Poslannik winter
Весной верба расцветает на крови

Глава 1

Туманное утро в городе Н цепко держало предместье у канала. Коллежский регистратор Кузнецов, промокший до нитки, вытянулся в струнку перед судебным следователем Волынским, нервно теребя мокрую, обвисшую фуражку. От него несло дешёвым табаком- он уже второй час топтался у склона оврага, дожидаясь начальства. Его рапорт, написанный корявым, сбивчивым почерком, был изрешечён фиолетовыми кляксами и следами грязных пальцев.

– Ветвь сию, ваше-скоро-дие, я трогать не посмел – выдавил он, хрипло кашлянув. – Примета плохая. Вербное завтра… грех рукам простым брать… –

Волынский, не глядя на него, лишь коротко кивнул, снимая лайковую перчатку. – “Примета” – с холодным, усталым презрением подумал он. Вот она, вся империя – в лице этого закоченевшего чинуши, боящегося обычной ветки больше, чем окоченевшего тела. Бездна суеверий, в которой тонет разум.

– К месту, кроме вас и обнаружившего, никто не подходил? – спросил Волынский, щёлкая крышкой карманных часов. Семь тридцать.

– Никак нет, сударь. Но мещане, что первыми нашли… они, можно сказать, натоптали. Пока я их отгонял… –

– Я вижу – сухо отрезал Волынский, окидывая взглядом растоптанный пригорок. Куча следов – валенков, сапог, бабьих калош – сползала к тёмному пятну у воды. Ничего не разобрать. Он двинулся вниз, осторожно ступая по мёрзлой круче, где уже торчали первые жёсткие травинки. Позади, шмыгая носом, поплёлся регистратор с портфелем.

Тело лежало лицом вверх, прилипшее к промозглой земле. Мужчина лет сорока, в потрёпанном, но крепком сюртуке из чёрного сукна, без шапки. Лицо землисто-сизое, глаза приоткрыты, заледеневшие ресницы. Значит в момент смерти он плакал. Волынский опустился на корточки, жестом остановив приближавшегося врача.

– Кузнецов, пиши. Начинаем протокол осмотра места происшествия. Тело мужчины, видимые признаки насилия… – Он наклонился ближе, пальцами в тонкой перчатке осторожно отвёл ворот сорочки. – …след удушения – странгуляционная борозда, тёмно-багрового цвета, ширина около вершка. Ссадины на кистях рук… возможно, борьба. Под ногтями сукно. Предположительно от верёвки. Он пытался оттеснить от шеи её. Время смерти… врач? –

– Не ранее полуночи, не позднее четырёх утра, ваше благородие – отозвался судебный врач, морщась от холода. – Замерзание поверхностное, внутри ещё не остыл –

Волынский кивнул и принялся методично ощупывать карманы. Пусто. Ни кошелька, ни документов, ни даже носового платка. Но когда он добрался до внутреннего кармана сюртука, пальцы нащупали нечто гибкое и упругое. Он вытащил предмет, и тихий вздох прошел среди стоявших наверху городовых.

В его руке лежала ветка вербы. Та самая, что уже торчала рядом с телом, воткнутая в землю. Эта была чуть короче, с тремя пушистыми, уже начавшими сереть почками, перевязанная у основания чёрной шёлковой лентой.

– Вторая? Решил поиграть в игры? – пробормотал Волынский. Это был уже не знак, а вызов или ритуал. Он тщательно завернул ветку в лист вощёной бумаги из своего портфеля. – Предмет приобщить к вещественным доказательствам под литерой “Верба” –

Осмотр места не дал ничего. Овраг был слишком затоптан. Сбросить тело с набережной сверху могли легко, даже не спускаясь. Волынский поднялся на дорогу, отряхивая с шинели комья грязи. В воздухе висел кисловатый запах гари и газа – фонарщики уже начали гасить утренние огни. Он сел в пролётку, давно ждавшую его, и приказал ехать к зданию Окружного суда. Надо было докладывать.

Месяц спустя кабинет судебного следователя Волынского был завален папками. Он сидел, уставившись на три протокола, разложенных веером. Три тела. Три вербовые ветки. Два мещанина и… дворянин. Последнее всё и изменило.

Дверь резко распахнулась без стука. В кабинете возникла плотная, грозная фигура полковника Отдельного корпуса жандармов в синем мундире с аксельбантами. За ним, почтительно отступив, стоял начальник Волынского, прокурор судебной палаты Пётр Иванович Громоздкий, с лицом, искажённой от сильной головной боли.

– Сергей Алексеевич, – начал Громоздкий, пропуская жандарма вперёд. – Полковник Свешников. Дело о “вербных” покойниках, как их уже окрестили в газетёнках, передаётся в ведение Третьего отделения. Усматривается политический мотив. Расправа с отдельными лицами под видом ритуальных убийств с целью возбудить смуту в простонародье, использующая его суеверность –

Волынский медленно поднялся. – Политический мотив? Смею спросить, ваше превосходительство, на чём основано? Три разных человека, разного сословия… –

– На том, сударь – холодно врезался полковник Свешников, щурясь на него – что народ у нас суеверный. А тут – символы, знамения. Почва для паники и слухов – благодатнейшая. Ваша задача теперь моя. И Вы переходите под моё управление, а это значит, нужно будет действовать быстро. Это понятно? –

– Так точно, ваше превосходительство – глухо ответил Волынский, чувствуя, как нарастает головная боль. – Вас понял-.

