Глеб Сухтин
Перерождение. Новый шанс

Глава 1

Я умер.

Это не было героической жертвой или поэтическим уходом. Банальная автокатастрофа на скользкой дороге – удар, звон разбитого стекла, и всё. Мне было двадцать восемь. Звали Дмитрий, для близких – просто Дима. Обычная жизнь обычного человека: провинциальный городок, пара верных друзей, университет в столице, девушка Катя, работа на заводе конструктором. Мы с Катей только узнали, что ждём ребёнка. Я должен был стать отцом через четыре месяца.

Но судьба распорядилась иначе.

Сначала не было ничего. Ни боли, ни света, ни звуков. Просто… пустота. Я словно висел в вакууме, лишённый тела, мыслей, ощущений. Потом начали пробиваться обрывки – далёкие эхо, приглушённые голоса, странные вибрации, будто меня мягко покачивало в тёплой, плотной жидкости.

«Так вот какая она, смерть… Скучно. И Катя… одна останется. Чёрт», – промелькнула первая чёткая мысль, окрашенная горьким сожалением.

«Опачки, что-то меня жмёт…»

И тут начался АД.

Меня сжало со всех сторон с чудовищной, невыносимой силой. Будто огромный пресс пытался выдавить из несуществующего тела последние соки. Боль, острая и всепоглощающая, пронзила каждый нерв. Я закричал. Впервые за время этого странного небытия у меня появился голос, и я орал от ужаса и мучений, пока хриплые вопли не сменились всхлипами.

Чьи-то руки – большие, грубоватые – перевернули меня. Что-то тёплое и мягкое коснулось губ, и в рот потекла сладковатая жидкость.

«Молоко?» – пронеслось в голове, и тут же сознание накрыла волна озарения. «Роды. Схватки. Младенец. Я… Я РОДИЛСЯ?!»

Мысль была настолько чудовищной и нелепой, что разум попытался отвергнуть её. Но ощущения были слишком реальными: тесное пространство, давление, боль, а теперь – вкус молока, прикосновения, запах чего-то пряного и древесного…

«Перерождение. Сохранение памяти. Да вы шутите…»

Тьма снова поглотила меня, на этот раз – благословенный, тяжёлый сон новорождённого.

Я просыпался урывками. Сначала мир был расплывчатым пятном из света и теней, а мысли – тяжёлыми и вязкими, как патока. Постепенно зрение прояснилось. Я лежал в кроватке из тёмного, полированного дерева, украшенной резными узорами. Комната была просторной, с высоким потолком, на стенах – гобелены с изображениями охоты и сражений.

Мною занимались женщины в синих платьях с белыми фартуками – горничные. Все они были в возрасте, лет по сорок-пятьдесят, с добрыми, но уставшими лицами. Они пеленали меня, кормили, качали и постоянно что-то бормотали на незнакомом языке. Мелодичном, с твёрдыми согласными, чем-то отдалённо напоминающем английский, но это был не он.

Каждый день, обычно после полудня, дверь открывалась, и в комнату входила Она.

Женщина с волосами цвета первого зимнего инея и глазами – алыми, как спелая рябина или дорогое вино. Её черты были утончёнными, почти фарфоровыми, а улыбка заставляла что-то тёплое и щемящее сжиматься у меня в груди. Это была моя новая мать. Она брала меня на руки, и от неё пахло цветами и чем-то удивительно домашним, говорила тихим, певучим голосом. Я ещё не понимал слов, но тон был полон такой безграничной нежности, что мне, взрослому мужчине в теле младенца, становилось одновременно и радостно, и неловко.

Иногда с ней приходил Он. Высокий, широкоплечий мужчина с угольно-чёрными волосами, собранными у затылка, и таким же пронзительным алым взглядом. Его лицо было строгим, со шрамом через левую бровь, но когда он смотрел на мать, а потом на меня, в этих глазах таял лёд. Мой новый отец. Он почти не говорил со мной, лишь иногда касался огромным пальцем моей ладони, и я рефлекторно хватал его. Его губы тогда растягивались в едва заметную улыбку. «Хорошо, что не старик и не тиран», – подумал я с облегчением.

К трём месяцам я уже вовсю переворачивался и пытался ползать. К шести – носился на четвереньках по комнате и коридорам, к ужасу горничных, которые ловили меня с воплями: «Господин Айдан, стойте!» или «Ай-яй-яй, опять убежал!». Моё новое имя – Айдан – я слышал постоянно и быстро к нему привык. Оно звучало крепко, достойно.

Я стал понимать отдельные, часто повторяющиеся фразы: «кушать», «спать», «нельзя», «мама идёт». Мозг, сохранивший нейронные связи взрослого человека, впитывал язык с невероятной скоростью. Я слушал, как говорят между собой горничные, как мать читает мне что-то вслух (скорее, для себя, чем для младенца), и потихоньку складывал мозаику.

Это был не русский, не английский и ни один из знакомых мне языков. «Имперский», как я позже узнал. Фонетика – смесь английской и скандинавской, грамматика – запутанная. Но я был упрям. У меня было два преимущества: сознание взрослого и куча свободного времени.

В один из дней, когда мать задержалась, а я, сидя на ковре, пытался дотянуться до блестящей застёжки на шкатулке, я решил провести эксперимент. Я посмотрел на старшую горничную, Элси, и чётко, насколько позволял неразвитый речевой аппарат, спросил:

– Ма-ма… придёт?

Элси замерла с грудой белья в руках, её глаза округлились. Потом она рассмеялась, радостно и немного смущённо.

– Ох, господин Айдан, заговорили! Конечно, придёт, скоро! Леди Лидия никогда не опаздывает надолго!

Я ухмыльнулся про себя. Да, я смогу общаться. Теперь нужно было выяснить, где я оказался.

Мой «допрос» состоялся неделю спустя. Мать, Лидия, как я теперь знал, убаюкивала меня после купания. Я устроился поудобнее у неё на коленях и, глядя ей в глаза, спросил:

– Мама, расскажи про… мир. Наш дом.

Она удивилась, потом улыбнулась, приняв это за детское любопытство.

– Хорошо, моё солнце. Но только если потом сразу спать.

И она начала рассказ. Отрывочный, адаптированный для «годовалого» ребёнка, но для меня – бесценный источник информации.

Я родился в Империи Авалон. Мой отец – Белен Фортис, барон. Титул и земли на юге он получил не по наследству, а в награду за службу на войне. Он был личным охранником и доверенным лицом самого императора, Артура Хоу, пока ранение не отправило его в отставку.

– Он герой? – спросил я.

– Для меня – да, – просто ответила мать. – И для многих других тоже.

Далее следовал урок географии. Авалон делился на три огромных региона:

Северный Регион (Винтерхоум). Земля вечной зимы, суровых гор и опасных перевалов. Там жили закалённые холодом люди и, если верить рассказам, водились монстры. Столица – Винтерхоум, город-крепость из гранита и льда.

Центральный Регион (Амарантайм). Сердце империи. Бескрайние плодородные равнины, старейшие города. Здесь, в легендарном Амарантайме, основанном ещё до единой империи, находился императорский дворец и Главная Церковь, центр духовной жизни.

Южный Регион (Рифтен). Тёплый, щедрый край. Виноградники, оливковые рощи, поля пшеницы. Минимум опасностей, максимум солнца. Столица – шумный, торговый Рифтен. Наши земли были здесь, на границе баронства. «Небогатые, но уютные и очень зелёные», – с гордостью сказала мать.

Потом она заговорила о вещах, от которых у меня перехватило дыхание.

