Аллегра Гудман
Изола

В память о Мадлен Джойс Гудман

© А. И. Самарина, перевод, 2026

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство АЗБУКА», 2026

Издательство Иностранка®

Пролог

Мне до сих пор снятся птицы. Они кружат над бушующим морем, камнем падают к самой воде, а потом взмывают к солнцу. Я зову их, но тщетно. Под моими босыми ногами – каменистый остров, а вокруг никого.

Всматриваюсь и вижу, что мимо плывут три больших корабля – так близко, что можно докричаться.

Заряжаю ружье и стреляю в воздух.

Со всех ног бегу к самой кромке воды. Кажется, будто до корабельных вымпелов уже можно рукой дотянуться.

Я в кровь обдираю ноги о камни, а колючие ветви цепляются за рукава и царапают кожу. «Стойте! Погодите! Спасите меня!» – кричу я что есть духу.

Капитан корабля, одетый во все черное, слышит меня и стреляет в ответ. Он смотрит на меня с палубы и расплывается в улыбке.

Я стреляю еще раз, и десять тысяч птиц с криками взлетают в небо. Они хлопают крыльями, но этот звук тонет в вое ветра. Меня заметил уже весь экипаж, и все‐таки капитан отдает приказ плыть дальше.

Я тянусь к кораблям, хоть и не в силах их остановить. Захожу в воду и пытаюсь догнать моряков.

Путаюсь в намокшем платье, тяжелые юбки тянут меня ко дну. Хочется кричать, я открываю рот, но вода мгновенно заполняет горло. Я не могу ни взлететь, ни уплыть отсюда. Мне ни за что не сбежать с этого острова.

Часть первая
Перигор
1531–1539

Превыше всего – удерживаться от греха, со всей верой и тщанием, и все силы свои приложить к тому, чтобы не сотворить, не сказать и не помыслить того, что разгневает Господа. Не позволяй соблазнам мирским, плотским и дьявольским взять над тобою верх. Помни, что говорил святой Августин: человек своего смертного часа не ведает. Эта мысль поможет тебе хранить добродетель и беречь себя от греха. Помни: однажды ты умрешь, а тело твое, обглоданное червями, сгниет в земле, и только душа, оставшись одна-одинешенька, будет держать ответ.

Анна Французская. Уроки для моей дочери. Глава II (ок. 1517 года)

Глава 1

Своей матери я не знала. Она умерла в ночь, когда я родилась; вот как вышло, что мы разминулись во тьме. Она оставила мне свое имя – Маргарита – и кольцо с рубином, но обделила воспоминаниями. Отца у меня тоже, считай, не было. Когда мне исполнилось три года, его убили в Павии, где он защищал французского короля. Тогда‐то я и стала разом и богатой, и бедной, хоть еще не понимала этого. В наследство мне перешел замок в Перигоре, а в придачу – несколько деревень, виноградников и полей, залитых солнцем. Но родственников у меня не осталось – ни родителей, ни теть, ни дядь, ни братьев, ни сестер. Меня толпой окружали слуги, но я страдала от одиночества.

Моя няня Дамьен стала и моей первой учительницей. Лет ей уже было за сорок, и к этому почтительному возрасту волосы, некогда огненно-рыжие, потускнели, точно кирпич на солнце. Глаза смотрели пронзительно и строго, но в них читалась и усталость, а вокруг рта залегли тоненькие складки, точно на льне, который забыли разгладить. У няни был большой мягкий живот и пышная грудь, напоминавшая две большие подушки. Когда мы ложились спать, она прижимала меня к своему тучному телу – крепко-крепко, как родную. Назвать меня своей Дамьен не могла, хотя сама принадлежала мне по праву: она прислуживала моей семье с самого детства.

Няня рассказывала, что мой отец был благороден не только происхождением, но и душой. На поле боя сперва погибла его лошадь, но даже тогда он не сдался, а продолжил разить неприятелей мечом и пикой, пока вражеская стрела не вонзилась ему в шею. Он упал. Тут боевые товарищи отломили хвост у стрелы и унесли раненого в палатку. Пришел хирург, чтобы вырезать острие, но и во время операции отец требовал вернуть его в жерло битвы. «Отнесите меня обратно», – шептал он, а кровь (рубиновая, как мне представлялось) текла и текла ручьями из раны на шее.

А про мать говорили, что она была писаной красавицей. Глаза у нее были зеленые-зеленые, куда зеленее моих. А волосы – золотистые, как озимая пшеница, мои же напоминали цветом тусклый янтарь. Руки у матери были тонкие, изящные, с длинными ловкими пальцами. Она играла на лютне чисто, без единой фальшивой ноты, но по своей скромности услаждала музыкой только дам, живших при ее дворе. В детстве она была послушной и благочестивой, а вот со мной няне пришлось помучиться.

Дамьен, суетливая и беспокойная, отличалась добротой. Она прощала все мои шалости и лишь изредка выходила из себя, когда на то имелся по-настоящему веский повод. В тот день, когда впервые приехал мой опекун, она неожиданно резко меня осадила.

– Нет-нет, ты не готова! Это не обувь, а какой‐то позор! – всплеснув руками, воскликнула Дамьен, когда гонец вызвал меня на первый этаж.

– Что ж тут позорного? – спросила я, пока она поправляла мне рукава, расшитые серебристыми нитями.

Потом няня грубо усадила меня на стул, и я тут же обиженно сгорбилась.

– А ну выпрямись! – мигом потребовала Дамьен. – Нельзя, чтобы спина касалась стула.

– Почему это? Что будет, если коснется?

– Никаких вопросов.

– Почему?

– Боже милосердный!

Моя няня не умела читать, но зато научила меня молиться: Господу нашему, Деве Марии, нашей Всеблагой Матери. Сперва, произнося нараспев эти слова, я представляла своих родителей, но Дамьен загубила в зародыше детскую ересь, разъяснив, что молиться нужно не им, а Небесному Отцу и Матери, властителям земного мира и райских кущ. Тогда‐то я и поняла, что принадлежу Господу и Богоматери, а они мне – нет. С наследством дела обстояли схожим образом. Я не могла править землями, которые перешли мне по наследству: за меня хозяйством распоряжался опекун. Я знала, что так будет до самой моей свадьбы. Жениха мне уже нашли, оставалось только дожить до пятнадцатилетия, чтобы сочетаться с ним законным браком.

А если не доживу, думала я, то отправлюсь прямиком в рай. Душа моя воспарит над самыми высокими башнями! И я уже не буду страдать ни от голода, ни от холода, только наслаждаться пением ангелов. Такие представления о загробной жизни мне прививали, а у меня напрашивался вопрос: почему бы тогда не умереть прямо сейчас, чтобы попасть в рай поскорее? Когда я задала этот вопрос Дамьен, та меня пристыдила. «Не гневи Господа, – сказала она, – только вздорные, озорные дети задают такие вопросы. Ты вон еще рукодельничать толком не научилась, а по волосам вошки ползают! Не рановато ли в рай?» Дамьен всегда зорко высматривала у меня вшей; она и по сей день их находит, хотя вид у меня уже вполне благопристойный.

