Любое слово сейчас может стать поводом. Слово «понимаю» – вызов. Слово «не понимаю» – слабость.

Регина делает шаг ближе. Слишком близко. Её парфюм заполняет мне рот.

– У тебя двадцать четыре часа, – говорит она тихо. Тишина её страшнее крика. – Двадцать четыре часа, чтобы сделать то, что не смог этот бездарь.

Павел вздрагивает, будто его ударили ещё раз.

– Иначе вылетишь следом, – добавляет Регина, и красный маникюр поднимается, как указатель приговора. – Здесь нет благотворительности.

Где-то справа кто-то выдыхает. Шёпот пробегает по людям, как статическое электричество: «Новенькая. Сразу под раздачу». «Соколова, да?» «Ну всё».

Я ощущаю этот шёпот на коже, как взгляд. Слухи здесь не рождаются – их печатают, как каталоги.

Ирина молчит.

Её молчание – не согласие. Это правило игры: если сейчас она вступится, Регина укусит сильнее. Ирина не из тех, кто разбрасывается защитой. Она копит её на момент, когда защита будет выгодной.

Я проглатываю комок в горле. Привычно. Внутри всё просит: «Скажи что-то». Но я помню, как Кирилл улыбался, когда я в прошлый раз начала оправдываться. Оправдывающаяся женщина – идеальная добыча.

– Поняла, – говорю я.

Голос у меня ровный. Даже слишком. Внутри трясёт так, будто меня подключили к электричеству.

Регина улыбается. Краем губ.

– Посмотрим.

Она разворачивается и уходит в кабинет, оставляя за собой шлейф лилий и ощущение, что воздух стал дороже.

Охранник ещё раз оглядывает пол, потом поднимает глаза на Ирину, будто спрашивает: «что делать?»

– Работайте, – сухо говорит Ирина.

Люди рассасываются. Тишина снова натягивается, как ткань на манекен.

Павел идёт по коридору, и коробка у него дрожит на руках. В какой-то момент он оборачивается – не ко мне, нет, к пустоте за моей спиной, будто надеется увидеть справедливость. Не видит. И уходит.

Я остаюсь стоять.

Карман с флешкой будто горит. Кожа на бедре под тканью пиджака чувствует пластик, как метку.

Марк всё ещё у стены.

Он смотрит на меня секунду дольше, чем нужно коллеге. В его взгляде нет жалости. И нет осуждения. Есть что-то другое: оценка. Интерес. И предупреждение, которое он не произносит.

«Ты уже в игре», – говорит его молчание.

Я делаю вид, что не замечаю. Потому что если замечу – придётся признать, что здесь меня видят. А я не готова.

Ирина подходит ближе.

– Соколова, – говорит она тихо, так, чтобы слышала только я. – Карман не трогай. Не суетись. И не геройствуй дальше.

– Это… – я не решаюсь произнести слово «флешка». Даже стены тут, кажется, слушают.

– Это то, что может пригодиться, – отвечает Ирина, не глядя на мой карман. – Или то, что тебя утопит. Выбирай, как жить.

Я сглатываю.

– А Павел…

– Павел уже прошлое, – отрезает она. – Ты – настоящее. И, если повезёт, будущее.

Слово «повезёт» в её устах звучит как «если выживешь».

Я киваю. Делаю вдох. Лилии всё ещё в носу, но к ним добавляется что-то металлическое – собственный адреналин.

Марк отталкивается от стены и проходит мимо. Камера на ремне тихо звякает об пряжку. Он не останавливается. Не говорит. Только, проходя, бросает низко, почти не двигая губами:

– Умно.

Одно слово.

И оно почему-то теплее, чем всё утро.

Я не успеваю ответить. Да и что отвечать? «Спасибо, что не сдал»? «Кто вы вообще?»

Он исчезает за поворотом коридора.

Остаётся запах – не лилии. Табак? Или мне кажется. Остаётся ощущение, что кто-то в этом доме смотрит не как на добычу.

А я стою с флешкой в кармане и ультиматумом в голове.

Двадцать четыре часа.

Вчера у меня было просто новое место работы и ипотека, которая не ждёт. Сегодня у меня – чужая улика и чужая война.

Я сжимаю пальцы на ремешке сумки так, что кожа скрипит.

Либо учусь кусаться.

Либо меня съедают улыбаясь.

Глава 2

Ева

– Провинциальный мусор.

Два слова – и переговорная «Аквариум» будто становится ещё ярче. Свет бьёт сверху так, что стеклянные стены отдают белым холодом, как витрина в ювелирке. Я моргаю, но на сетчатке всё равно остаётся её улыбка – тонкая, злая, с намёком: «смотри, как я могу».

В голове вспыхивает цифра из банковского приложения. Платёж через две недели. Ипотека не интересуется моим талантом. Ей всё равно, кто меня унизил и кто на меня орёт. Ей важно одно: чтобы я приносила деньги. Значит, я остаюсь на месте. Значит, я не имею права развалиться здесь, в этом стеклянном аквариуме, под лампами, которые делают из людей экспонаты.

Регина Сергеевна вертит мои эскизы двумя пальцами, как салфетку после кофе. Красные ногти царапают бумагу. Стук ногтя по столу задаёт ритм, как метроном перед казнью.

Уши горят. Не метафорой – реально. Кожа на скулах натягивается, будто меня ударили изнутри. Я держу лицо. Держу спину. Держу язык.

Смолин хмыкает рядом, делая вид, что сочувствует. Его кресло скользит ближе. Слишком близко. Пахнет от него лосьоном и мятой, а под этим – тёплой самоуверенностью мужчины, который привык брать без спроса.

Марк Давидович сидит у дальней стены, не в центре, не в «кадре». Камера Leica лежит у него на коленях. Он молчит так, будто его здесь нет. Но ощущение от него – как от тёмного угла, где стоит человек и всё видит.

– Я просила «гламур», – протягивает Регина, растягивая слово, как жвачку. – А вы принесли… что это? Куртки грузчика?

Я глотаю воздух. Он не проходит дальше горла.

Не оправдываться. Не просить. Не улыбаться.

Левая ладонь сама находит мой альбом. Чёрная обложка гладкая, чуть тёплая от моих пальцев. Я раскрываю его одним движением – левшой. Бумага шуршит, и этот звук почему-то собирает меня в кучу. Ручка скользит между пальцами, и я машинально ставлю в уголке страницы короткую пометку: «ГЛАМУР? уточнить». Как будто это обычная рабочая встреча, а не публичное раздавливание.

– Регина Сергеевна, – говорю ровно, хоть внутри всё трещит. – Если устный бриф изменился, пришлите новые вводные на почту. Я работаю по ТЗ.

В стекле напротив отражается, как у Регины меняется лицо. Улыбка спотыкается. Она словно захлебывается своим же презрением.

– По… чему? – она сдавливает слово, как будто оно грязное. – Ты мне ещё и условия будешь ставить?

Смолин наклоняется, и его локоть почти касается моего. Он улыбается широко, по-дружески, как старший товарищ.

– Ева Дмитриевна, не заводитесь, – говорит он мягко. – Регина Сергеевна просто… переживает.

Его рука медленно тянется к моему плечу. «Отеческая забота». Пальцы уже в воздухе, и мне хватает секунды, чтобы понять: он это делает нарочно. Потрогать. Проверить, насколько можно.

Я отстраняюсь резко, стул скребёт по полу. Звук режет тишину.

– Не надо, – говорю я спокойно. Слишком спокойно. – Я не завожусь.

У Регины брови подскакивают. Ей нравится этот скрежет. Ей нравится, что я «неправильная».

– Ты видела, как здесь разговаривают с начальством? – она бросает альбом на стол, как кость. – Вчера ты была никем. Сегодня ты уже строишь из себя профессионала.

Вчера.

Коридор, Павел, флешка под моим кедом, крик, лилии. Марк – взгляд и короткий кивок.

Я не имею права снова дрогнуть.

Я поднимаю альбом обратно. Кладка пальцев ровная, почти аккуратная. Ногти впиваются в бумагу изнутри. На запястье проступает пульс.

– Я и есть профессионал, – произношу я. – И если вам нужен результат к сроку, лучше зафиксировать требования письменно.

Регина смеётся. Не весело. Сухо.

– Срок? – она наклоняется вперёд. В её запахе лилий есть сладость, от которой мутит. – Я тебе сейчас сама срок поставлю.

Она кивает на Марка, будто он предмет мебели.

– Левицкий, снимай. Хочу, чтобы у нас был «контент»: как новенькая пытается учить меня работать.

Марк не отвечает. Только поднимает камеру, настраивает. Пальцы двигаются быстро и точно. Никаких лишних жестов. Тонкая вспышка в его глазах – и она тут же гаснет, как затвор.

Регина перекладывает эскизы веером.

– Это всё – мусор, – говорит она громко, чтобы услышали за стеклом. – Модели – дешёвые. Линии – грубые. Цвета – унылые. Ты вообще знаешь, что такое Aurora?

Стеклянные стены вокруг превращают её голос в мегафон. Я вижу, как за перегородкой движутся силуэты. Люди делают вид, что не подслушивают. Но шеи вытянуты. Плечи напряжены. В этом доме слухи – валюта.

Смолин снова наклоняется.

– Регина Сергеевна, может, мы… – он делает паузу, смотрит на меня как на ученицу, которую пора поставить на место, – дадим Еве шанс исправиться.

Он подмигивает Регине.

Я замечаю это. И Марк замечает. Челюсть у Марка на секунду напрягается. Он опускает объектив так, будто ему надо проверить настройки. Но это не про настройки. Это про то, что он сдерживается.

Регина стучит ногтями по столу.

– Шанс? – она растягивает слово. – Это не кружок по интересам. Здесь выживают лучшие. Или те, кто умеет ползать.

«Ползать».

Внутри вспыхивает злость. Горячая, густая, как раскалённый металл. Она распирает рёбра. Я не даю ей выйти криком. Я даю ей выйти прямотой.

– Я не ползаю, – говорю я. – Я работаю.

В «Аквариуме» повисает тишина. Такая, что слышно, как кондиционер щёлкает режимом и выдыхает ещё холоднее.

Регина медленно откидывается в кресле. Смотрит на меня сверху вниз, хотя сидит.

– Запомни, новенькая. – Она наклоняет голову, и красные ногти ложатся на край моего альбома. – Ты здесь потому, что мне нужен человек на подхвате. Я могу заменить тебя завтра. Я могу заменить тебя сегодня.

Я держу взгляд.

– Тогда пришлите вводные сегодня, – отвечаю. – Чтобы завтра был результат.

Смолин издаёт тихий смешок, как будто я сказала что-то забавное. Его ладонь снова тянется к моему плечу – теперь уже быстрее. Он хочет оставить след.

Я перехватываю его запястье. Не хваткой, не больно. Просто фиксирую на секунду, чтобы он понял: я вижу.

– Не трогайте меня, – говорю я негромко.

Пальцы у него тёплые. Слишком тёплые. Мне хочется вытереть руку о пиджак.

Смолин замирает. Потом улыбка возвращается – шире, медовее.

– Конечно, Ева Дмитриевна, – говорит он так, будто это я нарушила приличия. – Я просто хотел поддержать.

Поддержать.

Как Кирилл «поддерживал», когда забирал мои эскизы «на проверку». Как Кирилл «поддерживал», когда говорил: «не драматизируй».

Я отпускаю Смолина. Ладонь хочется сжать в кулак, но я разжимаю пальцы. Спокойно. Внутри всё трясётся.

Регина встаёт. Стул царапает пол. Она выходит из-за стола и подходит ко мне. Слишком близко. Лилии ударяют прямо в лицо.

– Ты смелая, – шепчет она. – Смелых здесь ломают первыми.

Я не отступаю. Колени мягкие, но ступни держат.

– Тогда ломайте, – отвечаю я. – Но сначала дайте ТЗ.

У Регины дёргается уголок губ. Секунда – и она снова превращается в начальницу, которая «всё контролирует».

– Вон, – бросает она. – И не забудь, что завтра я хочу увидеть что-то, за что не стыдно.

Марк опускает камеру. На его лице – ничего. Но уголок рта едва заметно дёргается вниз, будто он скрывает усмешку.

Я поднимаюсь, прижимаю альбом к груди. Папка с эскизами кажется легче бумаги и тяжелее цемента.

– Я пришлю письмо с запросом вводных, – говорю я и разворачиваюсь.