– Есть и другие народы, Айдан. Не только люди. В горах – крепкие гномы, лучшие кузнецы. В лесах – таинственные эльфы, хранители древних знаний. А на дальнем юге, за морем, говорят, есть земли зверолюдей… Но это уже сказки для другого раза.

– А магия? – не удержался я. – Она есть?

Лидия на мгновение замолчала, её алые глаза стали серьёзными.

– Есть. Но это редкий и опасный дар. Маги рождаются в определённых родах. В нашем, Фортисов, – нет. Наш путь – честь, долг и сталь.

Моё сердце упало. «Значит, полететь на огненном шаре не выйдет».

– Но не грусти, – она, видимо, приняла моё разочарование за сонливость. – Настоящий мечник, пробудивший ауру, не уступит любому магу! Отец как-нибудь расскажет тебе об этом подробнее. А теперь – спать.

Она уложила меня, напевая колыбельную. Я лежал с открытыми глазами, а в голове бушевал ураган. Фэнтези. Реальный, живой мир фэнтези. Магия, расы, империи… И я оказался в нём, да ещё и в семье мелкого дворянина. Это было в тысячу раз лучше, чем родиться крестьянином. Были ресурсы, образование, связи. «Нужно учиться. Всему. Языку, истории, manners. А потом – фехтованию. Раз магия недоступна, нужно стать лучшим в том, что есть».

Перед сном я уловил ещё один важный фрагмент из разговора матери с Элси. Речь шла о «законных основаниях» и «контрактах». Прислушавшись, я понял: в Авалоне существовало рабство. Но не тотальное. Человека (или не-человека) могли обратить в раба только по приговору суда: за убийство, за долги, которые невозможно выплатить, или как военнопленного. Жестоко, но, видимо, такова была местная «цивилизованность». Я мысленно поставил галочку: «Социальные институты – варварские, но структурированные».

Время текло быстро. Мне исполнился год. Я уже уверенно ходил, моя речь становилась всё внятнее, а в тайне от всех я начал делать каракули углём на старых свитках – пытался записать ключевые факты о мире, пока не забыл. Читать и писать по-местному я, увы, ещё не умел.

В доме началась большая подготовка. Оказалось, в Авалоне дни рождения с размахом празднуют только раз в пять лет. И приближалась пятая годовщина тридцатилетия отца – своеобразный юбилей. Должны были приехать гости со всего южного региона, а может, и из центрального.

Вечер праздника стал для меня настоящим погружением в политику и социум этого мира.

Меня нарядили в крошечную, но идеально сшитую копию отцовского камзола – тёмно-синий бархат, серебряные пуговицы. «Серьёзно? Костюм на годовалого?» – подумал я, но протестовать не стал.

Главный зал сиял огнями сотен свечей. Воздух дрожал от гула десятков голосов, запаха жареного мяса, дорогих духов и воска. Гостей было много. Слишком много для простого барона. Значит, отец пользовался большим уважением. Я увидел людей в роскошных платьях и мундирах, а среди них – несколько иных. Один мужчина с острыми, как у рыси, ушами и зелёными, вертикальными зрачками. Другая – женщина, чья кожа отливала легким, оливковым бархатом, а волосы были похожи на спутанные лианы. Зверолюди. Они действительно существовали.

Отец поднялся на небольшое возвышение. Зал затих. Его речь была короткой, как удар клинка:

– Благодарю всех, кто разделил с нами этот вечер. Но сегодня я хочу представить вам не только себя. – Он сделал паузу, и его взгляд нашёл меня на руках у матери. – Моего сына. Наследника рода Фортис. Айдана. Пусть его путь будет достойным, а ваша дружба – ему опорой.

Простой, но сильный ход. Меня представили не как ребёнка, а как будущего игрока. В зале зааплодировали. Я поймал множество взглядов: оценивающих, любопытных, доброжелательных, холодных.

Потом меня отнесли в соседнюю, охраняемую комнату – «детскую». Здесь уже было четверо.

Мальчик с соломенными волосами и внимательным, серым взглядом. Он сидел прямо, осматривая остальных с невозмутимостью полководца. Ему на вид было года три.

Девочка с волосами цвета грозовой тучи (тёмно-синими) и глазами, как два осколка зимнего льда. Она была неподвижна, как кукла, и смотрела куда-то внутрь себя. Моя ровесница.

Другая девочка, с кожей цвета тёплого мёда, чёрными кудрями и ярко-зелёными, искрящимися глазами. Она ёрзала на месте, явно сгорая от желания куда-то бежать. Ей было два, может, три года.

Тихий, худощавый мальчик, старательно выводивший что-то палочкой на полу. Он казался младше всех и больше всего напоминал обычного ребёнка.

Я решил начать с ледяной девочки.

– Привет. Я – Айдан. А тебя?

Она медленно перевела на меня свой ледяной взгляд и… нахмурилась. Ни слова.

– Хэй! – К нам подошёл жёлтоволосый мальчик. – Она – Эймос. Не стоит тратить время.

– Эймос? Что это?

Он вздохнул, как взрослый, уставший от невежества.

– Эймосы – герцогский род. Великие маги. Но они прокляты. Никто из них не может говорить. С детства.

Вот это поворот. Магия и проклятие в одном флаконе. Я кивнул, делая вид, что это очевидно, и повернулся к нему.

– А ты кто?

– Людвиг Нориус. Сын виконта. – Он протянул руку для пожатия. Я, немного ошарашенный такой формальностью в три года, пожал её. – Ты, я смотрю, тоже из фехтовальщиков.

– Пока ещё нет. Но буду, – ответил я. – А её как зовут? – кивнул я на девочку-Эймос.

– Аделина.

Тем временем к нам подбежала энергичная девочка с зелёными глазами.

– Привет-привет! Я Лаура! Давай дружить!

– Айдан. Давай, – улыбнулся я её заразительной энергии.

– Ура! А давайте в прятки!

Мы играли. Я спрятался в огромном дубовом шкафу. Через минуту дверца приоткрылась, и внутрь, не говоря ни слова, зашла Аделина. Она уселась рядом, уставившись на меня тем же нечитаемым взглядом.

– Э… место не нашла? – пробормотал я, потом вспомнил, что она немая. – Ладно, сиди. Вместе веселее.

Нас нашли последними. Я, как джентльмен, объявил победительницей Аделину и вручил ей стащенную со взрослого стола конфету в серебряной обёртке. Она взяла её, и на её идеальном лице впервые появилось выражение – лёгкая, едва уловимая улыбка. «Она всё понимает», – констатировал я.

Позже мы вышли во внутренний дворик. Людвиг, стоя рядом со мной у парапета, заговорил о главном:

– Через девять лет мы все отправимся в академию. На шесть лет.

– Академия? Для всех?

– Для тех, кто пройдёт отбор. Дворяне, одарённые простолюдины, богатые купцы… Там определяют, кто на что способен.

Он рассказал мне о системе мастерства. Не просто «умеет драться», а целая лестница посвящения:

Новичок – основы.

Ученик – пробудил ауру, учится её чувствовать.

Знаток – осознанно применяет силу ауры (щиты, усиление, ускорение).

Мастер – достиг вершины мастерства, становится апостолом одного из богов, получая уникальный дар.

Просветлённый – легенда, вышедшая за пределы человеческого понимания.

– Боги… реальны? – спросил я, стараясь скрыть потрясение.

– Конечно. Они дают силу. Иногда выбирают ребёнка с рождения. Иногда приходят позже.