– Какой ужас! – приговаривала она, снимая у меня с головы личинки, точно крошечный репей. У моей матери вшей наверняка ни разу не было, что и неудивительно, она ведь была ангелом во плоти. Я даже представляла, что у нее в волосах прятались не личинки насекомых, а малюсенькие ангелочки.

Я и впрямь была вздорной озорницей, как и сказала Дамьен. Подолы моих платьев быстро истрепывались и бахромились, потому что я часто взбиралась по крутым ступенькам наших сторожевых башен, чтобы полюбоваться видом. Эти самые башни – грозные, древние, испещренные бойницами – возвышались на скалах с северной и западной стороны от замка; когда‐то их возвели здесь для того, чтобы было удобнее командовать войском и защищать свой край. С вершины можно было увидеть мои деревни, фруктовые сады, виноградники, реку, которая вилась внизу зеленой змеей, каменный мост через нее. А обувь я пачкала, то и дело бегая на конюшню посмотреть на лошадей. Дамьен пыталась меня поймать, но ей не хватало проворства, приходилось звать на помощь конюхов. Сперва я беспечно пряталась от них за корытами с водой, из которых пили животные, и дверцами, ведущими в стойла, но в конце концов сдавалась и уходила за няней в замок.

– На все воля Господня… – прошептала Дамьен теперь. Тревоги обо мне не оставляли ее ни на секунду. Няня выдавила себе на руки капельку масла, пригладила мне волосы и затянула их так туго, что у меня глаза на лоб полезли. – Ничего не трогай, – велела она, надевая мне на голову обруч, украшенный жемчугом, и протянула зеркальце.

Увидев себя, я покатилась со смеху: глаза вытаращены, серебристый наряд сковывает движения, будто смирительная рубашка.

– Неужели ты ничего не понимаешь? – расстроилась няня.

А я и правда не понимала всей серьезности происходящего, но решила подыграть Дамьен, чтобы хоть немного ее порадовать. Состроив серьезную мину, я чинно отправилась на встречу с опекуном. На лестнице няня придерживала мне подол, чтобы я не запнулась.

Лабиринт гулких коридоров привел нас в галерею, через которую мы попали в зал – огромный, как церковный неф, с высокими, точно сами небеса, потолками. Он тоже когда‐то принадлежал семье моей матери, а потом достался мне, но я редко сюда приходила. Зал был слишком большим для такой крохи, как я.

Я вообще мало знала о помещениях для приемов, расположенных в замке, – не больше, чем о фермах и виноградниках, потому что все это принадлежало мне только формально. У меня было три служанки: Франсуаза, Клод и Жанна, и они во всем меня слушались, но при этом подчинялись еще и нашей экономке, а та держала ответ перед распорядителем моего опекуна. Про работников, которые трудились на моих полях, я и вовсе ничего не знала. Управляющий собирал налог с арендаторов и передавал его опекуну. Он же получал выручку с продажи винограда и яблок из моих садов, грецких орехов, которые собирали по осени. Таковы были его обязанности. Когда я вошла в зал, опекун одарил меня хозяйским взглядом, точно я была его гостьей.

Ему к роскошным, величественным залам было не привыкать, а я с любопытством разглядывала сводчатые окна и гобелены, на которых были изображены аристократы, выбравшиеся на охоту, и их челядь. Как раз за спиной у опекуна висел ковер с подобным сюжетом: на нем были вытканы два оленя – один застыл в прыжке, а второй лежал на земле в окружении охотников.

– Иди сюда, малютка, – позвал мой опекун.

Я сделала реверанс и заметила, что у Дамьен дрожат руки. Никогда еще я такого за ней не замечала.

Опекун был кузеном моего отца. Его звали Жан-Франсуа де ля Рок де Роберваль, и он пользовался всеобщим почитанием, потому что был другом детства самого короля. Правда, моего отца все равно уважали куда больше, во всяком случае, так рассказывала Дамьен. А в маминых жилах и вовсе текла королевская кровь. Но у опекуна все равно имелось веское преимущество перед ними: он‐то остался жив.

Роберваль, знаменитый путешественник, бесстрашно бороздил моря и защищал Францию от английских кораблей. За это его любили на родине и страшились за ее пределами. Слава его была повсеместна. Бледный и худой, он предпочитал камзолы черного цвета и смотрел на мир ясными, пронзительными, небесно-голубыми глазами. А еще носил короткую, уже побеленную сединой бородку, которая придавала ему сходство с лисом. Опекун восседал за столом темного дерева, опустив ладонь на какую‐то толстую книгу. Рядом стоял графин с вином. Еще я разглядела на столе сверкающий, как бриллиант, кубок, а рядом – самое интересное! – маленький переносной шкафчик-кабинетец с ящичками и дверцами.

– Это моя кузина? – уточнил опекун у секретаря, сидевшего за соседним столом, поменьше. Родич не знал, как я выгляжу, потому что до этого дня ни разу не приглашал меня на встречу.

– Так и есть, – подтвердил секретарь.

Опекун смерил меня бесстрастным взглядом – так порой смотрят на котенка, раздумывая, оставить его или утопить.

– Сколько тебе лет?

– Девять, мой господин.

– Подходящий возраст, – заметил опекун.

«Для чего подходящий?» – подумала я, но, вспомнив наставления няни, прикусила язык.

– Как‐то она маловата для своих лет, – продолжал опекун, обращаясь к своему секретарю. В этом он был неправ, но никто не стал с ним спорить. – Надо бы подрасти. Подойди ближе, – потребовал он. Я повиновалась. Миниатюрный кабинетец, который так привлек мое внимание, теперь оказался совсем близко – до него было рукой подать. Вот бы и мне такой, думала я. Ящички тут как будто бы под мои руки делали. Ах, если бы опекун только подарил мне эту игрушку! Он ведь у нас тут всем заправляет. Шкафчик был сделан в виде крошечного дворца с фронтонами и колоннами; ящички украшали узоры из слоновой кости. Что же он там хранит? Драгоценности? Документы? Святые мощи?

Он заметил, как я пялюсь на его вещицу, но ругать меня не стал.

– Хочешь посмотреть поближе?

Я отважно кивнула. Опекун с улыбкой поманил меня и привлек к себе, чтобы показать позолоченные фиалы и канелюры, мозаику на дверцах, а потом одним движением пальца открыл нижний ящичек.

От неожиданности я чуть было не запрыгнула ему на колени.

– Что там? – спросил опекун, очень довольный собой.

– Золото, – прошептала я, не сводя глаз с ящичка, доверху набитого экю. Я в жизни не видывала столько монет – и таких дивных шкафчиков тоже.

– Это на одежду и уроки, – сообщил опекун и протянул Дамьен горсть экю.

Няня тихо поблагодарила его и попятилась, а опекун тем временем продолжил беседу со мной:

– На чем ты играешь?