– Пиши куда хочешь, – летит мне в спину голос Регины. – У нас здесь всё решаю я.

Дверь «Аквариума» закрывается мягко. Слишком мягко. Как крышка.

В коридоре воздух другой. Тёплее. Грязнее. Пахнет кофе и чьими-то духами попроще. Слышны приглушённые голоса. Люди делают вид, что не смотрят на меня. Но взглядов на коже – как иголок.

Пальцы дрожат. Я сжимаю альбом сильнее. Кость в ладони ноет. Внутри всё рвётся на две части: одна хочет в туалет и в одиночку сжать зубы, другая – идти дальше, ровно, будто ничего не произошло.

Я выбираю вторую.

Поворачиваю за угол, где нет стекла и зрителей. Здесь узкий простенок, кулер, стопка одноразовых стаканчиков. Сюда никто не ходит «красиво». Сюда ходят выживать.

Я достаю телефон. Экран подсвечивает ладони. Пальцы сначала не слушаются, потом собираются.

Тема письма: «Запрос ТЗ / вводных по задачам на 2-й день».

Я печатаю коротко, сухо, по делу. Без эмоций. Без «пожалуйста». Без намёка на то, что меня только что пытались размазать по стеклу.

«Регина Сергеевна, прошу направить актуальные вводные/ТЗ (силуэты, материалы, ключевые референсы, ограничения по производству и срокам), чтобы обеспечить выполнение задачи к обозначенному дедлайну».

Палец зависает над «Отправить». Внутри всё снова подпрыгивает: а вдруг она взорвётся? а вдруг сделает хуже?

А хуже уже было. Хуже уже умеют.

Я нажимаю.

Письмо уходит, и в груди на секунду появляется пустота. Потом приходит облегчение – маленькое, злое. Я не оправдывалась. Я зафиксировала.

– Ты первая, кто потребовал у неё ТЗ.

Голос низкий, хрипловатый, как кофе без сахара. От него в груди становится тесно.

Я разворачиваюсь.

Марк стоит в двух метрах. Камера на ремне. Пальцы на корпусе – спокойные. Но плечи напряжены, как у человека, который готов резко вмешаться.

– Это было красиво, – добавляет он.

Красиво.

Слово не про моду. Про зубы.

Я открываю рот и понимаю, что сейчас могу сказать что-то лишнее. Что-то, что будет звучать как слабость. Я закрываю рот обратно и сглатываю.

– Это было… необходимо, – выдаю я наконец. – Иначе она будет менять требования каждый час.

Марк смотрит на мои глаза дольше, чем принято. Будто проверяет, сколько там трещин.

Во рту у меня всё-таки поднимается комок. Горячий. Глупый. Я не даю ему выйти слезами. Я просто сглатываю ещё раз, и в груди остаётся жжение.

– Ты держишься, – говорит Марк тихо.

Фраза звучит не как похвала. Как диагноз.

– А у меня есть выбор? – вырывается у меня.

Он не улыбается. Только чуть наклоняет голову.

– Есть. Убежать. – Пауза. – Но ты не убежишь.

Слова попадают точно. Я ненавижу, когда меня читают.

– Вы тоже не убегаете, – отвечаю я. – Хотя могли бы не работать с ней.

Марк морщит переносицу, будто это неудобная тема.

– Я работаю с брендом, – говорит он. – Не с её истериками.

Когда шаги за спиной стихнут, Марк вытаскивает из кармана серый платок. Мужской. Плотный. Не новый. Он пахнет табаком и чем-то холодным, будто ночным воздухом.

Он протягивает мне платок, и я на мгновение зависаю.

Платок – это забота. Забота – это долг. Долг – это уязвимость.

– Вытри, – говорит он коротко.

Я машинально поднимаю руку и только тогда понимаю, что губы у меня влажные. Не слезами – дыханием. Я так сжимала рот, что кожа треснула.

– Я не плачу, – вырывается у меня нелепо.

Марк на секунду поднимает бровь.

– Я вижу, – отвечает он. – И правильно делаешь.

Я беру платок. Ткань шершавит пальцы, как напоминание: это реальность, а не сон про «гламурную работу мечты». Я провожу по губе. Металлический привкус исчезает.

– Оставь себе, – говорит Марк.

– Зачем? – спрашиваю я слишком резко.

Он приближается на шаг. Дистанция становится рабочей, но ощущается личной. Я чётко понимаю, где заканчивается его воздух и начинается мой.

– Потому что здесь слабость – это приглашение, – говорит он тихо. – И потому что тебе понадобится что-то своё. Что-то, что напоминает: ты не их игрушка.

Я сжимаю платок в кулаке.

– Вы меня учите? – голос у меня колючий.

– Я предупреждаю, – отвечает он. – Разница есть.

Я смотрю на него и пытаюсь понять: почему он вообще говорит со мной. Почему вчера он не сдал меня. Почему сейчас не проходит мимо.

Ответа нет. Есть только его взгляд – прямой, без липкости Смолина, без истерики Регины.

– И ещё, – добавляет Марк, и в его тоне появляется сталь. – Никогда не показывай им слабость. Ни ей, ни ему.

«Ему» звучит так, будто он хотел бы сказать имя. Смолин. Но здесь имена опасны.

Я киваю.

– Спасибо, – говорю я и почти давлюсь словом. Слишком близко к «простите».

Марк хмыкает.

– Не благодари. Просто работай.

Мы стоим ещё секунду. Потом он отступает. Камера снова становится щитом между нами.

– И да, – бросает он уже почти равнодушно, – требовать ТЗ у Регины – это прямой удар в её самолюбие. Она тебе это не простит.

– Она мне и так ничего не простит, – отвечаю я.

Марк смотрит на платок в моей руке.

– Вот и держись, – говорит он.

Он разворачивается и уходит, растворяясь в коридоре так же быстро, как появлялся. Не оставляет обещаний. Не оставляет улыбок. Оставляет только платок и ощущение, что я не одна в этом аквариуме.

Я делаю вдох. Воздух входит тяжело, но входит.

– Ева Дмитриевна!

Голос секретаря режет пространство, как уведомление на телефоне. Девушка почти бежит ко мне, прижимая к груди папку и конверт. Щёки у неё розовые, глаза бегают.

– Вам… вам передали, – она протягивает лист. – От Регины Сергеевны. Срочно.

Я беру бумагу. Пальцы уже не дрожат. Или я просто не даю им дрожать.

На листе – несколько строк, отпечатанных ровно, холодно.

«Регина утвердила новую тему. Срок – завтра».

Я перечитываю дважды, хотя смысла больше не становится.

Завтра.

В груди поднимается азарт. Тёмный, опасный, такой же, как вчера, когда флешка лежала на паркете.

Паника тоже поднимается. Но теперь она не главная.

Я сжимаю платок Марка в кармане. Ткань упирается в пальцы.

Либо учусь кусаться.

Либо меня съедают.

Глава 3

Ева

Ключ скользит в ладонь так легко, будто я его украла ещё вчера и просто вспоминаю привычное движение.

На бирке – выцветшая надпись «АРХИВ». Старая пластмасса, затёртые края. Не электронная карта, а нормальный, честный ключ, который щёлкает в замке и оставляет на пальцах металл. В Aurora, где всё стекло и статус, этот ключ выглядит почти неприлично.

Он висел в подсобке у копира – на крючке рядом с ключом от кладовки и крошечной отвёрткой, которую никто не берёт, потому что «не по статусу». Я вошла туда как в туалет: быстро, буднично, с лицом человека, которому можно. Взяла, спрятала, вышла. И теперь тело всё равно ждёт окрика в спину, будто здесь за каждым движением стоит камера.

Я держу ключ на весу секунду дольше, чем нужно. Делаю вид, что читаю сообщения на телефоне. Секретари в «аквариуме» заняты – кто-то шепчет в гарнитуру, кто-то печатает так быстро, будто спасает мир. Никто не смотрит на меня.

Хорошо.

Потому что если кто-то посмотрит, придётся объяснять, зачем новенькая дизайнерша тащит служебный ключ и куда собралась. А объяснения – это входной билет в клетку.

Я прячу ключ в карман пиджака и тут же чувствую тяжесть. Смешно: граммов двадцать металла, а ощущение, будто у меня в кармане доказательство.

Флешка Павла тоже в кармане. В другом. Она лежит плоско, но кажется, что она светится сквозь ткань. Я не вытаскиваю её с первого дня. Не трогаю лишний раз. Как будто если начну суетиться, то раскрою себя сама.

Вчерашний крик Регины ещё сидит в ушах. Сегодня она орёт тише – внутри меня.

«Ты вообще знаешь, что такое Aurora?»

Знаю.

Это место, где талант – мишень. Где ты либо полезная, либо лишняя. И где мой «гламурный офис мечты» внезапно оказался полем, на котором отрабатывают удары.

Я поворачиваю не в главный коридор, а в служебный. Туда, где нет ковров и картин. Там пахнет не лилиями, а чем-то нейтральным: чистящим средством и старой штукатуркой. Подошвы кед скользят по плитке без скрипа. И это меня расслабляет сильнее, чем должно.

Лифт вниз – закрыт для «сотрудников офиса». На табличке так и написано. Будто у нас разные лёгкие и разная кровь.

Я выбираю лестницу.

Спуск длинный. С каждым пролётом воздух холодеет и густеет. Сверху остаётся сладость духов и кофе, вниз приходит пыль. Не неприятная – настоящая. Подвал пахнет работой.

Дверь в архив – неприметная, железная, с облупленной краской. Кто-то когда-то пытался перекрасить её в «корпоративный серый», но краска отстала кусками. Выглядывает старый зелёный слой. Как будто под Aurora живёт другое, более честное здание.

Я прикладываю ладонь к металлу. Холод от двери сразу поднимается по пальцам.

– Ну давай, – шепчу сама себе. Почти не двигаю губами.

Ключ входит в замок, и щелчок звучит громче, чем должен. Внутри всё сжимается.

Тишина.

Никто не кричит «стой». Не хлопает дверь. Не стучат шаги охраны.

Я проворачиваю ключ до конца и ныряю внутрь.

Архив встречает запахом пыли и кедра. Сладковато-сухой, как старые шкафы у бабушки, только тут кедр не про уют. Тут он про химию от моли и про чужие деньги, вложенные в сохранность ткани.

Свет тусклый, жёлтый. Лампочка под потолком мерцает, будто у неё тоже ипотека и она экономит на себе.

Полки стоят рядами, как в библиотеке. Коробки, папки, чехлы с платьями. На бирках – годы, коллекции, фамилии. Я провожу пальцем по одной коробке и оставляю след. Пыль сразу липнет к коже.

Здесь тихо так, что слышно собственное дыхание. И это наконец мой звук, а не их.

Я закрываю дверь на внутренний щеколду. Не потому что боюсь кражи, а потому что боюсь внезапного «а что вы тут делаете, Ева Дмитриевна?». Вопросы тут всегда с подвохом.

Достаю альбом.

Чёрная обложка на фоне бежевых коробок выглядит чужеродно – современно и бедно. Я кладу альбом на ближайший стол, вынимаю карандаш. Карандаш простой, древесина царапает пальцы. Не глянец. Не «бренд». Но я умею делать из простого – точное.

Мне нужна ДНК.

Не Регины. Не её истерики, не её лилии. Мне нужна ДНК Aurora, которая была до неё. Такая, которую нельзя назвать «провинциальным мусором», потому что тогда придётся признать, что мусор – её отец.

Я иду вдоль рядов и читаю бирки.

«1996. Капсула. Ручная вышивка.»

«1999. Пальто. Драп.»

«2003. Ночь. Шёлк.»

Я останавливаюсь на чехле с короткой надписью маркером: «90-е. ОРЛОВСКИЙ. ОРИГИНАЛ.»

Оригинал.

Слово бьёт в грудь. Как будто кто-то сказал: «вот тут правда».

Я осторожно расстёгиваю молнию чехла. Ткань шуршит, и я снова слушаю себя: нет ли шагов за дверью, нет ли чужого дыхания. Ничего.

Внутри – платье.

Чёрное. Не «маленькое чёрное», не глянцевое. Чёрное, как глубокая вода ночью. Шёлк потускнел от времени, но линия держится. Плечи простые, талия собрана так, что хочется повторить руками. Никаких дешёвых понтов. Никаких «посмотрите, я богата». Просто форма, которая держит женщину.