Мой мир снова перевернулся. Это была не просто магия. Это была система. Чёткая, структурированная, с путями развития. Как в самой продвинутой RPG. И у меня был билет на этот аттракцион.

Перед сном, когда мать укладывала меня, она спросила о новых друзьях. Я назвал имена.

– Будь осторожнее с Аделиной, – тихо сказала она. – Её отец – Герцог Эймос. Один из самых могущественных магов империи. И… человек с непростым характером.

– Я буду вежлив, – пообещал я. А про себя подумал: «Осторожность – да. Но и игнорировать такую связь было бы глупо. Нужно выстраивать отношения. Аккуратно».

Когда она ушла, я подошёл к зеркалу. В отражении смотрел на меня мальчик с чёрными, как смоль, волосами и алыми, как у матери, глазами. Детское лицо, но взгляд… Взгляд был взрослым. Взглядом человека, у которого есть цель.

Я достал из-под кровати свою «тайную» тетрадь – несколько сшитых листов пергамента. Углём, корявым почерком, я писал на русском разную информацию. Записав, сегодняшние события, я спрятал обратно тетрадь.

Задув свечу, я лёг спать. За окном светила чужая луна, в доме пахло дымом камина и праздничными пирогами. Моя вторая жизнь, полная магии, богов и опасностей, только начиналась. И я, Айдан Фортис, был готов к игре.

Глава 2

Наступило утро. Я встал с кровати и подошёл к зеркалу. В нём было отражение пятилетнего мальчика с довольно высоким ростом для своего возраста. М‑да, довольно сильно я подрос за эти годы.

Так, давайте я вкратце расскажу, что за эти четыре года успело произойти. Во‑первых, я несколько раз ездил в гости к Лауре и Людвигу. Во‑вторых, год назад был двадцать пятый день рождения моей матери, и там я снова встретил Аделину и Алистера. И в‑третьих, мне наконец‑то исполнилось пять лет, а это значит, что мне наймут учителей и я начну учиться.

Почему я этого так жду? Ну, во‑первых, я хочу понять, насколько сильно будет отличаться нынешняя наука от земной. И, во‑вторых, хочу узнать, начну ли я в пять лет учиться фехтованию? Хотя я в это особо и не верю.

– Господин Айдан, я вхожу! – в комнату вошла горничная.

– Скоро завтрак? – Я ещё умыться не успел, слишком долго размышлял.

– Да, через пять минут. Я пришла проверить, не спите ли вы. – После этих слов она ушла.

– Ха, чёрт! – Я поспешил в ванную.

Ванная находится довольно далеко, и это в очередной раз говорит о том, что особняк моей семьи очень большой. Но откуда у Фортисов такие деньжища? Даже у богатых виконтов не хватило бы денег на такую роскошь. Да и личного города у нас в распоряжении нет – только пара деревень да несколько полей. И они, конечно, приносят неплохую сумму в казну, но прилично заработать на этом тяжело.

Может, у нас супербольшие деревни? Я в них не бывал, так как меня туда не пускали даже с охраной. Почему? Честно, не знаю. Да и от того, что мой отец – герой войны, ему особых привилегий не даёт: император выдал ему только титул и землю. Странно всё это.

Я наконец добежал до ванной и, проверив, что там никого нет, зашёл в неё. В ванной ничего особенного для этого времени нет. Удобных кранов или унитазов нет, хотя, насколько я знаю, в Амарантайме они имеются – но лично я не проверял. Из‑за этого горничным приходится заранее набирать в бадьи тёплую воду. Так что я особого дискомфорта не чувствовал.

Зубной пасты также нет, но вместо неё – порошок. Хотя бы зубная щётка имеется. Ну и, конечно, мыло здесь не нежное и трудно пенящееся.

Быстро умывшись, я пошёл в обеденный зал. Зайдя в него, я увидел большой стол, а за ним сидели отец и беременная мать. Да, скоро в семье будет пополнение, что меня сильно радует. А может, мне повезёт, и родится ещё один попаданец? Поживём – увидим.

– Доброе утро, сын, – поприветствовали меня родители.

– Доброе! – Я сел за своё место и ждал, пока начнёт есть отец. В нашей семье было принято, что, пока глава семьи не начнёт есть, никто не будет даже притрагиваться к еде. Был бы жив дед, ждали бы сначала деда, но он умер ещё до моего рождения.

Нам подали пшённую кашу, разные соки и свежую выпечку. Вполне сытный и полезный завтрак для ребёнка. Пока я ел, отец посмотрел на меня и сказал:

– Айдан, сегодня к тебе придёт первый учитель по имперскому языку. Ты будешь учиться писать и читать.

– Понял. Через сколько он придёт?

– Через 2 часа.

– А когда я начну заниматься фехтованием?

– Ты ещё слишком мал. Когда тебе исполнится хотя бы 8 лет, тогда и поговорим.

Ладно, придётся потерпеть ещё какое‑то время перед тренировками. Закончив трапезу, я решил пойти в библиотеку, чтобы чем‑то занять своё свободное время. Когда я пришёл в библиотеку, я снова удивился её масштабам, как будто я здесь в первый раз.

Она была просто огромных размеров: полки со старинными книгами простирались настолько далеко, что я бы и за двадцать лет не смог прочитать и половины всех книг.

Взяв случайную книгу, я сел за столик и начал читать.

Не успел я заметить, как прошло уже два часа и пришло время встретиться с учителем. Зайдя в комнату для занятий, я увидел черноволосого мужчину лет 40. Он сидел на диване и пил из чашки, наверное, это чай.

– Здравствуйте, я Айдан.

– Здравствуй, я Артур. Не будем медлить: садись и расскажи, что ты уже знаешь в имперском языке, чтобы я мог составить для тебя план обучения.

– Хорошо. Я уже знаю алфавит, умею читать и писать.

Когда я закончил говорить, он косо на меня посмотрел и вздохнул:

– Тогда зачем я тебе нужен? Я учу только имперскому языку.

– Не знаю. Я много раз пытался объяснить родителям, что мне не нужен учитель, но они настаивали.

– Ладно, тогда давай устроим тебе проверку, и тогда я точно узнаю, нужен ли я тебе.

Спустя час тестов Артур наконец убедился, что я не нуждаюсь в нём, и спешно покинул наш особняк.

– Айдан, прости, что не верил тебе. Тогда следующий учитель будет по истории нашей империи. Он прибудет завтра в это же время.

– Хорошо.

На следующий день всё повторилось. Как так, спросите вы? А я отвечу: эти 4 года я часто приходил в библиотеку и успел прочитать довольно много книг. Поэтому учителя по естественным наукам мне не были нужны.

Но тут настали не совсем базовые предметы: тактика боя и магическая инженерия. Если с тактикой боя особых проблем не было, то с инженерией пришлось побороться, так как в ней были переменные и законы, о которых я даже не подозревал. Но азы земной физики всё‑таки остались.

Так прошло ещё какое‑то время, и наконец настал мой день рождения. Его празднование моя семья решила немного перенести из‑за неизвестных мне проблем.

Проснувшись, я сделал все утренние бытовые дела и пошёл завтракать. За завтраком меня поздравили родители и сказали, что сегодня занятий с учителем не будет. Ну хоть отдохну.

После завтрака я, как всегда, пошёл в библиотеку и провёл там время до вечера.

Вернувшись в комнату, я надел костюм и пошёл в главный зал. Там я удивился: людей было не меньше, чем на дне рождения отца, если даже не больше. Увидев знакомые лица среди толпы, я подошёл к Людвигу.