– Ни на чем, мой господин.

– Что, ни на одном инструменте не умеешь?

– Не умею.

– А писать умеешь? – Я замешкалась с ответом, и тогда он уточнил: – Имя свое написать можешь? – Я кивнула, хотя письмо у меня выходило из рук вон плохо. – А читать можешь?

– Только знакомые слова, мой господин.

– Можешь прочесть только те слова, которые знаешь, – повторил он.

– Да, мой господин.

Опекун улыбнулся.

– Ну что ж, учись прилежно, чтобы не быть дурочкой.

А я вовсе и не дурочка, подумала я, особенно для своих лет. Я посмотрела на шкафчик, и мысли потекли совсем в другое русло. Раз я, по-вашему, такая кроха, думала я, так подарите мне этот крошечный кабинетец. Я отнесу его к себе в комнату и буду с ним играть. Разложу по ящичкам все свои сокровища: кольцо с рубином, жемчуг, золотой кулон, маленькие ножнички. Таким было мое негласное желание, и на миг мне даже показалось, что оно вот-вот исполнится. Опекун снова смерил меня взглядом – благородным и щедрым, как мне показалось.

Я ждала.

А он продолжал разглядывать мое лицо.

И неожиданно бросил:

– Ступай.

В моем взгляде застыл немой вопрос, но опекун не стал ничего объяснять. Я сделала реверанс. Родич поднялся и заговорил о каких‐то делах со своим секретарем.

Я нехотя поплелась за Дамьен по галерее и коридорам. Позже, на лестнице, я попыталась узнать, в чем же дело.

– А почему он…

– Тсс! – шикнула на меня Дамьен.

Она разрешила мне говорить только после того, как мы вернулись в роскошные покои из нескольких комнат, в которых когда‐то жила моя матушка. Мне особенно нравились гостиная, столовая, моя спальня с высокой кроватью, задернутой зеленым балдахином, огромный камин и резные стулья, стоящие рядом, но, увы, тут не было никаких игрушек и милых безделиц и уж тем более чудесного шкафчика с потайной пружинкой.

– Как бы мне хотелось… – начала я.

– Неважно, чего тебе хочется, – оборвала меня Дамьен.

– Ну почему ты никогда не встаешь на мою сторону? – возмутилась я.

– Неправда, я всегда за тебя горой, – возразила она.

– Как ты не понимаешь…

– Ишь, надулась, – сказала она. – Прекрати, это некрасиво.

– Да я не то что надуться, я руками пошевелить не могу! – пожаловалась я. Дамьен расшнуровала мой серебристый корсет, распустила мне волосы, сняла ободок, украшенный жемчугом.

– Опасность миновала, – сообщила она. – Опекун с секретарем уедут на рассвете. Конюшие пока готовят лошадей. Говорят, он скоро уйдет в плавание. А значит, не разлучит нас.

– Да зачем ему нас разлучать? – спросила я.

– Таким властным людям, как он, не всегда нужен повод, – вздохнула Дамьен.

Она говорила с горечью, но я не приняла ее слова близко к сердцу. Я рассуждала так: раз замок и все, что в нем, в том числе и няня, принадлежат мне, разве сможет опекун мне перечить, пусть я еще и мала?

Я сердилась на него и была даже рада, что он уплывает, Дамьен же выдохнула с нескрываемым облегчением, словно нас миновала страшная кара.

– Слава Господу, мы останемся вместе.

– У тебя руки дрожали, – насмешливо напомнила я.

– Тсс.

– Ты испугалась!

Дамьен замолчала и поджала губы с обиженным видом, но мне было все равно. Я в одной льняной сорочке побежала к кровати и плюхнулась на нее лицом вниз.

– Да-да! Ужасно испугалась!

– Девчонок, которые шумят и прыгают, мы не потерпим! – с притворной строгостью отчитала меня Дамьен, а сама в это время с улыбкой перебирала золотые монеты. Мы разложили их на покрывале. Они нарядно сверкали – такие красивые, и на каждой выбит крест.

– Разве можно тратить такую красоту? – спросила я няню, и та ответила:

– Еще как можно!

Мы закажем новые перчатки и платья, пообещала Дамьен, а еще купим мне собственную птичку в клетке. Потом приобретем резной шкаф для моего приданого и верджинел [1], на котором я буду учиться играть. Мне наймут преподавателей музыки и чистописания. С ними‐то я быстро пойму, как жить достойно и правильно – и как читать незнакомые слова.

Глава 2

Прилежной ученицы из меня не вышло, как бы ни суетилась Дамьен и сколько бы ни качал головой мой учитель музыки. Даже верджинел – и тот, казалось, с укоризной поблескивал деревянным корпусом, на котором было написано: «MUSICA DULCE LABORUM LEVAMEN». Может, музыка и впрямь сладостная награда за труд, вот только заниматься мне совершенно не хотелось. Почерк по-прежнему был небрежным, стежки – кривыми. В двенадцать я наконец взялась за ум, но так и осталась посредственностью. Это я знала точно, а все потому, что к нам переехала одна девочка. Ее звали Клэр, и она отличалась чрезвычайным умом. Ее матушка учила нас обеих.

Клэр была на год старше меня, а потому и писала быстрее и красивее (хотя Дамьен уверяла, что дело в ее прилежании). Еще она была удивительно красива, а учитель по музыке часто ее хвалил (Дамьен тоже подмечала, что она и талантлива, и хороша собой). Окажись Клэр светлокожей блондинкой, я бы, наверное, ее возненавидела, но глаза и волосы у нее были темные, а щеки – румяные. У нее были ловкие, сильные, но совсем не изящные руки. Вид отличался здоровьем и свежестью, никакой тебе аристократической мертвенной бледности. Когда она только приехала, я обрадовалась: наконец‐то мне будет с кем поиграть! Вот только пышущая здоровьем и силой внешность Клэр оказалась обманчивой.

Я позвала ее на конюшню.

Новая подруга покачала головой.

Тогда я предложила взобраться на самый верх башни и поглядеть на поля, деревья и зеленую реку далеко внизу.

– Нет-нет, – благопристойно отказалась она таким тоном, точно я сказала что‐то ужасное.

А когда я сообщила ей, что нашла крысиный скелет, Клэр передернуло от ужаса. Она никогда не притрагивалась к животным, костям и чужой обнаженной коже. Мои забавы ее не интересовали – она предпочитала часами просиживать за инструментом или устраивалась на стуле у камина с шитьем. Пока она рукодельничала, я часто рассказывала ей истории о темницах и ржавых кандалах. Клэр выслушивала их со спокойствием.

Я восхищалась ее умением читать беззвучно. Завидовала проворству рук, любовалась ее кротостью. «Да ладно, пустяки», – говорила она, когда хвалили ее вышивку или игру на инструменте, а я восхищалась такой скромностью. Я завидовала ей во всем, но обиднее всего мне было оттого, что у меня нет такой славной мамы. Высокую и статную Жаклин Д’Артуа можно было принять за монахиню. Лицо у нее было вытянутое и печальное, но при этом едва заметно светилось, словно преображенное знаниями. Она знала латынь, испанский и итальянский, писала красиво и без ошибок, а когда читала вслух, завораживала слушателей певучим низким голосом.