Я касаюсь шва.

И пальцы будто проваливаются в работу.

Шов тонкий. Чистый. Сложный так, что его не видно снаружи, но он делает всё. Я веду подушечкой пальца по стежкам, и грудь расслабляется сама. Плечи отпускает. Живот перестаёт быть узлом.

Вот оно.

Чистая линия.

Я шепчу это без звука, губы сами складываются. Внутри становится тихо иначе – не пусто, а ровно.

Кирилл никогда не понимал таких швов.

Ему нужен был эффект. Руки на сцене. Свет. «Вау». А тут – работа, которая не орёт. Она держит.

Я вытаскиваю платье из чехла аккуратно, как больного человека из кровати. Раскладываю на столе. Ткань холодит ладони. В этой холодности нет угрозы. Есть честность.

Рядом в коробке нахожу старые эскизы. Бумага пожелтела, углы мягкие. На одном листе – подпись. Коротко: «С. Орловский».

Основатель.

Отец Регины.

Человек, благодаря которому она сейчас может кричать на людей в стеклянном аквариуме.

Я открываю альбом и начинаю рисовать.

Карандаш скрипит по бумаге, и этот звук – как стук сердца, который наконец совпал с темпом. Я не думаю словами. Я думаю линиями.

Плечо – чуть выше.

Талия – не стягивать, а держать.

Шов – внутрь, чтобы снаружи была гладкость.

Я делаю пару быстрых штрихов и вижу: это можно обновить, не предавая. Можно взять этот покой и добавить сегодняшнюю злость. Смешать чистую линию с тем, что у меня внутри копится уже полтора года.

Скетч за скетчем.

В какой-то момент я замечаю, что дышу через нос. Спокойно. Как будто меня никто не давит.

Я пачкаю пальцы графитом. Левша – ладонь ложится на лист, размазывает серое. На коже остаётся угольная пыль. Мне плевать. Здесь нет Регины, которая смотрит на маникюр. Здесь есть ткань и смысл.

Сверху, наверное, идут совещания. Кто-то пьёт кофе. Кто-то обсуждает съёмку. А я внизу, в подвале, ищу основу, за которую меня нельзя будет укусить.

Замок на двери вдруг тихо щёлкает.

Я замираю.

Карандаш зависает в воздухе. Кожа на затылке становится холодной.

Пульс стучит в горло.

Если это Смолин – мне конец. Он любит находить женщин в «неправильных местах».

Если это Регина – она устроит шоу.

Если это охрана – объяснения, бумаги, "почему вы здесь".

Я быстро накрываю платье тканью чехла и закрываю альбом ладонью. Будто это может спрятать всё.

Дверь открывается.

Ирина Валерьевна.

Она входит без суеты, будто у неё здесь всегда был доступ. В руках – папка. Пальто застёгнуто идеально. Волосы – ровно. Она смотрит на меня и на стол одним взглядом, который всё считывает.

– Думала, я не найду? – говорит она.

Голос ровный. Без упрёка. Скорее – констатация: "ты пошла туда, куда надо".

Я выдыхаю так резко, что во рту становится сухо.

– Я… – слово застревает. Слова тут опасны.

Ирина переводит взгляд на платье.

– Это оригинал девяностых, – произносит она, как учительница, которая видит, что ученик наконец открыл нужный учебник. – Сергей Петрович делал эту линейку сам. Регина любит говорить, что «наследует ДНК». На самом деле она её путает с настроением.

Я глотаю. Пальцы сами сильнее сжимают карандаш.

– Я не могу угодить ей, – говорю я тихо. – Если она захотела меня утопить, она утопит.

Фраза вылетает слишком честно. Я тут же жалею. Хочется забрать обратно, проглотить.

Ирина смотрит на меня и не делает вид, что не услышала.

– Она не сможет тебя уволить приказом, – говорит она.

Слова такие простые, что я не сразу понимаю смысл.

– Что?

Ирина кладёт папку на стол. Пыль на поверхности остаётся на её пальцах, но она даже не морщится.

– После вчерашнего скандала с Павлом инвесторы начали дергаться, – продолжает она. – Им не нужна картинка «бренд выкидывает людей на улицу». Они вводят мораторий на увольнения до показа.

Мораторий.

Слово должно успокаивать, но оно не успокаивает. Оно звучит как "тебя не выкинут официально, но выдавят".

– Значит, я в безопасности? – спрашиваю я.

Сама слышу, как глупо это звучит.

Ирина чуть наклоняет голову.

– В безопасности здесь никто не бывает. – Она делает паузу, и я вижу, как у неё на секунду устаёт взгляд. Не эмоцией – нагрузкой. – Но да. До показа тебя не уволят. И это означает одно: Регина сделает всё, чтобы ты ушла сама.

Мне становится холодно в груди.

Не страхом. Знанием.

– Она будет давить, – говорю.

– Она будет ломать, – поправляет Ирина.

Я смотрю на платье. На чистый шов. На линию, которая держит.

– Тогда мне нужно сделать так, чтобы ей было больно ломать, – говорю я.

Ирина смотрит на мои испачканные пальцы. На графит. На то, как я держу карандаш.

– Вот, – коротко говорит она. – Наконец-то правильная мысль.

Она открывает свою папку и вытаскивает лист с печатью.

– И ещё. – Её голос становится деловым, но в нём есть нерв, который она прячет. – На следующей неделе приедет Антуан Дюран.

Имя звучит как легенда. Как экзамен.

– Дюран? – у меня пересыхает горло.

– Да. – Ирина смотрит прямо. – Он смотрит не на истерики и не на глянец. Он смотрит на основу. На смысл. Если хочешь выжить – впечатли его, а не Регину.

Я медленно киваю.

Дюран – это не "понравиться начальнице". Это шанс. Прямая линия, которая может вывести меня из аквариума.

– Поэтому ты здесь? – спрашиваю.

Ирина чуть улыбается – не теплом, а точностью.

– Я здесь, потому что я тоже не люблю, когда талант пропадает зря. – Она задерживает взгляд на подписи "С. Орловский". – И потому что у бренда ещё есть шанс стать брендом, а не сценой для детской истерики.

Слово "детской" звучит жестоко. Но я слышу правду.

Ирина закрывает папку.

– Соколова.

– Да.

– Не трясись. – Она говорит это так спокойно, будто просит меня поправить воротник. – И держи нос по ветру. Тебя будут пытаться втянуть в грязь. Не лезь в грязь. Работай в ткани.

Я вдыхаю кедр и пыль. Дыхание першит, но мне нравится.

– Я нашла основу, – говорю. – Вот. Смотрите.

Я показываю ей альбом. Несколько эскизов. Чистая линия, но с современным резким срезом. Изнанка, которая может стать лицом.

Ирина смотрит молча. Долго. Я ненавижу ожидание оценок, но сейчас оно другое. Она не Регина. Она не ищет, за что укусить. Она ищет, за что держаться.

– Хорошо, – наконец говорит она. – Это уже похоже на Aurora.

У меня в груди что-то щёлкает. Не радость. Скорее – облегчение, которое не стыдно.

Ирина делает шаг к двери.

– Ключ верни туда, где взяла, – бросает она через плечо. – И запомни: этот подвал – твоя броня. Но не превращай его в убежище. Тебя будут искать наверху.

Она уходит так же тихо, как пришла.

Я остаюсь одна.

Платье лежит на столе. Шов блестит едва заметно, когда лампочка мерцает. Я снова касаюсь его пальцем – и понимаю, что не только Дюран важен.

Важно, чтобы я сама верила в то, что делаю.

Потому что если я снова начну жить по чужим вкусам, то снова приду домой и буду смотреть в потолок, слыша голос Кирилла: «в моде выигрывают те, кто умеет брать».

Я больше не хочу быть той, у кого берут.

Я закрываю альбом. Прячу карандаш. Осторожно возвращаю платье в чехол, как будто укладываю обратно сердце бренда. Молнию застёгиваю медленно, без суеты.

Перед тем как выйти, смотрю на руки.

Пальцы в графите. Под ногтями серое. На подушечках – пыль.

Я усмехаюсь. Если Регина увидит – скажет "неряха".

Плевать.

Я открываю дверь и выхожу в коридор подвала.

Свет здесь другой, более честный. Шаги звучат глухо. Я поднимаюсь по лестнице, и на каждом пролёте воздух теплеет. Кедр остаётся снизу, сверху снова начинают пахнуть духи и кофе.

На последнем пролёте слышны голоса. Кто-то спорит. Кто-то смеётся. Сверху снова жизнь.

Я выхожу в служебный коридор и почти врезаюсь в чью-то грудь.

Тёплая ткань. Тёмная.

Я отступаю на полшага и поднимаю взгляд.

Марк.

Он стоит близко, будто специально вышел из тени именно в этот момент. Камера на ремне. В руках – стаканчик чёрного кофе без крышки, как будто он пьёт его просто чтобы не убить кого-то.

Его взгляд падает на мои пальцы.

На графит.

На серые разводы по ладони.

Потом – на мой альбом, который я прижимаю к груди.

Он ничего не спрашивает. Не спрашивают те, кто умеет хранить чужие секреты.

Уголок его рта едва заметно дёргается вверх.

Подмигивание – быстрое, почти незаметное.

Как знак: «вижу». «работай». «держись».

Я не отвечаю улыбкой. Улыбка – это лишнее. Я просто иду мимо, и плечо случайно почти касается его рукава.

Кофе пахнет горько и правильно.

За спиной остаётся его тихий выдох и ощущение, что я нашла не только шов.

Я нашла точку, в которую можно упереться.

Глава 4

Ева

– Улыбнись ещё раз, Левицкий. Я тебя уволю, – шипит Регина.

Она произносит это так тихо, что слова не должны долететь до меня. Но в Aurora тишина работает как усилитель. Стекло, мрамор, идеальная чистота – и каждый звук отскакивает от стен, возвращается обратно, как пощёчина.

Мой телефон вибрирует на столе, как нервный зуб. Уведомления падают одно за другим – рабочий чат, общий календарь, письма. Все живут. Все делают вид, что это обычный день. А я стою в двух шагах от «аквариума» секретарей и понимаю: сейчас меня будут отсекать от воздуха.

Марк стоит у окна, спиной к свету. Чёрная футболка под пиджаком, ремень камеры на запястье. Он что-то показывает ассистенту, чуть наклоняет голову – и на секунду на лице появляется кривой, почти несуществующий жест: улыбка.

Не мне.

Но в мою сторону.

И этого достаточно.

Регина замечает и превращается в натянутую струну. Красный маникюр давит на стеклянную стенку «аквариума» – ногти стучат коротко, зло. Ритм как у сирены.

– Ева Дмитриевна, – зовёт она меня сладким голосом, который всегда заканчивается ядом. – Подойдите.

Я иду. Не бегу. Не торможу. Ступни в кедах мягко шлёпают по паркету, и скрип словно отмечает меня в журнале посещений.

Регина разворачивается ко мне, и запах лилий сбивает дыхание. Я ловлю воздух ртом. Вкус становится металлическим, будто я лизнула монету.

– Вам нравится получать внимание? – спрашивает она.

– Внимание? – во рту сухо, слово выходит шершавым.

Её глаза щурятся.

– Не делайте вид, что вы не понимаете. – Она кивает на Марка. – С Левицким общаюсь только я.

Глаза у меня сами дёргаются к нему. Марк уже снова каменный. Камера в руках как щит. Он не смотрит на нас. Он как будто исчезает из этой сцены, оставляя меня один на один с её капризом.

– Я с ним и не… – начинаю я.

– Вы – отправляете всё через секретаря, – перебивает Регина. Голос становится тонким, режущим. – Любые вопросы. Любые согласования. Любые материалы. Поняли?

Секретари за стеклом делают вид, что заняты. Но я вижу, как одна из них перестаёт печатать на секунду и замирает, будто слушает сердцем.

– Поняла, – говорю я.

Слово падает на пол, как монета. Дёшево. Униженно.

Регина улыбается. Нюдовый оттенок на губах – страх под лаком агрессии.

– Отлично. – Она наклоняется ближе. – И запомните: любые попытки «дружить» – это саботаж. Мне не нужны здесь коалиции.

Внутри вспыхивает злость, но я держу лицо. Я держу подбородок. Я держу дыхание.

– Я пришла работать, – говорю.

