Хишам Матар
Мои друзья

MY FRIENDS by HISHAM MATAR

Copyright © 2024 by Hisham Matar

Все права защищены. Любое воспроизведение, полное или частичное, в том числе на интернет-ресурсах, а также запись в электронной форме для частного или публичного использования возможны только с разрешения владельца авторских прав.

Книга издана при содействии литературного агентства RCW

Перевод с английского Марии Александровой

Редактор Игорь Алюков

© Мария Александрова, перевод, 2025

© Андрей Бондаренко, оформление, макет, 2025

© «Фантом Пресс», издание, 2025

* * *

Моей покойной подруге и издательнице Сьюзан Камил, которая поверила в эту книгу задолго до того, как было написано хоть слово, и память о которой помогла мне ее написать

1

Разумеется, невозможно знать наверняка, что таится в чужой душе, не говоря уже о своей собственной или душах тех, кого хорошо знаешь, – возможно, особенно тех, кого знаешь лучше всего, – но, стоя здесь, на верхнем уровне вокзала Кингс-Кросс, откуда я могу наблюдать за своим старым другом Хосамом Зова, идущим через вестибюль, я словно вижу его насквозь, понимаю его точнее, чем когда-либо прежде, как будто все это время, все два десятилетия, что мы знаем друг друга, наша дружба была наброском, эскизом, а теперь, по иронии судьбы, сразу после того как мы распрощались, его портрет предстал наконец завершенным. Возможно, это и есть естественный порядок вещей – когда дружба подходит к необъяснимому концу, или постепенно угасает, или просто растворяется без следа, то изменения, которые мы переживаем в этот момент, кажутся неизбежными – судьбой, которая все это время надвигалась, как некто, приближающийся издалека, кого узнаёшь, только когда встречи уж не избежать. Никто на свете не был ближе моему сердцу. И я точно знаю, глядя, как он идет к своему поезду до Парижа – города, где мы впервые встретились давным-давно и самым невероятным образом, – я убежден, что там, где смыкаются ребра в грудной клетке, он несет невидимое бремя, которое я, кажется, могу различить даже издалека.

Когда он еще жил в Лондоне, не проходило и недели, чтобы мы не отправились на прогулку по парку или вдоль реки. Порой мы спорили, обычно по поводу запутанного литературного вопроса, и эти споры, как, вероятно, любые споры, маскировали более глубокие разногласия. Иногда я – к собственному сожалению, поскольку этот жест всегда меня раздражал – постукивал пальцем по его груди и на неуловимое мгновение прижимал ладонь, как будто удерживая там нечто, что якобы вложил, и вновь замечал отчетливый абрис его ребер и то, как странно выпирали его кости, словно в постоянном ожидании нападения.

Он не знает, что я до сих пор тут. Думает, я ушел, поспешил на званый ужин, куда, как сам сказал, уже опаздывал. Не знаю, зачем я соврал.

– С кем ты ужинаешь? – спросил он.

– Ты не знаешь.

Он посмотрел на меня, как будто наши пути уже разошлись и настоящее стало прошлым, я стоял на берегу, а он – на борту судна, отплывающего в будущее.

Эта ноша в груди, видел я, чуть отклонила назад его плечи, вынуждая слегка выпятить бедра, компенсируя наклон и удерживая от падения лицом вперед при малейшем толчке. Издалека он и впрямь выглядел человеком, одержимым действием, устремленным вперед, полным решимости вступить в новую жизнь.

Годы, прошедшие с 2011-го, с Ливийской революции и всего, что за ней последовало – бесчисленные неудачи и упущенные возможности, похищения и убийства, гражданская война, целые города, что сровняли с землей, правление боевиков, – изменили Хосама. Свидетельством тому не только осанка, но и множество мелочей: легкая дрожь в руках, заметная всякий раз, как он подносил сигарету ко рту, недоверие в глазах, постоянная настороженность и лицо, словно пейзаж перед непогодой.

Вскоре после начала революции Хосам вернулся домой и – вероятно, это закономерно – мы отдалились друг от друга. Он изредка наезжал в Лондон, общались мы непринужденно, но как-то менее искренне. Уверен, он тоже заметил перемены. Иногда он останавливался у меня, ночевал на диване в моей студии, в одной комнате со мной, и мы могли долго разговаривать в темноте, пока один из нас не засыпал. Однако чаще он снимал номер в маленьком отеле в Паддингтоне. Мы встречались там, и этот район, расположенный вокруг вокзала, который отбрасывает на все окрестные улицы тень мимолетности, временности, заставлял нас обоих чувствовать себя просто приезжими и усугублял ощущение, что наша дружба стала лишь подобием того, чем была раньше, когда Хосам жил здесь и мы делились друг с другом этим городом, как честные работяги делятся инструментами. Но сейчас, разговаривая, Хосам часто смотрел в сторону, и казалось, что он думает вслух или беседует сам с собой. А я, рассказывая ему о чем-нибудь, замечал, как чуть подаюсь вперед, и улавливал в своем голосе почти сварливые нотки, как будто пытался убедить его в сомнительном предложении. Именно те, кто хотел бы никогда не расставаться, наиболее склонны к неискренности и нуждаются в ней более всего.

2

Хосам вчера вечером приехал из Бенгази. Мы засиделись за разговорами до рассвета. Он уснул на диване и проспал полдня. Нам нужно было спешить на вокзал Сент-Панкрас, откуда уходил его поезд до Парижа, где Хосам задержится на пару дней, а потом полетит в Сан-Франциско. Лондон – это место, где он жил когда-то. Я должен с тобой повидаться, – было в сообщении, отправленном из Бенгази, – прежде чем уеду жить долго и счастливо до конца дней. А двадцать один год назад, когда Хосам был достаточно молод, чтобы поддерживать иллюзию самосозидания, промежуточным этапом жизни для него стал Париж. Хочу увидеть его еще один, последний раз. Это он заявил вчера, едва войдя в мою квартиру.

Я поехал забрать его из аэропорта, и всю дорогу в метро от Хитроу до Шепердс-Буш[1] он только и говорил по-английски о своей новой жизни в Америке. И ни слова про последние пять лет, что он провел в Ливии, хотя только об этом я и надеялся услышать.

– Безумие, конечно. Я растерян и удивлен не меньше тебя. В смысле, планировать поселиться навсегда в стране, где никогда прежде не бывал, в доме, который никогда не видел, который мой отец спонтанно купил во время деловой поездки еще в молодости, задолго до моего рождения. И вот теперь я собираюсь растить своего ребенка там, в Америке. – После короткой паузы, в течение которой поезд прогрохотал по тоннелю, он добавил: – Бедняга, – имея в виду своего покойного отца.

Сменялись станции, двери открывались и закрывались, выпуская пассажиров и впуская новых, а он рассказывал мне то, что уже говорил раньше, – как его отец влюбился в Северную Калифорнию.

– Он собирался ездить туда каждое лето, а потом ему запретили путешествовать вообще, на всю оставшуюся жизнь.

Тут он рассмеялся, и я почувствовал себя обязанным поддержать.

Через проход от нас сидело молодое семейство. Мужчина – красивый темнокожий, с дерзкой искоркой в глазах. Женщина – белая блондинка – полушепотом разговаривала с сыном. Мальчик на вид лет девяти, с шапкой курчавых волос, отливающих коричневым и золотистым, от которых голова его казалась вдвое больше. Мать время от времени запускала в них пальцы. Он стоял, глядя на нас, мальчик, держась за колени родителей. Покачнулся, когда поезд тронулся. Было в этих людях что-то неуловимо демонстративное. Осознание, что они красивая семья. Все трое не сводили с нас глаз, словно настраиваясь на то, что говорил Хосам. Он часто производил на людей такой эффект.

– Только представь, – продолжал он. – Ни с того ни с сего купить вдруг дом и прожить всю оставшуюся жизнь, не имея возможности даже увидеть его. Даже в самые тяжелые времена он отказывался его сдавать. Пока Пойнт-Рейес – ближайший городок – не стал аллегорией, олицетворением утраченного и невозможного, моей семейной Атлантидой.

Мы выехали из-под земли, и вагон заполнился светом. Прекрасное семейство глазело на виды, открывающиеся за окном позади нас.

Отправив все свое имущество в Калифорнию, Хосам путешествовал налегке. Я узнал старый чемодан. Маленький, синий и потрепанный. Тот же самый, с которым он вернулся из Парижа и с которым ездил потом, когда отправлялся с Клэр, своей подружкой, поплавать в реке Дарт в Девоне – они оба любили так развлекаться время от времени. Увидев знакомый предмет, я затосковал по тем временам, когда Хосам жил в Лондоне и довольно долго в квартире прямо подо мной, которая занимала весь первый этаж таунхауса, к ней еще прилагался запущенный садик на заднем дворе. Моя спальня располагалась прямо над их гостиной, и много ночей я засыпал под тихое бормотание его с Клэр голосов.

Все сложилось естественным образом. Хосам вернулся в Лондон, а квартира освободилась. Сначала он колебался, и я понимал, что не надо его подталкивать. Низкая арендная плата решила дело. Чуть позже к нему переехала Клэр. Ирландка, нежная, умная, и в ней чувствовалась твердость, которая ясно давала понять, что не стоит за нее переживать, что последнее, в чем она нуждается, – ваше беспокойство за нее. Помню, как-то мы ждали ее в кафе и она опаздывала. Хосам бесконечно проверял свой телефон. Я подумал, не волнуется ли он. «Волнуюсь? – откровенно озадаченно переспросил он. – Я никогда не волнуюсь за Клэр». Они познакомились в дублинском Тринити-колледже, где Хосам изучал английский язык, а Клэр – историю. Она любила напоминать нам, что она здесь тоже в изгнании.

– Однако должен тебе признаться, – продолжал Хосам, чуть тише и придвинувшись поближе, но все так же по-английски, – эти последние несколько недель, пока мы паковали вещи и готовились к переезду, мой старик, помилуй Господи его душу, не выходил у меня из головы. Понимаю, это звучит безумием, но я уверен, что он знал, что этот момент придет, что его черная овца – сын, которому, как он говорил матери, суждены либо великие свершения, либо полный крах, – однажды плюнет на все и уедет в Америку – страну, откуда никогда не возвращаются.

Мы вышли на нашей станции, и, шагая к дому, где он некогда жил, Хосам отмечал изменения, случившиеся со времени его прошлого приезда: старая пекарня уступила место супермаркету, попытки реконструкции Шепердс-Буш-Грин – большого треугольника травы, вокруг которого всегда было оживленное дорожное движение.

Он притих, когда мы добрались до знакомой улицы с рядами домов по обе стороны. Я, как всегда, не копался с ключами и за все годы, что тут прожил, ни разу не забывал ключи дома, не терял ни их, ни бумажника. Неизменные привычные детали – почта, разбросанная по выцветшему ковру, свет, который гаснет еще прежде, чем вы доберетесь до верхней площадки.

– Но Париж, – вдруг сказал он, пока мы поднимались по лестнице. – Это чистая ностальгия.

Хосам поставил чемодан в кухне и пошел прямиком в ванную, оставив дверь широко открытой. Намылил руки и лицо, продолжая рассказывать про свои планы – как он хотел бы пройтись по знакомым улицам, навестить сад Сен-Венсан, куда он однажды водил меня. По мере того как вечерело, лицо его менялось. Сидя в моей кухне с маленьким чемоданом у ног, он будто бы сидел не просто поставив рядом свое имущество, но и отложив в сторону собственное сердце, превозмогая расстояние между Ливией и Америкой, между своей прошлой жизнью и будущей. Возможно, сейчас, когда он оказался в Лондоне, где-то на полпути, и услышал себя, рассказывая мне о своих планах, и, несомненно, почувствовал отсутствие восторга с моей стороны, ему внезапно открылась истинная природа того, что он затеял: иллюзия, будто можно уехать в Америку, как на другую планету, и никакие призраки прошлого не последуют за ним. Было очевидно, что этот тур по двум его бывшим городам отчасти объяснялся сожалением о прошедшей жизни, которая приносила много радости, пока все не переменилось, пока ливийский ветер, гнавший нас на север, не повернул вспять, чтобы унести своих детей домой.

– Мы на волне, – сказал он тогда, в мятежные бурные дни Арабской весны, когда пытался убедить меня вернуться вместе с ним в Бенгази. – В ней и на ней. Глупо думать, что мы свободны от истории, это все равно что не зависеть от гравитации.

3

Той ночью я почти не спал. Хосам встал поздно, проглотил свой кофе, и мы вышли из квартиры, не прибрав за собой, как будто в любой момент могли вернуться и вновь завалиться спать.

На 94-м автобусе мы доехали до Мраморной арки[2], там пересели на 30-й. Устроились наверху, он у окна, глядя на улицу, а я – наблюдая за ним. Я размышлял обо всех коллизиях, случившихся с ним с тех пор, как уехал отсюда. Спустя более чем тридцать лет отсутствия Хосам наконец вернулся домой повидаться с семьей. Влюбился там в свою кузину Малак, которая, как он рассказывал в письме, «кажется, моя судьба». Присоединился к революционному движению и с автоматом в руках участвовал в нескольких ключевых сражениях, пока не дошел до Сирта, родного города диктатора. Здесь он с группой уставших, измученных бойцов принял участие в решающем столкновении с силами режима. После авиаудара они выследили главный приз: Муаммара Каддафи, Полковника собственной персоной, – или, как описал его Хосам в письме ко мне всего несколько часов спустя, в два часа ночи по его времени, «корень наших бед», – прятавшегося в дренажной трубе в песках. «Он еле держался на ногах, – продолжал описание Хосам. – Как старый немощный дядюшка. И разве не этим он был для нас – не столько политиком, сколько спятившим родственником?»

Я прочел письмо сразу же, как оно пришло, примерно в три часа ночи по моему времени. В те дни мне редко удавалось заснуть. Я представлял, как Хосам сидит в чужой комнате в Мисрате[3], представлял, как экран телефона подсвечивает его лицо голубым. Мисрата в 150 милях к северо-западу от Сирта – туда, как написал Хосам, они вместе с остальными бойцами приволокли труп диктатора.

Несколько дней спустя, когда Хосам вернулся к семье в Бенгази, он прислал сообщение:

ПОМНИШЬ ФАЭТОНА?

ОН БЫЛ ОДЕРЖИМ ИДЕЕЙ ДОКАЗАТЬ, ЧТО ДЕЙСТВИТЕЛЬНО ЯВЛЯЕТСЯ СЫНОМ СВОЕГО ОТЦА. «ТУТ УВИДАЛ ФАЭТОН СО ВСЕХ СТОРОН ЗАПЫЛАВШИЙ/МИР… ЛИВИЯ СТАЛА СУХА, – ВСЯ ЗНОЕМ ПОХИЩЕНА ВЛАГА»[4]. ЕСЛИ ВЕРИТЬ ОВИДИЮ, НАША СТРАНА СГОРЕЛА ИЗ-ЗА СВАРЫ МЕЖДУ ОТЦОМ И СЫНОМ.

В ЭТИ ПОСЛЕДНИЕ МЕСЯЦЫ НЕПРЕРЫВНЫХ БОЕВ, БЕССОННЫХ НОЧЕЙ, ВЕЧНО В ПУТИ, Я ЧАСТО ЗАДУМЫВАЛСЯ ОБ ЭТОЙ ИСТОРИИ.

ЧТОБЫ В ИТОГЕ НАЙТИ ЕГО, НАШЕГО СПЯТИВШЕГО ОТЦА, СПРЯТАВШЕГОСЯ В ДРЕНАЖНОЙ ТРУБЕ В ТЕХ САМЫХ ДИКИХ ПЕСКАХ.

Вскоре после этих событий Хосам женился на Малак. У супругов родился ребенок. Хосам работал в новом министерстве культуры, а когда все посыпалось и многочисленные группировки, боровшиеся за власть, обратили оружие друг против друга, он отошел от публичной деятельности, и в какой-то момент, пять лет спустя после его возвращения в Ливию, они с Малак решили эмигрировать в Америку, вместе с Анжеликой, своей четырехлетней дочерью.

4

Едва приземлившись в Сан-Франциско, я уже влюбилась, – написала Малак Хосаму вчера вечером, когда мы с ним собирались ужинать. Он прочел мне сообщение целиком, а потом добавил, скорее себе самому, глядя в телефон:

– Там сейчас полдень. Интересно, что у них будет на обед?

Уже через три дня они встретятся и поедут на север, два часа до Пойнт-Рейес. Все уже готово.

– Я никогда не был в Америке, – напомнил он мне, когда мы ехали в автобусе. – Но эти последние недели мысленно разглядываю ее. Северная Калифорния. Кипарисы я знаю. Но чем пахнет секвойя?

Чуть позже, когда автобус свернул на Марилебон-роуд, он спросил:

– Думаешь, это хорошая мысль? Америка – в смысле, поселиться там?

Я хотел промолчать, изобразить равнодушие, отчасти по доброте, а отчасти из мести за те времена, когда он указывал мне, что я должен делать, как должен вести «более полную и активную жизнь», так он однажды выразился, и вернуться в Ливию.

– Это хорошее место, чтобы растить ребенка, – сказал я наконец, хотя понятия не имел, правда ли Америка хорошее место для детей и на что вообще теоретически может быть похоже такое место, из каких элементов оно может состоять и какими свойствами обладать. – Особенно Калифорния, – продолжал я. – Солнечный штат.

Хосам рассмеялся.

– Да бога ради, – усмехнулся он. – Не вздумай отправиться во Флориду, рассчитывая найти меня там. Ты же навестишь нас, правда? В смысле, я знаю, у тебя пунктик насчет полетов.

Я летал самолетом единственный раз в жизни, из Бенгази в Лондон, и это было в сентябре 1983 года. В 2011-м, вскоре после Революции 17 февраля, думая о возвращении домой, я планировал поездку по суше. Хосам сказал, что поедет со мной. «Чтобы одновременно ступить на родную землю». Путешествие заняло бы три дня – несколько поездов и паром до Сицилии, потом до Мальты, а оттуда катер на воздушной подушке, который добирается до Триполи за пару часов. Я мысленно представлял все это и видел, как приближается родной берег и ветер шумит у нас в ушах, так что трудно расслышать, что мы говорим.

– Точно, – согласился я. – Солнечный штат – это Флорида. Я рад буду навестить тебя в Калифорнии.

Он, кажется, поверил.

– Кто знает, – с деланым воодушевлением продолжал он. – Может, тебе так понравится, что захочешь остаться. Билет в один конец. Мы снова станем соседями. И у Анжелики будет дядюшка рядом.

Я представил, как сажусь в самолет, с таблетками снотворного в кармане.

На вокзал Сент-Панкрас мы прибыли загодя. Я предложил посидеть в кафе в мезонине вокзала Кингс-Кросс.

– Не так шумно, – объяснил я.