Несмотря на всю свою образованность, моя учительница сумела избежать гордыни. Даже улыбалась она всегда сдержанно, и в эти мгновения ее длинный подбородок уменьшался на глазах. Опрятная и добрая, она учила нас с Клэр вместе, но никогда не ставила свою дочь мне в пример, хотя та справлялась с заданиями гораздо лучше меня. Таковы были представления мадам Д’Артуа о такте. Вот только я и сама видела, что Клэр набожнее, музыкальнее и образованнее меня, и понимала, что учительница просто не хочет меня расстраивать.

Как‐то раз я подошла к мадам Д’Артуа, пока Клэр играла этюды, и огласила и без того очевидный всем приговор:

– Я пустоголовая дурочка, а Клэр знает все на свете!

– Вам обеим еще учиться и учиться, – пожала плечами мадам Д’Артуа.

– Нет, – возразила я. – Я тупая как пробка. И не заслуживаю ваших уроков.

– Неправда, – не уступала учительница.

– Чистейшая правда! Вы ведь это тоже видите так же ясно, как я!

– Мы не вправе судить о таком.

– Зато я вправе!

Тут мать Клэр смиренно склонила голову: ей нечего было мне ответить. Переделать за меня вышивку или поправить ошибки в диктанте она могла, но признать мою глупость… нет, для нее это было недопустимо.

– Вы же знаете, что я права.

Мадам Д’Артуа ничего не ответила. Даже если я выходила из себя, она никогда со мной не спорила и не отпускала критических замечаний – просто не могла из-за моего знатного происхождения.

Меня бросило в жар. Клэр с мамой всё делали вместе: и спали, и ели, и читали, и обсуждали святых и древнюю историю. Этой неразлучной парочке никто больше не был нужен. Я же смотрела на них и чувствовала себя попрошайкой, которая клянчит милостыню у порога, хоть у меня имелись и шелковые платья, и дорогая обувь, и птичка, живущая в собственной позолоченной клетке, и столько земель, что взглядом не охватить.

В тот вечер, когда Дамьен меня причесывала, я опустила голову и заплакала.

– Что случилось? – всполошилась няня.

– Они всюду вместе, а у меня никого нет, – ответила я сквозь всхлипы.

– Я, конечно, не такая ученая, но не стоит меня со счетов списывать, – заметила Дамьен.

Мне стало еще грустнее от мысли, что я ее так обидела.

– Прости, – с чувством прошептала я.

– Почему ты завидуешь своей подружке? – спросила няня.

– Потому что Клэр знает куда больше, чем я!

– Ну так учись у нее, – предложила Дамьен.

– А еще она добрая, скромная и так здорово играет. И столько всего умеет.

– И тебе под силу такой стать.

– Это невозможно, – возразила я.

– Возможно, – упорствовала няня. – Главное – трудолюбие.

Она оказалась права. Я решила, что буду равняться на Клэр. Первое время нитки еще путались, но за несколько недель я научилась делать стежки поровнее. Я упорно перечитывала наш учебник, пока слова не начинали отзываться внутри: «Если хочешь прослыть мудрецом, поступай мудро и скромно. Не превозносись над другими. Не лги, будь учтив и дружелюбен…»

Однажды я решила вышить алый гранат. Корпела над каждым зернышком, над каждым узелочком, научилась класть стежки так, чтобы плод казался круглым и спелым, и, когда задумка удалась, небрежно отложила шитье, точно мои успехи ничего не значат. Со временем я начала писать красиво и аккуратно, так, чтобы легко можно было прочесть, но уверяла всех, что это пустяки и мне еще есть чему учиться. В совершенстве освоила музыкальный инструмент – но твердила, что можно играть и получше. И все это ради того, чтобы уподобиться Клэр и ее матушке. Я знала, какие добродетели они ценят превыше всего: терпение, совершенство, скромность.

Дни мои стали упорядоченными, размеренными. По утрам мы, преклонив колени, молились все вместе в часовне при замке. Потолок тут был высоченный, втрое выше, чем в обычной комнате, и сводчатые окна словно тянулись к небесам. А для личной молитвы мы уединялись каждая в своей спальне. В наших покоях имелся свой алтарь с образом Богоматери. Когда рассеянность отвлекала меня от молитвы, мой взгляд часто блуждал по ее святому лику. Не один утренний час был проведен мной у этого образа, потому что зеленые глаза и золотистые волосы Богоматери, запечатленные на нем, напоминали мне о матери, пускай я и понимала, что это вовсе не она. Но настоящих маминых портретов у меня все равно не было.

В прохладные дни мы вышивали шелковыми нитями листья, стебли и пышные цветы, а в погожие отправлялись гулять в наш ухоженный сад, обнесенный стеной. Мы расхаживали по дорожкам, усыпанным гравием, среди аккуратно подстриженных кустов и деревьев. Все тут было выверено до миллиметра, всюду разливались тишина и покой. Даже ветер не проникал за каменные стены и не досаждал белым розам. Они радовали нас всю пору цветения, а потом усыпа́ли тропинки нежными лепестками.

– Цветы преподают нам урок, – говорила мадам Д’Артуа, высоко ценившая жертвенность, тем паче что розы увядали так благородно. Ясными летними днями учительница рассказывала нам про христианских мучеников – тех, в чье тело пускали стрелы, кого забивали камнями до смерти и жгли на костре, а они все молились, молились до последнего вздоха. Ее взгляд был полон печали, и я тоже старательно изображала скорбь, как самая прилежная из учениц, хоть и не испытывала ее сама.

Мадам Д’Артуа разбирала с нами Писание, и я зазубривала слова молитв, не всегда понимая их смысл. Она горячо превозносила каждую добродетель, ну а мы с Клэр, пока нам читали про умеренность и терпение, иногда перешептывались. Когда я присмирела и взялась за учебу, подруга перестала меня дичиться.

После уроков я делилась с Клэр своими мыслями и вопросами, а она никогда не прерывала разговора.

Однажды днем, пока мы сидели за работой, я спросила:

– А какое твое самое раннее воспоминание?

Клэр задумчиво прикрыла глаза, и я невольно залюбовалась ее длинными ресницами.

Наконец она снова взглянула на меня.

– Смерть отца, – ответила она.

– А как он умер?

– В окружении свечей и с молитвой на устах, – понизив голос, поведала Клэр.

– А что он сказал напоследок?

– Просто выдохнул. И я увидела, как его душа отделилась от тела.

– Увидела? В самом деле?

– Да.

– Откуда ты знаешь, может, это была не душа, а дым от свечей!

– Дым серый, а душа была белая-белая.

– Повезло же тебе, – прошептала я.