– Привет! Рад тебя видеть. А почему тут столько народу? – Я еле смог протолкнуться среди этой оравы.

– О! Привет! С днём рождения! А ты не знал? Сегодня же твой дебют! Разные аристократы будут приглядываться к тебе и решать, какая у тебя ценность. Так что ты будешь в центре внимания. Смотри не налажай!

Толкнув его в плечо, я сказал:

– Спасибо за веру.

Кто‑то похлопал меня по плечу. Я обернулся – там стояла Лаура, а рядом с ней Аделина.

– Хэй! С днём рождения! – А Аделина просто покивала головой.

– О, и вы здесь! Спасибо за поздравление. Давно не виделись, Аделина. А ты всё такая же молчаливая?

– >:/

– Ха‑ха‑ха, прости. А вы Алистера не видели?

– Его не будет, так как родители всерьёз взялись за его обучение. Ему же передадут бразды правления над гильдией.

Краем глаза я увидел, что мать меня подзывает к себе. Подойдя к ней, она мне прошептала, что я должен идти к отцу, чтобы он меня представил перед светским миром.

Не успев дойти до отца, я услышал, как он начал речь:

– Спасибо всем за то, что почтили нас своим присутствием. Но сегодня я впервые представляю его вам официально. Айдан Фортис. Моя кровь, моё имя, моё будущее. Он – моя новая цель жизни. Я верю, что под вашими добрыми взглядами, под мирным небом Авалона он вырастет достойным человеком и верным сыном Империи. И сегодня, в день его рождения, я прошу вас разделить со мной и моей семьёй трапезу. Выпьем же за него! За нового человека в нашей великой империи!

Зал ответил гулом и криками.

А я какое‑то время был в ошеломлении: смотрел то на отца, то на толпу. Я никогда не слышал от отца добрых слов в мой адрес. Обычно он ходил вечно с каменным лицом и редко прислушивался к моим словам. Но вовремя опомнившись, я побрёл обратно к друзьям.

Ко мне на веселе подошла Лаура и спросила:

– Айдан! Ты умеешь танцевать вальс?

Я кивнул.

– Тогда давай станцуем!

Я согласился, и мы с Лаурой отошли в сторону, где танцевали пары. Начал я танец неуверенно, так как я впервые танцую со своей ровесницей в этом мире. До этого я, конечно, репетировал с учителями вальс, но это не передаёт реальные ощущения во время танца. Особенно учитывая, что Лаура довольно хороша собой.

Мы с Лаурой кружили без передышки уже около пяти минут. На лбу у неё выступили капельки пота. Да что говорить, и я уже подустал. Во время танца я заметил, что все смотрят на нас. Пора заканчивать.

Я сделал последнее широкое движение, выводя нас из общего круга прямо к открытым дверям в сад, где было прохладнее. Музыка стихла. Мы стояли, всё ещё держась за руки, и тяжело дышали.

– Всё, – выдохнул я. – Я больше не могу. Ты победила.

– Это была ничья, – поправила она, и её пальцы ненадолго слабо сжали мои, прежде чем отпустить.

В зале зааплодировали. Но звук казался далёким. Я смотрел на неё – на растрёпанные чёрные волосы, на блестящие зелёные глаза, на улыбку, которая была искреннее и живее всех улыбок в этом зале. И понял, что эта первая неловкая пляска под взглядами чужих людей была важнее, чем кажется.

– Спасибо, – сказал я уже серьёзно. – Это было здорово.

– Да, – просто согласилась она.

Немного отдышавшись, я решил вернуться в зал, где меня уже встретила Аделина. Она держала в руке бумажку и тянула её мне. Я взял бумажку, а на ней было написано: «Потанцуй со мной».

Ха‑а‑а… Я устал.

– С радостью, если ты не против, – сказал я, протягивая ей руку.

Она осторожно взяла меня за руку, и я повёл нас в центр зала, где начался наш танец.

С Аделиной всё было иначе. Не было ни стеснительной неловкости, ни азартного соперничества, что было с Лаурой. Её движения были точны, выверены, почти механистичны – словно она заучила танец, но ни разу не практиковалась с партнёром. Она не смотрела мне в глаза, а пристально следила за моими ногами, стараясь идеально следовать ритму.

– Ты хорошо танцуешь, – сказал я, чтобы заполнить тишину, что висела между нами. – Училась?

Она кивнула, не отрывая взгляда от наших ног. Её ладонь в моей руке была прохладной и совсем не потела.

– Молодец. Расслабься только. И подними голову.

Аделина на мгновение подняла на меня глаза – большие, голубые и совершенно непроницаемые. Потом снова уставилась вниз. Но её хватка на моём плече стала чуть менее деревянной.

Мы кружились медленнее, чем с Лаурой. Музыка казалась приглушённой. И взгляды на нас были другие – не умилённые, а недоумевающие: «Сын барона танцует с дочерью герцога, да ещё и с Эймос?» Наверное, так они думали. Если бы только они знали, что наша главная проблема – это не наступить друг другу на ноги.

Когда музыка стала затихать к концу, Аделина вдруг снова подняла взгляд. В её глазах мелькнуло что‑то вроде вопросительной решимости. Она ослабила хватку, сделала шаг назад и… сделала глубокий реверанс, достойный королевской сцены.

Я ответил таким же формальным, безупречным поклоном. Когда выпрямился, она уже повернулась и пошла прочь, не оглядываясь, растворяясь в толпе гостей, как призрак в роскошном платье.

Я остался стоять один в центре опустевшей танцевальной площадки. На ладони всё ещё чувствовалась прохлада её пальцев.

«Две абсолютно разные вселенные», – подумал я, глядя ей вслед.

Со вздохом я сунул бумажку в карман и направился к столу с напитками. Двух танцев хватило, чтобы понять: в горле у меня пересохло.

Пока я теребил в руке стакан, ко мне подошёл Людвиг.

– Хэй, Айдан! А неплохо получилось – станцевал с будущей герцогиней, хех.

– Да иди ты, – буркнул я. – И так без тебя понятно, что мы разного полёта птицы.

– Ты же не думаешь, что это последний танец на сегодня?

– Стоп, я уже натанцевался на сегодня, да и устал прилично…

Не успел я договорить, как ко мне подошла мать. Рядом с ней шла женщина, чьё лицо показалось мне знакомым – я видел её среди гостей. А чуть позади, прячась в складках платья матери, стояла девочка, на вид – моя ровесница.

– Айдан, подойди, – мягко позвала меня мать, и в её голосе звучала непривычная теплота. – Это моя давняя, самая дорогая подруга. Мы вместе росли ещё до того, как я вышла замуж за твоего отца.

Женщина улыбнулась. В её улыбке была та же открытость, что и у моей матери, когда мы оставались вдвоём.

– Очень приятно наконец познакомиться, Айдан, – сказала она, и голос у неё оказался низким, певучим. – Меня зовут Джулия Лэнгфорд. А это…

Она обернулась и легонько подтолкнула вперёд девочку. Та сделала робкий шаг, и свет люстр упал на её волосы.

Я удивился. Её волосы были тёмно‑красного цвета. А когда она наконец решилась поднять на меня глаза, я увидел, что и они того же цвета – тёплые, огненные, как пламя у костра в ночи. В них читалась смесь детского любопытства и смертельной застенчивости.

– …Моя дочь, Вивьен, – закончила Джулия. – Вы с ней почти ровесники.

Девочка, Вивьен, молча присела в неуверенном реверансе, снова уткнувшись взглядом в пол. Казалось, она готова была провалиться сквозь пол от смущения.