На самом деле я хотел, чтобы вокруг были те, кто регулярно ездит поездом, – люди, возвращающиеся домой с работы или уезжающие на выходные, они как-то поспокойнее и выражают свои восторги более сдержанно. Регулярно посещая Британскую библиотеку, расположенную по соседству, я заходил сюда, перед тем как возвращаться домой, в это самое кафе, чтобы поглазеть на этот человеческий театр, который вдобавок становился еще более захватывающим, когда кто-то вдруг бежал с объятиями навстречу другому или утирал слезы, направляясь к поезду.

Мы заказали кофе и сели не лицом друг к другу, а по одну сторону маленького круглого столика, как два старикана, созерцающие окружающий мир или ожидающие, что Мустафа, третий из нашего треугольника, чудесным образом появится и присоединится к нам. Но Мустафа вернулся в Ливию и маловероятно, что когда-нибудь ее покинет. Два ближайших моих друга разъехались в противоположные стороны: Мустафа – обратно в прошлое, а Хосам – в будущее.

Я подозревал, что Хосам тоже, с этим своим маленьким чемоданчиком рядом, чувствовал, что напрасно тянет время, стремясь поскорее покончить с этим моментом и отправиться в путешествие. Мы выпили свои эспрессо и обнялись – возможно, подумал я, в последний раз.

Мы познакомились в 1995-м, когда ему было тридцать пять, а мне двадцать девять, и хотя мы знали друг друга уже двадцать один год, я удивился, услышав, как он прошептал: «Мой единственный настоящий друг», выпалив эти слова стремительно и с глубоким чувством, как будто это было вынужденное признание, как будто в тот момент и вопреки общим законам беседы речь предшествовала мысли и он – точно так же, как и я – впервые осознал смысл этих слов и – возможно, как и я – заметил одновременно радостный и скорбный след, который они оставили за собой, не только потому что прозвучали в миг нашего расставания, но и потому что придали еще более тоскливый оттенок иллюзорному свойству нашей дружбы, отмеченной огромной привязанностью и преданностью, но заодно и равнодушием, и подозрительностью, могучей природной связью и вместе с тем бездонной, невообразимой немотой, которая всегда, даже когда мы находились бок о бок, казалась не совсем преодолимой. Я, несомненно, в равной степени несу ответственность за эту дистанцию между нами, но все же мысленно продолжаю обвинять его, убежденный, что именно он предпочитал замкнуться в себе. Я ощущал его отчужденность даже в самые бурные времена. Но сейчас эти слова стали окончательным вердиктом.

Потом, прямо перед тем как уйти, он сказал:

– Останься здесь, – полагаю, имея в виду, что мне не нужно идти за ним следом.

Но то, как он произнес эти два слова, напомнило мне о том времени, когда Хосам вернулся в Ливию, а я отказался поехать с ним, не желая или не имея возможности вернуться домой, Халед Нерешительный, как они с Мустафой повадились называть меня в безумные и страстные дни революции, когда два моих единственных ливийских друга превратились в энергичных людей действия.

– Останься здесь, – повторил он, и на этот раз прозвучало похоже на просьбу, будто на самом деле он говорил: дай слово, что ты всегда будешь здесь.

И вот я стою на Кингс-Кросс, глядя, как Хосам идет через запруженный людьми зал со столь безразличным видом, что, столкнувшись вдруг с кем-то, он запросто пройдет сквозь него.

Иди за ним, говорю я себе.

И остаюсь на месте, кутаясь в это пальто и эту минуту, пока время коконом сворачивается вокруг меня. Весь век нашей дружбы заключен в этом мгновении.

Лондон – город, который я пытаюсь сделать своим домом последние три десятилетия, – мыслит конкретно. Он обожает классификации. Линия, отделяющая проезжую часть от тротуара, одного человека от другого, здесь притворяется столь же незыблемой, как научный факт. Даже теням отведено их место, а Лондон – это город теней, город, созданный для теней, для людей вроде меня, которые могут прожить здесь всю жизнь и все равно оставаться невидимыми, словно привидения. Я вижу его свет и камень, его сжатые кулаки и праздные газоны, его голодные рты и акры невыразимых тайн, мышцы, напрягающиеся вокруг меня. Из его крепкой хватки я провожаю взглядом старого друга, смотрю, как расстояние между нами увеличивается.

Давай, беги за ним.

Или мчись прямиком к билетной кассе и удиви его уже в поезде.

Или сядь в другой вагон и несколько часов спустя, когда въедете в Париж, набери его и скажи, что сел в следующий поезд, и назначь встречу в старом кафе на углу площади Одеон, где вы провели несколько вечеров двадцать один год назад, когда впервые встретились, где постепенно узнавали друг друга. Расстаньтесь там, где все началось.

Но я стою где стою, окно мое закрыто, и мое одиночество подступает все ближе, как здание, возвышающееся над головой. Оно прижимается своим холодным камнем к моей спине. Хосам теперь лишь крошечная точка в море голов. Может, если я кинусь следом, то обрету свободу. Или потеряюсь и сорвусь с якоря. Нужно очень много тренироваться, чтобы научиться жить.

Иди, слышу я приказ и на этот раз бегу. Я уже на лестнице, перепрыгиваю через три ступеньки за раз, пугая окружающих пассажиров, уезжающих и приезжающих из разных мест, которые останутся для них доступными. Петляя в толпе, я удивляюсь, как быстро сумел преодолеть расстояние между нами. Вот же он, его беззащитная спина так близко, что если потянуться, можно положить ладонь ему на плечо. Я чуть отстаю, следуя за ним к выходу с вокзала. Он останавливается на светофоре, дожидаясь, когда можно будет перейти дорогу к Сент-Панкрас. Если он сейчас обернется, как я буду объясняться? Но когда это я чувствовал необходимость объясняться перед ним? Неважно, он все равно уже почти ушел, почти где-то в другом месте, околдованный планами, которые выдумал для себя, «чтобы наконец заняться частностями», как он сформулировал вчера вечером, когда мы ужинали у меня на кухне, сидя за маленьким столом у окна, выходящего на то, что раньше было его садом и садиками его соседей. Я улыбнулся ему, подбадривая, и улыбка получилась еще легче, когда он показал мне в телефоне фотографию своей дочери. Нур – но он зовет ее Анжелика. Девчушка выглядела маленькой и решительной, не столько потому что мир принадлежал ей, но потому что она, по какому-то магическому стечению обстоятельств, сама стала миром. Хосам рассмеялся и обнял меня.

– Почему Анжелика? – спросил я наобум.

– А почему нет? – ответил он, сияя от гордости.

– И вправду, почему бы и нет, – согласился я.

Загорелся зеленый, и я двинулся следом за ним на Сент-Панкрас. Пока он приближается к билетным кассам, я держусь на порядочном расстоянии. Хосам проходит через турникет и, прямо перед тем как скрыться за углом, оборачивается. Кажется, он не видит меня и продолжает свой путь. Или, возможно, он меня увидел, и сумрак в его глазах – это тот сумрак, что все мы прячем глубоко внутри себя, связанный с теми, кого любим.

Я иду к табло отправления. Вдруг его поезд задерживается или даже отменен. После нескольких объявлений, призывающих пассажиров на посадку, проходит добрая минута. Я представляю, как он входит в вагон, двери за ним закрываются и тяжелый состав трогается с места.

5

От Сент-Панкрас я иду на запад по Юстон-роуд. Сейчас шесть часов вечера 18 ноября 2016 года и поздне-осеннее солнце уже село. Сумерки покрыли небо темно-синей глазурью. На улицах посветлее и оживленнее, и кажется, будто свет не струится с небес, но поднимается вверх с земными лучами, розовеющими в облаках. Пятница. На тротуарах полно пешеходов, их головы – темная колышущаяся река. Плотное движение транспорта наполняет воздух густым металлическим запахом. Но на заднем плане все еще можно уловить легкий аромат опавшей листвы. Решаю идти пешком. Пять-шесть миль до дома утомят достаточно, чтобы сразу уснуть.

И внезапно я обрадовался, что Хосам уехал. Есть утешительная иллюзия в том, что ты один. Я словно только что прибыл, сойдя с поезда в самый первый раз, приезжий, человек в «Туре выходного дня», как это называют в туристической индустрии, или начинающий жизнь заново, вступая на улицы, которые начисто стерты из памяти.

Тогда, в марте 1980-го, за много лет до того, как я встретил Хосама Зова и даже узнал, что он реально существующий человек, я услышал о нем по «Арабской службе Би-би-си», сидя за нашим кухонным столом в Бенгази, совершенно завороженный рассказом, что написал Хосам. Это событие стало гораздо более ярким и важным еще и потому, что рассказ читал легендарный ведущий и журналист Мохаммед Мустафа Рамадан, уроженец нашего города и звездный диктор Би-би-си. Мне было четырнадцать, и мы четверо – родители, моя тринадцатилетняя сестра Суад и я – только что закончили обедать и сидели вокруг стола, ели апельсины. Как раз был сезон, и комнату наполнял цитрусовый аромат. Кожура, которую мама снимала одной длинной спиралью, колечками ложилась на стол. Радио фоном бормотало что-то, настроенное, как всегда, на «Арабскую службу Би-би-си». Сурово ударил Биг-Бен. Как и многие тогда в арабском мире и бывших колониях, я услышал Лондон задолго до того, как увидел его. Я представлял, что его знаменитая часовая башня стоит в самом центре, а город, его дома, площади и улицы расположены вокруг нее вроде деамбулатория собора.

Хади Лондон. Это Лондон, объявил Мохаммед Мустафа Рамадан, – слова, которые всегда следовали за боем часов и открывали час новостей.

Узнав голос, мама пошла прибавить громкость. Мы считали Мохаммеда Мустафу Рамадана своим и сходились во мнении, что от легкого акцента Бенгази голос его звучит еще приятнее. Однако мои родители не могли, даже в пределах маленькой и знакомой социальной структуры нашего города, вычислить его семью, что делало необычное, составленное из трех имя еще более загадочным. Это придавало веса утверждению отца, что это псевдоним, который взял себе смелый журналист, чтобы его не обнаружили. Но, несмотря на его авторитет на Би-би-си, – и это раздражало диктатуру, несмотря на ежедневную колонку а газете «Аль-Араб», где он в резкой форме разоблачал репрессивную подноготную ливийского и прочих арабских режимов, – несмотря на все это, поступок, который он совершил тогда, стал самым дерзким из всего сделанного им, особенно в свете последовавших затем трагических событий. Этот поступок оказался тем самым рубежом, за которым ничто уже не было прежним ни для него, ни – хотя тогда я этого не знал – для меня.

Когда я оглядываюсь назад, пытаясь припомнить первую встречу с Хосамом, память неизменно возвращает меня к тому роковому дню на нашей кухне в Бенгази – в доме, которого больше нет, каждый древний камень которого обратился в руины, но который я по-прежнему могу ясно представить в воображении, войти в него, как в реальное место, – где вместе со своей семьей я слушал историю, которую никогда не смогу забыть, и которая, как я сегодня понимаю, направила мою жизнь к нынешнему моменту.

– Мои коллеги и я, – начал Мохаммед Мустафа Рамадан, – решили, если вы, любезные слушатели, позволите, сделать нечто, чего никогда прежде не делали.

Отец подкрутил радио погромче и, хотя мы и так напряженно слушали, попросил сидеть тихо, отчего мама засмеялась, вынудив его повторить просьбу.

– Мы решили, что прежде, чем, как всегда, сообщить новости, мы прочтем вам рассказ. Да, небольшое литературное произведение. Мы понимаем, это чрезвычайно необычно. Однако мы руководствуемся мнением, что порой плод воображения оказывается более существенным, чем факты.

Здесь – то ли для пущего драматического эффекта, то ли потому, что кто-то в студии пытался убедить его передумать, – Мохаммед Мустафа Рамадан выдержал паузу в четыре-пять секунд, которые показались вечностью.

– Автор, – продолжил он, – молодой ливийский студент из Тринити-колледжа в Дублине, почтенного ирландского университета, где учились Оскар Уайльд и Сэмюэл Беккет. – Затем он произнес имя – медленно, тщательно выговаривая, как будто буквы были сделаны из хрупкого стекла: – Хосам Зова.

Последовала еще одна пауза.

– Никогда о нем не слышала, – сказала мама. Посмотрела на отца, но тот помотал головой.

– Чтобы не оставалось никаких недоговоренностей, – продолжал Мохаммед Мустафа Рамадан, – господин Зова не только мой соотечественник, но и друг. Для меня большая честь называть его другом. Но уверяю вас, дорогие слушатели, я вовсе не предвзят в силу личной привязанности. Рассказ опубликован сегодня в газете, которая останется безымянной, но вам, я уверен, она знакома.

– «Аль-Араб», – пробормотала мама.

Отец моргнул, подтверждая.

– Она издается и печатается здесь, в Лондоне, – сказал Мохаммед Мустафа Рамадан.

– Видишь? – обрадовалась мама.

– Но из-за своей свободной и откровенной позиции она запрещена почти во всех арабских странах. Таково наше настоящее, наше плачевное настоящее.

Слово «настоящее», повторенное дважды, на миг повисло над нами.

Мохаммед Мустафа Рамадан объявил название рассказа, «Отданное и Возвращенное», и начал читать. Отец напряженно уставился в пространство перед собой. Суад время от времени поднимала взгляд от стола и поглядывала в мою сторону, или на маму, или на отца. Мама не сводила глаз с меня.

Прежде чем надеть носки, мужчина улегся на спину посреди комнаты и попытался припомнить, где он находится. Вокруг его тела бродила кошка. Влажный кончик носа коснулся большого пальца его левой ноги. Кошка начала лизать палец. Ощущение не было неприятным. Он почувствовал ее быстрое дыхание, когда животное принялось нежно, почти влюбленно покусывать мягкую кожу. Вот она, утонченность современной жизни, подумал он, соглашаясь, что удобные хлопковые носки, туфли и тапочки изнежили его ноги. Но потом кошка куснула, прогрызая кожу. Укус был стремительным и точным, однако боль тут же начала отступать, как только кошка принялась слизывать кровь. Она притихла на миг, потом мурлыкнула, помолчала и замурчала дальше. Он почувствовал неожиданное удовлетворение от ее удовольствия. Подумал, что ему тоже стоит ненадолго прикрыть глаза. Когда он очнулся, мерный ритм кошачьего дыхания все еще звучал возле его ноги. Она опять лизнула саднящее место, потом занялась своей собственной лапой, тщательно вылизывая, помогая себе зубами, выгрызая и выскребая начисто. Посидела безучастно, разглядывая его ногу, прежде чем вновь вонзить зубы в палец и вырвать кусок плоти. Он приподнял голову, в глазах ее не было ни злобы, ни раскаяния, она просто в упор уставилась на него. Он опустил голову. Боль была невыносимой и острой, но все же, подумал мужчина, «невыносимая» – неправильное слово. Если уж на то пошло, как раз на удивление терпимая. Он продолжал лежать на полу, пока кошка усердно и спокойно работала. Всякий раз, зализав и успокоив рану, она отгрызала еще кусочек плоти, пока с пальцем не было покончено. И перешла к следующему.

Странно, но пока кошка ела, человек начал видеть – так ясно, словно перед глазами прокручивали фильм – историю своих пальцев, от их жизни в утробе до настоящего времени, их приключения и злоключения, которые были его собственными, но явлены в насмешливо героических пропорциях, так что пока его поедали, он чувствовал, что его заодно и оплакивают, пускай и саркастически. Это гротескное зрелище его жизни становилось все более гипнотическим по мере того, как кошка следовала своему дьявольскому плану. Она трудилась с несомненной решительностью. Она постепенно пожирала ноги и руки человека, а он продолжал наблюдать и дивиться истории жизни своих конечностей, воспоминаниям, утраченным, но теперь пойманным разом, будто сетью, продолжал изумляться подробному пересказу скромной жизни. Хотя кошачий аппетит казался бездонным, особенно для существа ее размера, она не торопилась удовлетворить его, и эта уверенность была, как в итоге выяснилось, ее самым радикальным оружием. Теперь от человека остались лишь голова и торс. Голова, которая, как он рассудил, была единственной вещью, без которой он действительно не мог обойтись, оставалась абсолютно нетронутой. Кошка медленно обошла, задержалась возле его левого уха, словно намереваясь сказать нечто невероятно важное. Но вместо этого он услышал свой собственный голос.

Вплоть до этого момента Мохаммед Мустафа Рамадан читал сдержанно и хладнокровно, бесстрастным тоном новостного репортера, но тут легкая дрожь – будто перышко, трепещущее в гнезде – охватила его гортань. Он замолчал, потом повторил последнюю фразу, «Вместо этого он услышал свой собственный голос». Не помогло, диктор не смог справиться с эмоциями.

Он открыл рот и сказал: «Нет». Слово заполнило всю комнату. Оно прозвучало поразительно отчетливо. Он знал, что говорит не только за себя. Кошка подняла голову и удалилась, позволив человеку вернуться наконец к прежней жизни.

Рассказ был таким коротким, что у Мохаммеда Мустафы Рамадана ушло чуть больше минуты, чтобы его прочесть. Я не понимал, что с этим делать. Во мне как будто поселился вирус. В последующие дни и недели я пытался выбросить этот рассказ из головы, но он засел там, в глубине, и возникал в самые неподходящие моменты: когда я в темноте дожидался школьного автобуса в тот неопределенный час, когда день начался, но рассвет еще не наступил, или когда приходила моя очередь мести внутренний дворик, спрятавшийся в центре дома, точно тайна, распахнутая небесам, но невидимая никому из соседей, так что можно ходить голышом и никто никогда не узнает. Я думал про то, как Хосам Зова описал поражение, которое было одновременно и победой. И каждый раз меня окутывала клаустрофобная атмосфера рассказа, столь жутко проявлявшаяся в необъяснимом несопротивлении человека, которое обретало особый трагизм из-за того, насколько эффективным оказался его протест, когда в конце концов он позволил его себе. Рассказ проник в мои сны, где иногда я видел себя в виде фигуры, лишенной конечностей, постоянно нуждающейся в заботе. Самое яркое, что я помню из этих снов, – дикое чувство беспомощности. И это, наряду с тем, что случилось с Мохаммедом Мустафой Рамаданом вскоре после чтения рассказа, напугало меня. Я осознал – молча и тайно, чрезвычайно остро – хрупкость всего, чем дорожил: моей семьи, моего собственного самоощущения, моего будущего, которое я позволил себе ожидать.

6

Тайна, окружавшая личность Хосама Зова, взбудоражила моих родителей, особенно отца. Он был историком, представителем первого после обретения независимости поколения, закончившего университет, то есть, учитывая ограничения, которые итальянская оккупация налагала на ливийцев, был среди первых людей в стране, получивших высшее образование. А потом и докторскую степень в Каирском университете.

Когда я рос, отец был для меня авторитетным примером человека, который верит во время, в стремление людей его измерить, но вместе с тем и в его превосходство над человеческими делами – в то, что каждый человек, его деяния и нрав, не только подвластны времени, но будут обнажены им, что подлинная природа вещей сокрыта, а задача текущих дней – снимать слой за слоем.