Клэр потрясенно уставилась на меня:

– Смерть отца стала для нашей семьи огромным ударом.

– Прости, – смущенно извинилась я. – Я хотела сказать другое: чудесно, что ты его помнишь.

После похорон главы семьи Клэр с матерью покинули свой дом и стали работать в чужих. Какое‐то время мадам Д’Артуа прислуживала в Беарне сестре самого короля Маргарите. Там Клэр довелось увидеть золоченые торты и даже подержать книжку размером с ладонь. Эта самая Маргарита, королева Наваррская, подарила Клэр кольцо, на котором была выгравирована буква «М», ее инициал. Украшение было из чистого золота, и Клэр всегда носила его с собой – на удачу.

Наследства моей подруге не досталось, зато она повидала мир. Клэр бывала на пирах, наблюдала, как дамы играют в шахматы, слышала несравненно прекрасную музыку, гуляла по залам, в которых всю зиму топили камин, спала на простынях, пропитанных ароматом лаванды. Мы любили болтать об этом. Как‐то летом мы даже нарезали немного лаванды в саду, а потом выстелили свои кровати пахучими веточками, но за ночь стебли изломались и раскрошились под простынями, и в итоге мама Клэр попросила слуг вытрясти постели, а нам сказала так:

– Я не святая мученица, чтобы на соломе спать.

– Твоя матушка говорит, что вовсе не святая, но ведет себя именно так, – заметила я подруге во время очередной нашей прогулки в саду.

– В каком смысле?

– Она такая хорошая и спокойная.

– Дело не в святости, – возразила Клэр, – а в воспитании.

– Но при этом она грустная, – продолжала я.

– Возможно, – с ноткой тревоги в голосе согласилась моя подруга.

– Она скучает по двору и королеве?

– Не могу сказать, – нахмурилась Клэр.

– Не можешь или не хочешь?

Она промолчала.

– Назови самое страшное событие в своей жизни, – попросила я.

– Я же тебе уже про него рассказывала. Смерть моего отца.

– Нет, это был ответ на вопрос про самое раннее воспоминание.

– А что, разве нельзя дать один ответ на два разных вопроса?

– Можно, – признала я и остановилась на дорожке, усыпанной гравием. – А почему ты меня никогда ни о чем не спрашиваешь?

Клэр зарделась.

– Я ведь не в том положении, – робко сказала она.

– Очень даже в том, если мне этого хочется, – властно объявила я: в те годы меня еще не покинула дерзость. – Ты ведь должна меня слушаться, правильно?

Клэр замялась, а потом несмело возвратила мне мой же вопрос:

– А у тебя в жизни что было страшнее всего?

– Точно не смерть отца, – ответила я. – Да и матери.

– Почему?

– Я была слишком маленькая и ничего не понимала.

– Что же тогда тебя мучило больше всего?

Я остановилась посреди тропинки и долго молчала, погруженная в задумчивость. Приятно было наконец оказаться в роли того, кто отвечает.

– Что у меня нет сестер, – наконец ответила я.

– Это самое страшное?

Я кивнула.

Клэр молча протянула мне руку. Я сперва застыла, а потом соединила наши ладони.

С того дня мы стали разделять друг с другом всё: одежду, новости, мнения. Мы перешептывались, читали, шили, гуляли вместе – понемногу вычеркивая взрослых из нашей жизни. Теперь мы были неразлучны.

– Смотри-ка, научилась себя вести! – похвалила меня как‐то Дамьен, и в ее взгляде одновременно читались и радость, и гордость, и обида.

А мадам Д’Артуа только молча за нами наблюдала.

– Интересно, что она про нас думает, – сказала я Клэр, пока мы вместе читали учебник.

– Она думает не про нас, а про будущее, – поправила меня подруга. – Как и следует.

Мы не сводили глаз со страницы, а головы склонили так низко, что почти столкнулись лбами.

– И что говорит? – шепотом полюбопытствовала я.

– Пока ничего такого, – ответила Клэр, тоже шепотом.

– А повтори слово в слово!

– Повторила бы, не попроси она никому не рассказывать, – не уступила Клэр. Ее ответ был честным и правильным, но я ощутила укол разочарования.

Я по-прежнему горячо завидовала подруге, ведь у нее была мать. А вот мадам Д’Артуа, знавшую слишком много, я побаивалась. Но в один погожий летний день наша сдержанная учительница позволила Клэр намекнуть мне на то, о чем не могла говорить открыто. Это было своего рода предупреждение.

Случилось все так. Мы с Клэр отправились гулять в сад. Весело светило солнышко, вот только подруга была мрачнее тучи.

– Что такое? – спросила я.

– Не хочу рассказывать.

– Что‐то с матушкой? Она заболела?

– Нет, она здорова.

– А ты? – с тревогой уточнила я.

– Я буду по тебе скучать, – вдруг призналась Клэр.

Все мои страхи как рукой сняло: я решила, что разлуку с Клэр уж точно смогу предотвратить.

– Мы не расстанемся, – пообещала я. – Я никуда тебя не отпущу!

Она нервно вертела золотое кольцо на пальце.

– Так я и не уеду.

Я остановилась посреди тропинки. Она тоже. Тут до меня начал доходить смысл намека.

– Мне еще нет пятнадцати.

– Это неважно. – Клэр понизила голос: – Матушка знает кое-кого из Монпелье. Твоему жениху уже шестнадцать, и ростом он со взрослого мужчину. Его отец написал твоему опекуну – про приданое спрашивал.

– Роберваль уехал, он сейчас в плавании.

Клэр взяла меня под руку и прошептала:

– Уже нет. Он вернулся.

Глава 3

Когда опекун пригласил меня к себе, в душе проснулся страх, не то что в прошлый раз. Я понимала: речь пойдет о моей свадьбе. Сегодня мне сообщат, когда она состоится и дождусь ли я пятнадцатилетия в девицах.

На встречу я надела платье оливкового цвета с квадратным вырезом, отделанное позолотой. Обувь тоже была позолоченной, а на пальце поблескивало кольцо с рубином. Пока мы с Дамьен шли длинными коридорами, я обдумывала, что сказать. Если моя участь решена и меня хотят отослать, нельзя ли хоть немного подождать? А если уехать надо прямо сейчас, можно ли взять с собой мадам Д’Артуа и Клэр? Ну пожалуйста, думала я, велите повременить со свадьбой, не высылайте меня одну. Разум подсказывал, что опекун разозлится, если я начну плакаться и умолять поступить по-моему.

Роберваль работал за столом в огромном зале, украшенном гобеленами. Рядом сидел новый секретарь, юноша со светлыми волосами и карими глазами, но на него я взглянула лишь мельком.

– Кузина! – воскликнул Роберваль, поднявшись с места при виде нас. Я остановилась, и только когда он поманил меня к себе, подошла ближе. – Как ты выросла! Сколько тебе уже?

– Тринадцать, мой господин.

Глаза у него так и бегали, а лицо раскраснелось, точно он сидел на коне, который несся во весь опор.