– Вот и работайте. – Она выпрямляется и бросает через плечо: – Марк, после обеда – лифт. Поедем вместе, обсудим свет.

Её «вместе» звучит как «прикованный».

Марк отвечает только кивком.

И всё. Приговор подписан.

Когда Регина уходит, оставляя после себя шлейф лилий и ощущение липкости на коже, я стою ещё секунду. В голове шевелится глупый вопрос: почему её вообще волнует, кто на кого смотрит?

Ответ приходит сразу. Потому что в этом доме люди – тоже собственность.

Телефон снова вибрирует. Я смотрю на экран: «Регина Сергеевна добавила вас в чат: Съёмка / Только через секретаря». К названию чата прикручен смайл с короной. Мне хочется смеяться от злости.

Я разворачиваюсь к своему столу и ловлю несколько взглядов. Боковых. Осторожных. Пустых. Люди здесь умеют смотреть так, будто не видят. Это безопаснее.

Слева кто-то шепчет: «Её отрезали». Справа кто-то отвечает: «Долго держалась». И тут же – тишина, будто они не говорили.

Я сажусь, открываю почту.

Письмо от Регины уже лежит в исходящих, адресовано мне, копия Смолину. Тема: «Согласование съёмки / запрет». Внутри – один абзац, написанный так, будто это не просьба, а закон.

Я читаю и чувствую, как язык упирается в нёбо. Хочется выругаться. Нельзя.

Запрет – это не про дисциплину.

Запрет – это про власть.

И про страх.

Её страх.

Флешка Павла будто тяжелеет в кармане. Я вдруг понимаю: если Регина так легко ставит запреты, значит, она так же легко может поставить слежку. Сегодня «не общайся». Завтра – «не ходи». Послезавтра – «не существуй».

Я закрываю письмо и встаю.

Мне нужно не возмущение. Мне нужен обход.

Я иду по коридору к кабинету Ирины Валерьевны.

Каждый шаг отдаётся в животе. Внутри стягивает, как в лифте перед остановкой. Я ловлю себя на том, что грызу щёку изнутри. Металлический привкус усиливается.

У Ирины двери не стеклянные. Обычные. Тяжёлые. Деревянные. Тут нет витрины. Тут есть кабинет.

Я стучу один раз.

– Войдите.

Ирина сидит за столом, как за пультом управления. На лице – ни тени удивления. Она не спрашивает, почему я пришла. Она будто ждала.

– Регина запретила мне общаться с Левицким, – говорю я сразу.

Слова выходят с обрывом. Без вступлений. Без «извините».

Ирина поднимает бровь.

– Она быстро соображает, – говорит она спокойно. – И быстро ревнует.

– Это не ревность, – вырывается у меня.

– Это её способ держать контроль, – поправляет Ирина. – Разницы нет.

Я стискиваю пальцы на ремешке сумки. Кожа скрипит. В горле жжёт.

– Мне всё равно нужно согласовывать материалы, – говорю. – Иначе она устроит очередной цирк и скажет, что я «сама виновата».

Ирина смотрит на меня так, будто измеряет не мои слова, а устойчивость. Потом кивает.

– Садитесь, – говорит она и разворачивает монитор. – Что именно запретили?

– Прямое общение. «Только через секретаря».

– Формулировка удобная, – говорит Ирина. – Значит, общаться будете не «прямо».

У меня невольно дергается уголок губ. Я тут же прикусываю его изнутри.

Ирина открывает настройки корпоративной почты и двигает мышью быстро, как хирург.

– Вы пишете секретарю. Официально. – Она щёлкает по окну «Правила». – А в скрытую копию ставите адрес Левицкого.

У меня внутри что-то щёлкает. Не радостью – азартом.

– Это вообще… можно?

Ирина переводит на меня взгляд.

– Здесь можно всё, что не оставляет следов. – Она снова смотрит на экран. – Только делайте это умно. Без истерик. Без «ой случайно». Случайности тут никто не любит.

Я наклоняюсь ближе. Свет монитора режет глаза, но мне плевать.

Ирина создаёт правило: «Если письмо отправлено секретарю по съёмке – копировать Марку Давидовичу». Скрытая копия. Автопересылка.

– Один нюанс, – говорит она. – Адрес секретаря должен быть единственным в поле «Кому». Иначе Регина начнёт задавать вопросы.

– Поняла.

– И ещё. – Ирина щёлкает по настройкам. – Любые вложения – с названием файла без эмоций. Никаких «финал_последний_честно». Только цифры. Даты. Холод.

– Как в морге, – вырывается у меня.

Ирина смотрит так, что я понимаю: шутка ей не нравится.

– Как в суде, – исправляет она.

Я сглатываю.

– Готово, – говорит Ирина наконец.

Я смотрю на строку и ощущаю, как расправляются плечи. Не потому что я победила. Потому что у меня снова есть канал.

– Не злоупотребляйте, – добавляет Ирина. – Один раз в день – максимум. Иначе вас вычислят по частоте.

– Хорошо.

– И Ева… – Ирина задерживает взгляд. – Вы не обязаны быть в одиночку.

Фраза звучит странно от неё. Как будто у неё самой внутри есть что-то, что она никогда никому не показывает.

Я сглатываю.

– Спасибо.

– Не за что. Идите.

Я выхожу и только в коридоре позволяю себе вдохнуть глубже. В грудной клетке всё равно тесно, но уже по-другому. Тесно от напряжения, а не от отчаяния.

Возвращаюсь к столу, открываю новое письмо.

Адресат: «Секретарь Регины Сергеевны». Тема: «Материалы/расписание съёмки». Текст – максимально нейтральный. Сухой. Официальный.

Отправляю.

Через минуту приходит ответ.

Тема: Re: Для цензуры

Внутри – одна строка: «Принято». И маленький, почти детский смайлик в конце.

Я смотрю на него и ловлю себя на том, что грудь вдруг становится легче. На секунду. Смешно: один смайлик, а как будто мне подмигнули из окопа.

Нельзя улыбаться.

Улыбка – это след.

Я кликаю «Архивировать», чтобы письмо не висело вверху. Потом кликаю ещё раз, проверяя, что оно точно спрятано. Как будто от этого зависит жизнь.

Смолин проходит мимо моего стола, кладёт ладонь на спинку кресла. Не трогает меня, но трогает моё пространство.

– А вы быстро адаптируетесь, Ева Дмитриевна, – произносит он.

Я не поворачиваюсь к нему полностью. Только поднимаю глаза.

– Я работаю, Виктор Павлович.

– Молодец, – говорит он так, будто я собака, которая принесла палку.

Он уходит, оставляя после себя запах мяты и раздражение, которое царапает кожу.

После обеда Регина появляется в опен-спейсе так, будто её принесли на подиуме. Белое пальто, лилии, уверенная походка. За ней – Смолин, с улыбкой «я всё разрулю». Марк идёт чуть сзади. Камера на плече. Он не смотрит по сторонам.

Я опускаю глаза в ноутбук.

Не вижу.

Не слышу.

Не существую.

– Левицкий, – говорит Регина громко, чтобы слышали все. – Лифт.

Лифт в конце коридора. Стеклянный, узкий, блестящий. В него набивается воздух, как в банку.

Регина идёт первой. Смолин делает шаг следом, но Регина отсекает его движением ногтя.

– Не надо, Виктор Павлович. Мы вдвоём.

Марк молча заходит за ней.

Двери почти закрываются – и я понимаю, что это сейчас или никогда.

Мне нужно на второй этаж, в мастерскую. По делу. Реально по делу. Но если я сейчас не зайду, будет выглядеть так, будто я избегаю лифта из-за него. А она этого и добивается.

Я шагаю вперёд.

– Мне тоже на второй, – говорю в сторону, не глядя на Регину.

Она смотрит на меня, как на пыль на лакированной поверхности.

– Заходите, – произносит она медленно. – Раз уж вы так… торопитесь.

Я захожу.

Двери закрываются, и пространство сразу сжимается. Стекло, металл, отражения. Мы втроём в коробке, как предметы на витрине. Воздух пахнет её лилиями и чем-то техническим – смазкой лифта.

Я становлюсь лицом к стене. Смотрю на кнопку этажа, как на спасательный круг.

Регина достаёт телефон. Уведомления вспыхивают и гаснут на её экране. Она стучит ногтями по стеклу смартфона. Пинг. Пинг. Пинг.

Лифт трогается.

Металл под ногами чуть дрожит. У меня во рту снова появляется привкус железа.

Я ощущаю спиной тепло Марка. Не касание. Просто присутствие. От него пахнет кофе и чем-то сухим, как бумага фотоплёнки. И это странно успокаивает.

– Мы теперь играем в молчанку? – голос Марка звучит сзади.

Он говорит это спокойно, ровно, но в тембре есть насмешка. Тонкая. Почти невидимая.

Регина перестаёт стучать ногтями. Я слышу, как она задерживает вдох.

Я не поворачиваюсь.

Я втягиваю воздух и отвечаю, глядя в стену:

– Я не слышу вас, Марк Давидович.

Слова выходят так, будто я читаю их по бумаге. Без эмоции. Без жизни.

Тишина.

Потом – тихий, короткий выдох Марка. Почти смех.

– Умница, – говорит он так тихо, что это уже не для Регины. Это для меня.

У меня в груди вспыхивает что-то тёплое и тут же обжигает. Тёплое – значит слабое. Значит опасное.

Лифт продолжает подниматься. Я считаю этажи по цифрам на панели, как по ударам сердца.

Регина резко улыбается и наклоняется к Марку.

– Давайте обсудим свет, – говорит она громко. – Мне нужно, чтобы кожа на кадрах выглядела… дорого.

Слово «дорого» она произносит так, будто это религия.

Марк отвечает профессионально, сухо. Про температурный баланс, про отражатели. Его голос ровный, без желания угодить. Регина кивает слишком быстро, будто её это бесит.

Мне хочется оглянуться. Проверить лицо Марка. Но я не даю себе. Любой взгляд будет считаться.

Лифт останавливается. Двери разъезжаются.

Я выхожу первой. Не оглядываюсь.

Только когда делаю два шага по коридору, понимаю, что пальцы в кармане сжали ткань платка Марка. Я не доставала его сегодня. Но он там. Как тайная кнопка «выжить».

За спиной слышу голос Регины:

– Ева Дмитриевна, не забудьте: любые вопросы – через секретаря.

Она бросает это мне в спину, как мусорный пакет.

– Конечно, Регина Сергеевна, – отвечаю я, не оборачиваясь.

И иду дальше.

На втором этаже я делаю ровно то, зачем поднялась: забираю образцы ткани, подписываю накладные, уточняю у кладовщика срок поставки. Я говорю с людьми коротко и по делу, будто у меня нет сердца. Только календарь.

Когда возвращаюсь вниз, Регина уже исчезла. Марк тоже. Лифт снова пустой. Будто меня только что не сжали в коробке на троих.

Я спускаюсь по лестнице, чтобы не рисковать второй серией.

К вечеру голова гудит от таймингов, правок, писем. Уведомления уже не раздражают – они просто фон, как шум города.

Я сворачиваю экран, беру альбом, встаю.

И вижу в дальнем углу опен-спейса Лену.

Она сидит на полу у стола макетчика. Рядом – разложенный макет, ткань, булавки. На белой бумаге – грязные разводы, как будто кто-то прошёлся по нему ладонью, испачканной краской. Лена держит в руках кусок ткани и трясётся так, будто её бьют током.

Вокруг уже собрались двое-трое. Но никто не присаживается рядом. Стоят на расстоянии. Смотрят.

– Не трогай, – шепчет кто-то. – Регина убьёт.

– Это же её макет… – отвечает другой голос.

Лена не слышит. Она рыдает, глотая воздух. Плечи ходят вверх-вниз, как у человека, которому не хватает кислорода.

И над всем этим – ровный, ужасающе бытовой звук: кап-кап-кап.

Кто-то пролил воду на макет.

Или что-то хуже.

Я останавливаюсь.

Кеды прилипают к полу, как будто он внезапно стал вязким.

Запреты, лифты, лилии – всё отступает.

Остаётся одно: человек ломается прямо здесь. Прямо сейчас.

Я делаю шаг. Второй. И только теперь вижу: по краю макета тянется рваная линия. Будто кто-то резанул ножом, не до конца, но достаточно, чтобы ткань пошла стрелкой. На листе – отпечаток ладони. Чёрный. Как графит. Как пыль из архива. Как чья-то злая подпись.