После 1969-го, того самого года, когда Каддафи захватил власть, мой отец тихо ушел в отставку с академических позиций и прибыльных должностей в финансируемых государством комитетах и скрылся в работе, которая не соответствовала ни его таланту, ни амбициям: он стал учителем всеобщей истории в средней школе в бедном районе Бенгази. Со временем его повысили до директора школы. Он принял эту должность только потому, что отказ вызвал бы подозрения. Я помню, слышал, как отец однажды рассказывал маме про затяжной конфликт среди учителей, который он пытался разрешить, а потом после секундной паузы смиренно вынес себе вердикт: «Почти всегда лучше оставить все как есть. Большинство проблем имеют свойство разрешаться сами собой». Такой же совет он не раз давал моей сестре Суад и мне. Не могло быть и речи о том, чтобы мы поступили в его школу, поскольку его могли обвинить в использовании служебного положения. Но, невзирая на всю его осторожность, время от времени облако смутной паранойи опускалось на отца и он начинал подозревать, что кто-то где-то замышляет его дискредитировать.

Отец был одержим политической историей арабского мира, особенно ростом национализма, который он любил называть «прощальным подарком колонизаторов». Папа занимался своими исследованиями по вечерам, в свободное время, никогда не публикуя ни слова из них. Подобная тактика превратила его призвание в хобби и убежище. Стены его домашнего кабинета были от пола до потолка заставлены книгами об Османской империи, итальянском вторжении в Ливию, британском мандате в Палестине. Стопки книг высились и шаткими колоннами на полу, напоминая древний башенный город Йемена.

В те времена я считал отца человеком, живущим в убеждении, что мир в нем не нуждается. Порой я обвинял его не в недостатке смелости, но в худшем – недостатке веры. Прошло больше трех лет с тех пор, как мы вместе слушали рассказ Хосама Зова, и я уехал учиться в Британию, увезя с собой эту искаженную тень, ложную, как все представления, которые я создал о своем отце. Я принес ее с собой, когда стоял перед ливийским посольством на Сент-Джеймс-сквер, в сердце Лондона, участвуя в своей первой политической демонстрации. Вот, говорил я себе, теперь ты знаешь, что ты – не он. И даже несколько минут спустя, когда засвистели пули и начался хаос, я подумал об отце, человеке, который верил, что «почти всегда лучше оставить все как есть», как о кротком, молчаливом и бесцветном фоне, на котором моя жизнь выглядит бурной и вдохновенной.

Но прежде всего этого, сразу после радиопередачи, отец начал разбираться с личностью таинственного автора, и потому первые сведения о Хосаме Зова я получил от своего отца.

– Зова – известная семья, – рассказал отец. – Сиди Раджаб Зова служил у короля Идриса[5]. Он был личным советником его величества, по прозвищу Радар – из-за его интуитивных способностей. Говорили, что у короля Идриса не было такой мысли, которую не предугадал бы заранее Сиди Раджаб. Он прекрасно понимал политическую нерешительность старика, его склонность к самоуничижению, его приверженность политике умиротворения. Разделяя участь нашего обреченного короля, семья Зова пострадала, когда Каддафи пришел к власти. Их активы были заморожены. Им запретили путешествовать. Но у них был сын, который сбежал как раз вовремя, – сказал отец. – Мальчик учился в школе в Англии, когда наступил новый порядок, и потому остался там. Возможно, он и есть тот самый автор.

Мы пытались представить, каково ему было не иметь возможности вернуться домой. Помню, как мама смотрела куда-то в пространство и говорила, ни к кому не обращаясь: «Просто кошмар». А потом мы представляли, как он едет в Ирландию в университет.

Пару дней спустя отец объявил, что хочет сообщить нам важную новость.

– Я выяснил, где живут Зова, и вы не поверите. Не просто в центре Бенгази, но на углу улицы, параллельной нашей.

Помню возбуждение, охватившее нас всех. Сразу после обеда, никому не сказав, я ринулся на поиски нужного дома. По мере приближения к нужному месту шаг мой замедлялся. Это был тот послеполуденный час, когда жара начинает ослабевать, поднимаясь в чистое голубое небо и оставляя воздух заметно посвежевшим. Окна на втором этаже стояли раскрытыми. Я видел скользящие по белому потолку непонятные тени, какие-то блики, улавливал тихое позвякивание столовых приборов, тяжелые шаги по паркету, женские голоса. Моему мальчишескому сознанию было удивительно, что такой невероятный рассказ родился в воображении человека, выросшего в таком обыкновенном доме.

Годы спустя, когда Хосам вернулся на родину, этот дом стал местом, куда он приехал, где жил, откуда ходил навещать моих родителей, которые быстро сблизились с ним, заполняя оставленную мной пустоту.

Но тогда, в то время как я смотрел в будущее, пускай смутное и неопределенное, мой отец гораздо больше был увлечен прошлым. И чем больше он узнавал о Зова, тем больше рос его интерес.

– Любопытное семейство, – заявил он примерно через неделю своих исследований. – Род одновременно благородный и жуликоватый, который обличают и стремятся переманить все воюющие стороны. Зова в некотором роде как сама Ливия. Не поймешь, кого они поддерживают и что собой представляют на самом деле.

Мы все так же продолжали собираться после обеда за кухонным столом. Тот рассказ, который, насколько я мог судить, не имел никакого отношения к прошлому, стал толчком для погружения в историю страны. Отец приносил толстенные книги и зачитывал нам фрагменты оттуда. Мы часто засиживались до самого ужина, но никто не возражал. Так мы узнали, что когда Италия вторглась в Ливию в 1911 году, Зова в первых рядах присоединились к сопротивлению и отважно сражались на протяжении пятнадцати лет, пока, без всяких объяснений, не появились на параде в честь Муссолини, приветствуя диктатора во время его первого визита в 1926 году.

– Итальянец ехал верхом на лошади, – рассказывал отец, – в то время как представители местных племен маршировали в процессии, сверкая на солнце мечами и демонстрируя – с нелепостью, свойственной всякой имитации, – фашистское приветствие, которое, – добавил отец, – выглядело крайне иронично в исполнении их темнокожих рук, как остроумная шутка над победоносным императором. Более того, – продолжал он. – Жеребец Муссолини, маленький и крепко сбитый арабский конь, никак не желал спокойно стоять на месте. Каждые несколько секунд он бил копытами и размахивал хвостом туда-сюда, вынуждая «маленького итальянца», как ливийцы прозвали Муссолини, переваливаться из стороны в сторону. Зова отказались присоединяться к процессии и вообще спешиваться. Они восседали на темных скакунах, могучих и блестящих, которые, в отличие от муссолиниевского коня, стояли как вкопанные. Зова наблюдали за действом так, словно то было устроено специально для них, а итальянцы-завоеватели явились в Ливию, чтобы их позабавить. Физиономия у Муссолини, – рассказывал отец, – с тем характерным презрительным выражением, которое один историк описал как «парадоксально кокетливое», была озадаченная и недоуменная. В ходе подготовки к визиту Муссолини проинформировали о семействе Зова, об их героическом противостоянии итальянской армии, об их храбрости, но вместе с тем об их готовности перейти на сторону противника. Была организована встреча. Один из помощников Муссолини задокументировал ее в своей автобиографии. «Эти люди принадлежали к древнему племени, – писал он. – Они не приветствовали Дуче. Они оставались молчаливы и неподвижны, ожидая, пока мы сделаем первый шаг. Не стану отрицать, я обнаружил в этих дикарях природное благородство». Дальше итальянский офицер отметил, что после завершения встречи «запах, поначалу резкий, висел в воздухе еще долго после того, как они удалились, смягчаясь и превращаясь в восхитительный аромат. Это была местная разновидность мускуса, объяснили нам. На следующий день Дуче принесли бутылочку, но разница между этим парфюмом и тем, чем благоухали Зова, была столь же удручающей, как между первым цветением жасмина и последующими днями, когда запах, исчерпав себя, становится приторно-сладким с оттенком разложения».

Отцу это определение очень понравилось, и мы все поздравили его с тем, что нашел такую удачную цитату.

– Перевод мой, но он довольно точный, – сказал папа.

– Браво, – похвалила мама с горделивой радостью.

Зова оказались полезными коллаборантами, они поставляли столь сокрушительно точные разведданные, что в 1931 году, через пять лет после их встречи с Бенито Муссолини, Омар аль-Мухтар, вождь ливийского сопротивления, человек, которому они до того момента хранили верность, был схвачен и повешен. Муссолини щедро вознаградил род Зова. Они стали баснословно богаты и начали вышивать золотыми нитями свой фамильный герб на фесках. Отец нашел изображение этого герба в одной из книг своей библиотеки – оливковое дерево, а над ним полумесяц и три звезды.

– Какой ужас, – сказала Суад.

– Предатели, – отрезала мама.

– Но это еще не все, – предупредил отец. – Через десять лет, видя, что англичане побеждают в войне, Зова опять переметнулись, – «как подсолнух, следующий за солнцем», как сказал наш более поэтичный историк, – на этот раз присоединившись к сенуситам[6]. Они утверждали, что этимологически корень их фамилии – завия[7], это образовательные и благотворительные центры, которые начиная с девятнадцатого века от Тобрука до Лагоса создавали и поддерживали аль-сенуси. Более того, момент Зова выбрали безупречно, поскольку в 1951 году патриарх аль-сенуси стал правителем Объединенного королевства Ливия.

– У них нет никаких принципов, – решительно заявила мама и сложила руки на груди.

Отец улыбнулся, как будто все мы были его студентами и он ожидал подобной реакции.

– В каждом случае… – попытался было подвести он итог, но мама перебила:

– Люди, которых можно купить.

Здесь что-то должно было произойти. Кто-то должен был заварить чай или придумать повод, чтобы тишина – тишина, которая нужна была всем нам, – протянулась подольше. Мама вытащила сигарету. Папа помог ей прикурить, потом закурил сам. Я поспешил за пепельницей.

– Но всякий раз, – теперь отец обращался преимущественно к маме, – они настолько точно по времени рассчитывали момент, что трудно утверждать, будто ими двигали исключительно конъюнктурные соображения. К итальянцам они перекинулись, когда ливийское сопротивление было все еще сильно, а на сторону сенуситов перешли, когда не было уверенности, что Италия и ее союзница Германия проиграют войну.

– Предатели, – повторила мама.

– Возможно. Они молчали и никогда не оправдывались.

– И что с того?

– Они никогда не чувствовали себя обязанными объясняться за кровь противоборствующих сил, которую они помогали пролить.

– Тем хуже.

– Возможно, – вновь согласился отец. – Но это, как подтверждает история, эффективная стратегия, поскольку их действия напоминают ту модель поведения, в которой меньше руководствуются идеологией, темпераментом или этикой, в меньшей степени принципами…

– Которые у них, очевидно, отсутствуют…

– А более – естественным порядком вещей, таким же самоуверенным и свободным от самооправданий, как порыв ветра в шторм.

– Как ты можешь так рассуждать? – фыркнула мама. – Прекрати эти свои поэтические глупости. Говори прямо. На их руках кровь. Их следует повесить.

Отец, покраснев, улыбнулся с таким выражением, какое всегда появлялось, если он собирался сменить тему.

– Дети, – сказал он, – ваша мать – радикал. Очень красивый радикал, но все же радикал. – Он пощекотал ее, и мама рассмеялась, но несколько скованно.

Король Идрис избрал отца Хосама, «Радара», в качестве сопровождающего для своего племянника и наследника престола, принца Хасана, в ходе первого государственного визита сенуситов в Соединенные Штаты в 1962 году.

– Они приземлились в Вашингтоне. – Отец раскрыл перед нами атлас на карте Соединенных Штатов. – Затем, – показывал он пальцем маршрут, – полетели в Колорадо. Оттуда в Сан-Франциско, где посетили Калифорнийский университет в Беркли.

Тогда-то, как узнал я позже, и был куплен коттедж рядом с Пойнт-Рейес. Недавно, долгим воскресным днем, которые я теперь проводил в Британской библиотеке, я наткнулся на фотографию – в середине книжки, посвященной даже не моей стране, а неожиданной теме высшего образования в постколониальной Африке, – на которой изображен был молодой Сиди Раджаб Зова, в костюме и модных солнцезащитных очках шагающий по авеню Эвклида в Беркли, рядом с принцем Хасаном, элегантно одетым в ливийскую национальную одежду и шляпу. Я сфотографировал снимок на свой телефон и увеличивал, пока лицо отца Хосама не заполнило весь экран. Черты лица напоминали лицо друга. Я отправил фото Хосаму в Бенгази, и он тут же ответил:

«Невероятно. Где ты это нашел?»

А потом, несколько часов спустя, написал:

«Меня зацепило выражение его лица. Сквозящее в нем оптимистичное предположение, что он возьмет свою молодую жену и детей, которых у них еще не было, и они проведут здесь отпуск».

И почти сразу еще:

«Поразительно, как большинство людей считают само собой разумеющимся, что у них будут дети и они будут проводить с ними летние каникулы».

7

Бывают моменты, вроде вот этого, когда мною овладевает смутная тоска, еще более неистовая от того, что нет у нее причины. Фокус, который проделывает с нами время, заключается в том, чтобы убаюкать нас верой в то, что все длится вечно, и, хотя это вовсе не так, мы продолжаем существовать внутри этой иллюзии, сна. И, как во всяком сне, суть моих дней не имеет никакого отношения к тому, чего я бессознательно ожидаю от них.

Я шагаю по Юстон-роуд, будто только что приехал в Лондон, а прожитые здесь тридцать два года можно уместить в пригоршне моей ладони. У меня еще есть время. Я мог бы вернуться и провести остаток дней под тем самым небом, под которым родился. Может, тогда я забыл бы обо всем, что случилось, или не думал об этом так много. Или, может, превратился бы в одного из тех бывших эмигрантов, которых помнил из детства, – людей, которые где-то там проживали совсем другие жизни и которые продолжают, даже годы спустя после своего возвращения, предаваться воспоминаниям, пересказывая под настроение полузабытые байки и анекдоты, чтобы повеселить слушателей, которые, в свою очередь, иногда смеются, а иной раз вынуждены терпеть эти длинные байки с осмотрительным терпением тех, кто знает, что нельзя резко будить лунатика.

Мохаммед Мустафа Рамадан приехал в Лондон в год, когда я родился, в 1966-м, работать на Би-би-си. В какой-то английской газете его описывали как «страстного памфлетиста, борющегося с правительством своей страны». Я часто представлял его, проходя по тем улицам, по которым шагаю сейчас, – человеком вроде меня, который стремится вперед, глядя назад, и потому в любой момент может во что-нибудь врезаться. Он верил – как, безусловно, и я, когда впервые приехал сюда, – что находится в безопасности, защищенный броней изгнания. Но оказалось, что в тот самый момент, когда мы всей семьей слушали, как он читал «Отданное и Возвращенное», и в течение следующих недель, пока отец развлекал нас историями про род Зова, настоящее стремительно наступало и готово было вот-вот столкнуться с журналистом Би-би-си – человеком, который выступал по радио так, словно обращался только к тебе одному.

Ливийское правительство было одним из зачинателей того, что назвали «Убийством слова», – сатанинской кампании, которую некоторые арабские режимы развернули в 1970-х. В 1980-е кампания эта нарастала, и хотя в настоящее время скокожилась до отдельных инцидентов, тем не менее нельзя сказать, что полностью прекратилась. Главная цель состояла в устранении, зачастую демонстративным способом, известных журналистов: застрелить посреди улицы или за обедом в ресторане, полном людей, или похитить, чтобы пытать и убить, оставив изуродованные тела как предупреждение каждому, кто осмелится критиковать тех, кто правит нами. Подробности таких нападений действительно застревали в памяти. Они оставляли кровавые пятна в сознании. Арабские журналисты, редакторы и издатели спасались бегством. Многие уехали в Лондон. Постепенно вся свободная пресса перебралась за границу, и со временем подавляющее большинство тогдашних арабских газет и журналов писалось, редактировалось и издавалось в Лондоне. За журналистами последовали поэты и писатели. И, несмотря на тот факт, что некоторых здесь убили, Лондон оставался центром арабской интеллигенции в изгнании практически до 1990-х. Нельзя сказать, что они здесь преуспевали. Вообще-то они чахли, старели и уходили на покой. Лондон был в некотором роде тем местом, куда арабские писатели приезжали умирать.

Когда мне было четырнадцать и я жил в Бенгази, не имея ни малейшего намерения покинуть родной дом, мысль о том, что в конце концов я всю оставшуюся жизнь проживу в Лондоне, никогда не приходила мне в голову. У меня было смутное представление, отчасти навеянное курантами Биг-Бена, что английская столица – это унылое место и что собрания арабских писателей – среди которых авторы, которых высоко ценил мой отец, такие как суданский писатель Тайиб Салих, сирийский поэт Низар Каббани и ливанский журналист Салим аль-Лози[8], – происходят по ночам, когда солнце давным-давно село. Мне чудилось, что Лондон находится на краю ужасающей пропасти, место жуткое, но откуда открывается роскошный вид, и порой моему мальчишескому разуму казалось, что арабских изгнанников гонит сюда не столько страх, сколько отвага.

Годы спустя, когда я рассказывал об этом Хосаму, он решил, что проблема именно в этом сорте мужества.

– Для писателя изгнание – это тюрьма, – сказал он. – Отлучение от источника, и потому, отважный или нет, он умирает у нас на глазах. – Тут глаза Хосама блеснули, и он закончил: – В жопу изгнание. – Прозвучало отлично, как щелчок хлыста, поэтому он повторил еще разок и рассмеялся.

Мы оба засмеялись. И с того момента «в жопу изгнание» стало присловьем, нашим личным трюизмом, которое добавляешь почти как благословение: «Приятного аппетита и в жопу изгнание», «Доброй ночи и в жопу изгнание», «Счастливого пути и в жопу изгнание».

Через несколько недель после того, как Мохаммед Мустафа Рамадан прочитал рассказ Хосама, его глубокий добрый голос дрогнул посреди вечернего выпуска новостей. «Живший в Лондоне журналист и издатель Салим аль-Лози, несмотря на советы не возвращаться в родной Ливан, вылетел в Бейрут на похороны своей матери. С тех пор никто ничего о нем не знает».

Мои родители знали Салима аль-Лози. Они читали и восторгались его романом «Эмигранты». В течение следующих дней они внимательно следили за развитием событий. То ли по беспечности, то ли потрясенные шокирующим известием или намеренно желая, чтобы мы с Суад лицом к лицу встретились с миром, который получаем в наследство, они и не подумали оградить нас от жутких фактов, которые постепенно начали всплывать.

Салим аль-Лози был похищен в аэропорту сразу после приземления самолета. «Десять дней спустя, – рассказал нам Мохаммед Мустафа Рамадан по радио на следующей неделе, – тело журналиста было найдено в пригороде Бейрута. Факты свидетельствуют, что его пытали».