– Вивьен – чудесное имя, – сказал я, стараясь говорить как можно мягче, чтобы не спугнуть эту застенчивую девочку.

– В общем… – начала говорить мама, но немного замялась, отводя взгляд, а потом продолжила: – Я хотела бы, чтобы ты потанцевал с Вивьен.

Я повернул голову туда, где раньше стоял Людвиг, но его уже и след простыл.

– Я согласен, если Вивьен, конечно, не против.

Джулия мягко коснулась плеча дочери.

– Вивь? Что скажешь? – прошептала она.

Девочка медленно подняла на меня свои огненные глаза, потом быстро кивнула, снова опустив взгляд. Казалось, даже её рыжие ресницы дрогнули от напряжения.

– Прекрасно! – воскликнула мать, и её лицо озарила облегчённая улыбка. Взгляд, который она бросила Джулии, был полон какого‑то старого, доброго секрета. – Тогда не будем терять времени. Музыка как раз начинает новый вальс.

Я сделал шаг вперёд и, соблюдая всю формальность, которую только мог собрать в своём уставшем теле, склонился в поклоне.

– Мадемуазель Лэнгфорд, разрешите пригласить вас на танец?

Вивьен осторожно протянула свою маленькую руку. Её пальцы были холодными и слегка дрожали. Когда я взял её за руку, чтобы повести к танцевальной площадке, она шла за мной, словно пленница, ведомая на эшафот, уткнувшись взглядом в мою спину.

«Третий танец за вечер, – подумал я, чувствуя, как наваливается усталость. – И этот обещает быть самым сложным».

Но противиться желанию матери я не мог. Да и девочку расстраивать не хочется. В общем, терпим.

Я повёл Вивьен в центр зала, чувствуя, как тяжесть в ногах нарастает с каждым шагом. Начав танец, я сразу понял: это будет не столько вальс, сколько тягомотина.

Она была лёгкой, как пушинка, и послушной, как тень. Вивьен не пыталась вести или следовать – она просто позволяла себя двигать, её тело было напряжённым и почти негнущимся. Мы кружились так медленно, что, казалось, отстаём от музыки на целый такт. Она смотрела куда‑то мне в плечо, её огненные волосы почти не колыхались от наших вялых поворотов.

Я не пытался заговорить. Не было сил заполнять эту тягучую тишину. Да и, судя по её скованности, любой звук мог заставить её вздрогнуть. Вместо этого я сосредоточился на простейших движениях, которые требовали минимум усилий: шаг, поворот, ещё шаг.

Единственное, что выдавало в ней живое существо – это лёгкая, почти неощутимая дрожь в её холодных пальцах. Но даже она казалась не волнением, а просто физической реакцией на чужое прикосновение.

Музыка, к моему глубочайшему облегчению, была короткой. Когда прозвучали последние аккорды, я остановился, чувствуя не благодарность за танец, а просто конец обязанности.

Вивьен мгновенно отпрянула, сделала быстрый и глубокий реверанс и, подняв глаза, произнесла:

– Спасибо огромное за танец, Айдан.

Она говорила настолько тихо, что я еле расслышал. После этого она быстро побежала к своей матери.

Я же просто кивнул в сторону Джулии и своей матери, которые обменивались какими‑то понимающими улыбками, и направился прочь. Не к напиткам, не к друзьям – а к ближайшей колонне, где можно было хоть на минуту прислониться и ни с кем не разговаривать.

Три танца. С меня хватит на сегодня. Я же умру так. Надеюсь, на этом всё.

После этого никаких событий не было. Я вернулся в свою комнату и заметил, что в углу лежит море подарков, но сейчас я это разгребать не хотел. Прыгнув на кровать и полежав пять минут, я заснул.

Глава 3

Наступило утро и наконец сегодня у меня начнется первое занятие по фехтованию. Да мне уже восемь лет. Как обычно умывшись я пришел в обеденный зал и начал завтракать.

– Сын, сегодня у тебя будет первое занятие по фехтованию, вести его будет один из лучших учителей в империи.

– Понял, спасибо за всё!

Быстро покончив с едой, я побежал на тренировочную площадку. Там меня уже ждал мой учитель.

На площадке стоял мускулистый мужчина с длинными рыжими волосами, собранными в небрежный хвост. От него так и веяло угрозой, но не той грубой, что исходит от пьяных головорезов, а холодной и выверенной – словно отточенный клинок, ещё не вынутый из ножен. Когда он повернулся, я заметил бледный шрам, пересекающий левую бровь.

– Ты Айдан? – крикнул он мне, и голос у него оказался низким, резким, будто скрип ржавых дверных петель.

Я лишь кивнул, внезапно почувствовав себя не наследником барона, а мышонком перед спящим львом.

– Я твой учитель, – продолжил он, не меняя тона. – Сегодня у нас будет ознакомительное занятие. Моё имя Огрис. Оставь свои "господин" и "сэр" за воротами площадки. Здесь ты – ученик. Или груда мяса, которая пытается им стать.

Он сделал шаг вперёд, и я невольно отступил. Его глаза, цвета старого железа, обмерили меня с ног до головы.

– Тебе повезло, что твой отец – герой войны, мальчик. Иначе я бы здесь не стоял. Моё время дорого. Твоя задача – не заставлять меня жалеть о каждом потраченном на тебя часе. Понятно?

Я сглотнул и снова кивнул, чувствуя, как по спине пробегает холодок. «Итак, добро пожаловать в настоящий мир фехтования», – промелькнуло у меня в голове. Похоже, учёба с учителями этикета закончилась. Началось что-то гораздо более серьёзное.

– Итак – начал он – Начнем с базовой физической подготовки. Проверим на что ты способен, беги вокруг площадки, пока не выдохнешься. Не останавливайся, даже если почувствуешь, что лёгкие горят. Я сам скажу, когда хватит.

Он даже не взглянул на меня, поправляя обмотки на запястьях. Повиновение подразумевалось само собой.

Я рванул с места, стараясь бежать быстро, чтобы произвести впечатление. Площадка была не такой уж большой – оббежать её по периметру можно было за минуту. Первые два круга дались легко, на третьем дыхание начало сбиваться, а на пятом в боку заныла знакомая колющая боль. Я сжал зубы и побежал дальше, глядя на спину Огриса, который стоял неподвижно, как изваяние.

«До скольки же он досчитает? – лихорадочно думал я, чувствуя, как ноги становятся ватными. – До десяти? До пятнадцати?»

На десятом круге в горле запершило, а мир поплыл перед глазами. На двенадцатом я уже не бежал, а ковылял, судорожно хватая ртом воздух. Огрис молчал.

– Я… больше… не могу… – выдохнул я на пятнадцатом круге, спотыкаясь и едва не падая.

Только тогда учитель медленно повернул голову. Его взгляд был пустым, без разочарования или одобрения.

– Остановись, – произнёс он. – Ты выдохся. Значит, на сегодня хватит.

Я рухнул на колени, давясь кашлем и пытаясь проглотить ком в горле. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться наружу.

Огрис подошёл и встал надо мной, заслонив солнце.

– Пятнадцать кругов в среднем темпе, – констатировал он. – Для семилетнего ребёнка, который до этого только книжки листал – неплохо. Но для будущего мечника – ничто. Запомни: твоё тело – твое главное оружие. Если оно ломается от такой ерунды, тебе конец. Отдышись. Через пять минут начнём отработку стоек.

Он повернулся и отошёл, оставив меня одного с мыслью, что «ознакомительное занятие» – это, кажется, самое мягкое, что ждёт меня в ближайшие годы.