Лена поднимает на меня глаза. Они красные, мокрые, без кожи – одно голое отчаяние.

– Ева… – выдавливает она и хватает воздух, как рыба.

У меня в животе сжимается всё разом. Я присаживаюсь на корточки рядом, не думая, кто смотрит. Пальцы тянутся к ткани и замирают в сантиметре.

Потому что сейчас любое движение – уже выбор.

И если я пройду мимо, то я уже не Ева.

Я просто ещё одна акула в этом аквариуме.

Глава 5

Ева

– Пиши заявление, или я устрою тебе ад, и ты получишь волчий билет!

Регина орёт так, что гул опен-спейса отрезает, будто кто-то нажал кнопку «mute». Ещё минуту назад мы стояли кружком у длинного стола, делали вид, что это планёрка: графики, сроки, «коллекция к приезду Дюрана», чьи-то сухие отчёты. Слева пахло остывшим кофе из бумажных стаканчиков, справа – горячим принтером и бумагой. Сейчас – только её голос и ледяной воздух между спинами.

Лена стоит у общего стола, сгорбленная, как ребёнок у доски. На ней серый свитер, который явно не для «люкса». Руки дрожат. В пальцах – ручка. Перед ней – лист с шапкой «Заявление по собственному желанию». Даже бумага кажется белее её лица.

Вчера она рыдала над макетом, как над трупом. Сегодня её заставляют подписать причину смерти.

– Регина Сергеевна… – Лена пытается говорить, но слова рассыпаются в горле.

– Не «Сергеевна»! – Регина стучит ногтями по столу, и этот звук пробивает по затылку. – Ты не имеешь права на отчество, поняла? Ты имеешь право только на подпись!

Она наклоняется к Лене так близко, что лилии в её духах становятся вкусом. Я не знаю, как можно пахнуть так сладко и при этом звучать так грязно.

У меня в кармане лежит платок Марка. Серый, шероховатый. Пальцы сами находят ткань и сжимают, будто это кнопка, которая удержит меня на месте. В другом кармане – флешка Павла. Плоская, холодная. Как напоминание: из этого дома людей выкидывают не по закону. По настроению.

Я вижу спины коллег. Напряжённые. Плечи подняты. Никто не поворачивает голову полностью – только уголками глаз. Здесь все умеют быть невидимыми.

Ирина Валерьевна стоит сбоку, чуть дальше, чем надо было бы. В её лице ничего. Ноль эмоций. Но я вижу, как у неё под пальцами дрогнул планшет. На миллиметр. Как у человека, который держит себя, чтобы не вмешаться слишком рано.

Смолин тоже здесь. Он опирается на край стола, будто пришёл не на травлю, а на кофе-брейк. Улыбка на губах мягкая, заботливая. Глаза – холодные. Он переводит взгляд с Лены на Регину, как режиссёр, который наслаждается сценой.

Чуть дальше, у импровизированной «съёмочной зоны», Марк возится с техникой. Штативы, чёрные кофры, провода, которые тянутся по полу, как ловушки. Он должен быть «вне протокола», «просто фотограф». Но он здесь. Он видит. Плечи у него напряжены, как у человека, который держит на поводке собственный характер.

Я ловлю его взгляд на секунду – и тут же отвожу глаза. Мы не общаемся. Мы не должны. После лифта я научилась держать стену лицом.

Только сейчас эта стена не спасает.

– Виктор Павлович, – взвизгивает Регина, не отрываясь от Лены, – это твой техпаспорт? Твоя проверка? Или ты тоже бездарь?

Смолин разводит руками.

– Регина Сергеевна, всё было корректно, – произносит он медленно. – Лена просто… перепутала цифры. Бывает. Девочка молодая.

«Девочка молодая» звучит так, будто это диагноз. Я смотрю на Лену – и понимаю: она сейчас не «молодая». Она сейчас выживает.

– Я не перепутала… – Лена едва слышно качает головой. – Там в таблице… уже было…

– Заткнись, – говорит Регина.

Не громко. Спокойно. И от этого мне становится хуже, чем от крика.

Я стою у своего стола и чувствую, как в ушах поднимается звон. Тот же самый звон, что был, когда Кирилл улыбался и говорил: «Ева, не драматизируй». Я тогда молчала. Я тогда сжала зубы и решила: переживу. И пережила. Только внутри осталась пустая дырка, в которую потом легко падают чужие приказы.

Лена тоже сейчас пытается «пережить». Только её ломают прямо на глазах.

– Пиши, – Регина толкает лист ближе к Лене. – Или завтра ни один дом моды не возьмёт тебя даже на подшив.

Я слышу, как кто-то сзади шепчет: «Мораторий же». И другой голос отвечает: «Мораторий на увольнения. А "по собственному" – сама ушла». Слова прилетают мне в спину, как иголки.

Ирина права: у нас тут не безопасность. У нас тут лазейки.

Лена опускает взгляд. Ручка царапает бумагу. Первая буква фамилии получается кривой.

Я делаю вдох – и воздух застревает. Пахнет кофе, который остыл ещё утром, и этим офисным страхом, который не имеет запаха, но забивает ноздри.

«Не лезь», – шепчет голова.

«Если лезешь – тебя заметят», – шепчет тело.

А потом вспоминается другое.

Павел. Коробка. Флешка на паркете. Я тогда наступила кедом и не спросила ни у кого разрешения.

Марк тогда просто кивнул.

Сделай.

Я отрываю пальцы от платка, распрямляю ладони. Ногти оставили след на коже.

– Лена не виновата.

Голос выходит громче, чем я рассчитывала. Не крик. Но он летит через опен-спейс, как брошенная папка. Сразу становится пусто. Даже кондиционер будто перестаёт дышать.

Регина медленно поворачивается ко мне.

У неё на лице секунду нет ничего. Потом появляется улыбка. Та самая – «посмотрим».

– Что?

Смолин переводит взгляд на меня, и в его глазах вспыхивает раздражение. Он не любит, когда кто-то нарушает сценарий.

Я делаю шаг вперёд. Второй. Колени мягкие, но я иду. Пальцы в ладонях горят, будто я держу раскалённую иглу.

– Лена не виновата, – повторяю я. – Это ошибка в техпаспорте Смолина.

Слова падают в тишину и бьют по стеклу.

Лена замирает. Ручка зависает над бумагой. У неё губы дрожат, и она смотрит на меня так, будто я или спасаю её, или топлю сильнее.

– Ты сейчас серьёзно? – Регина делает шаг ко мне. Её лилии режут горло. – Ты обвиняешь Виктора Павловича?

– Я говорю факт, – отвечаю я. – В макете неверные параметры по посадке. Лена шьёт по тому, что ей дали.

Смолин улыбается шире.

– Ева Дмитриевна, – говорит он мягко, – вы новичок. Вы не знаете, как устроен процесс.

Он делает движение рукой, будто хочет успокоить меня. Как всегда – «отечески». Только я больше не позволяю.

– Я знаю, – перебиваю я. – Процесс устроен так: если в техпаспорте ошибка, отвечает тот, кто его подписал.

В голосе у меня появляется металл. Он пугает меня саму.

Регина резко поворачивается к Лене.

– Так, – говорит она. – Ты уже устроила тут комедию. Пиши. Сейчас. Или я устрою так, что ты будешь на "Авито" продавать свои иголки.

Лена всхлипывает. Её плечи ходят, как у человека после бега. Она снова опускает ручку на бумагу.

Вот этот момент.

Я понимаю его телом: сейчас она подпишет, и потом будет жить с этим ощущением, что сама виновата. Сама ушла. Сама не справилась.

А я буду жить с тем, что снова промолчала.

– Регина Сергеевна, – говорю я, и голос у меня срывается на одну ноту, но я держу. – Вы не имеете права так разговаривать с сотрудником.

Слова звучат почти смешно в этом доме. «Не имеете права» – как будто здесь вообще существуют права.

Регина резко разворачивается ко мне. Её лицо краснеет пятнами.

– Ты меня учить будешь? – она шипит. – Ты кто вообще? Девочка в кедах?

Внутри у меня вспыхивает злость – горячая, почти сладкая. Я не плачу на людях. Я кусаюсь.

– Я дизайнер, – говорю я. – И я не буду смотреть, как вы ломаете людей ради красивой картинки.

Смолин тихо усмехается.

– О, какая мораль, – бросает он. – В моде так не работает.

– Воровство тоже "работает", – вырывается у меня.

Я вижу вспышку подиума в памяти: белый свет, музыка, чужое имя на моих эскизах. Я тогда улыбалась, потому что рядом стояли люди. Потому что нельзя было устроить сцену. А внутри меня кто-то умирал.

Слово «воровство» обжигает рот. Я тут же понимаю, что сказала слишком личное.

Регина цепляется.

– Что? – она прищуривается. – Ты на что намекаешь?

Я сжимаю язык зубами. Поздно.

Ирина делает шаг ближе. Она встаёт так, чтобы оказаться у меня в поле зрения. Не рядом – не защита. Но присутствие. Как маяк.

– Регина Сергеевна, – произносит Ирина ровно, – у нас планёрка, а не суд.

Регина даже не смотрит на неё.

– Суд? – она почти смеётся. – Ирина Валерьевна, инвесторы мне запретили увольнять? Отлично. Я и не увольняю. Я просто избавляюсь от мусора.

«Мусор».

Опять это слово.

Лена резко всхлипывает громче. Лист под её ладонью дрожит.

Регина наклоняется к ней.

– Пиши. Фамилию. Потом дату. Потом "по собственному".

Я делаю ещё шаг.

– Хватит.

Это уже не про офис. Это про меня. Про то, что я снова стою и смотрю, как сильный забирает у слабого воздух.

Регина поднимает голову. Её глаза блестят. Не слезами. Яростью.

– Ты решила стать героиней? – спрашивает она. – Тогда держи.

Она делает движение, будто сейчас бросит в меня лист, ручку, всё. Но вместо этого Регина вытягивает ладонь к Лене.

– Подпись. Сейчас.

И тут по опен-спейсу разрывается грохот.

Штатив падает на пол так, будто рухнула металлическая лестница. Люди вздрагивают. Кто-то вскрикивает. Гул голосов возвращается на секунду – и снова обрывается.

Я вскидываю голову.

Марк стоит у оборудования. Пальцы на ремнях. Лицо спокойное. Только глаза – как в тот первый день у стены: «вижу». «делай».

– Регина! – голос Марка режет воздух. – Свет уходит. Съёмка сейчас, или я уезжаю!

Регина мгновенно разворачивается к нему, как магнит к железу.

– Что значит "уезжаю"? – она взвизгивает.

Марк поднимает штатив одним движением. Ставит на место. В его руках металл становится послушным, как ремень.

– То и значит, – отвечает он сухо. – Я не буду ждать, пока вы разыгрываете драмкружок. У меня тайминг, команда и площадка.

Он смотрит на неё так, будто режет.

– Или снимаем, или вы ищете другого фотографа.

У Регины губы дрожат. Ей хочется продолжить травлю. Ей хочется добить Лену. Но ей ещё сильнее хочется удержать Марка.

Она делает вдох, и я вижу: она выбирает не человека. Она выбирает собственность.

– Идём, – бросает она Марку. – Сейчас.

Марк не двигается.

– В студию, – уточняет он.

Регина сжимает кулаки.

– Конечно, в студию.

Она разворачивается – и на секунду взгляд цепляет меня. В этом взгляде обещание.

«Я тебя запомнила».

Марк, проходя мимо, не смотрит на меня прямо. Только бросает короткое:

– Не дрейфь.

Почти шёпотом. Почти ничем. Но у меня в груди вдруг становится легче, как после выдоха.

Регина уходит за ним, подтягивая за собой Смолина. Смолин смотрит на меня напоследок – и в улыбке у него теперь не мята. Теперь в ней предупреждение.

Опен-спейс оживает, но как после взрыва. Люди начинают говорить слишком быстро и слишком громко, будто им нужно доказать, что они ничего не видели.

Лена остаётся на месте.

Она смотрит на лист. На свою кривую букву. На ручку. И вдруг её пальцы отпускают, и ручка падает.

Я подхожу ближе, присаживаюсь рядом – прямо на корточки. Плевать на кеды. Плевать на статус.

– Дыши, – говорю я.

Лена всхлипывает.

– Она… она меня… – слова не складываются.