И это, как мы вскоре узнали, было большим преуменьшением. Правая рука писателя была сломана в нескольких местах. Кисть руки, та, которой он писал, была отрезана, и с нее была содрана кожа. В последующие дни я поглядывал на собственную руку, представляя, как выглядят там внутри вены, мышцы и кости. Настороженная тишина опустилась на наш дом. Я нашел на полке у отца роман аль-Лози. Унес к себе в комнату и начал читать.

«Я не хотел никакого сюжета, – начиналась книга. – И уж точно не убийства и менее всего смерти человека, с которым был, считай, знаком. Я был газетчиком из Бейрута на каникулах в Европе, и мне хотелось мира, что для меня означало пляжи (пошикарнее), рестораны (лучшие) и в первую очередь девушки (довольно много девушек). В моем распоряжении была пара недель без расследований хитросплетений чужих биографий и без политики. Идея заключалась в том, чтобы в кои-то веки пожить собственной жизнью».

Читалось на удивление легко. Фразы, которые ныне были отделены от телесной оболочки человека, их написавшего, казались парящими в воздухе, такими невесомыми и стремительными, что я не замечал, как листаю страницы. У меня было такое чувство, будто книга, которую я держал в руках, книга мертвого человека, еще не знала горестной новости. Я смотрел на портрет автора сзади на обложке. Цветущее, улыбающееся круглое лицо принадлежало человеку, очень похожему на рассказчика из романа, который не стеснялся искать удовольствий. А через несколько страниц возникла эта строчка, мне нужно было перечитать ее еще и еще раз, пока она не осела в моей памяти: «Но писатели никогда не были хозяевами самим себе, и я знал, что однажды мне придется написать что-то… что наконец расскажет остальному человечеству, какой на самом деле была моя жизнь – сумбурная, путаная, воинственная, непостоянная, миролюбивая и капризная, особенно в изгнании – в изгнании, ставшем термометром нашего времени».

Последующие дни, что я прожил внутри «Эмигрантов», мы – все четверо – продолжали следить за историей мучений и гибели автора, которую обстоятельно, но движимые абсолютно противоположными мотивами, излагали и Би-би-си, и государственные ливийские медиа.

8

Я иду дальше по Юстон-роуд и добираюсь до четырех кариатид, крепких женщин, держащих на своих головах крышу портика, который ведет в крипту Новой церкви Сент-Панкрас. Девы из древнегреческого города Кария, свита Артемиды, каждая чуть изогнула бедро. Одна рука сжимает внушительную дубину, в другой пустой кувшин. Это стражи мертвых. Я стою у их ног. Огромные глазищи, гладкие, как яичная скорлупа, тупо уставились на меня.

Нужно идти дальше. Жить – это действие.

С Юстон-роуд поворачиваю на север, переулками пробираясь до Риджентс-парка. Иду вдоль его южного края. Воздух здесь неподвижен, но прохладен, и глубок, и просторен. Из ниоткуда доносится крик черного дрозда, его ритмичные щелчки сливаются в одну линию, которая обрывается так же внезапно, как началась. В остальном здесь тихо. Я наступаю на ветку, она с хрустом ломается, звук повисает в воздухе. В жопу изгнание, думаю я и слышу собственный смех. Деревья, застенчивые великаны, совершенно неподвижно высятся в темной глубине парка. Я легко могу перелезть через забор, но не осмеливаюсь. Сумерки совсем растаяли. Облака рассеялись, превратив черное небо в бездну. Я боюсь этих перемен. Сегодняшний вечер не фрагмент дня, не глава времени, но неведомая территория. «Почему наступает ночь?» Старый вопрос возвращается ко мне. С какой могучей силой поражал он меня, когда я был маленьким и устройство всех вещей вызывало удивление. Я задавал его, чтобы еще хоть немного продлить день, чувствуя тщетность усилия, даже когда повторял раз за разом, наблюдая за маминым лицом, которое, в зависимости от настроения, бывало рассеянным, удивленным или слегка раздраженным. И хотя вопросы прекратились, тайна никуда не делась. Она по-прежнему тут, со мной, когда я просыпаюсь среди ночи, когда одновременно и слишком рано и слишком поздно, и я слепо таращусь в темноту, которая кажется столь же огромной и бездонной, как история. И я убежден, что хотя и укрыт одеялом, но абсолютно обнажен, что ночь, непонятно как и с неведомой мне целью, раздела меня догола. Повернись на бок, свернись клубочком, чтобы скрыть этот факт, отступить в сладкую полусмерть сна в надежде, что свет придет. И даже сегодня, когда мне пятьдесят, полвека, старый вопрос возникает вновь, возрождая подозрение, что ночь – даже когда такой город, как Лондон, затихает, – помимо поддержания естественного ритма природы, имеет собственную тайную цель.

Я сворачиваю за угол, который огибает парк, и ловлю взглядом бронзовое мерцание купола, угнездившегося среди деревьев, колонну минарета из песчаника, возносящуюся вверх рядом с ним. 11 апреля 1980 года, вскоре после того как изуродованное тело Салима аль-Лози было найдено в пригороде Бейрута, Мохаммед Мустафа Рамадан вышел с работы пораньше и вот по этому самому тротуару отправился на пятничную молитву в Центральной мечети, что в Риджентс-парке. Он собирался встретиться у входа с женой Надией и двухлетней дочерью Ханан. Мохаммеду было сорок, и к тому времени он прожил в Лондоне уже четырнадцать лет. Возможно, он все еще надеялся однажды вернуться домой или, может, молча смирился с тем, что проживет всю жизнь за границей. Он нес в руках пачку сегодняшних номеров газеты «Аль-Араб», чтобы раздать по окончании молитвы. В газете была напечатана его новая колонка, в которой он приравнивал ливийскую диктатуру к оккупационному режиму, сопоставимому с итальянскими фашистами, которые некогда правили Ливией. Подходя ближе, он увидел двух мужчин в болезненно узких джинсах, нервно топтавшихся у ворот. На вид они были вдвое моложе него. Он этого не знал, но их звали Наджиб Джасми и Бин Хасан аль-Масри. Недавно они порознь прибыли из Триполи, Джасми – как я позже узнал от Хосама, который был помешан на подробностях, – снял квартиру в Принцесс-Корт на Квинсвэй, а аль-Масри – на Корнуэлл-Гарденс в Южном Кенсингтоне. Ни тот ни другой не были знакомы и никогда не встречались с Мохаммедом Мустафой Рамаданом. Непонятно даже, слышали ли они вообще когда-нибудь его выступления по радио. У них были его фотография и адрес места работы. Через пару дней после прибытия они решились целый день проболтаться напротив здания Би-би-си на Портленд-Плейс. А когда увидели, что нужный человек выходит из здания, ликование их в тот момент было похоже на шутку для своих, отбрасывающую тайный отблеск превосходства над остальными. Мохаммед Мустафа Рамадан ничего этого совершенно не замечал. Дойдя до мечети, он просто увидел двух мужчин. Они показались ему очень юными, нервными и неуместными здесь. Надия тоже их заметила. И забеспокоилась. Она что-то прошептала мужу на ухо, тот слегка нетерпеливо кивнул – наверное, так же, как когда она просила его не забыть сделать что-нибудь по дому. Он подхватил на руки дочку, поцеловал ее. Времени не оставалось. Пора было заходить и совершить омовение. Они торопливо договорились, где встретиться после молитвы. Надия взяла Ханан и повела ее через двор на женскую половину. Мохаммед провожал взглядом семью, пока они не пропали из виду. Подождал немного, возможно прикидывая разные варианты, и вошел в мечеть. Спустился по ступеням в комнату для омовений. Возможно, он надеялся, что там имеется задняя дверь, ведущая в парк, через которую можно скрыться. И был уверен, что Надия одобрит такую предосторожность, пускай излишнюю, но тем не менее благоразумную. А после, чтобы жена не огорчалась, что пришлось ждать, он сводил бы ее в кино, они заскочили бы за пиццей, а по пути домой съели мороженое. Но довольно, сказал он себе, наверное, закатывая рукава, ты увлекся. Никто не умирает прежде своего срока. И в любом случае они не посмеют. Не здесь. Не в Лондоне. Он вытер лицо, медленно поднялся по лестнице и встретил парней на верхней площадке, они нервничали, делая вид, что вовсе никого не дожидаются. Тень страха мелькнула на их лицах, и почему-то это его успокоило. Мохаммед вспомнил, как в детстве, в драматически напряженные моменты перед началом забоя скота на Ид[9], отец напоминал ему – так уж было заведено у старика – об истоках ритуала. Проверяя Авраама, Бог ниспослал своему пророку жуткое видение, в котором Аврааму велено было принести в жертву собственного сына. Отец доказывает свою верность, согласившись убить собственное дитя, а сын готов умереть, чтобы отец смог доказать свою покорность Богу. Но в тот момент, когда Авраам уже готовится перерезать горло мальчику, Бог вознаграждает его, останавливая, и вместо этого предлагает отцу и сыну свое благоволение в форме ягненка. Он помнил страх и предвестие беды в глазах отца всякий раз, когда тот рассказывал эту историю, именно это всегда заставляло маленького Мохаммеда прикусить язык и не задавать вопроса, который первым делом приходил в голову: почему Богу хочется вознаградить абсолютное послушание, независимо от последствий, если Он наделил нас разумом, даровав не только способность, но и ответственность принимать собственные решения? Старик, решил Мохаммед, наверное, был слишком напуган этой байкой. А потом подумал: какие малорослые эти двое на лестнице. Тела у них мелкие, но такова же и воля. Человека убить трудно, сказал он себе. Гораздо труднее, чем кажется. И это обнадеживает: жизнь на стороне жизни. Потом опять подумал об отце – или мне так представляется.

Вот я у мечети. Перехожу через большой белый двор, который тускло светится в ночи. Двери открыты. Я спускаюсь по тем самым ступеням. Совершаю омовение. Поднимаюсь, снимаю обувь и вхожу в просторный, устланный коврами зал, своды его высоко надо мной.

Может, когда в тот день Мохаммед Мустафа Рамадан вошел сюда, то стопку «Аль-Араб», которую принес, он положил прямо перед собой, чтобы всякий раз, опускаясь на колени и касаясь лбом земли, повторяя трижды «Слава моему Господу Всевышнему», он видел их и вдыхал родной и знакомый запах свежеотпечатанной газеты. Запах, который напоминает об обеденных перерывах и безмятежных вечерах, минутах, ухваченных из поездки на работу, и томных медленных воскресеньях. Этот запах был также желанием, чтобы однажды напечатанное никогда не стиралось, пусть время приходит и уходит, но задокументированный факт означает, что мир не может продолжать притворяться, будто ничего не произошло. И возможно, тогда яснее, чем когда-либо прежде, он осознал, что эта несбыточная надежда, обитавшая в самом центре его жизни, и оживляла, и воодушевляла ее. И осознание пришло вместе с чувством благодарности, понимания – возможно, впервые, – что он среди счастливчиков, чья жизнь, дни и минуты ее, прожиты осмысленно.

Я вижу, как он устраивается в последних рядах, чтобы, как только молитва закончится, он, умиротворенный, смог распрощаться с обоими ангелами – одним, сидящим на левом плече, что подсчитывает его грехи, и другим, на правом, который записывает добрые дела, – и выскользнуть наружу, оставив газеты. Он встретит Надию с Ханан и, быстренько найдя такси, растворится в Лондоне, городе бесконечных улиц. Но, может быть, тщетность такого плана ему уже была очевидна. Пройдет много времени, прежде чем появятся Надия и Ханан. И едва он подумал о них, печальная гордость охватила его. Он не побежит. Он пойдет невозмутимо. Журналист отыскал свою обувь. Туфли остыли и не хранили больше тепло его стоп, но мягкая кожа успокаивала. Вокруг толпились люди. Мужчины с надушенными бородами, надушенными для молитвы. Вот наконец над ним небо. Глаза привыкают к яркому свету. Надежда на приятный отдых, предстоящие наконец-то выходные, охватывает его. А вся эта бессмысленная тревога – чепуха, пустое, просто истощение перегруженного работой ума. Он вдохнул свежий воздух. Прикидывая, не вернуться ли за газетами. Представил, как они веером разложены на ковре и их топчут ноги проходящих. Решил не делать этого. Слова найдут свой путь, подумал он.

Первый из крошечных громких взрывов. Пистолеты, как выяснилось позже, были достаточно маленькими, чтобы поместиться в кармане джинсов. Потом второй.

И все люди, все эти благоухающие мужчины вокруг, расступились, разбежались в стороны, как рябь на воде или стремительно распускающийся цветок розы. А в самом центре лежало тело человека с особенным голосом, диктора, который говорил так, что казалось, будто он обращается лично к тебе и только к тебе одному.

9

Новость о смерти Мохаммеда Мустафы Рамадана торжествующе сообщила дикторша ливийского государственного телевидения: «Бродячий пес встретил заслуженный конец».

Мы включили радио и услышали, как устало и отрешенно мужской голос подтвердил чудовищную новость.

Мама плакала, Суад плакала, и я тоже плакал за закрытой дверью ванной. Отец в течение следующих дней не произнес ни слова.

А потом постепенно началось вот что. Мы, те же самые четыре человека, которые восхищались Мохаммедом Мустафой Рамаданом и проливали по нему слезы, принялись, все еще переживая горе, не то чтобы оправдывать его убийство, но искать ему объяснения, пытаться, в отсутствие какой-либо справедливости, найти смысл бессмысленного действия, и постепенно, как наступает прилив, мы переложили часть вины на плечи покойного.

– Ему следовало быть умнее, – заявила мама.

Суад попыталась возразить:

– Как ты можешь такое говорить?

– Ну, он не был наивным ребенком. Он понимал, что делает.

Тут странная сила овладела мамой. Ее как будто убедили собственные слова. В этом внезапном преображении рассеялся флер кротости и печали, окружавший ее в предшествующие дни.

– Ты хочешь сказать, он это заслужил? – уточнил я.

– Нет. – Она будто слишком устала от необходимости объясняться.

Закурила сигарету, чуть подвинула стул поближе к отцу и обмахнула ладонью идеально чистую ткань на коленке. Выпустила грандиозное облако дыма. Подобрала подол платья, приоткрывая крепкие ноги, вид которых тогда поразил меня, как будто они принадлежали не ей, а женщине гораздо моложе.

– Разумеется, он этого не заслужил, – проговорила она наконец. – Но…

– Нет, он этого не заслужил, – мягко, но странно напряженным голосом произнес отец. – Ваша мама имеет в виду, что он мог бы этого избежать. – Он помолчал и добавил, в основном для нее: – Хотя кто знает?

– Видишь ли, – ответила она, – нельзя приходить ко льву и заявлять ему, что он ничтожество.

И неважно было, что никто из нас, даже мама, в это не верил. Наше сознание уже рисовало картины того, как покойный мог быть более осторожен, вести себя потише, держать свое мнение при себе, ходить по стеночке, отыскивать возможности договариваться. И вскоре эта другая, робкая версия журналиста и радиоведущего начала оформляться в моем четырнадцатилетнем мозгу. Я радовался, что он выжил, стал более ответственным, лучшим мужем и отцом. Но эта версия Мохаммеда Мустафы Рамадана почему-то была менее яркой, менее выразительной, ее труднее было понять и труднее ей доверять. Он зачитывал новости по радио без страстных интонаций, без той гордой решимости, того независимого и несколько чрезмерного воодушевления, которое заполняло эфир сразу, как только английский ведущий торжественно объявлял: «Говорит Лондон. Звучит наша утренняя передача на арабском языке». Ранним утром, пока я собирался в школу, а небо за окном было еще черным, суровый, но задушевный голос ливийца приветствовал нас, сообщая, что день начался. Этой особенности, по моим представлениям, не нашлось бы в человеке, который выжил. И, что важнее лично для меня, он не бросил бы вызов условностям и правилам Би-би-си и не прочитал бы «Отданное и Возвращенное» – рассказ, который отбросил длинную тень на всю мою жизнь, рассказ неизвестного ливийского писателя, который был его другом и который позже, пятнадцать лет спустя, станет другом мне. Рассказ человека, как я позже узнал, гонимого ливийским режимом и чей герой произносит одно слово, которое никто из нас не мог выговорить тогда и которое, прочитанное Мохаммедом Мустафой Рамаданом, на мгновение вернулось к нам: «Нет».

10

В то время отец выписывал несколько иностранных литературных и научных журналов. Они пересекали границы и моря, прежде чем оказаться в нашем почтовом ящике. Мы частенько поддразнивали отца.

– О, погляди-ка, – начинала Суад. – «Журнал современных африканских исследований» только что прибыл из Кембриджа.

– Это еще что, – подхватывала мама. – У меня тут приехавший из самого Чикаго «Журнал ближневосточных исследований».

Спустя несколько месяцев после чтения рассказа Хосама Зова и жутких убийств Салима аль-Лози и Мохаммеда Мустафы Рамадана из глубины почти осязаемой тревоги, которую эти события оставили в нашем доме, я начал листать красочные издания, лелея надежду, что каким-то образом наткнусь на ключ к разгадке, ценную информацию, которая подтолкнет мою жизнь – куда или к чему, я не знал.

В журнале «Всемирная литература на английском языке», декларировавшем свой особый интерес к «постколониальной литературе», я наткнулся на эссе под названием «Смысловые последствия неточностей перевода» профессора Генри Уолбрука, в чьей однострочной биографической справке говорилось, что он преподает английский язык с упором на постколониальную литературу в Эдинбургском университете. Со своим начальным английским я продирался через статью, заглядывая в словарь почти за каждым словом, и тот постоянно лежал под рукой. Профессор Уолбрук писал о «систематическом отсутствии соответствия между намерением и выражением», поэтому «перевод, любой акт перевода – слов одного языка на другой, силы чувства в попытках передать его – неизбежно изменяет смысл. Даже в добросовестной интерпретации, – настаивал он, – утрачивается часть значения, теряется, подобно тому, как утес осыпается под действием непогоды. И это, – продолжал он, – вносит, невольно или намеренно, новые смыслы».

Я сидел за кухонным столом в послеобеденной тишине, пока родители и сестра дремали, и медленно переводил эссе Уолбрука, терзаясь разочарованием из-за своей неспособности полностью понять его, то есть понять, почему, вместо того чтобы беспокоиться об утратах, автор, казалось, очарован ими, утверждая, что «хотя и справедливо видеть в подобных неточностях примеры утраты или искажения, нам следует приветствовать их за необузданную выразительность. Иными словами, помимо того, что явление плохо, в нем есть нечто хорошее и поистине обнадеживающее, поскольку оно, по крайней мере, доказывает, что все, к чему мы прикасаемся, изменяется; что какими бы слабыми, незначительными, бедными, ограниченными или несвободными ни казались наши жизни, невозможно пройти по этой земле, не оставив следа».

Тремя годами позже я подал заявление в Эдинбургский университет. Меня приняли и – что удивительно, учитывая отказ родителей найти влиятельного родственника, который мог бы похлопотать за меня, – я получил государственную стипендию.

Провожая в аэропорту, отец не просто обнял меня на прощанье, но стиснул в объятиях.

– Не поддавайся соблазнам. – Слова прозвучали из самой глубины души.