Спустя пять минут я уже отрабатывал стойку вертикального удара.

– Сделай сто взмахов вертикального удара, я прослежу за твоей техникой, – сказал мне Огрис, и я молча послушался, заняв позицию. Деревянный учебный меч в руке внезапно показался неподъёмным.

Сначала задание показалось лёгким. При первых десяти взмахах я старался выводить идеальную линию, помня наставления из книг: плечо расслаблено, хват твёрдый, движение от локтя. На двадцатом мышцы предплечья лишь приятно напряглись. «И это всё?» – подумал я с зарождающейся самоуверенностью.

Но к тридцатому удару эта уверенность начала таять. К сороковому – деревянный клинок потяжелел вдвое. К пятидесятому я уже слышал собственное дыхание, а каждая следующая вертикальная линия получалась всё более кривой и короткой.

– Не горбаться! – раздался ровный голос Огриса. Он стоял в трёх шагах, скрестив руки, и его взгляд, казалось, чувствовал каждую дрожащую мышцу в моём теле. – Локоть выше. Ты не дровосек, ты ученик мечника. Представляй линию и режь по ней.

Я попытался выпрямиться, почувствовав жгучую боль в спине. Семьдесят. Рука стала чуждой, деревянной, она больше не резала воздух, а бессмысленно шлёпала им. Девяносто. В глазах поплыли тёмные пятна, а в ушах зазвенело. Я уже не думал о технике. Одна мысль: «Достать до сотни. Просто поднять этот чёртов обрубок ещё десять раз».

Сотый взмах я сделал, скорее, инерцией падения, чем сознательным движением. Меч с глухим стуком ударил о землю, а я, отпустив рукоять, просто стоял, согнувшись и трясясь от перенапряжения, с мокрыми от пота ладонями.

Огрис медленно подошёл. Не похлопал по плечу, не поругал. Он лишь посмотрел на мою дрожащую руку, потом на оставленную на песке кривую борозду от последнего удара.

– Пятьдесят семь, – произнёс он без эмоций.

– Ч-что? – я с трудом выдохнул.

– Пятьдесят семь взмахов были выполнены более-менее правильно. Остальные – нет. Значит, засчитать их нельзя. Отдыхай. Потом начнём снова. И так до тех пор, пока ты не сделаешь все сто правильно. Или пока не свалишься без сил. Второе, впрочем, наступит раньше.

Он повернулся и отошёл к бочке с водой. А я смотрел на свои красные, покрытые мозолями ладони и впервые ясно осознал, что между «знать, как это делается» и «сделать это» лежит пропасть. И мостом через неё служит не ум, а боль. Много боли.

Спустя час я наконец смог закончить вертикальные удары и Огрис сказал, что на сегодня хватит, поэтому я сразу отправился в ванную. После мытья день проходил как обычно.

На следующее утро я проснулся от того, что моё собственное тело мне изменило. Каждая мышца, о существовании которой я раньше не подозревал, заявила о себе пронзительной, одеревеневшей болью. Спуститься с кровати было подвигом. Взять ложку – испытанием. Но идти на тренировку было надо. Мысль о ледяном, разочарованном взгляде Огриса пугала больше, чем эта боль.

Я явился на площадку, двигаясь, как старик. Огрис уже ждал. Его взгляд скользнул по моему скованному виду, но ни один мускул не дрогнул на его лице.

– Болят мышцы? – спросил он просто.

– Да, – пробормотал я.

– Хорошо. Значит, вчера ты работал. Боль – это слабость, покидающая тело. Запомни это. А теперь разомнись. Тот же бег. Медленно. Пока скованность не уйдёт.

Он не предложил облегчить нагрузку. Не спросил, могу ли я. Он дал приказ. И я, стиснув зубы, поплёкся на беговую дорожку, чувствуя, как с каждым шагом одеревеневшие мышцы ног протестуют и плачут. Первые круги были адом. Но к десятому, странным образом, боль начала отступать, уступая место жаркому, живому напряжению. Тело понемногу оживало.

Огрис наблюдал, стоя неподвижно.

– Не останавливайся, – сказал он, когда я замедлился. – И никогда не пропускай разминку. Холодные мышцы рвутся. А я не собираюсь нянчиться с калекой. Понял?

– Понял, – выдохнул я, заставляя ноги двигаться дальше.

Похоже, «хуже», о котором он предупреждал, начиналось прямо сейчас. И это была не просто физическая боль, а и моральная.

Только закончив бегать, едва переведя дух, как Огрис ко мне подошёл. В его руках был уже не один, а два деревянных тренировочных меча.

– Бег был разминкой. Теперь – работа, – произнёс он, и его голос звучал как приговор. – Сегодня снова будем отрабатывать вертикальные удары. На этот раз – двести.

Он швырнул один из мечей к моим ногам. Тот упал с глухим стуком, подняв маленькое облачко пыли.

– Но сначала – техника. Твоя вчерашняя была отвратительна. Ты махал, как ветка на ветру. Меч – это продолжение твоей воли. А воля у тебя, похоже, колышется.

Он взял свой меч и, не меняя выражения лица, выполнил один вертикальный удар. Это не было похоже на мои вчерашние потуги. Это был резкий, сокрушительный щелчок в воздухе, будто ткань реальности на мгновение разорвалась. Движение было экономным, смертоносным и идеально прямым от начала до конца.

– Видишь? Ничего лишнего. Никакой суеты. Весь твой вес, всё твоё намерение – в одном движении. Теперь ты. Один удар. Покажи мне.

Я поднял меч, чувствуя, как вчерашняя боль в плече и предплечье вспыхнула с новой силой. Я собрался с силами, вспомнил его движение и взмахнул.

– Нет, – тут же отрезал Огрис, даже не моргнув. – Ты тянешь его из плеча. Удар идёт от центра тяжести, от спины. Ещё раз.

Я попробовал снова.

– Нет. Ты заваливаешь корпус. Стойка, как у пьяного козла. Ещё.

Ещё удар.

– Слишком медленно. Меч должен быть молнией, а не улиткой. Ещё.

Ещё.

– Локоть! Я же сказал! Ещё!

Так прошёл, наверное, час. Мы не считали удары. Мы просто били один и тот же удар снова и снова, а ледяной голос Огриса выправлял каждую мельчайшую ошибку. К концу я ненавидел этот деревянный клинок, ненавидел свой собственный корчащийся от боли организм и почти начал ненавидеть этого невозмутимого рыжеволосого титана.

Но где-то на семидесятом «ещё» случилось странное. Боль не ушла, но отступила на второй план. Тело, доведённое до предела, вдруг нашло в себе какую-то новую, отчаянную точку опоры. И очередной удар – чёткий, резкий, безрассудный – наконец разрезал воздух с тем самым сухим, хлёстким звуком, который издал меч Огриса.

Он замолчал на секунду. Потом медленно кивнул.

– Так. Теперь, когда ты наконец-то сделал один удар правильно, можешь начинать считать до двухсот. Но помни – каждый, который будет хуже этого, не засчитывается. Начинай.

И он отошёл в тень, скрестив руки на груди. А я, с обжигающими ладонями и пульсирующими висками, поднял меч для первого засчитанного удара. «Один из двухсот», – подумал я без энтузиазма, но уже без паники. Ад, оказывается, можно принять как данность. И просто делать своё дело.

Так повторялся день за днем, пока однажды за завтраком отец не спросил меня, как проходят тренировки.

– Айдан, как тебе тренировки с Огрисом? Он один из лучших тренеров в Империи, если вовсе не лучший.