Я заметила на столе графин с красным вином, две книги и знакомый шкафчик-кабинетец с миниатюрными ящичками, колоннами и украшениями из слоновой кости на фасаде – вот только он утратил для меня былую привлекательность. Пусть лучше опекун подарит мне свободу, думала я.

– Тебя и не узнать! Такая большая, – заметил Роберваль.

Я и правда заметно выросла с нашей прошлой встречи, но в гигантском зале все равно чувствовала себя совсем крошечной. Да и не хотелось лишний раз привлекать к себе внимание, так что я скромно склонила голову.

– Теперь‐то ты умеешь читать?

– Да, мой господин.

– А писать?

Я кивнула.

– А музицировать?

– Немножко.

– Ты не бойся меня, говори погромче. – Роберваль обошел стол и направился ко мне.

Я обернулась на Дамьен, которая ждала меня у дверей. Захотелось тут же побежать к няне, но я справилась с собой.

Роберваль взял мою правую руку. Кожа у него была прохладная и сухая.

– Это что такое? – спросил он, сняв рубиновое кольцо с моего безымянного пальца.

Не успев сообразить, что делаю, я спрятала руки за спиной.

– Мое кольцо.

– Кто тебе его подарил?

– Это матушка мне оставила.

Роберваль поднес кольцо к свету, чтобы получше рассмотреть камень квадратной формы, алый, точно вино, и его золотую оправу.

Я знала, что опекун вправе оставить перстень себе и я никак не смогу этому помешать. Он может сию же секунду спрятать мое украшение к себе в ящичек или даже надеть на мизинец. Все что угодно. Но Роберваль поступил иначе.

– Протяни руку, – велел он, шагнув ко мне.

Я замерла в нерешительности. Что он задумал? Вдруг он сейчас меня схватит или даже ударит? Может, он решил сосватать меня кому‐то другому? Я отшатнулась. Роберваль нахмурился, взял меня за руку, поднял ее ладонью вверх и небрежно уронил на нее матушкино наследие. Я сомкнула пальцы на кольце.

– Она еще слишком юна, – сказал опекун, обращаясь к секретарю. – Напиши им, что моей подопечной рано покидать родной дом.

Я с облегчением выдохнула, а Роберваль тем временем вручил Дамьен увесистый мешочек с деньгами на мои нужды.

– А через пару лет посмотрим, – добавил он, снова взглянув на юного секретаря.

Мы с Клэр снова пошли гулять по тропинкам, усыпанным лепестками роз.

– Я его боюсь, но он очень щедрый, – поделилась я с подругой.

– Чем же он тебя одарил?

– Он дал нам мешочек золота и велел написать письмо отцу жениха и отсрочить свадьбу на два года.

Клэр задумчиво выслушала меня и, выдержав паузу, пробормотала:

– Будет ли у тебя вообще свадьба…

– Почему ты в этом сомневаешься? – удивленно спросила я.

Клэр ответила мне мгновенно. Ее милый, нежный голосок нисколько не изменился, как и кроткое выражение лица.

– Мне кажется, Роберваль не хочет отдавать твое приданое.

Я уставилась на подругу.

– Но это его обязанность!

– Думаю… – несмело начала Клэр.

– Что?

– …Что он авантюрист. Искатель приключений.

– Он верно служит королю!

– И тот еще хитрый делец и спекулянт.

Я нахмурилась.

– Роберваль богат, потому что король щедро платит ему за службу.

– Да будет так во веки вечные.

– Не пойму, к чему ты клонишь?

– Прошу прощения, – тут же извинилась Клэр.

Меня не на шутку встревожили ее речи: из них следовало, что посулам опекуна нельзя доверять. Я привыкла думать, что в один прекрасный день непременно выйду за того, кто будет мне под стать. Торопить события мне не хотелось, но от рассуждений Клэр о том, что свадьба может вообще не состояться, мне стало не по себе.

– С чего бы ему не отдавать мое приданое? – спросила я. – Это ведь мои деньги. Из своего капитала он ничего не потратит.

– Понятия не имею, как рассуждают влиятельные мужи, – отмахнулась Клэр. Ей хотелось поскорее закончить этот разговор, но я‐то знала, что она слушает рассказы матушки, а та черпает новости из пересудов прислуги. Мадам Д’Артуа всегда была в курсе того, что творится при дворе, и следила за перемещениями моего опекуна по Франции.

– Расскажи все, что знаешь, – потребовала я у подруги посреди аккуратно подстриженных деревьев. Мне нужна была правда, а не покорность, хотя рукава Клэр были отделаны обыкновенными ленточками, а мои – золотой тесьмой.

Она склонила голову и тихо сообщила:

– К нам скоро приедут новые жильцы.

– Как это?

– Твой опекун заложил замок.

– Мой замок?!

– Да. Одному большому семейству. И теперь они имеют право тут поселиться.

– Быть такого не может! Что еще за семейство?

– Монфор. Они из купцов.

– Купцов! – воскликнула я. Я знала, чем занимаются купцы, и мне казалось, что они ничем не лучше маляров и штукатуров. – И где же они поселятся?

– В наших комнатах, – прошептала Клэр.

– Не может быть! – возмутилась я. – А мы где будем жить?

– В северной башне.

Я покачала головой: в северной башне, где царят разруха и запустение, бегают пауки и стоит жуткий холод?

– Там нельзя жить! Ерунда какая‐то…

Но Клэр ни в чем не ошиблась. Вскоре мой опекун уехал ко двору, а немного погодя послал к нам гонца с новостью о переселении. Вот так, исподтишка, он изменил всю нашу жизнь.

Когда я услышала страшную новость, мы с няней встретились взглядами.

– Ох, не к добру это, – тихо запричитала она. – Плохо наше дело.

А потом явились служанки и стали собирать наше белье. Их не могли остановить ни моя няня, ни мадам Д’Артуа. Любые знания и освоенные в совершенстве иностранные языки не помогли бы мне сохранить утраченное положение. Да и я сама не вправе была оспаривать решение опекуна. Вся прислуга подчинялась его управляющему. А мы были бессильны. И от мыслей об этом становилось неуютно и одиноко.

Слуги вынесли ящики с вещами, несколько маленьких стульев и наши резные сундуки, но кровати и портьеры оставили новым жильцам, как и образ Девы Марии, но в последний момент я прихватила его с собой на правах хозяйки, так что часть нашего алтаря удалось сохранить.

– Дай боже терпения, – простонала Дамьен, закрывая наш верджинел.

Книги мы слугам не доверили. Мадам Д’Артуа вызвалась помочь их перенести, а я взяла позолоченную клетку, в которой испуганно хлопал крыльями мой домашний зяблик.

– Еще надо забрать подушки для коленопреклоненных молитв, – сказала я Клэр.

– А вдруг нельзя? – засомневалась подруга.