– Не буду, – заверил я отца, полагая, что он имел в виду обычные искушения, подстерегающие юношу.

Отец крепко пожал мне руку, гораздо крепче, чем когда-либо прежде. Эта сила напугала меня. Как будто без поддержки я мог упасть. Зрачки его превратились в маленькие черные точки, и медленно, едва слышно отец повторил:

– Не. Поддавайся. Соблазнам.

Самолет давно взлетел, а я, сидя в кресле и кутаясь в куртку, которую он мне подарил, все размышлял, что же он имел в виду. Это был мой первый полет, первая поездка за границу, и потому слова отца, тревога в его лице, как трепетание листвы в роще под порывами ветра, связались в моем сознании с расставанием с домом. И хотя я продолжал убеждать себя, что папа хотел лишь предостеречь меня от обычных юношеских выходок, но понимал: за этим кроется что-то еще. Я вспоминал, как с приближением даты отъезда все больше удивлялся печали мамы и Суад, эта грусть казалась мне чрезмерной, большей, чем того заслуживала ситуация. Когда я сказал об этом Суад, та ответила: «Ты просто не понимаешь, да?» И посмотрела на меня, словно не узнавая.

Я и вправду не понимал – и продолжал не понимать еще долго. Я неверно истолковал их тревогу. Она была вызвана не только страхом и тоской, но и тем, что лежало на поверхности – пониманием, что у того, кто в 1983 году уезжает из Ливии, найдется очень мало причин, чтобы захотелось вернуться.

11

Добравшись до Эдинбурга, я уже избавился от всех тревог. Меня поглотила новизна окружающего, непривычная архитектура и непривычные лица, то, как движутся здесь люди и облака. Я нашел дом, где мне предстояло жить, и после формальностей с хозяйкой вошел в свою комнату и закрыл за собой дверь. Комната – узкая кровать, маленький письменный стол у окна, гардероб вполне вместительный для вещей одного человека – оказалась ровно такой, как я себе и представлял. Хотя и расположенная в чужом городе, комната была жутковато узнаваемой, как будто я уже побывал в будущем, а это просто воспоминание. Я распаковал вещи.

В дверь постучались, приветливый ливийский студент из моей группы пришел познакомиться.

– Саад, из Зувары, – представился он и тут же спросил, бывал ли я в его маленьком приморском городке далеко на северо-западе страны.

– К сожалению, нет, – ответил я и, следуя его примеру, назвал себя: – Халед, из Бенгази.

– О да, я там был. Ну, ты точно многое упустил. Зувара – это же столица мира, она как Лондон, Париж и Нью-Йорк. – И заливисто рассмеялся над собственной шуткой.

Он сел на край моей кровати. Я прислонился к столу и, поскольку надо было что-то сказать, спросил, чем он увлекается, каковы его цели здесь.

– Цели? – фыркнул он. – Странный вопрос. Я полностью от них освободился. Моя главная цель, дорогой Халед, наслаждаться жизнью, провести несколько лет за границей, как можно дальше от родной Зувары.

Я расхохотался. Глядя на меня, и он тоже засмеялся.

– Знаешь, – сказал он, – я смирился с тем фактом, что живу в мире невменяемых людей, и единственное разумное действие в этой ситуации, лучшее, что мы можем сделать, это сторониться их планов и интриг.

– Какая великолепная идея, – согласился я.

– Избегать их планов и развлекаться, – продолжил он. – Вот почему ты должен сейчас же пойти со мной и познакомиться с остальными.

Я подхватил куртку и последовал за ним, надеясь, что все остальные в нашей группе будут такими же беззаботными весельчаками, как Саад. Однако они оказались, почти все без исключения, ровной противоположностью ему: скучные и безрадостные, и поведение их было отмечено той настороженной подозрительностью, которая поражает некоторых моих соотечественников мужского пола, когда они оказываются за границей. Меня сбивало с толку, что Саад расхваливал каждого из них.

Заметив отсутствие воодушевления, он усмехнулся:

– Лучшее я приберег напоследок. Мустафа аль-Тоуни. Вот увидишь. Вы двое непременно поладите. Потому что, дорогой мой Халед, уже сейчас я могу сказать, что ты за человек.

Мы с ним прошли по нескольким коридорам, пока не остановились около столовой. Там, привалившись плечом к колонне, бесконечно тоскливый, как заброшенный особняк, стоял Мустафа. Он, казалось, был погружен в личные размышления или сожаления. Помню, как подумал, что парень чем-то пожертвовал, чтобы попасть сюда, – он выглядел не только старомодным, но вдобавок еще и неуместным. Его коротко остриженные – вопреки моде того времени – волосы, чисто выбритое лицо и хрупкое телосложение создавали впечатление человека осторожного и замкнутого. Наверное, он уже скучает по дому, подумал я, или оставил там какие-то нерешенные дела. Мустафа заметил, что мы направляемся к нему, но посмотрел прямо сквозь нас. Даже когда он пожал мою руку и мы повторили обычные ничего не значащие любезности, я не был уверен, что он вообще меня услышал. Я уловил бенгазийский акцент и едва заметные простонародные интонации. Но стоило назвать свое полное имя – Халед Абд аль-Хади, – Мустафа как будто очнулся, вернувшись в реальность. Знал ли я Устаза Камаля Абд аль-Хади, спросил он, директора?

– Он мой отец, – признался я.

И тут он меня обнял.

Саад рассмеялся.

– Я же тебе говорил? – он легонько толкнул меня в плечо. – Я сказал ему, что вы поладите, – объяснил он Мустафе.

– Последние два года я учился в школе у его отца, – сказал Мустафа. – Его отец прекрасный человек. Потрясающий учитель. – Потом он перевел взгляд на меня и добавил: – И может быть очень забавным, – и засмеялся.

В те времена государство отправляло студентов учиться за границу небольшими группами, к каждой были приставлены один или два стукача – студенты, чьей задачей было шпионить за остальными. Мы их звали не только стукачами, но еще «писателями», потому что они не столько учились, сколько строчили доклады на всех нас. Эффективность системы базировалась на неопределенности. Вы постоянно оставались начеку и в полной готовности оправдываться, потому что никогда нельзя было быть абсолютно уверенным, из-за чего именно возникнут неприятности, которые лишат вас волшебного шанса учиться за границей. Другим таким же меньшинством были «читатели» – студенты, которые приехали на самом деле учиться. В нашей группе единственными «читателями» были Мустафа и я, вот почему Саад подумал, что мы поладим. Остальные, то счастливое большинство, к которому принадлежал Саад, приехали, чтобы ничего не делать, что было наименее сомнительным из всех трех вариантов и потому не нуждалось в оправданиях.

– Ты жалеешь нас, бедных созданий, – сказал ему Мустафа, когда мы все немного познакомились друг с другом, – страдающих от того редкого недуга, который заставляет человека подходить к книжной полке, брать книгу и читать от начала до конца, без всякой на то причины, только ради удовольствия.

Но даже тогда я чувствовал, что мы с Мустафой читаем по-разному. Он подступался к книге, вооруженный критическим инструментом. Для него важно было, соглашается ли он с авторами и считает ли их людьми нравственными. Он оценивал их политические взгляды, их мнение по различным вопросам, и глаза его вспыхивали страстным интересом всякий раз, когда ему казалось, что он определил этическую позицию автора. Любопытно, что независимо от вердикта, осуждающего или оправдывающего, этот процесс порождал в нем одинаковую реакцию – восторженное и взволнованное облегчение, и казалось, что только тогда он мог закрыть книгу и забыть о ней.

Я писал домой каждую неделю. Письма, которые я получал, как, без сомнения, и те, что отправлял, вскрывали. И даже не старались замаскировать это. Конверты были надорваны и потом заново запечатаны прозрачной липкой лентой, которая была прилеплена криво, местами загибалась и иногда отклеивалась. Сами страницы письма часто бывали смяты или на них темнел полумесяц – след от кофейной чашки, чтобы вы не сомневались: письмо прочитано. И это работало, потому что, пока читал, я пытался угадать, что именно этот анонимный третий участник понял из каждого предложения, а когда приходило время отвечать, никогда не мог выкинуть его из головы. Я чувствовал, что если и не пишу именно для него, то умалчиваю о многом для него персонально. Это изменяло тон наших писем, и, наверное, – по крайней мере, отчасти – было целью данной политики. Наша переписка – в компании властей, подозревающих всех, – стала осторожной, мы опасались упоминать подробности личной жизни или выражать близость. Я, к примеру, больше не писал в конце письма «целую». Меня ужасно огорчило, когда однажды моя мама, от которой я никогда слова доброго не слышал о режиме, принялась восхвалять достоинства диктатора, посвятив ему целых три предложения. После этого я две недели не писал родным. Больше она такого не повторяла.

Но еще раньше, в первом невинном письме отца, которое пришло в ответ на мой рассказ о счастливой случайной встрече с его бывшим учеником Мустафой аль-Тоуни, он написал: «Да, я знал, что он подавал заявление. Я писал ему рекомендательное письмо. Очень рад, что его приняли. Он хороший парень. Мне всегда приятно было давать ему книги. Единственный его недостаток – горячий нрав. Я пытался научить его не судить поспешно, потому что некоторые книги, как и некоторые люди, бывают застенчивы».

12

В те первые месяцы в Эдинбурге я переживал новое чувство, деятельный оптимизм, и в каждый день вступал, считая, что тот принадлежит мне. Я не только изучал новые образы жизни, но будто участвовал в эксперименте, который, однако, не представлял никакого риска, поскольку я был уверен, что в любой момент могу нажать кнопку «перезагрузить» и вернуться в начало, домой. Это время остается самым счастливым в моей жизни.

Я сошелся с Саадом и другими ливийцами из нашей группы, включая и «писателей». Но единственным, кроме Мустафы, кого я мог назвать своим другом, была Рана, студентка-архитектор из Ливана. Я не знакомил их с Мустафой. Мне нравилось, что можно дружить с ними порознь. Это позволяло выражать различные стороны своего характера, пересказывать одни и те же анекдоты, изменяя детали, или менять мнение по отдельным вопросам и не чувствовать себя обязанным объясняться. Мустафе, хотя он никогда в этом не признавался, не нравилось, что я приберегал Рану лично для себя. Я подозревал, пускай и не понимая тогда почему, что втайне он не одобрял моей дружбы с ней, вообще любой дружбы с кем-либо, кроме него. Рана, напротив, предпочитала именно такой подход. Она тоже не знакомила меня со своими друзьями – все они выглядели пугающе холодными и утонченными, – а когда мы однажды признались друг другу, как нам нравится такое положение дел, она сказала, что это дает нам «полную свободу сплетничать». Я никогда никому не доверялся столь легко и полно. Как и она, думаю. У нее дома, где Рана жила одна, мы смотрели иностранные фильмы. Ей нравилось, как я готовлю, а мне нравилось готовить для нее. Иногда мы ходили в эдинбургский «Фильмхауз», и даже если нам нравился фильм, критиковать нам нравилось гораздо больше, и мы выходили из кинотеатра, хохоча над собственной претенциозностью. Мне нравилось смеяться над собой вместе с ней. Был ли я влюблен? Что стало бы с нами, останься я в Эдинбурге? Несколько раз в ее квартире и потом, когда она забрала меня из Вестминстерской больницы и предоставила убежище в Ноттинг-хилл, или еще позже, когда настал мой черед и я поехал в Париж, чтобы быть рядом, когда она выздоравливала, – все эти годы, что мы были знакомы, я видел эту черту, проведенную между нами, и порой прикидывал, не пересечь ли ее. И даже сегодня вечером, окольными путями пробираясь от Сент-Панкрас до Шепердс-Буш, я размышляю, что произошло бы, решись я на это.

Через три года после того, как прочел эссе о переводе, я, словно по мановению волшебной палочки, оказался в большой аудитории, слушая лекцию профессора Уолбрука. Никогда в жизни я не встречал живьем человека, чье произведение прочел. В какой-то момент, когда он вскинул глаза, оглядывая студентов, и на миг взгляд его задержался на мне, я подумал вопреки всякой логике, что он меня узнал. Профессор выглядел моложе, чем я представлял, ему было, наверное, лет тридцать пять. Произнося вступительное слово, он слегка нервничал, но потом, когда начал собственно лекцию про «Памяти А.Г.Х.» Теннисона[10], «возможно, величайшую поэму о дружбе из всех, когда-либо написанных», как он сказал, вся нервозность улетучилась, естественная страсть и непринужденность завладели им. Когда он рассказывал, что это произведение стало ответом на преждевременную кончину самого близкого друга поэта, Артура Генри Халлама, который умер в возрасте двадцати двух лет, Уолбрук на миг вновь взглянул на нас, словно напоминая себе, что мы не многим старше.

– Элегия Теннисона из 133 песен, – сказал он, – охватывает более чем полтора десятилетия.

Рассорился ль с Природой Бог от века,
Что навевает нам Природа злые грезы?
Что так ей дороги пространства и красоты,
И так небрежна она к жизни человека…

Художник сталкивается с непереводимым опытом, и это вызывает в нем столь могучие изумление и трепет, что он должен попытаться, насколько это возможно, преодолеть пропасть, попытаться примирить «Бога» и «Природу» с «отдельно взятой жизнью». Здесь у нас два непереводимых опыта. Первый – это дружба, которую, как и всякую дружбу, невозможно в полной мере описать кому-либо стороннему. Второй – горе, которое опять же, как все формы горя, чудовищно именно потому, что непередаваемо.

С той первой лекции я вышел в приподнятом настроении. Помню, как взволнованно билось сердце в груди, когда пару месяцев спустя, в ноябре, как раз когда новая зима собирала свои войска, я подошел к профессору после занятий и спросил, не хочет ли он встретиться за чашечкой кофе.

Он улыбнулся и ответил: «Здесь у нас не принято пить кофе», но он будет рад встретиться со мной вечером в пятницу в ближайшем пабе.

Всю неделю я жил предвкушением. Подойдя к дверям паба, немного постоял на холоде, прислушиваясь к уютному гомону внутри, присматриваясь к смутным теням сквозь замерзшие стекла. Воздух в пабе был белесым от табачного дыма. Я нашел его у стойки. Мы разговаривали, и в этой обстановке он казался не столько ученым-аналитиком, сколько просто человеком – внимательным, благосклонным и откровенно любопытным. Пришлось несколько раз задать вопрос, прежде чем Уолбрук согласился рассказать хоть немного о себе. В конце концов он сдался.

– Я из Лондона, – сказал он. – Жил с бабушкой. Мы с ней вдвоем неприкаянно слонялись по большому пустому доме. Впрочем, не такому уж и большому. Просто я дождаться не мог, когда же сбегу оттуда.

Я покраснел. Я не привык, чтобы люди так отзывались о своей семье.

– Она была чудесная. Очень добрая. Просто когда тебя воспитывает бабушка, это слишком рано раскрывает тебе глаза на старческую немощь. – И он засмеялся.

Он ни словом не обмолвился о родителях, и я подумал, что, наверное, он специально говорил о бабушке с такой откровенностью, чтобы отчасти отвлечь от этой темы.

– А что значит фамилия Уолбрук? – спросил я. В те времена я часто задавал подобные вопросы.

– Понятия не имею. Может, и вообще ничего не значит.

– Но все имена имеют смысл, – возразил я.

– Полагаю, должны, – согласился он.

– Это название холма в Лондоне. Я узнавал.

Потребность доказать местным, даже таким исключительно образованным, как Уолбрук, что я знаю или могу знать об их культуре не меньше, чем они сами, стала дурной привычкой. Даже сегодня я порой задаюсь вопросом: если бы в молодости я не был так зациклен на том, чтобы произвести впечатление и стать своим, чему еще мог бы научиться?

– Уолбрук – это одно из старейших поселений на территории Лондона, – продолжал я. – Можно сказать, это изначальное название Лондона.

– Правда? – Не то чтобы он сильно заинтересовался. И после паузы сказал: – Расскажите мне о своей жизни в Ливии. Боюсь, я совсем мало знаю о вашей стране.

– Я вырос в том же доме, где и родился, в старинном доме времен Османской империи, в Бенгази, в самом сердце Старого города, на берегу моря. Дом принадлежал моему деду со стороны отца, а до того – его отцу. Все они, включая моего отца, родились там.

– А чем занимается ваш отец?

– Он учитель. Хотя на самом деле он историк, тайный историк. Он не может заниматься исследованиями профессионально из-за политики. – Я чувствовал, как земля уходит из-под ног, подо мной разверзается колодец. – Однажды я прочел в его бумагах – я не подглядывал, просто зашел в его кабинет за книжкой и обнаружил на столе рукопись и, начав читать, не смог остановиться – критику диктатуры, доказательства того, почему тоталитаризм в конечном счете обречен.

Ну вот я это и сказал. Я понимал, что, возможно, погубил отца, буквально переломил ему шею. Уолбрук наблюдал за моим лицом. Он, кажется, все понял. Но сам-то он кто? Я помнил, как отец убеждал меня, что даже среди итальянских фашистов были те, кто увлекался литературой, неглупые люди, способные на добрые поступки. «Мир, – говорил он, – сложно устроенное место». Отец тогда смотрел на меня с участием, сомневаясь, следовало ли ему вообще что-то говорить, или, может, сомневаясь, что я смогу найти собственный путь в таком запутанном мире.

– Вы учились в школе у своего отца? – спросил Уолбрук.

– Нет. Он опасался, что его могут обвинить в том, что он оказывает нам, мне и моей сестре, предпочтение. – А потом, не знаю почему, я добавил: – Мой отец вообще много о чем тревожится.

– Уверен, у него есть серьезные причины, – заметил профессор Уолбрук, а после короткой паузы добавил: – Не могли бы вы побольше рассказать о вашем доме?

Его интерес привел меня в восторг. Я погрузился в описание плана дома. Попросил у бармена салфетку. Уолбрук, весело улыбаясь, раскрыл свою записную книжку и протянул мне ручку. Я нарисовал квадрат двора, даже отметил виноградную лозу в углу и показал, как дом располагается вокруг двора. Потом описал вид с крыши.

– В ясный день, – сказал я, – видно далеко, до самого Крита.

Это было неправдой, но ложь выскочила как-то сама собой, без моего одобрения. И это тоже стало привычкой. Когда ты далеко от дома, слишком велико искушение выдумывать всякую всячину.

– Вы скучаете по дому, – сказал он. И это не было вопросом.

– Не уверен, скучаю или мне просто очень нравится рассказывать вам о нем, – признался я и, прежде чем он успел возразить, выпалил: – Именно там я впервые прочитал ваше эссе «Смысловые последствия неточностей перевода».

Он сдавленно фыркнул.

– Бедняга. Как вас угораздило, черт побери?