– Я знаю, – отвечаю я и вижу, как у неё дрожит подбородок. – Не подписывай сейчас. Поняла?

– Но она… – Лена смотрит на меня круглыми глазами. – Она же сделает ад.

Я вспоминаю Ирину: «Она сделает всё, чтобы ты ушла сама».

– Ад она и так делает, – говорю я. – Если подпишешь – ты просто сделаешь ей проще.

Лена глотает воздух. Шумит носом. Она не плачет красиво. Она плачет честно.

– Я не выдержу… – шепчет она.

У меня внутри всё сжимается. Потому что я тоже однажды «не выдержала» – только тогда я сидела дома и смотрела в экран, где чужое имя стояло на моих эскизах.

– Выдержишь, – говорю я жёстко, потому что мягко сейчас нельзя. – Выдержишь ровно столько, чтобы уйти не униженной. Поняла?

Я забираю лист со стола и складываю пополам. Потом ещё раз. Чтобы слова «по собственному» исчезли в сгибе.

– Куда ты пойдёшь? – спрашивает Лена.

– В туалет, – говорю я. – Умоешься. Потом мы соберём твои вещи. Не демонстративно. Тихо.

Она кивает, как ребёнок, которому дали инструкцию, как не утонуть.

Мы поднимаемся. Лена держится за край стола, будто у неё ноги ватные.

– Ева… – шепчет она. – Зачем вы… Зачем вы полезли?

Я смотрю на неё и понимаю: она ждёт не ответа. Она ждёт разрешения верить, что так можно.

– Потому что молчание тоже стоит денег, – говорю я. – И иногда дороже зарплаты.

Мы идём к её месту. Я замечаю, как люди делают вид, что заняты. Никаких взглядов. Никаких слов. Только один стажёр быстро отворачивается и краснеет.

Лена достаёт из ящика коробку. Кладёт туда ножницы, сантиметр, пару катушек. Пальцы дрожат.

Я подхватываю с пола её папку с макетами. Рваная линия на вчерашнем макете всё ещё режет глаз.

– Это кто… – Лена не договаривает.

– Потом, – отрезаю я. – Сейчас – уход.

Она кивает.

Ирина проходит мимо нас так, будто идёт по делам. Останавливается на полсекунды. Её взгляд падает на коробку в руках Лены, потом на меня.

– Правильно, – говорит она тихо.

Одно слово.

И уходит дальше, оставляя после себя ощущение, что я не одна сумасшедшая на весь этаж.

Я открываю свою сумку и нащупываю флешку Павла. Пластик холодный. Тяжёлый. Я держала его всю неделю, как чужую вину. И всё ждала момента, когда он станет чем-то полезным.

Момент – вот он.

Я вытаскиваю флешку, закрываю ладонью, чтобы никто не увидел, и вкладываю Лене в руку.

– Это контакты Павла, – говорю я тихо. – У него связи. Производство, ателье, люди, которые ещё помнят, что такое работа. Позвони ему. Скажи, что от меня.

Лена смотрит на флешку, как на спасательный круг.

– Откуда у вас…

– Не спрашивай, – перебиваю я. – Просто возьми.

Она стискивает флешку, и я вижу: ей впервые за день становится не так страшно. Не потому что всё хорошо. Потому что появился выход.

Мы идём к лифту для персонала – не к стеклянному. Там пахнет пылью и дешёвым освежителем, но мне сейчас нравится этот запах. Он про реальность, а не про витрину.

Лена стоит с коробкой у груди.

– Я вернусь? – спрашивает она.

– Не знаю, – честно отвечаю я. – Но ты уйдёшь не на коленях.

Двери лифта закрываются. Лена смотрит на меня, как будто хочет сказать ещё что-то. Потом лифт уезжает вниз.

Я возвращаюсь в опен-спейс.

Смех уже снова есть. Гул снова есть. Люди снова умеют дышать.

А у меня внутри всё ещё звенит.

Я сажусь за стол и вижу: на мониторе открыта моя почта. Входящие – двадцать три письма. В календаре – три встречи. Миру плевать на Лену. Миру плевать на мою злость.

Я закрываю ноутбук.

Тело трясёт отходняком. Не внешне – внутри. Руки холодные, хотя в помещении тепло. Я кладу ладони на стол, чтобы они не дрожали в воздухе.

И думаю о том, что Регина теперь точно не забудет.

И о том, что я тоже.

Вечером, когда свет в офисе становится мягче и люди растекаются по домам, на моём столе появляется стаканчик чёрного кофе.

Без крышки. Без сахара. Запах – горький, прямой.

На стаканчике маркером написано: «За смелость. М.»

Я провожу пальцем по буквам. Чернила чуть шершавят бумагу.

Я поднимаю стаканчик, и тепло обжигает ладонь. Смешно: всего лишь кофе, а ощущение – будто мне передали знак.

Я делаю глоток. Горько. Честно.

У меня внутри поднимается не радость. Горячая, упрямая гордость.

Я не молчу.

И, кажется, это впервые не делает меня слабее.

Глава 6

Марк

– Можно? – голос за дверью звучит осторожно, будто она стучит не в студию, а в чужую жизнь.

Я не отвечаю сразу. Сигнальная лампа горит красным, как глаз. Кондиционер дует так, что кожа на руках сухая, будто я весь день возился с бумагой, а не с людьми. Пахнет фиксажем – резким, честным. Этот запах не врёт и не льстит. Он просто делает своё дело.

Дверь всё равно приоткрывается. Ева просовывает голову – и стаканчик с кофе появляется раньше неё, как белый флаг.

Смешно. После сегодняшнего «белый флаг» – это она сама. И то, что она пришла сюда, уже шаг через линию.

– Если за подписью, – говорю, не поворачиваясь полностью, – я не бухгалтер.

Она входит, и шаги звучат мягко. Кеды. Я узнаю по звуку. Кеды в Aurora – как мат на планёрке: вроде запрещено, но от этого только ярче.

– Я не за подписью, – отвечает она. – Я… за кофе. Он ваш.

Она держит стаканчик двумя руками. На картоне – моя же надпись. «За смелость. М.» Я писал быстро, маркером, на колене, в коридоре, пока Регина орала на ассистента и делала вид, что не помнит, как пару минут назад хотела разорвать Евины эскизы. Я думал: мелочь. Сигнал. Ничего такого.

А теперь этот стаканчик стоит между нами, как улика.

– Оставь, – говорю я. – Я уже пил.

Она ставит кофе на стол рядом с моим кофром. В красном свете её лицо выглядит бледнее, чем в офисе. Но глаза – те же. Живые. Упрямые. Как у человека, который не умеет «перетерпеть» красиво.

И это цепляет сильнее, чем должно.

– Тогда это вам на потом, – говорит она и добавляет почти сухо: – Спасибо.

Я киваю. Не улыбаюсь. Я вообще стараюсь лишний раз не делать лишних движений, когда она рядом. Потому что лишнее движение – это всегда «почему?».

Она стоит и молчит. Я слышу, как она дышит. Не ровно – после сегодняшнего так не дышат. Она держится, как держат чашку с кипятком: если расслабишь пальцы, обожжёшься.

– Вы уронили штатив, – наконец говорит она. – Это было… громко.

Она произносит «громко», как «спасли». Только без пафоса. Без просьбы о благодарности. Просто констатация.

Я закрываю кофр, щёлкаю замками – звук помогает держать дистанцию.

– Бывает, – отвечаю.

– Не бывает, – отрезает она. – Вы не тот человек, который «бывает».

Вот так. Прямо. Сразу. Без «Марк Давидович, простите». Она вообще не умеет ходить вокруг.

Я бросаю взгляд на её пиджак. Светлый, простой. Воротник чуть перекошен – то ли от того, как она весь день дёргала его нервно, то ли кто-то цеплялся. Смолин? Регина? Да кто угодно. В Aurora чужие руки любят чужие вещи.

– Ты пришла выяснять, зачем я шумел? – спрашиваю я.

Она чуть поднимает подбородок.

– Я пришла понять, во что вы меня втягиваете.

Слова попадают точно. Не в лоб – в солнечное сплетение. В то место, где даже у людей с бронёй есть мягкое.

Втягиваю.

Да.

Потому что если бы я был умнее, я бы не писал на стаканчиках. Я бы не кивал ей в коридоре. Я бы не делал вид, что мне всё равно, когда Смолин дышит ей в затылок.

Я бы жил по протоколу.

А по протоколу сегодня Лена подписывает заявление. И никто не двигается. И завтра Ева подписывает что-то своё. И всё тихо, чисто, красиво – как любит Aurora.

Я смотрю на неё дольше, чем нужно.

– Ничего ты мне не должна, – говорю. – И никого я никуда не тяну. Ты сама встала.

– Я встала, – соглашается она. – А вы… прикрыли.

Внутри у меня поднимается злость. Не на неё – на себя. Потому что «прикрыли» звучит героично. А я не герой. Я просто слишком хорошо знаю, что бывает, когда все молчат.

Я слишком долго снимал чужие улыбки на показах. Слишком много раз ловил в кадр людей, которые потом исчезали – и никто не задавал вопросов.

И в один из таких дней я тоже молчал.

Не хочу снова.

– Хорошие кадры требуют хорошего света, – говорю я, и голос звучит легче, чем внутри. – Штатив – это свет. Регина – это шум. Сегодня я выбрал свет.

Ева фыркает, но не смеётся. Ей сейчас не до смешного.

– А если бы она вас… – она запинается. Не хочет произносить «уволила». Потому что знает: есть мораторий на сотрудников. Но на подрядчиков? На фотографов? Здесь всегда есть способ выкинуть человека с лестницы так, чтобы он сам «упал».

– Она меня не уволит, – отвечаю. – Она мной торгует. Это другое.

Ева моргает. Словно не ожидала такого прямого, некрасивого ответа.

– Вы звучите так, будто вам всё равно, – говорит она.

– Мне не всё равно, – говорю я. – Мне просто привычно.

Она делает шаг ближе. Стоп. Я ловлю себя на том, как тело реагирует раньше головы: как напрягаются плечи, как ладони становятся горячими. Кондиционер дует, а мне вдруг становится тесно.

– И всё же… – Ева смотрит мне в лицо. – Зачем?

Я мог бы сказать «потому что ты была права». По сценарию. По мужскому кино. Сказать и поставить точку.

Но точка – это тоже опасно.

Я беру паузу, и в этой паузе слышно, как где-то в вентиляции щёлкает металл.

– Потому что ты не сыграла в их игру, – говорю наконец. – И это редкость.

Ева смотрит так, будто ей непривычно, когда её не оценивают как «удобная/неудобная». Как будто её сейчас называют человеком.

Она открывает рот – и закрывает. Потом всё-таки спрашивает:

– А вы… вы давно здесь?

Я усмехаюсь. Не весело. Скорее криво.

– Достаточно, чтобы знать, где стены тонкие.

Она кивает, и я вижу: она понимает. Она запоминает. Она собирает в голове карту мин.

И вот тут мне становится по-настоящему не по себе.

Потому что я не хочу, чтобы она училась выживать так, как выживал я. Это плохая школа. Дорого стоит. Потом долго лечится.

Я делаю шаг к ней – сам. И это уже ошибка, потому что дистанция – единственное, что держит нас в «протоколе».

Ева не отступает.

У неё воротник всё ещё криво лежит. Слишком мелкая деталь. Слишком человеческая.

Я поднимаю руку – и заставляю себя сделать это так, будто это работа. Будто она – модель, а я – просто настраиваю кадр.

Пальцы касаются ткани. Лёгкое движение – поправляю воротник, выравниваю линию, как выравнивают горизонт на фото.

У неё под кожей, на шее, пульс. Быстрый. Она замирает. Не отстраняется.

А я в эту секунду понимаю две вещи.

Первая: она мне нравится.

Вторая: это проблема.

Я убираю руку сразу, будто обжёгся. Слишком поздно – кожа уже запомнила тепло.

– Зачем вы… – начинает она.

– Потому что ты была права, – перебиваю я, не давая ей уйти в эмоции. – И потому что хорошие кадры требуют ровных линий.

Она смотрит на меня, и в глазах появляется злость. На мою попытку спрятаться за профессиональным.

– Вы всё прячете за работу, – говорит она.

– Ты всё делаешь слишком честно, – отвечаю. – Мы квиты.