– Возьмите подушки, – невозмутимо приказала я служанкам, и они повиновались – правда, ни одна не осмелилась взглянуть на меня. – Франсуаза! – окликнула я. – Клод! Жанна! – И снова ни одна не ответила и не подняла глаз. Тут‐то я и поняла, что навеки лишилась своих верных помощниц. Теперь они будут искать расположения новых жильцов, потому что принадлежат не мне, а замку, который у меня как раз и забрали.

– Надеюсь, башня – это временная мера, – прошептала Клэр, пока мы поднимались по лестнице. – И когда казна Роберваля пополнится, все изменится.

– Зачем ему пополнять казну?

– У него кое‐какие трудности.

– Откуда ты знаешь? Да и вообще, почему бы не раздобыть денег каким‐нибудь другим способом? Он же с самим королем на охоту ездит!

– Тсс! – перебила меня Дамьен, завидев впереди служанок. – Не позволяй себе таких речей при слугах, – отчитала она меня, когда мы остались наедине.

– Да теперь‐то какая разница? – бросила я. Мы сидели на незаправленной кровати в моей новой комнате. Стены тут были грубые, а полы – голые и холодные. – Он же меня обманул и вон куда засунул!

– Тише, опекун услышит, – предостерегла няня.

– Он же не в замке, а далеко. Наверное, даже за границей.

– У влиятельных людей везде глаза и уши. Он обо всем узнает.

На северной стороне свет был тусклым и холодным. В новом жилище мы маялись от тесноты. Подушки, шитье, инструмент, образ Девы Марии – все это нам удалось забрать, но вот общение со священником стало редким: мы не могли приходить к нему сами, хотя изредка он нас навещал. Моя часовня перешла Монфорам, а нам только и оставалось, что молиться прямо в башне. По ночам мы дрожали от холода в кроватях.

Мы с Клэр устраивали себе долгие прогулки в студеные утренние часы и бродили по башне и окрестностям, точно неприкаянные изгнанницы. Руки у нас так мерзли, что пальцы стали непослушными, и упражняться на верджинеле стало труднее.

– Не могу я так играть! – пожаловалась я.

– Ну тогда иди почитай, – посоветовала Клэр.

– За учебник браться тоже неохота.

– Ну а что, без дела сидеть будешь? – спросила Дамьен, подметавшая полы.

– У меня тут кое-что есть, – сказала мадам Д’Артуа и достала из ящика со своими вещами книгу с надтреснутым переплетом.

– Ты мне ее никогда не показывала, – удивленно заметила Клэр.

– Раньше она была тебе не по возрасту, – ответила ей мать, она же наша учительница. Ветхая, зачитанная книга выглядела скромно, но сколь же диковинным было ее содержание! Написала ее Кристина Пизанская, и рассказывалось там об аристократках, решивших построить собственный город [2]. Три дамы – Разум, Праведность и Правосудие – явились писательнице во сне, чтобы поведать о доблестных женах и доказать, что женщин напрасно считают глупыми, хрупкими и слабыми. Рассказы дам были короткими, но каждый служил кирпичиком в цитадели повествования.

Мы взахлеб читали о покорной Гризельде, которая никогда не жаловалась; о Гипсикратии, которая пошла в битву вместе со своим господином, а потом последовала за ним в дикие безлюдные края; об охотнице Зенобии; о деве Камилле, которую воспитал вдали от людей ее отец-изгнанник; о Деворе, пророчице времен судей Израиля; о царице Дидоне и о Юлии, дочери Цезаря. Об отважных и добродетельных женах. О мудрых и скромных дочерях. О царицах и святых, об изобретательницах и волшебницах. Мы каждый день обсуждали истории достославных дам и построенный ими город, а иногда даже воображали, что наша башня – это и есть крепость, возведенная героинями книги.

– Ты будешь Разумом, – заявила я Клэр. – Твоя мать – Праведностью. А Дамьен – Правосудием.

– А ты? – уточнила Клэр.

– Мне роли не хватило, так что буду самой писательницей, – ответила я, и подруга расплылась в улыбке.

Увы, все эти истории занимали нас лишь на время. Слова никак не помогали согреться, не в силах были вернуть меня в прежние покои, которые пришлось покинуть. А примеру доблестных героинь сочинения трудно было следовать. Ну как жить подобно Цирцее, если ты не колдунья? Как, подобно Томирис, добиться славных побед, если у тебя нет армии? У нас не было ни солдат, ни магического дара, мы всецело зависели от воли моего опекуна.

– Удел мореплавателей жесток, – заметила как‐то Клэр. И это была чистая правда. В море столько опасностей! Тебя могут найти пираты или взять на абордаж англичане. А если и получится избежать такой участи, то от капризов погоды никуда не спрячешься. Часто случаются бури, порой поднимаются такие волны, что не выдержит даже самый прочный корабль. Тогда соленая вода накрывает судно, заполняет его, и оно беспомощно идет ко дну вместе с бочками вина, мешками специй и полными золота сундуками.

Мы с подругой устроились у окна и смотрели на летние поля. На них трудились крестьяне – крохотные, как муравьи, с маленькими, будто желуди, тележками. Вот только эти мирные картины уже не внушали мне той радости, которую я чувствовала раньше.

– Какое Роберваль вообще имел право закладывать мой замок? – проворчала я.

– У него беда с деньгами, – напомнила Клэр приглушенным голосом.

– Из-за чего?

– Матушка говорит, он потерял в море целое состояние.

– Но сам как‐то выжил.

– Да, и очень ждет встречи с королем.

Мой опекун надеялся пересечься с правителем, пока тот путешествует по стране, и попросить королевский патент, который даст право начать все заново. А там уже, если удастся скопить денег и поймать попутный ветер, можно будет и в море вернуться. Вот только мы уже давно не получали о Робервале никаких вестей.

В августе в саду было даже теплее, чем у нас в покоях. Мы гуляли по дорожкам, подставляя лица солнцу, а вокруг нас вились мошки и поденки. До чего они похожи на нас, рассуждала мадам Д’Артуа, и насколько хрупко все живое. Розы осыпаются, крылатые насекомые живут лишь один день. Полагаться можно только на Провидение, наставляла она и рассказывала притчи о смертных добродетелях, как я их называла: терпении, смирении и трудолюбии.

– Никакие они не смертные, – возразила Клэр.

– Ну а как иначе! – парировала я.

– Вообще‐то, это самые нужные качества.

– Вот когда верну замок, тогда и стану терпеливой, – отрезала я.

Позабыв о смирении, я наблюдала, как мой дом наполняют чужаки. Отбросив всякое терпение, следила, как их слуги снуют по нашим коридорам, как лошади набиваются в наши конюшни и расхаживают по мощеному двору. Мадам Монфор оказалась еще совсем юной красавицей, а вот ее супруг был старше и ступал куда тяжелее. У него имелось двое сыновей от первой жены, которая некоторое время назад умерла. Эти самые сыновья, Николя и Дени, обладали высоким ростом и взбалмошным, шумным нравом. Мы не раз видели в окно, как они скачут верхом в дорогих седлах, поднимая облака пыли. Если мы пересекались на какой‐нибудь из садовых тропок, братья провожали нас презрительным взглядом.