Но было видно, что он польщен, и потому я отчего-то предпочел не рассказывать ему, что именно из-за него я подал заявление в Эдинбургский университет. После того как мы расстались, я пожалел, что не сказал. И пожалел, что умолчал про тот ливийский рассказ, который прочли на Би-би-си вместо новостей, – не только потому, что он, вероятно, счел бы это интересным, но еще и потому, что в моем сознании он и Хосам Зова были глубоко, хотя и неким неуловимым образом связаны. Тем вечером, возвращаясь домой в темноте, когда уличные фонари горели тускло, а ночной воздух был пронзительно холоден, как суровый факт, я убедился – настолько непостижимым и таинственным образом, что не сумел в тот момент осознать, – что именно рассказ Хосама Зова, прочитанный голосом вскоре убитого Мохаммеда Мустафы Рамадана, привел меня к размышлениям профессора Уолбрука о неточностях перевода: о том, что теряется и приобретается при пересказе даже самой простой истории, о страхе быть неправильно понятым и неизбежности этого – и что именно это привело меня в Эдинбург.

13

Я выхожу из мечети и поворачиваю обратно к городу, к ярким огням Сохо, моего прибежища и места моего падения, где я провел свою самую первую ночь в Лондоне, намереваясь пробыть здесь денек и вернуться в Шотландию, но застрял вот уже на тридцать два года.

Прожив семь месяцев в Эдинбурге, однажды я получил очередное вскрытое письмо от мамы. В те дни мы с ней обменивались открытками или посланиями еженедельно. Она писала, что по Бенгази ходят интригующие слухи.

«Таинственный автор того страшного рассказа про жуткую кошку выпустил наконец книгу. Она выйдет под тем же названием, „Отданное и Возвращенное“. Найди ее и, когда прочтешь, напиши о своем впечатлении». Закончила она письмо, как часто делала, словами «Да хранят тебя мои воспоминания». Но сейчас, помня о незнакомце, встревающем между нами, я чувствовал себя неловко.

Оказалось, что Мустафа встречался однажды с моей мамой, когда она приезжала в школу за отцом.

– Он настаивал, что мы должны познакомиться, – гордо произнес Мустафа.

Я сообщил ему новость, и он, не слышавший той трансляции, с еще большим, чем я, рвением кинулся искать книгу. Он обзвонил все арабские книжные в Лондоне и еще один в Манчестере, где у него жил дядя по матери. Книги ни у кого не оказалось, и никто о ней не слышал.

Вскоре после этого мы узнали, что власти задержали много студентов из университета Триполи и университета Бенгази – учебного заведения, в котором мы с Мустафой, скорее всего, учились бы, если бы нам не повезло, – и бросили их в тюрьму. Сообщали, что многих подвергли пыткам, а кого-то даже убили. Я жутко разволновался. Но изо всех сил старался не подавать виду. Мустафа, наоборот, был откровенно потрясен. Он сказал, что не может спать с тех пор, как услышал эти новости.

– Ты же знаешь, люди склонны преувеличивать, – попытался успокоить я. – Уверен, все не так плохо.

Он лишь посмотрел на меня и промолчал.

На следующее утро Мустафа постучался в мою дверь. И вошел, прежде чем я успел ответить. Я еще лежал в постели. Он подтащил стул и сел рядом. Потом встал, подошел к двери, прислушался и широко распахнул ее.

– Что происходит? – не понимал я.

– Ты уверен, что тут больше никого нет? – прошептал он.

– С чего вдруг? Что случилось?

Он захлопнул дверь и опять уселся возле моей кровати, как доктор у постели больного. От него пахло сигаретами и потом. Помню, как подумал: что бы ни происходило, сохраняй спокойствие и ни во что не ввязывайся. Ровно ту же мысль втолковывал отец в аэропорту.

– Завтра будет демонстрация, – прошептал Мустафа. – Перед посольством в Лондоне. Я посмотрел расписание электричек и автобусов. Завтра не сумеем добраться вовремя. Надо ехать сегодня, чтобы успеть. Практически прямо сейчас. Переночуем там. Я нашел гостиницу.

Потом он посмотрел на меня, и сколько бы раз я ни возвращался мыслями в тот день, все вспоминал, какими были в тот момент его глаза: нервные, неуверенные, ищущие поддержки.

– Здорово будет скататься в Лондон, правда? – сказал он.

14

Мы поехали автобусом и добрались до Лондона тем же вечером. По мере того как мы все глубже погружались в пучины города, огни его концентрировались вокруг нас, и я чувствовал, как кровь бьется внутри меня, словно загнанная в ловушку, пульсирует в шее, в лодыжках, постукивает в кончиках пальцев. Я непрерывно облизывал пылающие губы. Сердце, охваченное неумолимым предчувствием, бешено колотилось.

Мустафа сказал, что забронировал номер в отеле на Уордор-стрит в Сохо. «Оттуда до Сент-Джеймс-сквер, где находится посольство, десять минут пешком». Он выглядел довольным, что так здорово все устроил, но ушел от ответа, когда я спросил, как он нашел отель.

Мы сошли с автобуса на Хеймаркет в девять с чем-то, перекусили в «Макдоналдсе» на Шафтсбери-авеню, а потом отправились искать отель. Пока администратор записывал наши данные, я опять спросил Мустафу, откуда он узнал про это место.

– У меня свои источники. – Его забавляла таинственность.

Когда же я продолжил настаивать, он обозвал меня мнительным. Но в итоге признался, что отель посоветовал Саад. Я разозлился, так сильно разозлился, что онемел от ярости и смог заговорить только несколько минут спустя, когда мы оказались в нашем номере.

– Итак, если Саад в курсе, значит, знают все.

– Я не говорил ему, зачем мы поехали, – возразил он. – Люди ездят в Лондон по множеству разных причин.

– Не будь наивным.

– Они ни хрена не знают, поверь мне.

Все это говорилось шепотом, как будто мы уже были уверены, что за нами следят. Мы беспрерывно курили. Мустафу явно тоже мучили дурные предчувствия. Ему, прямо как солдату, необходимо было пробудить в себе всю страсть предстоящего дела, мобилизовать все мотивы. Он говорил об арестованных студентах на родине, о том, как жестоко с ними обошлись, добавляя все новые подробности, дабы подстегнуть собственный гнев. И пока он говорил, я чувствовал, как тело мое тонет, устремляется ко дну, становясь все плотнее и беспомощнее.

– Мы в долгу перед ними, – завершил он речь. Чуть помолчав, вскинул голову и вопросил: – Правда же?

Я закурил очередную сигарету, и мы молча сидели, попыхивая. Я прислушивался к тихому шелесту воздуха, который он втягивал и выпускал, и поймал себя на том, что подстраиваю ритм своего дыхания под его. Нога его покачивалась туда-сюда и замерла, только когда я встал.

– Пойдем, – скомандовал я.

Мы сбежали вниз по лестнице, прошлись по улице, заскочили в винный магазин и купили пол-литра водки. Глотнули прямо из бутылки.

Вдруг он хлопнул меня по руке:

– О черт, мы забыли про балаклавы.

– Какие балаклавы? – удивился я.

– Ну, мы же швейцарцы, и демонстрация перед нашим посольством ничем нам не угрожает, – саркастически отозвался он.

Мустафа ускорил шаг. Было одиннадцать вечера. Мы заглянули в круглосуточную лавку. Человека за прилавком позабавил вопрос, он спросил, откуда мы. Мустафа соврал что-то про Тунис, пряча водку в заднем кармане.

– Ас-салам алейкум, братья, – приветствовал мужчина и сообщил, что он из Пакистана. – Собираетесь ограбить банк, братья?

Над своей шуткой смеялся он один. Поищите в секс-шопе, посоветовал он, может, у них есть такие штуки. Когда Мустафа спросил, открыты ли они в такое время, мужик ответил:

– Брат, секс нужен людям двадцать четыре часа в сутки. Это экстренная служба.

Теперь уже и мы расхохотались.

Мы разыскали один такой магазин и хихикали, бродя между витринами. И ровно в ту минуту, как начали подозревать, что пакистанец нас разыграл, обнаружили две черные балаклавы из синтетической ткани.

– Благослови господь пакистанцев, – выдохнул Мустафа, выходя из магазина.

– Аминь, – добавил я, и мы отхлебнули еще водки, глаза наши слезились от алкоголя.

Может, из-за этого, или из-за комедийности ситуации, или от облегчения, что можно будет участвовать в демонстрации, не раскрывая своих личностей – что мы как будто и будем там, и одновременно нас там не будет, – я почувствовал себя в высшей степени уверенно. Мустафа это заметил и как будто счел себя реабилитированным. Он обнял меня за плечи, и мы свернули на узкую мощеную улицу.

– Ни сейчас, – провозгласил он, – ни потом, никогда мы не перестанем быть друзьями.

Мы обнялись, хлопая друг друга по спине, и металлический треск этих шлепков эхом отразился от стен старинных домов на Мирд-стрит. Я помню название, потому что, когда мы обнялись, мой взгляд скользнул по аккуратно уложенным черным кирпичам, разделенным тонкой белой линией известкового раствора, и я подумал, какие же они красивые, и велел себе запомнить название улицы. В тот день и на следующее утро, в незабываемые часы накануне того момента, как все изменилось, я был странным образом убежден, что должен попытаться запомнить каждую мелочь. И вот я вновь на Мирд-стрит и смотрю на те самые кирпичи.

– А теперь скажите мне, мистер Халед, – сказал Мустафа, когда мы продолжили петлять по задворкам Сохо, – сын выдающегося директора, Халед, читатель «Грозового перевала» и Ивана Тургенева, Халед, человек, который верит, что если бы люди больше читали, мир стал бы лучше, мой дорогой и возлюбленный друг, бывал ли ты когда-нибудь в стрип-клубе?

Мы хихикали и толкали друг друга.

Потом громким гулким басом он объявил по-английски:

– Леди и джентльмены, Халед, гордый сын Бенгази, готов спуститься в преисподнюю. Да смилуются над ним ангелы.

Я пытался закрыть ему рот ладонью.

Еще несколько поворотов, и вот мы уже топтались, как нервные шпики, напротив ярко-красной неоновой вывески ДЕВУШКИ ДЕВУШКИ ДЕВУШКИ. В детстве в Бенгази я ходил с мальчишками на скалы, и всегда находился один, кто без раздумий нырял первым. Остальным не оставалось иного выбора, кроме как прыгнуть следом. Мустафа, ни слова не говоря, ринулся вниз по узкой лестнице. Я двинулся за ним, не отставая ни на шаг. Мужик, сонный и скучающий с виду, завел каждого из нас в крошечную кабинку размером с телефонную будку. Я не знал, что надо делать дальше. Мужик стукнул кулаком по двери, проорал: «50 пенсов в щель» – и удалился, бормоча себе под нос. Я сунул монетку, открылось крошечное окошко, и я увидел голую женщину, разлегшуюся на круглой кровати, покрытой кроваво-красной тканью. Кровать стояла на платформе, которая медленно вращалась. Под ярким светом прожектора кожа женщины выглядела неестественно белой. Когда умер мой дед и отец обмывал его тело, я спросил потом, каково это, и единственное, что он сказал, это каким поразительно бледным стал старик. Женщина с кем-то разговаривала, с другой женщиной, скрывавшейся в тени, и когда кровать сделала оборот, она повернула голову в другую сторону, а я представил струю воды, водоворотом стекающей в канализацию.

– И что он тебе сказал? – говорила она. – Чертов козел?

Все это время ее руки что-то делали между ее ног. Когда кровать совершила полный круг и она наконец оказалась лицом ко мне, я увидел, что на левой скуле у нее темно-коричневое родимое пятно размером с каштан, а пальцы широко раскрывают вагину таким бюрократическим движением, как вы, к примеру, демонстрировали бы паспорт на пограничном контроле. Вагина была похожа на зев чудовища. Мне было восемнадцать, и я впервые увидел обнаженную женщину.

Без всякого предупреждения крышка окошечка упала, как гильотина. Я вышел и поблагодарил мужчину. Тот не ответил. Следом я услышал, как Мустафа ржет у меня за спиной.

– Ему-то за что спасибо?

Мы вернулись в тот же «Макдоналдс» на Шафтсбери-авеню и съели мороженого. Поднялись в свой номер, улеглись каждый в свою кровать и курили, пока не уснули.

15

Той ночью мне снилось что-то бессвязное. Сны ожидания. Как я стою в длинной очереди у недружественной границы. Убиваю время, пока не откроется булочная. А потом вдруг я во дворе отцовской школы, бреду, шаркая, в другой бесконечной очереди, которая закручивается в спираль, чтобы уместиться в тесном пространстве, с каждым витком сжимаясь, как пружина в часах. И невозможно разобраться, я приближаюсь к началу или по-прежнему в конце. Только добравшись до головы очереди, я понимаю, зачем это все. Прививка, которую делает медсестра в белом, и она и есть та самая женщина из стрип-клуба. Я узнаю ее по родимому пятну. Теперь мы с ней сидим лицом к лицу. Я не могу отвести глаз от каштана на ее левой скуле. Родимое пятно странным образом красиво, кожа на нем бархатистая и нежная. Я прикидываю, как бы сделать ей комплимент, но потом вместо шприца она вынимает пистолет, прижимает ствол, еще горячий после предыдущего пациента, не к моей руке, а прямо к груди.

Я проснулся, Мустафы в комнате не было. Я умылся и встал у окна, наблюдая за улицей внизу. Лоточник установил свой прилавок с фруктами и раскладывал яблоки так, чтобы хвостики у всех торчали вверх. По тротуарам в обе стороны шли мужчины и женщины, одетые буднично, потому что для них, как и для меня пока, этот день был таким же, как и любой другой, спокойным, привычным, одним из тех, что были раньше, и тех, что еще будут, захватывающим именно своей привычностью, тем, что он одновременно новый и вместе с тем предсказуемый, неизведанный и известный.

Я не подозревал тогда, что отлично изучу эту часть города, что проведу бессчетное число вечеров с автором того мистического рассказа, выпивая в его любимом баре «Френч Хауз» на Дин-стрит, где – в первый год Хосама в Лондоне – он познакомился с великим художником Фрэнсисом Бэконом. Поэтому для меня Хосам, хотя и был всего на шесть лет старше, словно принадлежал другому времени – ливиец, который написал один из лучших из прочитанных мною сборников рассказов, он загадочным образом был связан с Лондоном и особенно с Сохо. Он рассказывал свою собственную историю этого района, и байки его были не менее увлекательны, хотя весьма сомнительны. Он утверждал, например, что Карл Маркс, который, как известно, жил в доме номер 30 по Дин-стрит, вел тайную жизнь на параллельной Фрит-стрит, где содержал любовницу, и что большую часть тех дней, что немецкий философ якобы в поте лица корпел в библиотеке в Блумсбери, сочиняя свои теории, он на самом деле провел совсем в другом месте. Когда я спросил Хосама об источнике сведений, тот ответил: «Мне рассказал профессор из Тринити-колледжа».

– Но это было где-нибудь написано?

– Нет, но в некоторых слухах есть доля правды; я хочу сказать, это ведь вполне вероятно, что человек, так озабоченный поисками альтернативной организации общества и экономики, должен бы иметь заодно альтернативную личную жизнь? Ну и потом, мне это нравится. Нравится представлять, как он снует туда-сюда между двумя реальностями. И в любом случае, разве его проза не намекает на это? Не в том смысле, что она откровенно двулична, но эти бесконечные отступления, перескакивания с одного на другое…

Не читав Маркса, я не знал, что он имеет в виду. Но я читал Джозефа Конрада, и очень внимательно. Так что гораздо больше меня заинтересовало, когда однажды, идя по Бик-стрит, Хосам сказал:

– Я тебе этого еще не показывал? – и нырнул в узкий переулок, шириной не больше человеческого роста.

Закоулок носил неподходящее название Кингли-стрит.

– Здесь, – сказал он и перешел на другую сторону. – Нет, здесь, да, точно, однажды ночью в очень поздний час Джозеф Конрад, решивший, что его преследует русский шпион, вытащил перочинный нож и спрятался, поджидая. Едва показался его преследователь, Конрад скользнул ему за спину и перерезал горло.

История была настолько неправдоподобной, что не заслуживала никакого внимания, но больше всего я запомнил странное возбуждение, охватившее тогда Хосама.

– Наверное, именно потому, – продолжал он, – вскоре Конрад, несмотря на великое множество лондонских друзей и безмерные литературные амбиции, переехал в деревню, где он в любой момент мог выглянуть в окно и издалека заметить приближение врага.

В двери номера повернулся ключ, вошел Мустафа с кофе и сэндвичами. Мы позавтракали стоя, потом выпили кофе и выкурили по сигарете прямо в окно. Примерили перед зеркалом балаклавы. Даже я сам себя не узнал. Я затолкал маску в задний карман джинсов, половина ее торчала наружу. Мустафа последовал моему примеру. Вот так мы и вышли на улицу.

Перешли Шафтсбери-авеню прямо на красный. Водители сигналили, а мы только смеялись. Приветствовали совершенно незнакомых людей: «Доброе утро, сэр. И вам доброе утро, мэм». И неважно, что почти никто не обращал на нас внимания. Мы готовились к важным свершениям. Апрельское небо, голубое, безоблачное и сияющее, тому свидетель. Я был благодарен миру за Мустафу и благодарен Мустафе за то, что убедил меня поехать. Я смотрел на него, идущего рядом, и видел человека, который знает, чего он хочет. И сам ужасно хотел быть человеком, который знает, чего хочет.

Я подумал, не рассказать ли ему свой сон. Мустафа обожал сны и любил их толковать. «Когда состарюсь и покончу с делами, – разоткровенничался он как-то в Эдинбурге, – буду говорить только на три темы: идеи, еда и сны».

С каждым шагом мир расступался, открывая нам путь, и все же сама улица – фонарные столбы, автомобили, автобусы и витрины магазинов, лица прохожих, красота некоторых женщин и решительность некоторых мужчин – как будто предупреждала насчет этого дня, что все последующие дни будут зависеть от него, что именно этот день, более чем любой иной, есть начало будущего. И потому, помимо смутного дурного предчувствия, я испытывал жгучую надежду, лютый оптимизм, что все возможно. Это будоражило и пугало.

Сегодня, бредя по тем же самым улицам Сохо, я жалею, что ничто меня не задержало тогда. Я по-прежнему верю, что если бы только прервал наш безудержный импульс – заглянул в кафе или притормозил на перекрестке, прищурился на солнце или рассказал Мустафе свой сон, изложил во всех подробностях, – мы могли бы избежать того, что должно было произойти.

Ноги несут меня в Чайна-таун. Там мы с Мустафой оказались тем утром.

– После демонстрации, – сказал он, озираясь на суету вокруг, – давай придем сюда.

– Но наш автобус отходит в три, – напомнил я.

– Да и хрен с ним, давай задержимся еще на денек, отпразднуем.

– Отличная мысль, – согласился я, и мы дружно хохотнули, коротко и сдержанно. – Никогда не пробовал китайской еды.

– И я тоже.

– Итак, с ужином решено, – сказал я. – И давай не будем задерживаться на демонстрации.

– Нет-нет. Пару минут, исполним свой долг и убираемся к чертовой матери оттуда.