– Отлично. Сначала было больно, но со временем я привык и прогресс уже виден.

– Прогресс, говоришь? – переспросил он. – В чём именно?

Это был не праздный вопрос. Это был экзамен.

– Мои удары стали чище, – начал я, подбирая слова. – Раньше я просто махал мечом. Теперь я понимаю, откуда идёт сила. Как вес тела передаётся в клинок. И… – я на секунду запнулся, вспоминая вчерашнюю тренировку, – …сегодня утром я смог парировать атаку Огриса. Всего одну. И он не сказал «нет».

В уголке рта отца дрогнула едва заметная тень того, что можно было принять за улыбку. Очень слабую и очень быструю.

– Парирование атаки Огриса, даже учебной, на второй месяц тренировок – это больше, чем прогресс, Айдан. Это признак таланта. Или невероятного упрямства.

– Скорее второе, – честно признался я. – Я просто уже устал слышать, как он говорит «неправильно».

Отец наконец поставил бокал. Его лицо снова стало серьёзным, но в глазах оставался проблеск того странного одобрения.

– Упрямство – это не порок для мечника. Это топливо. Огрис не хвалит. Он этого не умеет. Его похвала – это молчание. Или то, что он не ломает тебе руку за ошибку. Если он продолжает с тобой заниматься, значит, ты ему небезразличен. А это дорогого стоит.

Он помолчал, глядя куда-то за моё плечо, будто вспоминая что-то.

– Когда-то он спас мне жизнь на поле боя, вынеся с того света, когда я уже был почти трупом. Он не берётся за безнадёжных. Ни на войне, ни в тренировочном зале. Так что продолжай в том же духе. И… – отец слегка кашлянул, отводя взгляд, – …если будут реальные проблемы, не молчи. Но не скуля. Конкретно. Понятно?

– Понятно, – кивнул я, и в груди расправилось тёплое, новое чувство. Это был не восторг, а скорее тихая гордость. Гордость, которой я мог разделиться с этим суровым, молчаливым человеком, сидящим напротив.

– Хорошо. Тогда иди. Не заставляй его ждать.

– Да – сказал я и пошел к Огрису на тренировочную площадку.

Прошел еще месяц и на одной из тренировок я спросил Огриса о среднем возрасте, когда мечники пробуждают ауру.

– Ауру? Тут все по-разному, кто-то, как только возьмет меч в руки, а кому -то приходиться всю жизнь об этом мечтать

Он повернулся ко мне, и его стальные глаза впились в меня.

– Ты спрашиваешь, как будто это цель. Это не цель. Это симптом.

– Симптом? – не понял я.

– Симптом того, что твоя воля, твоё намерение и твоё тело наконец-то начали говорить на одном языке. И этот язык настолько ярок, что его начинает видеть даже мир вокруг. Одни кричат с первого слова. Другие молчат вечно. А третьи… – он прищурился, – …третьи копят тишину в себе, пока она не взорвётся ураганом.

Он сделал шаг вперёд, и от его низкого голоса по коже побежали мурашки.

– Забудь про ауру. Пробуди сначала внимание. Каждый раз, когда меч встречает препятствие – будь то мишень, клинок противника или просто воздух – ты должен чувствовать это всем существом. Каждое волокно, каждый сухожилие, каждый удар сердца. Когда ты сможешь различить в ударе десятки оттенков – жёсткость, податливость, отскок, вибрацию, – тогда, возможно, твоё внутреннее «я» захочет показать себя и миру. А может, и нет. Великие мечники не становятся великими из-за ауры. Аура становится великой из-за них. Понял?

Я кивнул, хотя до конца, возможно, и не понял. Но я уловил суть: аура – это следствие, а не причина. Не приз, а отзвук. И гоняться за ней – всё равно что гоняться за собственным эхом.

– Хорошо, – буркнул Огрис, видя мой кивок. – Тогда хватит философии. Сегодня мы отрабатываем не вертикальные удары, а восприятие удара. Встань в стойку. Я буду наносить лёгкие атаки. Твоя задача – не парировать, а почувствовать. Где и как мой меч встречается с твоим. Каждый раз, когда отвлекаешься на мысли об «ауре» – получаешь по рукам. Начинаем.

И он, не дав мне опомниться, нанёс первый, лёгкий как прикосновение, удар. Всё моё существо тут же напряглось, ловя не силу, а сам факт соприкосновения, ту самую «встречу», о которой он говорил. Мысли об ауре испарились. Осталось только здесь и сейчас, сталь и внимание.

Спустя еще два месяца, я спросил Огриса о том, когда мы начнем учить определенную школу фехтования, ведь все, что мы сейчас делаем, это учим азы

– Огрис, – начал я, опуская клинок после серии ударов. – Когда мы начнём учить определённую школу фехтования? Я читал про «Школу Волка», «Морозный Вихрь», «Танец Молнии»… А мы всё учим азы. Удары, стойки, шаги. Когда будет что-то… настоящее?

Огрис, поправлявший обмотки на рукояти своего меча, замер. Он медленно поднял на меня взгляд, и в его стальных глазах вспыхнула не привычная холодная усмешка, а что-то более глубокое – смесь раздражения и… терпения учителя, которому снова приходится объяснять азбучные истины.

– Школу? – переспросил он, и его голос прозвучал тише обычного, заглушая шум дождя. – Ты думаешь, «настоящее» – это какая-то красивая вывеска? Модное название для набора приёмчиков?

Он отложил меч и сделал шаг ко мне. От него исходила не привычная угроза, а плотная, тяжёлая энергия концентрации.

– Школу, мальчик, выбираешь не ты. Её выбирает твой дух. Азы – это не просто подготовка. Это алфавит. Ты спрашиваешь: «Когда мы начнём писать поэмы?», когда ещё не можешь толком сложить два слова. «Школа Волка» учит агрессии и жестокости, но если в тебе нет волчьей безжалостности, ты будешь просто кривляться. «Танец Молнии» требует невероятной скорости, а твоё тело ещё только учится понимать, что такое ритм.

Он встал прямо передо мной, и его рыжие волосы, выбившиеся из хвоста, казалось, светились в полумраке.

– Есть три пути. Первый – взять семейную школу Фортисов. Это надёжно. Это традиция. Твоё тело уже несёт её отпечаток в костях и крови. Второй – выбрать одну из известных школ, если найдёшь учителя, и если она отзовётся в твоей душе как эхо в пещере. А третий…

Он замолчал, и в его глазах мелькнула искра чего-то дикого.

– Третий – выковать свою. Из этих самых азов. Из боли, пота и тысяч повторений. Слушать не учителя, а скрип своих сухожилий и шепот инстинкта. И однажды ты поймёшь, что твой вертикальный удар – не такой, как у всех. Что твой шаг – это не просто шаг, а начало чего-то нового. Это самый трудный путь. И самый честный.

Огрис отступил и снова взял свой меч, но теперь держал его не как оружие, а как трость, опираясь на клинок.

– Моя задача – дать тебе этот алфавит. Дать его так прочно, чтобы буквы стали частью твоей плоти. А уж какую историю ты из них сложишь – «Волчью сагу» или нечто, чего мир ещё не видал – это твой выбор. И сделать его можно только тогда, когда будешь готов. А готов ты будешь не тогда, когда спросишь, а тогда, когда поймёшь, что больше не можешь не выбрать.

Он взмахнул мечом, разрезав воздух с резким свистом.

– А теперь – снова азы. Отработка перехвата. Потому что какая бы школа у тебя ни была, если ты не можешь парировать простой уход в сторону – ты труп. Начинай.