Ева вздыхает, берёт стаканчик и крутит его в руках. Я слышу, как картон скрипит под её пальцами.

– Тогда скажите честно, – говорит она. – Вы уронили штатив ради Лены… или ради меня?

Вот теперь – нож. Тихий. Без крови, но до кости.

Я смотрю на красную лампу. На свою камеру. На экран, который я уже пару раз включал сегодня и выключал, потому что не хотел, чтобы кто-то рядом увидел.

– Ради того, чтобы Регина заткнулась, – говорю я. – Этого достаточно?

– Нет, – отвечает она сразу.

Конечно, нет.

Я беру камеру и щёлкаю тумблером. Экран оживает. В красном свете он выглядит почти инородно – как окно в другой мир, где всё фиксируется и не исчезает по приказу.

– Иди сюда, – говорю.

Ева подходит. Теперь мы стоим рядом, и мне приходится держать руки в карманах, чтобы не сделать ещё одну «ошибку» с её воротником.

Я листаю кадры. Обычная рутина: свет, ткань, тестовые снимки, чьи-то лица, размазанные движением. Потом – то, что я искал.

Кадр с коридора. Смолин стоит у принтера. Улыбка на лице – как у человека, который «помогает». Рука – чуть в стороне. Телефон под углом. На экране телефона – документ. Служебный. С печатями.

Следующий кадр – крупнее. Видно, как он нажимает кнопку. Видно, как он прячет телефон.

Ева смотрит, и я вижу, как у неё меняется лицо. У неё не истерика. У неё сжатие. Челюсть становится твёрдой. Глаза темнеют.

– Это… – она сглатывает. – Это сегодня?

– Это не сегодня, – отвечаю. – Это регулярно.

Ева резко поднимает взгляд на меня.

– Вы знали?

– Догадывался, – говорю. – Теперь знаю.

Она молчит. Потом выдыхает:

– Зачем вы мне это показываете?

Хороший вопрос. Самый опасный.

Потому что если она теперь знает, это связывает нас сильнее любого кофе. Сильнее любого платка. Сильнее любого случайного касания.

Я втягиваю её в игру. Опять.

И внутри поднимается тот самый укол совести, о котором я не люблю думать. Я умею быть циником. Умею держать маску. Но совесть – штука упрямая. Она не уходит, даже если её игнорировать.

– Потому что ты не умеешь притворяться, – говорю я. – А с такими людьми надо разговаривать честно. Иначе их ломают.

Ева смотрит на экран, потом снова на меня.

– Он сливает информацию, – говорит она, будто проговаривает вслух, чтобы поверить. – Кому?

– Не знаю, – отвечаю. – Но это не «любопытство». Это работа.

– И вы… вы можете доказать? – спрашивает она.

– У меня есть кадры, – говорю. – И есть голова. А доказательства – это уже не ко мне. Это к тем, кто любит бумаги и кабинеты.

Она морщит лоб. Думает быстро. В ней реально есть мозги – не только характер.

– Мне нужно спрятать всё, что у меня есть, – говорит она тихо.

Я киваю.

– Все файлы. Все эскизы. Всё, что может быть «интересным». И не держи флешки в ящиках. Это детский сад.

Ева резко вздрагивает.

– Откуда вы знаете про флешки?

Я не отвечаю. Потому что «я видел» – слишком много. Потому что «я заметил» – ещё больше. Потому что у нас и так уже цепь.

Она понимает без слов. Её губы сжимаются.

– Значит, мне нельзя никому доверять, – говорит она.

– Нельзя доверять всем подряд, – поправляю я. – Ирине можно. Но аккуратно. Она тоже под прицелом.

– А вам? – спрашивает Ева и смотрит прямо. Прямее уже некуда.

Я держу паузу. Длинную. В голове вспыхивает простая мысль: скажи «нет» – и будет безопаснее. Скажи «да» – и начнётся то, что потом не отмотаешь.

– Мне можно доверять ровно настолько, насколько ты видишь, – говорю. – Я не святой. Но я не Смолин.

Ева кивает. Как будто этого достаточно. Как будто она умеет строить доверие не из красивых обещаний, а из действий.

Она опускает взгляд на кофе.

– Я думала, вы просто… – она ищет слово. – Просто работаете рядом.

– Я работаю, – говорю. – И я вижу.

Ева проводит пальцем по крышке стаканчика, словно хочет стереть мою надпись.

– Завтра будет хуже? – спрашивает она.

Вот теперь – главная часть. Не Смолин. Не Регина. Не кофе.

Завтра.

Я выключаю экран камеры. В темноте красный свет кажется ещё более густым. Как кровь под кожей.

– Завтра Регина даст тебе адское задание, – говорю. – Перед приездом Дюрана. Она захочет, чтобы ты сгорела на глазах у всех. И чтобы это выглядело «естественно».

Ева моргает.

– Дюран… – повторяет она. – Он правда приедет?

– Приедет, – отвечаю. – И если ты впечатлишь его, ты станешь для Регины угрозой. А угрозы она не любит.

– Отлично, – говорит Ева, и в голосе появляется сталь. – Значит, буду угрозой.

Я почти улыбаюсь, но вовремя останавливаюсь. Улыбка – это тоже лишнее.

– Будь умной угрозой, – говорю. – Не героиней. Герои здесь долго не живут.

Она смотрит на меня внимательно. И внезапно спрашивает совсем другое:

– Вам не страшно?

Я ловлю себя на желании ответить честно.

Страшно.

Каждый раз, когда я делаю шаг против их правил, я вспоминаю, сколько у них рычагов. Контракты, связи, слухи. Их «аквариум» не про стекло. Он про то, как быстро тебя лишают кислорода.

Но я не говорю «страшно». Я говорю то, что можно сказать без слабости.

– Мне надоело, – отвечаю.

Ева кивает. И в этой простой реакции есть что-то, что жжёт сильнее фиксажного запаха. Она не спрашивает «почему». Она просто принимает.

Мы молчим ещё секунду. Потом она поднимает кофе.

– Спасибо, – говорит она. – За штатив. За… это.

Она не называет «предупреждение». Она не называет «союз». Она всё ещё осторожная. Но уже не чужая.

– Иди, – говорю я. – И не попадайся под камеру Смолина.

– Постараюсь, – отвечает она и делает шаг к двери. Потом останавливается на полпути, не оборачиваясь полностью: – А вы… вы правда думаете, что я выдержу?

Я смотрю на её спину. На то, как пиджак сидит на плечах. На то, как она держит шею – будто ждёт удара, но не опускает голову.

– Ты уже выдержала, – говорю. – Сегодня.

Она выходит. Дверь закрывается мягко, почти ласково. И в студии снова остаётся только красный свет, холод кондиционера и мои мысли, от которых не спрятаться в кофр.

Я беру камеру. Поднимаю. Настраиваю фокус почти автоматически, как дыхание.

Ева идёт по коридору – я вижу через стекло, как она отходит, растворяясь в офисном сумраке. Уверенная походка. Кеды. Маленький бунт на каждом шаге.

Я нажимаю кнопку.

Щелчок затвора звучит тихо. Для неё – ничего. Для меня – слишком много.

Смотрю на получившийся кадр. Спина, плечи, светлый пиджак, стаканчик в руке. И какая-то чёртова честность в позе, которую не натренируешь.

– Надо же, у неё есть характер, – говорю вслух.

И понимаю: теперь это уже не просто работа.

Глава 7

Ева

– Пятнадцать эскизов. К утру, – говорит Регина и улыбается так, будто предлагает десерт, а не казнь.

Я стою напротив неё и держу папку обеими руками, как щит. Внутри всё подскакивает, потом проваливается вниз – туда, где желудок сжимается и становится маленьким, злым кулачком.

В переговорке пахнет её лилиями, но сегодня к ним примешан холодный металл – как привкус страха. Стеклянные стены отражают нас в четыре ряда: я, Ирина, Смолин, пара ассистентов. Отражения сдвигаются, как в кривом зеркале, и в каждом я вижу одну и ту же картинку: меня пытаются поставить на место.

Регина кладёт на стол папку. Не швыряет – кладёт бережно, как дорогую вещь. И всё равно звук получается громким.

– Завтра утром в девять у меня стол. У меня Антуан Дюран. У меня инвесторы. – Она загибает пальцы. Ногти стучат о стекло, и от этого хочется вжать голову в плечи. – И у меня не будет времени на твоё вдохновение.

Смолин наклоняется ко мне так, будто собирается успокоить. Слишком близко. Его дыхание пахнет мятой. От этой мяты меня тошнит уже рефлексом.

– Ева Дмитриевна, вы справитесь. Вы же у нас… талант, – произносит он мягко.

Талант. На их языке это слово значит «мишень».

Я ощущаю, как под свитером холодеет спина. Не от кондиционера. От понимания: это не задача. Это ловушка. Пятнадцать эскизов – не чтобы получить лучшее. Чтобы я не спала. Чтобы к утру руки дрожали. Чтобы при Дюране я выглядела жалко и виновато.

– В девять, – повторяю я и слышу, как голос держится на тонкой нитке.

Регина наклоняет голову.

– Ты умница, когда не споришь. – Она переводит взгляд на Ирину. – Ирина Валерьевна, проследите, чтобы она не «заболела». У нас тут внезапно все такие впечатлительные.

Ирина даже не моргает.

– Разумеется.

Я цепляюсь пальцами за край папки и открываю. Внутри – список: «силуэты, ткани, аксессуары, ДНК бренда», всё вперемешку. Никаких вводных. Никакого смысла. Просто набор слов, чтобы потом можно было сказать: «не то».

– Вопросы? – спрашивает Регина.

Вопросы есть. Их много. Только здесь вопросы превращают человека в виноватого.

– Нет, – говорю я.

Регина улыбается шире.

– Вот и отлично. Тогда не задерживаю. У тебя ночь.

Она встаёт первой. Каблуки звучат по паркету, как точки в конце предложения. Смолин задерживается. Специально.

– Не воспринимайте это близко к сердцу, – говорит он вполголоса и тянет руку, будто хочет коснуться моего локтя.

Я отдёргиваюсь. Быстро. Резко. Как от горячего.

– Спасибо, – отвечаю я и специально смотрю на его руку, а не в глаза.

Его улыбка на секунду трескается.

– Вы слишком нервная, – произносит он, и в этом уже не забота. В этом предупреждение.

Я выхожу из переговорки и ловлю в коридоре своё отражение в стекле. Лицо бледное. Глаза злые. С этой злостью можно работать.

Ателье пустое и шумное одновременно. Гудят люминесцентные лампы, как пчёлы под потолком. За окнами – тёмная Москва и дождь, который барабанит по крыше так настойчиво, будто тоже требует эти пятнадцать эскизов. Пахнет остывшей пиццей – кто-то оставил коробку на подоконнике, – и маркерами. Резкий, кислый запах, от которого першит в горле.

Охранник на входе смотрит на мой пропуск и на часы.

– Ночь же, – говорит он без упрёка, скорее с жалостью.

– Знаю, – отвечаю я.

– Регина распорядилась? – спрашивает он осторожно.

Я молчу секунду. Дыхание сухое.

– Да, – говорю я.

Он крякает, как человек, который видел таких «ночей» много.

– Ладно. Я на посту. Если кто полезет – звоните. Но вы… не геройствуйте.

«Не геройствуйте» звучит смешно после того, как вчера я «геройствовала» с Леной, а сегодня смотрю на этот список как на бетонную плиту.

Я киваю и прохожу дальше.

Стол завален тканями. Калька, линейки, ножницы. Мой чёрный альбом лежит рядом, как броня. Я ставлю на стол папку Регины и достаю листы.

Пятнадцать.

В голове сразу начинается счёт.

Если на один эскиз – двадцать минут, это пять часов.

Если на один – сорок, это десять.

Если я буду думать, я утону.

Я не думаю. Я действую.

Снимаю куртку, завязываю волосы резинкой. Руки находят маркер. Чёрный. Самый честный.

Первый штрих – и внутри становится тише.

Я вижу архивное платье из подвала. Тот чистый шов. Та линия, которую невозможно назвать «провинцией». Я вытаскиваю её из памяти, как нитку из ткани.

Линия талии. Жёсткое плечо. Длинная юбка. Современный разрез.

Эскиз номер один ложится быстро.

Я ставлю рядом маленькую галочку. Не красиво, а по-солдатски.

Два. Три.