– Точно, – согласился я, и мы опять хохотнули, на этот раз нарочито, чтобы приглушить то, что высвободил предыдущий взрыв смеха.

Внезапно мы очутились на Лестер-сквер. О, эти площади, о которых мы наслышаны. Мы остановились, огляделись, восторгаясь огнями, нарастающим шумом, пробуждением гиганта, вытягивающего свои конечности. Но мы опаздывали, пора было двигаться дальше. Мы торопливо обсуждали планы на вторую половину дня, на вечер, ночь, следующий день, и все это с ноткой лихой дерзости в голосе. Спросили, как пройти на Сент-Джеймс-сквер, но, свернув несколько раз, совсем заблудились. Спросили еще, и нам сказали, что это совсем в другой стороне. Я преисполнился надежды. Может, мы вообще ее не найдем или доберемся туда, когда все закончится. Я воображал, как годы спустя мы будем вспоминать, что у нас были добрые намерения, но из-за плохого знания города мы заблудились. И представлял, как описываю нас, юных, храбрецами и произношу слова «невинность склонна рисковать», а потом там же решил – нет, лучше сказать «наивность»: «наивность склонна рисковать». Но тут мы уже вернулись на Хеймаркет, ровно к тому месту, где автобус высадил нас накануне вечером. Свернули на Чарльз-стрит, пересекли Риджент-стрит-Сент-Джеймс. Оттуда видны были высокие деревья в центре Сент-Джеймс-сквер. Сегодня вечером, когда я вхожу на площадь с той же стороны, те же самые верхушки деревьев колышутся на фоне темного неба. Но в тот день они казались абсолютно неподвижными, жутко даже, как будто их ветви никогда не шевелились и вообще не были созданы для движения. Мы слышали, как скандируемые лозунги эхом разносятся среди каменных зданий. Мустафа остановился, повернулся лицом ко мне, и мы, словно пара деловитых грабителей, натянули свои балаклавы.

16

Демонстрация оказалась масштабнее, чем я предполагал. Толпа выглядела монолитной и непреодолимой, как кирпичная стена.

– Гляди, я же тебе говорил? – с дрожью в голосе пролепетал Мустафа, намекая на то, что все участники были в масках.

Несколько журналистов уже подготовили телекамеры и нацелили их в толпу. Зачем они здесь, удивился я. Ливия, в конце концов, маленькая страна. Кого интересует кучка студентов, устроивших демонстрацию возле посольства в Лондоне?

Мустафа схватил меня за руку и потащил за собой. Помню, как подумал, что ему надо бы успокоиться, что я должен сказать ему, чтоб успокоился. Один из демонстрантов направился в нашу сторону. В его движениях было что-то агрессивное, словно он искал драки.

– Как здорово, братья, – крикнул он, перекрикивая шум, – что вы здесь!

– Это наш долг, – отозвался Мустафа, подчеркивая свой бенгазийский акцент.

Но парень не удовлетворился ответом, теперь он уставился на меня.

– Да, – подтвердил я. – Наш долг.

Он со значением пожал нам руки и повел к стопке плакатов, сложенных на тротуаре. Мы выбрали себе лозунги и начали проталкиваться через толпу. Нас охотно пропускали, и вскоре мы уже стояли прямо перед ограждением.

Странно, подумал я, что мы оба должны подтверждать свою преданность, учитывая, что никто не знает, кто мы такие, и, значит, не может обвинить нас в опоздании или нерешительности. Наши имена надежно скрыты. И все же никогда, ни до, ни после, я не ощущал такой солидарности. В этой толпе исчезли все различия между нами. Помню, как мне захотелось жить такой жизнью.

Несколько полицейских втерлись в широкий промежуток между нами и зданием посольства. Среди них была одна женщина. Помню, как удивился, что она такая молодая. Почти такая же, как мы, подумал я.

Мы выкрикивали по-арабски свои лозунги вразнобой и так глухо, что наблюдавшие за нами англичане, наверное, решили, что мы коллективно кого-то оплакиваем.

Я обернулся – Мустафы рядом не было. Он переместился на три-четыре ряда назад, глазея на окружающие здания. Я окликнул его и вдруг услышал в собственном голосе панические нотки. Он протиснулся сквозь плотный строй тел и остановился сразу за мной. На миг я усомнился, что это и в самом деле он. То ли чтобы устоять на месте, то ли подбадривая меня, Мустафа положил руку мне на плечо. Надо уходить, подумал я, и впервые подумал так от его имени. Его ладонь передвинулась по моей спине, легла прямо между лопаток. Я вспомнил, как он рассказывал о вспышках мрачного настроения у своего отца. Мальчишкой он прятался в укромном месте, прислушиваясь, как отец, злобно пыхтя, ищет его.

Окна посольства были плотно закрыты, а подернутые первой весенней зеленью верхушки деревьев и синева неба искаженно и расплывчато отражались в неровном оконном стекле. Уолбрук мне объяснял: в старые времена стекло раскатывали в листы, что приводило к дефектам поверхности. За окном первого этажа в паре шагов от него стояли трое мужчин. Они выглядели совершенно неотличимыми друг от друга, в темных костюмах, одинакового сложения. И они смеялись. Но потом стало понятно, что они не смеются, а спорят, причем яростно. Несколько человек вокруг меня тоже их заметили. Кто-то вполголоса проговорил: «Да пошли они», и это вселило короткую мрачную уверенность. Мы зашевелились, уплотняясь внутри собственной массы. Мустафа убрал ладонь с моей спины, крепко обхватил меня за руку повыше локтя и начал пропихивать сквозь беспокойную толпу. Я оглянулся – глаза у него изменились до неузнаваемости. Человеческие тела прижимались ко мне со всех сторон. Они пахли знакомо. Их матери тоже, наверное, положили им в чемоданы маленькие пузырьки с цветками апельсина и ладаном. Как и я, они терпеть не могли эти старомодные ароматы и никогда ими не пользовались. Но, как и я, из любви к маме и тоски по ней запрятали пузырьки в стопках одежды в шкафу, где запах постепенно пропитывал и одежду, и воздух вокруг.

Трое мужчин теперь стояли у самого подоконника, подначивая друг друга. Что бы там они ни обсуждали, решение, похоже, было принято. Они повернулись к нам лицом. Один из них попытался открыть створку окна, но та не поддавалась. На помощь пришел другой, и нижняя панель нехотя двинулась вверх. Мужчины высунулись в окно и закричали что-то, не разобрать. Один скрылся куда-то и вернулся, держа в руках нечто черное и громоздкое. Только когда он направил эту штуку в нашу сторону, я понял, что это такое.

– Они не посмеют. – Мустафа дернул меня за руку. А потом заорал во все горло людям в толпе: – Оставайтесь на месте!

Абсурдность этой фразы камнем упала в мое сознание. Мысли подернулись рябью, колени задрожали. Мустафа опять тряхнул меня за руку, и я не понял, то ли он призывал сматываться, то ли велел идти вперед.

– Оставайтесь на месте! – крикнул он еще раз, но теперь его голос прозвучал как натянутая струна, которая вот-вот лопнет.

Я хотел захлопнуться, запереться. Я был домом, который бросили распахнутым настежь. Хотел упасть на землю и, если он не отпустит, потянуть Мустафу за собой, проползти через лес ног, и наплевать, что это стыдно. Я проклинал Мустафу, потому что он был единственным препятствием, единственным, кто мог бы распознать лицо под маской. Подтянув его поближе, я проорал прямо ему в ухо:

– С меня хватит этого дерьма! – Но затем, прежде чем он успел ответить, я услышал, как мой собственный голос вопит, громко, так громко, что я и вообразить не мог, выкрикивая название нашей страны, вновь и вновь.

Мустафа отпустил мою руку и тоже заорал. И все остальные вместе с нами, и в этом коллективном духе, таком же загадочном, как движения стаи рыб или мурмурация скворцов, мы стали единой гармоничной массой, пылкой и идеально согласованной.

Мы разделили «Ливия» на три слога, скандируя их быстрым стаккато. Слово состояло из двух частей: одна черная, другая белая, одна – твердая, другая – невесомо-воздушная. Мы добавили короткое и почти неслышное «а» в начале и долгое, тающее в воздухе «ах» в конце. Получилось, что слово угасало и тут же вновь зарождалось: а-Ли-ви-ах, а-Ли-ви-ах… Чем больше мы повторяли название, тем ярче и свободнее оно становилось. Но даже когда ритм сотрясал мое тело, я задавался вопросом, а вдруг собравшиеся вокруг полицейские и журналисты слышат это вовсе не как «Ливия», а скорее как английское слово «алиби». И, возможно, мы неосознанно смешали два этих слова, потому что в тот момент поняли, отчетливо, как никогда раньше, что каждый из нас жил жизнью, которая отчаянно нуждалась в оправдании.

Мы всё кричали и кричали, и Мустафа, с широко распахнутым ртом и закрытыми глазами, теперь был почти неузнаваем. Я не был уверен, что человек под маской – это тот, с кем я знаком, тот же самый, с которым я пришел сюда лишь несколько минут назад, с которым строил планы на вечер. Невозможно доверять тому, чьего лица ты не видишь, даже если хорошо его знаешь, особенно тому, кого хорошо знаешь. Должно быть, так легче причинить боль, если хочешь это сделать, ранить человека или лишить жизни, и чем меньше знаешь о его лице, тем лучше. Лицо все усложняет. Вдруг показалось, что балаклавы подвергают нас большей опасности. Надо их снять. Надо снять балаклавы и бежать.

Теперь всем было видно, что черный предмет, за который сцепились мужчины в окне, – это автомат. Они вскинули его и заорали на нас. Воздух был прозрачным, а видимость настолько хорошей, что хотя мы были отделены полицейскими заграждениями от дверей посольства футов на шестьдесят, я мог разглядеть вздувшиеся вены на шеях мужчин, когда они кричали, свесившись через подоконник. Но это было бесполезно, нас им было не перекричать. Двое начали вырывать друг у друга оружие. Третий наблюдал, потом выхватил у них автомат. Я думал лишь – нет, невозможно, не здесь, не в Лондоне, не на глазах у всех этих людей. Я стоял, в плену собственного неверия, не в силах двинуться с места.

Засвистели пули. Даже тогда я думал – нет, они просто пытаются нас напугать, стреляя в воздух. Вот только сам звук – прерывистый треск, будто ветер рвет паруса, – не казался таким уж убедительным. Что действительно подействовало, так это ощущение. Оно буквально вдавилось в меня, а затем пронеслось сквозь тело с неослабевающей силой, неоспоримой, пока не достигло самого центра мозга, замерло там на миг, прежде чем повернуть вспять и выплеснуться наружу, вышвыривая вместе с собой к внешним пределам все, чем я был, все, чем стал, даже не подозревая о том. Ныне я был пуст и неподвижен, моя жизнь сжалась до единственной непрерывной спиральной линии, замкнутой внутри детского стеклянного шарика. И вот он выкатился, этот шарик, выкатился из меня, забрав с собой все.

17

Я отключился, должно быть, всего на несколько секунд, потому что когда открыл глаза, вокруг царил все тот же хаос. Я поднялся с асфальта. Окно посольства опустело. Ушли перезаряжать, подумал я. Люди бежали в разные стороны. Те, кто остался, лежали на земле. Среди них, в нескольких футах от меня, я увидел Мустафу. Обеими руками он держался за живот. Между бледными пальцами сочилась жидкость, темная, как финиковый сироп. Я не мог поверить. Это просто какой-то трюк. Я смотрел на него – неподвижно и безучастно. Кто-то из полицейских отчаянно кричал. Рядом с ним темной грудой лежала та самая юная женщина-полицейский. Только тогда я вспомнил, что слышал, как ее тело упало на землю. Глухой звук, который оно издало, был похож на звук падения срубленного в чаще дерева или ребенка с кровати. Я еще раз посмотрел на Мустафу, а потом, не зная, куда идти, начал передвигать ноги.

Всплывали полузабытые воспоминания, волнение, когда остаешься неприкаянным в большом городе – Бенгази, Эдинбурге. Тем утром я тоже пережил подобное чувство, когда проснулся один в номере отеля и на мгновение испугался, что Мустафа ушел на демонстрацию без меня. Но оно стремительно скрылось за горизонтом, словно ребенок, заплывший слишком далеко на глубину. Тело мое похолодело. Свирепый жар пылал в груди. Она была взрезана, и боль нарастала. Небо за моей спиной сияло так же ясно, как раньше. Деревья оставались неподвижны, будто осознанно отстранились от происходящего. Это просто царапина, сказал я себе и продолжил шагать, переставляя ноги одну перед другой, пока не добрался до маленькой боковой улочки, ведущей к северу от площади. Какофония стихла, словно на пламя швырнули одеяло. Я вспомнил Генри – профессора Уолбрука – и впервые подумал о нем по имени, припоминая, что он говорил мне в пабе, когда я спросил про Лондон: «Несмотря на свою чванливость, это застенчивый город, созданный переводчиками и для переводчиков, обожающих различия и барьеры, где на соседних улицах могут существовать разные миры».

В ливневом желобе нашелся сток размером с конверт, прикрытый тонкой металлической решеткой. Я сел на тротуар возле него. Позволил взгляду скользнуть в дыру и представил длинную, заброшенную сеть туннелей, тянущихся по всему городу, – тайная карта, которая во время дождя тихо бормочет свою сокрытую жизнь. Это была не царапина. Я смотрел, как моя кровь собирается темной лужицей. Она пугала и смущала, как будто я внезапно обмочился. Рана в груди была чуть выше живота, справа. Жутко наблюдать, как густо и мрачно кровь пропитывала рубашку. Меня съедало изнутри. Я с трудом мог сидеть прямо. Улица была по-прежнему пуста. Я старался посмотреть на что-нибудь другое, на здание напротив. Взгляд остановился на большом окне на втором этаже. Окна недавно помыли. Затем, едва успев подумать, что комната пуста, я заметил внутри человека, который прижался к оконной раме и смотрел прямо на меня. Кажется, он стоял там все это время, наблюдая за мной через стекло. И даже когда наши глаза встретились, он не шевельнулся. Лицо его ничего не выражало, ни гнева, ни сочувствия. Потом на мое плечо легла ладонь. Я видел только крепкие колени человека, присевшего рядом. Колени туго обтягивала темно-синяя шерсть брюк.

– Ты в порядке, сынок? – спросил он.

Я заплакал и тут же умолк, потому что боль в легких оказалась невыносимой. Я начал падать вперед. Он подхватил меня сзади под мышки и усадил ровнее. Я слышал, как тяжело он дышит.

– Ты в порядке, сынок, – повторил он, и на этот раз слова не звучали вопросом.

– Стреляли, – прошептал я и больше не мог выдавить ни слова.

Я видел, как моя кровь испачкала его рукав.

– «Скорая» уже едет, – проговорил мужчина тихонько прямо мне в левое ухо. – Уже вот-вот, сынок.

Отчасти из-за того, что он называл меня «сынок», я в растерянности на миг поверил, что в силу таинственной общности всех людей мой отец дотянулся до меня через этого человека. И едва не разрыдался опять.

Боковые улицы начали заполняться народом. Раненые демонстранты лежали на асфальте, их дрожащие стоны напоминали мольбы неверных. Полицейские и агенты в штатском сновали вокруг. Человек за моей спиной чуть откинулся назад, моя голова покоилась у него на груди. Мужчина в окне мирного дома напротив все так же наблюдал за происходящим. Я услышал рокот вертолета. Дышать было трудно. Что еще хуже, я и не хотел этого делать. Теперь, похоже, для дыхания требовалась особая вера.

– Уже скоро, – повторил мужчина, словно утешая ребенка. – Я сниму балаклаву, парень?

Я помотал головой, и он больше не спрашивал.

Появился санитар, и они вместе с мужчиной уложили меня на носилки. Теперь я увидел, что мой спутник, человек, который поддерживал меня все это время, был полицейским. На мгновение он наклонился, и мы оказались лицом к лицу. Какое удивительное лицо, подумал я, совершенно необыкновенное, я таких никогда не видел. В нем не было особенно ярких черт. Наверное, я даже не узнал бы его, столкнись с ним на улице. Однако оно напоминало все другие лица, включая мое собственное. Именно так, хотя я отлично видел, что он совсем на меня не похож. Я узнавал в нем свою мать, отца и Суад. Видел Рану, Мустафу, профессора Уолбрука и, хотя я еще не встречался с ним, был уверен, что и Хосам Зова в нем тоже где-то есть. Я узнал человека, который продавал газеты и сладости рядом с моей школой в Бенгази. Моих детских друзей. А потом увидел другие лица, которых не знал. Некоторые – уродливые и жуткие. А потом явилось и оно, лицо, царившее над моим детством, лицо Вождя, которое стремилось стать всеми лицами сразу.

– Теперь можно снять? – спросил полицейский, имея в виду балаклаву.

Я вновь потряс головой и прошептал:

– Пожалуйста, не надо.

Рядом шумели лопасти вертолета. А я все еще таил надежду, что улизну неопознанным, смогу закончить образование, получить диплом и вернуться домой. Никто ничего не узнает. Люди будут обсуждать этот день, а я прикинусь, что совершенно не в курсе. «В самом деле? Но как ты мог это пропустить? Это же было во всех новостях», – скажут они, а я объясню, что был слишком занят учебой, что писать диплом на языке, который тебе не родной, чертовски трудно, особенно по литературе, где, естественно, основной предмет исследования сам язык, а каждый язык – это отдельная река, со своим собственным истоком, экологией и течением. Я объяснял бы все это и повторял, какая это чертовски сложная работа, потому что нужно обрести внутри себя дух иной культуры, а для этого часть тебя должна умереть.

Меня закатили в машину скорой помощи, полицейский забрался следом.

– Как тебя зовут, сынок? – спросил он. – И твоих ближайших родственников здесь, в Великобритании?

– У меня тут нет никого, – сказал я, а потом назвал первое имя, которое пришло в голову: – Рана Ламессе. Студентка-архитектор. Университет Эдинбурга.

– Ламессе, так правильно пишется? – уточил он и почти сразу махнул рукой: – Неважно.

Санитар, ни о чем не спрашивая, стянул мою балаклаву. Полицейский посмотрел на него, потом на меня. На пару секунд задержал взгляд на моем лице, а потом вылез из машины. Прежде чем дверь захлопнулась, я услышал, как он сказал: «Удачи, сынок».

Только когда мы тронулись и взвыла сирена, я заметил, что не один тут. На носилках рядом лежал еще человек. Он как будто разговаривал сам с собой. Голос доносился издалека, а потом вдруг невыносимо близко и громко. Я приподнялся на локте и увидел Мустафу. Они знали, что мы пришли вместе? Откуда им это стало известно?

– Лежи спокойно, – раздраженно рявкнул санитар.

– Я его знаю, – прошептал я.

– Тебе нельзя говорить. У тебя ранение в грудь, – объявил он прямо над моей головой.