Я сглотнул, в моей голове бушевал вихрь из его слов. Семейная школа… выковать свою… Его объяснение было не ответом, а открытием двери в огромный, пугающий мир возможностей. И ключом от этой двери были эти самые скучные, бесконечные азы.

Я поднял меч и продолжил тренировку.

Глава 4

Весенний воздух был густым от запаха влажной земли и первых цветов. Солнце ласкало спину, а где-то в ветвях дуба, что стоял на краю тренировочной площадки, две птицы заводили бесконечную, счастливую перепалку. Идеальный день, чтобы бездельничать.

Но вместо этого я стоял, обливаясь потом, с деревянным мечом в онемевшей руке. Передо мной – Огрис.

Огрис не был стариком. Ему, я думал, лет сорок пять. Но казалось, будто каждый из этих годов превратился в дополнительный слой жилистой силы, вшитой в его невысокую, кряжистую фигуру. Шрам через левый глаз, сведший веко, не делал его страшным. Он делал его… окончательным. Как будто этот человек уже увидел всё самое худшее, что может предложить мир, и теперь его ничем не пронять.

– Довольно, – сказал он своим низким, хрипловатым голосом, который всегда звучал так, будто он только что выпил гравия. Он опустил свою тренировочную секиру. – Положи меч.

Я с облегчением воткнул своё оружие в мягкую землю. Рука дрожала от усталости.

Огрис подошёл ближе, его единственный глаз изучающе скользнул по моей стойке, по тому, как я дышу.

– Айдан, – начал он, и в его голосе прозвучала непривычная… не мягкость. Признание. – Ты постиг большую часть азов. Не все. Но большую. У тебя крепкий фундамент. Ты слушаешь. Ты не падаешь духом после сотого подзатыльника.

Уголок его рта подернулся – самое близкое к улыбке, что я у него видел.

– Теперь твоё дело – гвоздить это железо каждый день, пока мышцы не забудут, что значит не болеть. Набираться опыта. Не на тренировочной площадке, – он махнул рукой, словно отмахиваясь от всего нашего года занятий, – а там. В мире. И тогда… тогда тебе останется только одно.

Он сделал паузу, давая словам упасть в тишину, нарушаемую лишь птичьим щебетом.

– Выбрать школу. Или создать собственную.

Я молчал, переваривая. «Школа». Это звучало так… окончательно. Как клеймо. Я всё ещё видел себя просто человеком, который учится драться, чтобы выжить. Не основателем традиций.

– А… а ваша школа, мастер Огрис? – спросил я наконец.

Единственный глаз учителя сузился.

– Моя школа – это шрам на лице и понимание, что твой противник не будет играть по твоим правилам. Это не то, что передают в книгах. Это то, что остаётся у тебя в костях после того, как всё кончилось. – Он хмыкнул. – Учись у всех. У дворянских инструкторов, у наёмников, у пьяных задир в тавернах. Пропусти через себя. И тогда поймёшь, что твоё.

Он внезапно протянул руку – не для похлопывания по плечу, а для рукопожатия. Твёрдого, как стальная скоба.

– Удачи, мальчик. И не расслабляйся. Мир не любит, когда его дети расслабляются.

Потом он развернулся и пошёл прочь, не оглядываясь. Его широкая спина в потёртом дублёном кожухе быстро растворилась в весенней листве на краю усадьбы.

Я остался один. Солнце по-прежнему грело, птицы по-прежнему пели. Но в воздухе что-то изменилось. Кончилось что-то простое и понятное – ежедневный труд под чьим-то взглядом. Начиналось что-то новое. Сложное. Собственное.

Я вытащил меч из земли и снова принял стойку. Мышцы ныли в протесте.

«Каждый день», – напомнил я себе и начал отрабатывать удар. Ещё один. И ещё.

На улице была весна. А у меня теперь была только эта площадка, этот меч и тихий, наливающийся силой вызов, брошенный уходящим учителем.

После тренировки я отправился в ванную. Прохладная вода из кувшина смыла пот и пыль, а вместе с ними – и остатки дневной усталости. Когда я разделся, то невольно задержался перед большим зеркалом в резной раме.

Отражение было безжалостным в своей ясности. Хоть мне и скоро десять – формально я всё ещё ребёнок – мой рост и телосложение говорили совсем о другом. Плечи раздались вширь, очерчивая уже не детский, а мужской силуэт. Я легко мог смотреть поверх головы большинства сверстников. Особенно, – с удивлением подумал я, – на фоне Людвига.

Мы виделись несколько месяцев назад, и тогда мы были практически одного роста, плечом к плечу. Судя по зеркалу, теперь он, должно быть, доставал бы мне до подбородка, не больше. Моё тело словно решило наверстать упущенное за годы взрослого сознания в младенческом теле, и теперь рвалось вперёд с удвоенной скоростью.

Я сжал кулак, наблюдая, как играют мышцы предплечья. Не детская пухлость, а упругая, жилистая сила. Год ежедневного железа и воли с Огрисом сделали своё дело. Это был не просто «крепкий фундамент», как сказал учитель. Это был уже возводящийся каркас.

Не было в этом ни тревоги, ни сомнений. Был лишь холодный, оценивающий взгляд и принятие факта. Мир, в который я попал, явно работал по своим биологическим законам. Дети росли быстрее, созревали раньше – возможно, сказывалось влияние той самой маны. А у меня к этому прибавилась дисциплина и целеустремлённость взрослого человека. Результат был налицо – в прямом смысле слова.

Я убрал кувшин и вытерся грубым полотенцем. «В академии это может стать преимуществом, – размышлял я, натягивая чистую рубаху. – Физическая сила решает многие вопросы. Особенно в мире, где фехтование – не спорт, а вопрос жизни и смерти».

В зеркале на меня смотрел не мальчик, а юноша, в чьих глазах светился недетский расчёт. Я кивнул своему отражению. Страха не было. Было лишь предвкушение и твёрдая уверенность: каким бы ни был путь впереди, к нему я был готов – и телом, и духом.

После ванной я отправился на обед. В столовой пахло жареным мясом и свежим хлебом, а солнечный свет падал на полированный дубовый стол, где уже сидели отец и мать. Отец читал какую-то бумажку, его лицо было привычно сосредоточенным.

Я сел на своё место, дождался, когда слуга наполнит тарелку, и, отпив глоток воды, решился нарушить тишину.

– Отец. Сегодня закончились мои занятия с Огрисом.

Отец медленно опустил пергамент, отложил его в сторону. Его взгляд, тёмный и тяжёлый, остановился на мне. Он не спросил «и что?». Он просто ждал, зная, что за этим последует вопрос.

– Он сказал, что у меня крепкий фундамент. И что теперь мне нужно выбирать школу или создавать свою.

Я сделал паузу, чувствуя, как под этим взглядом спина сама собой выпрямляется. – Я хотел бы… начать изучать нашу школу. Твою школу.

В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь тихим позвякиванием ножа матери. Отец откинулся на спинку стула, его пальцы постучали по дубу. Казалось, он не просто размышлял над моими словами, а взвешивал их на незримых весах – весах ответственности, чести и готовности.

– Огрис говорил правду, – наконец произнёс он. Его голос был ровным, лишённым той хрипотцы, что была у моего прошлого учителя, но от этого не менее весомым. – Фундамент у тебя есть. И дисциплина. Я видел твои тренировки.

Он помолчал ещё мгновение, его взгляд скользнул по моим плечам, оценивающе, как полководец осматривает новое оружие.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.