Когда дверь закрылась, он несколько секунд просто стоял, сжав кулаки. Затем резко подошёл к железному тазу с водой на тумбе, плеснул ледяной влаги в лицо, смочил виски. В потёртом зеркале над умывальником на него смотрел бледный, осунувшийся мужчина с острыми скулами, аккуратными, но уже отросшими офицерскими усами. Голубые глаза, холодные и собранные.

Он бросился в кресло, снова схватил протоколы. – Политический подтекст… Да где они его увидели? Ветка вербы – это не листовка, не прокламация! Это… всего лишь бред. Может, еретики или раскольники? – Он водил пальцем по строчкам. – Все три – между тремя и пятью утра. Места разные. Один и тот же почерк… Верёвка и ветка с лентой. –

Он швырнул папку на стол. В обычной ситуации расследование могло бы вестись в своём темпе, если бы последней жертвой не оказался отставной титулярный советник. Начальство могло закрыть глаза на смерть мещан, но смерть дворянина, да ещё в такой издевательской, мистической обстановке. Никогда. Это пахло скандалом.

Внезапно дверь распахнулась снова. На пороге, запыхавшись, стоял молодой городовой, лицо белое от волнения.

– Сергей Алексеевич! Новое тело! Почти на выезде! И… ветка! Такая же! –

Волынский сорвался с места, как от пружины. Набросил шинель, схватил свой потертый кожаный портфель, уже набитый бланками, конвертами, карандашами. – Веди! – бросил он коротко, уже вылетая в коридор.

Место было иное – не грязный овраг, а глухой задворок за деревянными складами, где город уже сходил на нет, упираясь в поля. Земля, оттаявшая после вчерашнего мокрого снега, представляла собой месиво чёрной, липкой грязи. Волынский, едва выпрыгнув из пролётки, сразу наметанным глазом оценил обстановку.

– Кто подходил? – рявкнул он на дежурившего урядника.

– Никто, ваше благородие! Сторож склада обнаружил, мы сразу оцепили! –

– Молодец. Стоять, никого не пускать, особенно писак – Волынский двинулся к телу, но уже через несколько шагов остановился. Следы. От дороги к месту, где лежало тёмное пятно, вели отчётливые цепочки – грубые сапоги городовых, мелкие валенки сторожа… и одна, единственная, идущая в обратную сторону. Чёткий, глубокий отпечаток подошвы с каблуком. Не от тела, а к нему и обратно.

Сердце Волынского учащённо забилось. Он подозвал фотографа, который только начинал возиться со своим громоздким ящиком. – Сначала это. Снять крупно. Все следы этой цепочки –

Затем подошёл к следу, опустился на корточки. Сапог, примерно,42-го размера. Подошва простая, гладкая, но… Он вытащил из портфеля лупу. На краю отпечатка, в самом глубоком месте, где каблук вдавился в грязь, была крошечная, но чёткая вмятина. Как будто чего-то не хватало для ровного следа. Гвоздя.

Он резко поднялся и начали выискивать вокруг. Нашёл. В полуаршине от основного следа, почти втоптанный в грязь, торчал небольшой сапожный гвоздь с широкой шляпкой.

– Бисмарк – машинально назвал он тип гвоздя. – Твоя ошибка, дружок –

С почти детским, ликующим азартом, которого не испытывал уже месяц, он пинцетом извлёк гвоздь, упаковал его в отдельный пергаментный конверт, тщательно подписав. Затем вернулся к следу. Да, в последующих отпечатках той же цепи эта маленькая вмятина исчезала – гвоздь принадлежит этому следу.

Он подошёл к телу, уже почти не глядя на него – новая жертва, та же картина. Его взгляд скользнул по окоченевшим пальцам, по синей шее… и остановился. В правой руке, стиснутой в предсмертном спазме, между пальцами, виднелся клочок ткани. Не от одежды жертвы. Крошечный, вырванный, возможно, из одежды убийцы в последней схватке. Тёмно-серое сукно. Неброское. Чиновничье? Военное? Или просто обычное…

Волынский осторожно извлек клочок пинцетом. Первая вещественная нить, ведущая к подозреваемому. Ветер донёс с полей запах талого снега и далёкого дыма. Утро было серым и тихим, кроме редкого карканья вороны на крыше склада.

– Всё меняется – тихо прошептал он себе, пряча драгоценный клочок в латунный пенал. – Теперь ты не призрак. А у меня… есть твой след, и я иду за тобой –

Он распрямился и окинул взглядом унылый пейзаж. Охота, наконец, начиналась по-настоящему.