Он был очень молод и, наверное, напуган, но его громкий и нервный голос взбудоражил Мустафу, и тот принялся выкрикивать бессвязные оскорбления по-арабски:

– Грязные ублюдки, головорезы, бандюги… – Он остановился перевести дыхание, голос сорвался, Мустафа заплакал и тихо, словно разговаривая сам с собой, проговорил: – Покажи мне лицо свое, мама, приди за мной, целую ноги твои.

Мои глаза налились слезами. Тогда я понял, что за всем, что думал и чувствовал, не только после стрельбы, но с того самого дня, как родился, всегда стояло имя моей матери. Я снова увидел очертания ее руки, контуры щеки, нежное и сильное основание шеи, где начинаются ключицы. Клянусь, я почувствовал запах ее духов. Она была там, в машине скорой помощи, рядом со мной. Я обернулся, и санитар прижал мои плечи к носилкам.

– Пожалуйста, сэр, – повторил он.

Боль расползалась из глубины груди по всем уголкам тела. Она утверждала свою страшную власть, пока не оказалась и впереди, и позади меня, разрастаясь в обоих направлениях, в то время как я пытался перевести дух между волнами боли.

Мы прибыли, меня выкатили головой вперед и стремительно повезли по длинным коридорам. Вдоль стен выстроились бесчисленные люди, и все они неумолимо пялились на меня. А потом я остался один, в тупике. Появился человек. Он выглядел чересчур молодо для врача. На мне была только расстегнутая куртка, свободная рубаха, а под ней футболка, но он долго возился с моей одеждой. Потом ушел и вернулся с парой больших ножниц с ярко-желтыми ручками и принялся бледными, трясущимися руками разрезать ткань, беспрерывно повторяя «простите» по мере продвижения вверх. Время от времени холод стали касался моей кожи, но в целом он неплохо справился с работой. Когда наши глаза встретились, он, кажется, испугался. Я следил за его лицом, пока он разглядывал мои раны. Никогда не забуду, что случилось дальше. Из всех событий того дня это единственная деталь, о которой я не в силах думать. Склонившись надо мной, держа трясущимися руками перекрестие открытых ножниц над моей грудью, молодой доктор повернул голову в сторону и завопил во весь голос: «Сюда!» Он повторял это слово снова и снова.

18

За все годы, прошедшие с той стрельбы, я никогда не возвращался на Сент-Джеймс-сквер. Можно всю жизнь прожить в городе, избегая определенных мест. Я не был ни на одном ежегодном поминовении. Если я вдруг еду в такси и есть шанс, что водитель выберет путь через площадь, я прошу его изменить маршрут. Но сегодня, тридцать два года спустя, когда поезд Хосама уже, наверное, в тоннеле под проливом, я вдруг по доброй воле оказался здесь. Вот и те же деревья, только повыше. Вот место, где я стоял, место, где меня скосили. Странно, что я не помню, что было написано на плакате, который я выбрал из кучи. СВОБОДУ СТУДЕНТАМ, ДОЛОЙ ТИРАНА, СВОБОДА ИЛИ СМЕРТЬ – это, помнится, некоторые из предлагавшихся вариантов. Между протестующим и его транспарантом существует огромная дистанция, и в этом разрыве умещается вся история политики. Вскоре после того, как мы протолкались в первые ряды, я положил свой транспарант около ограждения и оставил его там, не чувствуя потребности объясняться. Потом и Мустафа сделал то же самое. Сегодня эта деталь поражает меня. Меня осеняет, что если бы я тогда сказал ему, что ухожу, он двинулся бы следом, свернул за угол, мы сняли бы балаклавы и сошлись на том, что уже внесли свой вклад.

Очнувшись после операции, я не чувствовал конечностей. Понятия не имел, где я и как здесь оказался. Медленно припоминал, как ливийский чиновник орет мне в ухо: «Считаешь себя мужчиной? Так дай мне увидеть, как ты снимаешь чертову маску». Я был убежден, что комната без окон, в которой я нахожусь, спартански обставленная и наполненная механическим жужжанием, расположена в недрах тюрьмы в Триполи. Я потерял сознание на допросе, поэтому у них не осталось иного выбора, кроме как прерваться и ждать, пока я очнусь. Я знал, что виновен, но не мог вспомнить в чем, и это меня пугало, потому что я очень хотел сознаться. Они вернутся, думал я и был уверен в этом, как в самых базовых принципах жизни. Но что это была за жизнь? Куда она шла? Она определенно мне не принадлежала. Как только я достаточно оправлюсь, чтобы встать на ноги, напоминал я себе, вопросы возобновятся. Я думал, думал и думал, копая песок в пустыне в поисках воды, чтобы дать им хоть что-нибудь, каплю доказательства, которая потом превратится в струйку. И именно этот образ вернул меня к картине моей собственной крови, стекающей в водосток. Я начал всплывать, одинокий пузырек, поднимающийся на поверхность после кораблекрушения.

Вошел врач и сказал:

– Привет, Фред. Рад, что ты очнулся. Как чувствуешь себя? – Он рассказал, что в меня попали две пули. – Очень близко к сердцу. Тебе очень повезло, Фред.

Я хотел сказать, что меня зовут не Фред и потому все, что он сообщил, должно быть, адресовано другому человеку. Но я не мог говорить. Врач не сказал ничего особенного, но от его улыбки мне захотелось плакать.

Рядом с доктором стояла медсестра. Она была красивая, такая красивая, что все это казалось выдумкой, как будто актрису пригласили сыграть роль. Когда доктор ушел, она еще задержалась. Я хотел задать ей один вопрос. Очень важный, но я не мог его сформулировать. Получилось, только когда она уже ушла. Вопрос касался наших представлений о пулях, что в кино их часто изображают как награду, почетный знак. Герой или злодей получает пулю, и время останавливается. Мы смотрим, как он хватается за рану, корчится на земле или картинно падает с большой высоты через окно, с балкона или с моста прямо в реку. Вся его жизнь вела к этой кульминации, финальному всплеску. А потом все вновь приходит в движение, правда же, хотел я сказать прекрасной медсестре, жизнь продолжается, правда же, точно такая же, как раньше. Я хотел спросить медсестру, что случилось с молодой женщиной-полицейским, той, что лежала на асфальте, на боку, словно собралась вздремнуть.

19

Теперь я был Фред. Нам всем дали вымышленные имена, велели отзываться только на них и сказали, что мы никогда не должны раскрывать свои подлинные личности и что это ради нашей же безопасности. Чтобы помочь нам запомнить, полиция выбрала короткие односложные имена.

Настоящая фамилия медсестры была Клемент. А звали ее Рэйчел. По мере того как шли дни и мое сознание обретало равновесие, она становилась менее ослепительной и потому еще более привлекательной. Когда она уставала или была завалена работой, ее щеки, губы и уши становились ярко-розовыми. Когда она улыбалась, большая часть улыбки пряталась в глазах. Иногда, думая, что я сплю, она бережно подтыкала простыню, точными движениями, как опытный повар, разделывающий рыбу.

Меня последним перевели в палату для выздоравливающих. Едва я появился на пороге, Мустафа и остальные пациенты принялись аплодировать, но вяло, и вскоре аплодисменты стихли. В палате у дверей всегда сидел на страже полицейский, иногда он читал газету, а иногда просто таращился в длинное пространство комнаты или в окна, расположенные в ряд над нашими головами. Когда дежурство заканчивалось и коллега приходил на смену, они шепотом перебрасывались несколькими фразами.

Моя койка стояла ближе всего к полицейскому, в начале палаты, а с другой стороны от меня лежал Мустафа, только теперь он был Том.

Мои немногочисленные пожитки, упакованные в прозрачный пластиковый пакет, лежали на тумбочке. Бумажник, маленький приемник, подаренный отцом, и «Лондонское книжное ревю», которое я оптимистично купил на нашем окольном пути к Сент-Джеймс-сквер в утро демонстрации. Кровью был испачкан только один уголок коричневого кожаного бумажника. Странно, но если не считать нескольких замятостей, «ЛКВ» остался невредимым. И приемник, который был со мной всю дорогу, работал идеально, индикатор батареи горел ярко и не мигал.

– Я проследил, чтобы тебя положили рядом, – сообщил Мустафа по-арабски.

Подошла медсестра и с улыбкой сказала:

– Ваш друг постоянно спрашивал о вас. Иногда каждый час. Практически сводил нас с ума.

– Прошло одиннадцать долгих дней, – укорил ее Мустафа, словно бы разочарованный работой больницы. Увидев мое лицо, он удивился: – Ты что, не знал?

Правда в том, что я не знал, не подозревал, что прошло столько времени. Я полагал, что провел в реанимации максимум четыре-пять дней.

Остальных шестерых ливийцев в палате мы не знали. И они друг с другом, кажется, не были знакомы. С самого начала между нами возникла некоторая настороженность.

Мы с Мустафой обсудили свои ранения. Он получил пулю в живот, она прошла навылет, ничего не задев. Мустафа выглядел довольно неплохо и постоянно пребывал в приподнятом настроении. Я подумал, может, он ожидал чего-то подобного и теперь, когда все уже случилось и вроде обошлось, испытывал облегчение и даже немножко радовался, что Бог, или судьба, или рок, или что там еще решает такие вещи, пощадил его. Все его поведение отмечено было той едкой жизнелюбивой бодростью, которая свойственна людям, пережившим катастрофу. Разница между тем, каким Мустафа стал сейчас, и тем, каким я видел его в последний раз в машине скорой помощи, была громадной, и это меня нервировало.

– Ты в «скорой» совсем слетел с катушек, – сказал я.

– Откуда ты знаешь? – Он смотрел на меня с искренним недоумением.

Я рассказал, что тоже был там. Он заявил, что теперь это неважно. И рвался пересказать мне все, что успел узнать.

– После стрельбы посольство оказалось в осаде. На десять дней. Можешь поверить? А потом под предлогом дипломатического иммунитета Тэтчер позволила всем, включая ублюдков, расстрелявших нас, покинуть страну.

– Полагаю, это разумно, – сказал я, не имея сил возмущаться.

Я поймал удивленные взгляды медсестер, заметивших, что мы болтаем.

– Дипломатический иммунитет, поцелуй меня в задницу, – прошептал Мустафа. – Вертел я на члене Железную леди. – Он пересел на край моей койки. – Двенадцать человек подстрелили. – Не успел я открыть рот, как он перебил: – Да! Ты должен знать факты, прежде чем говорить. Одиннадцать ливийцев, все студенты, но никто – ни один человек, представляешь? – не умер. Доказательство того, что Бог хранит нас. Тебе и мне досталось больше всех, у остальных легкие ранения – царапина или пуля в ноге или руке, ничего серьезного. Некоторых отпустили в тот же день. Твои раны, дружище, самые опасные.

– А двенадцатый? – спросил я. – Ты сказал, подстрелили двенадцать человек.

– Тебе никто не рассказал? – поразился он. – Ее звали Ивонн Флетчер, полицейская, всего двадцать пять лет. На все воля Божья. – Он положил ладонь на матрас рядом со мной. – Помилуй ее Господь. Павшую в нашей битве. Ни в чем не повинную.

– О чем ты?

– Она умерла через несколько часов. Мученица за наше дело. – Чуть помолчав, он продолжил:

– Это запросто могли быть ты или я.

Слова «павший», «битва», «невинный», «мученик», «рок», «ты», «я» сыпались друг на друга, громоздясь бессмысленной кучкой.

У меня имелись собственные слова, острыми лезвиями засевшие во рту, способные располосовать мой язык. Я боялся произнести их и боялся не произнести и знал: их, как и все по-настоящему важные вещи, нельзя отложить или сохранить, чтобы использовать позже. Если сейчас упущу возможность, думал я, придется вечно нести груз этих невысказанных слов. Звучащих во тьме.

Тут Мустафа чуть поостыл. Взгляд его потеплел. Может, он вспоминал про Эдинбург и понимал, что я тоже об этом думаю. Что парни из нашей группы, особенно стукачи, уже сложили, наверное, два и два. Я представлял, как поздно вечером они обсуждают новости, жарко спорят, подогреваемые злостью и восторгом, а может, втайне испытывают облегчение, как те, что боятся исчерпать темы для беседы на тусовках и, медленно проезжая мимо места аварии, рассказывают, что лично знали двоих пострадавших. Они с радостью выложат детали, которые в ретроспективе, оказывается, предсказывали случившееся: нашу склонность к чтению, что мы были книжными парнями, вечно нас видели с книгами под мышкой, что даже по выходным мы торчали в кафе и читали там и по вечерам никогда не выходили из дома, не затолкав в карман куртки какой-нибудь тонкий томик, как оружие. Скажут, что мы боялись реальности. А, как известно, если читать слишком много, это нарушает психическое равновесие, путает мозги и все такое. Представил Саада: он хотя и сочтет обязательным участвовать в подобных обвинительных заседаниях, но ограничит свой вклад до минимума. Уверен, он не сознается, что Мустафа спрашивал у него совета про отель, поскольку тогда и на него пало бы подозрение.

– В новостях сообщают об этом каждый день, – сказал Мустафа. – Все время появляются новые подробности. В тот момент, когда в нас стреляли, Каддафи приказал войскам окружить британское посольство, угрожая держать в заложниках всех британских граждан в Ливии, если здешним сотрудникам посольства не позволят беспрепятственно покинуть страну. Правительство Тэтчер прогнулось. Я с того времени весь извелся, думая ровно то же, что ты сейчас, – что как только мы встанем на ноги, нас отправят домой.

Способность Мустафы читать мои мысли казалась столь же сверхъестественной, сколь и неизбежной. Я должен провести четкую грань между нами, сказал я себе, чтобы он не мог видеть меня насквозь.

– Но не переживай, никто нас не тронет. Двое представителей от «Международной амнистии», мужчина и женщина, приходили сюда и наводили справки и про тебя тоже. Они сказали, что у нас обоих очень убедительный случай для получения политического убежища. Почти наверняка, сказали они.

Я прикрыл глаза.

– Тебе надо отдохнуть, – сжалился он и вернулся на свою койку.

20

Родители наверняка слышали новости, смотрели по телевизору. Узнали ли они меня по одежде? Наверное, сходили с ума от беспокойства. Вплоть до последнего времени я отправлял им по открытке каждую неделю. «Мы взяли за правило, – рассказывала мама в одном из писем, – что никто не читает, пока мы все втроем не усядемся за столом. Так, чтобы никто не жаловался, что он первый или последний». У мамы очень развита интуиция. Однажды я в школе упал на лестнице и рассек нижнюю губу. Кровь хлестала, и я потерял сознание. А когда очнулся, мама была рядом. Никто ей не сообщал. Но эта способность имеет свою цену. Мама почти постоянно в тревоге. Я слышал, как дядя Усама, ее младший брат, сказал как-то: «Тебе нужно чуть отпустить вожжи» – и как она ответила: «Не могу», произнеся это очень категорично, но одновременно и с ноткой сожаления. Мама вполне была способна, руководствуясь исключительно интуицией, шестым чувством, потратить кучу денег на звонок в университет, потребовав, чтобы я сам перезвонил ей.

Я попросил у сестры Клемент бумагу и конверты. Предпринял несколько попыток сочинить письмо домой. В голове было абсолютно пусто. Вскоре сестра Клемент вернулась.

– Лучше поторопитесь, не то пропустите почтальона, – посоветовала она.

На письме будет лондонский штемпель. И как это объяснить? Я решил черкнуть короткую записку Ране.

Дорогая Рана,

Я в Вестминстерской больнице в Лондоне, но со мной все в порядке. Придется пробыть тут еще какое-то время. Не знаю, как долго. Может, неделю, или две, или три. Пожалуйста, не говори никому. Кроме, может, проф. Уолбрука, но только если он спросит. Если он спросит, прошу, убедись, что он понимает, что никому больше рассказывать нельзя.

Скучаю,

Халед

Я заклеил конверт, стараясь не дышать. Я видел свои швы, аккуратными крестиками идущие непрерывной волнистой линией прямо от правого соска через весь бок и останавливающиеся в нескольких дюймах от позвоночника. Я чувствовал, как они натягиваются, будто поскрипывающая пеньковая веревка, растянутая до предела. Я старался дышать как можно более поверхностно и ждал. Едва отступала одна, как власть захватывала иная, гораздо менее внятная боль – холодный туман, клубящийся внутри легкого. Даже сегодня еще порой возвращается более мягкая версия той боли, достаточно лишь небрежно одеться в промозглую погоду. Сестра Клемент хлопотала в дальнем конце палаты. И я сделал еще один заход.

Родные мои мама, папа и Суад,

Лондон прекрасен. Небо сейчас в облаках, но совсем недавно оно было таким же голубым, как дома. Я приехал сюда с другом. На выходные. Может, на пару дней. Мы побывали в музеях, а сегодня будем ужинать в Чайна-тауне. Жалко, что вас нет со мной.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Район Западного Лондона, где расположен крупнейший в Европе торговый центр, большой многонациональный рынок, а классические постройки соседствуют с современными. – Здесь и далее примеч. перев.

Вернуться

2

Триумфальная арка недалеко от Уголка ораторов в Гайд-парке.

Вернуться

3

Город на северо-западе Ливии, третий по величине город страны.

Вернуться

4

Овидий, «Метаморфозы», книга II, пер. С. Шервинского.

Вернуться

5

Мухаммад Идрис ибн-Мухаммад аль-Махди ас-Сануси – король Ливии в 1951–1969 гг. Был свергнут в результате военного переворота, заочно приговорен к смертной казни. Остаток жизни провел в изгнании в качестве политического беженца, скончался в Египте в 1983 году.

Вернуться

6

Династия, правившая в Восточном Судане и Ливии до 1969 года, тесно связанная с суфийским орденом Санусия. Тарикат сенуситов активно участвовал в сопротивлении итальянскому вторжению. Во время Второй мировой войны британцы признали Мухаммада Идриса, шейха тариката санусия, эмиром Киренаики, он же был впоследствии провозглашен королем Соединенного Королевства Ливии под именем Идрис I.

Вернуться

7

Суфийская обитель, в которой живет шейх. Изначально приюты дервишей, впоследствии превратившиеся в общественно-культурные центры, выполняя множество функций: школа, гостиница, больница, приют, место собраний.

Вернуться

8

Тайиб Салих (1929–2009) – крупнейший суданский автор XX века, его роман «Сезон паломничества на север» входит в число лучших африканских книг века; писатель понимал в равной мере культуру Востока и Запада, активно поддерживал переводы арабской литературы на европейские языки. Низар Каббани (1923–1998) – один из наиболее значительных арабских поэтов XX века и основоположников свободного стиха. Салим аль-Лози (1922–1980) – ливанский журналист и издатель, основатель и главный редактор известного журнала «Аль-Хавадет».

Вернуться

9

Ид аль-адха – праздник окончания хаджа, отмечается в память жертвоприношения Ибрагима (Авраама), который почитается пророком в исламе.

Вернуться

10

Поэма, признанная вершиной творчества Альфреда Теннисона, написана в 1850 году. Формально реквием по безвременно почившему другу, поэма наполнена библейскими образами и литературными аллюзиями; одновременно пронзительный личный дневник и философский трактат.

Вернуться