На третьем я открываю альбом и вытаскиваю несколько своих набросков, сделанных ещё дома, до Aurora. Я не люблю вспоминать ту папку на ноутбуке, которую украл бывший, но сейчас мне нужен каждый кирпич. Моя злость – тоже кирпич.

Я не позволю, чтобы кто-то снова взял мои линии и назвал их своими.

Дождь бьёт по крыше сильнее. Лампы гудят громче. Пальцы уже в чёрных следах. На столе растут бумажные «трупы» – листы с силуэтами.

Телефон вибрирует. Я всё-таки смотрю.

Сообщение от Лены: «Я доехала. Спасибо. Я не знаю, что делать дальше».

Слова расплющивают грудь. Я закрываю чат, не отвечая. Не потому что мне всё равно. Потому что если я сейчас начну спасать всех – я не спасу даже себя. А значит, никого.

Я засовываю телефон в карман глубже.

Четыре. Пять.

Я слышу за спиной шаги и резко выпрямляюсь.

Охранник заглядывает внутрь.

– Всё нормально? – спрашивает он.

– Да, – отвечаю я.

Он кивает.

– Если что, я тут. Только двери на этаж не открывайте кому попало.

– Конечно.

Он уходит, а у меня по позвоночнику пробегает холод.

Не открывайте кому попало.

Смолин.

Слова Марка из студии вспыхивают внутри: «Он сливает инфу». «Будь осторожна с файлами».

Я беру готовые листы и убираю их не в папку Регины, а в простой серый конверт без надписей. Конверт прячу в нижний ящик стола, под рулон подкладки. Если кто полезет – пусть сначала перемажется в нитках.

Шесть.

Семь.

Руки начинают уставать. Плечи горят. В голове шум, как в метро.

Я делаю глоток воды. Она тёплая. Противная.

На восьмом эскизе Регина начинает звучать у меня в голове. Её голос липнет к ушам: «Скучно». «Не то». «Где вау?»

Я стискиваю челюсть.

«Вау» будет у Дюрана. Не у неё.

Девять.

На десятом я торможу.

Потому что в списке Регины есть слово «новая концепция». Это её любимое оружие. Ты делаешь по ДНК бренда – и она говорит: «скучно». Ты делаешь новое – и она говорит: «это не Aurora».

Я закусываю щёку изнутри.

Ладно.

Пусть будет так.

Я беру серый маркер и добавляю к линии тонкую штриховку – как будто ткань светится изнутри. Я рисую, будто разговариваю с Дюраном, а не с Региной. Дюран – взрослый. Дюран – про смысл. Регина – про власть.

Десять готов.

Часы на стене показывают почти два. Цифры светятся зелёным, как в больнице.

На одиннадцатом эскизе рука срывается. Маркер выскальзывает из пальцев и падает на пол.

Звук сухой. Чёткий.

И сразу – второй звук. Дверь.

Я вздрагиваю всем телом. Пульс бьёт так, что кажется, его слышно в коридоре.

Я хватаю конверт с готовыми листами и прижимаю к груди.

Кто?

Смолин?

Регина решила прийти проверить, как я «не болею»?

Шаги. Медленные.

Я вцепляюсь пальцами в край стола. Хочется схватить ножницы. Глупо. Но тело хочет оружие.

В дверном проёме появляется силуэт.

Марк.

Он держит пакет. Обычный бумажный пакет, как из кофейни. На улице дождь, и его волосы чуть влажные. Куртка тёмная, капли блестят на ткани. Лицо спокойное, будто он просто мимо проходил.

– Ты чего такая? – спрашивает он тихо.

Я выдыхаю так резко, что в горле больно.

– Я… – язык прилипает к нёбу. – Я думала…

– Знаю, – отрезает он. – Тут все думают не то.

Он закрывает дверь за собой. Щёлк.

Становится ещё тише. И ещё ближе.

– Ты не должна была здесь быть, – говорю я.

– Ты тоже, – отвечает он.

Я почти смеюсь, но вместо смеха выходит хрип.

– У меня пятнадцать эскизов к утру.

– В курсе, – говорит он и ставит пакет на стол. – Я видел свет. Подумал, тебе нужна энергия.

Пакет пахнет едой. Настоящей. Тёплой. Запах моментально бьёт в живот.

– Ты… – я останавливаюсь. Нельзя «ты». Нельзя.

Марк смотрит на меня, и в его взгляде нет насмешки.

– Здесь никого нет, Ева. Расслабь протокол.

Протокол. Да. Мы с ним всё время ходим по краю, как по мокрому карнизу.

Я киваю, не доверяя голосу.

Он достаёт из пакета контейнеры. Рис. Курица. Что-то зелёное. Даже салфетки.

– Ешь, – говорит он.

– Я не могу, – отвечаю я автоматически. – Мне…

– Тебе надо выжить, – перебивает он. – Эскизы будут никому не нужны, если ты вырубишься лицом в бумагу.

Я смотрю на листы. На линии. На свои пальцы в чёрных следах.

Он прав.

Чёрт.

Я беру вилку. Рука дрожит.

– Спасибо, – говорю я.

– Не благодари, – бросает он. – Работай.

Он отодвигает стул в угол и садится. Достаёт книгу из рюкзака, как будто пришёл не спасать меня, а просто переждать дождь.

Это раздражает и успокаивает одновременно.

– Ты серьёзно будешь сидеть и читать? – спрашиваю я.

– Серьёзно буду сторожить, – отвечает он, не поднимая глаз. – Работай. Я постерегу.

Слова простые. И от этого внутри появляется что-то тёплое, злое, болезненное.

Не одна.

Я ем быстро. Глотаю почти не жуя. Еда горячая, и язык обжигает, но это приятно. Это возвращает тело в реальность.

– Почему ты не спишь? – спрашиваю я, вытирая пальцы салфеткой.

Он переворачивает страницу.

– Бессонница.

Я фыркаю.

– У всех бессонница, когда рядом беда.

Он поднимает взгляд. Взгляд тёмный, спокойный.

– И не люблю, когда талант пропадает зря.

У меня внутри что-то щёлкает. Слово «талант» снова. Только от него это слово не гадкое. От него оно звучит как признание, а не как приговор.

– Я не талант, – говорю я, потому что так безопаснее. – Я просто очень злая.

– Злость тоже топливо, – отвечает он.

Мы работаем молча. Я – линиями. Он – присутствием.

Я возвращаюсь к листам.

Одиннадцать.

Двенадцать.

Маркер снова слушается. Рука становится точнее. Дыхание ровнее.

Дождь на крыше превращается в ритм, как метроном.

Тринадцать.

На четырнадцатом я ловлю себя на том, что уже не хочу доказать Регине. Я хочу сделать красиво. Хочу, чтобы Дюран увидел: здесь есть смысл. Здесь есть история. Здесь есть не только лилии и власть.

– Не делай слишком нежно, – вдруг говорит Марк, не отрываясь от книги.

Я замираю.

– Ты вообще смотришь?

– Я слышу, – отвечает он. – По твоим паузам.

Это звучит почти интимно. Мне хочется сказать: «не надо». И одновременно хочется, чтобы он продолжил.

– Она раздавит нежность, – добавляет он. – Нежность оставь для себя. А ей дай силу.

Я сглатываю.

Сила.

Я беру чёрный маркер и делаю линию резче. Плечо – жёстче. Талия – собраннее. Это уже не просьба. Это заявление.

В коридоре вдруг щёлкает замок. Слышны голоса.

Я замираю с маркером в воздухе.

Марк тоже замирает. Не спрашивает, кто. Просто встаёт. Бесшумно.

– Сиди, – шепчет он.

Я не сижу. Я превращаюсь в слух.

– Это ателье закрыто, – слышу я голос охранника.

– Мне нужно проверить работу Евы Дмитриевны, – отвечает второй голос. Смолин. Липкий, уверенный.

Кровь ударяет в уши. Я машинально прижимаю ладонью ящик стола, где спрятан конверт.

Марк подходит к двери и открывает её ровно настолько, чтобы показать лицо.

– Виктор Павлович, – говорит он спокойно, будто они встретились в кофейне. – Вы по каким-то вопросам?

Смолин на секунду замолкает. Я вижу его только краем – через щель. Силуэт. Улыбка.

– Марк Давидович? – удивление у него фальшивое. – Вы здесь ночью?

– Съёмка утром, – отвечает Марк. – Проверяю свет и реквизит. Чтобы Регина Сергеевна не нервничала.

Я слышу, как Смолин посмеивается.

– Забота похвальная.

– Ева работает. Ей нельзя отвлекаться, – говорит Марк. – Вы же сами любите эффективность.

Тишина.

Смолин что-то решает внутри. Я чувствую это кожей, как перед грозой.

– Ладно, – говорит он наконец. – Не буду мешать вашей… эффективности.

Шаги удаляются.

Дверь закрывается.

Я стою, не двигаясь. Маркер засох в руке.

– Он хотел зайти, – шепчу я.

Марк смотрит на меня.

– Он хотел посмотреть, что ты сделала, – поправляет он. – И что у тебя на столе.

У меня во рту комок.

– Спасибо.

– Работай, – повторяет он, но теперь в этом слове больше злости. И больше защиты.

Я делаю вдох и возвращаюсь к листу.

Четырнадцать готов.

Остался один.

И тут накатом приходит усталость. Тяжёлая. Грязная. Как мокрое пальто.

– Ева, – говорит Марк тихо.

Я поднимаю голову.

Он не смотрит на меня как на сотрудника. Он смотрит как на человека, который держится на честном слове.

– Доделай. Потом упадёшь.

Я киваю.

Пятнадцатый.

Самый важный. Самый опасный.

Я делаю его из того самого архива: линия девяностых, но с сегодняшней дерзостью. Платье, которое можно надеть на заседание совета директоров и при этом выглядеть как оружие. Без лишнего блеска. Без попытки понравиться.

Маркер скользит. Бумага шуршит.

Я ставлю последнюю точку.

Галочка.

Пятнадцать.

Я сижу и смотрю на стопку листов, как будто это не бумага, а мост. Мой единственный мост к утру.

– Всё, – выдыхаю я.

Марк закрывает книгу.

– Я же говорил.

– Ты говорил слишком спокойно, – отвечаю я и пытаюсь улыбнуться.

Улыбка получается кривой.

Он подходит к столу. Стоит рядом, не трогая листы.

– Утром отнесёшь, – говорит он. – Сейчас сложи и спрячь.

Я киваю. Складываю эскизы в конверт, потом конверт – в папку. И папку прячу в самый верхний шкаф, за рулоном плотной ткани. Пусть попробуют достать без шума.

– Ты остаёшься? – спрашиваю я.

– Пока ты не уснёшь, – отвечает он.

– Я не усну, – говорю я автоматически.

Марк смотрит на меня.

– Уснёшь.

И правда.

Я моргаю – и мир плывёт. Я опускаюсь на стул, пытаюсь держать спину, но позвоночник сдаётся. Голова падает на руки.

В какой-то момент я слышу, как он двигает стул. Как тихо щёлкает выключатель половины ламп. Гул становится ниже.

Дождь за окном всё ещё идёт.

Утро приходит не светом, а холодом. Я поднимаю голову и понимаю: я уснула. Лицо в следах маркера. Пальцы липкие от бумаги.

На столе лежит папка. Пятнадцать эскизов ровной стопкой, как солдаты.

Марк спит в углу, на стуле, с книгой на коленях. Голова чуть запрокинута. На лице – усталость, которая не играет в маску.

Я встаю тихо. Колени ноют.

Снимаю с вешалки своё пальто и осторожно накрываю его плечи. Ткань ложится на него, как обещание, которое я пока не умею произносить.

Потом беру папку. Прижимаю к груди.

До девяти осталось меньше часа.

Я иду к умывальнику в коридоре и думаю только об одном: сегодня я не упаду первой.

Глава 8

Ева

– Ты сегодня вообще живая? – Регина бросает это через плечо, не глядя на меня, и стука её ногтей по стеклянному столику хватает, чтобы у меня свело зубы.

Шоурум залит ослепительным дневным светом. Он не ласкает – режет. На белых стенах всё выглядит слишком честно: пылинка, тень, чужой нерв. Пахнет свежими цветами, как на дорогом похоронном венке: красиво, но не про радость. Рядом на подносе звенят бокалы с водой – кто-то нервно переставляет их местами, и этот звон звучит как «сейчас начнётся».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.