Еще у четы Монфор были две маленькие дочери, Сюзанн и Изабо, и две почти взрослые, Луиза и Анна. Мадам Монфор была родной матерью младших девочек, а старших родила первая жена Монфора, но они были близки с мачехой, потому что та опекала их с неизменной нежностью, да и разница в возрасте у них была несущественной. Я нередко видела эту троицу и не раз подмечала, что мадам Монфор одевает падчериц в шелка и жемчуга.

– Может, тебе с ними сдружиться? – предложила Клэр.

– Пока они спят на наших кроватях – ни за что, – гордо отчеканила я.

Новое семейство хозяйничало в моей конюшне, царапало мою мебель и наверняка гнуло серебряные ножи.

– Ну кто они такие! – жаловалась я как‐то Клэр за работой. – Ни титула, ни родословной.

Она оторвала взгляд от шитья.

– Если они пожелают, купят себе и то, и другое. Денег им хватит.

Всё суета сует, как учила мадам Д’Артуа. У всего, что нам дорого, есть цена, и однажды придется попрощаться с милыми сердцу сокровищами. Она говорила, что мы – только пыль, а наша жизнь коротка, как у травинок в поле. Когда мы обретем подлинную мудрость, мы поймем это, – вот только мудрости‐то мне пока и недоставало.

По осени служанки совсем перестали ходить в нашу башню, и каминов уже никто не топил. Вечерами нам даже свечей не хватало. Мы читали в сумерках, а когда становилось слишком темно, закрывали книгу и прощались с жительницами женского Града.

Дни укорачивались. Меня терзала зависть. Из окна башни я наблюдала, как к замку съезжаются на лошадях глашатаи в черно-серебряных ливреях и подвозят телеги, доверху заваленные сундуками. Близилась свадьба Анны, одной из дочерей четы Монфор.

А как‐то я увидела всадника на белой лошади с серебристой сбруей и сразу поняла: это жених Анны. Сверкающие одежды, царственная осанка, аристократичная красота. Как же ей повезло, как он богат и хорош собой! И наверняка щедро одарит свою невесту. Постельное белье, портьеры, столовое серебро – поди, у него все так и усыпано драгоценными камнями.

– Хочу тоже замуж, – сказала я Клэр.

Та удивленно вскинула брови.

– Ты же раньше боялась уезжать из дома.

– Теперь это никакой уже не дом.

– А вдруг у мужа будет еще хуже? – резонно предположила подруга.

– Вряд ли, если выбрать богатого.

– Богачи бывают очень жестоки.

– Можно подумать, мой опекун милосерден, – зло процедила я. К четырнадцати годам я начала понимать, на что намекала Клэр и о чем ее мать не могла предупредить меня прямо. Опекун растратил мое наследство, и, если ему не улыбнется удача, я останусь без приданого, без связей и без дома. И тогда не будет мне места на целом белом свете.

Зимой от нас ушел учитель музыки. Мой ясноглазый зяблик простудился и умер. От роз остались только палочки да колючки.

– У нас теперь ничего нет! И уже ничего не будет, – жаловалась я Клэр. Мне казалось, что теперь‐то я сполна познала всю горечь житейских тягот.

– У нас остались книги и музыка, – напомнила мне подруга. – А еще есть еда и вино, так что мучиться жаждой и голодом не придется.

Тут я, несмотря на всю свою злость, расхохоталась.

– Ну да, ну да! Ты‐то у нас и не такие беды знавала!

– Я вовсе не к тому клоню. Не надо сравнивать.

– Даже тут ты скромности не теряешь.

– Все и впрямь могло сложиться гораздо хуже.

– С нами обращаются как с приживалками! Мы такого не заслужили.

– Можем ли мы судить, кто из нас что заслужил? – задумчиво протянула Клэр.

– А ты, случайно, не хочешь уйти в монахини? – спросила я, припомнив, с каким жаром подруга всегда молится и как смиренно принимает любые испытания. – Из тебя выйдет образцовая Христова невеста.

– У меня нет приданого, – тихо возразила Клэр.

Но меня уже было не остановить.

– Клянусь, я сама за тебя заплачу. Если опекун мне хоть что‐нибудь оставит, я передам часть средств в монастырь.

– Не надо клясться, – остановила меня подруга, чтобы я не дала ненароком обет, который не сумею исполнить.

Однако я ни капельки в себе не сомневалась и не пошла на попятный.

– Как знать, может, Роберваль утонет в море, – прошептала я.

– Боже упаси! – испуганно воскликнула Клэр.

Не упаси, а избави нас от коварного опекуна, молилась я про себя: тогда мне по-детски казалось, что, если Роберваль погибнет в море, мы сможем жить, как только пожелаем.

– Мы с Дамьен уедем за тобой, – продолжала я. – Создадим собственный монашеский орден под названием «Сестры Клэр» и окружим нашу обитель высоченными стенами. Будем славить Деву Марию, шить и гулять вместе, и ни одного мужчину на порог не пустим!

Таким был мой благородный – по отношению к Клэр – план. Вот только опекун не погиб в морских волнах. И у него имелись на мой счет свои соображения.

Глава 4

В январе Дамьен заболела. Ее изнуряли приступы кашля, такие мучительные, что по лестницам она теперь ходила медленно и с одышкой.

– У меня матушка от этого и умерла, – вспоминала она. – Так кашляла, бедная, что дышать не могла толком, да и ходила с трудом, но все равно рвалась в поле работать. И однажды по дороге рухнула замертво. Мы с братом потом сами несли ее тело домой.

– Но мы‐то не в полях, – напомнила я.

– Брату шесть лет было, а мне еще и восьми не исполнилось. А через два года я попала в этот дом.

– Где и останешься, – заверила я ее. – И непременно поправишься.

Но Дамьен без конца воображала картины собственной смерти. Бедная женщина! Не успел до конца пройти кашель, как случилась новая напасть: у нее треснул зуб, да так, что няня вскрикнула от боли. Случались дни, когда она не могла подняться с постели и горестно приговаривала:

– Нет, нельзя мне умирать, пока я тебя не пристроила замуж, а там уж можно и на покой.

– Что ж, тогда я, пожалуй, лучше в девах останусь, – парировала я.

Теперь я меньше думала о себе и больше – о болеющей няне. Я счищала с окна тоненькую ледяную корку, которая образовывалась на внутренней стороне, кормила Дамьен бульоном, читала ей главу про Артемисию из книги про славных женщин, чтобы отвлечь от зубной боли: «Царица сия так сильно любила своего мужа, царя Мавсола, что после его смерти возвела для него пышную гробницу. С той поры все богатые усыпальницы зовутся в память о нем мавзолеями».

– Неужто это и впрямь в книжке написано? – изумилась няня.

– Ну конечно.

– Ты так бойко читаешь, будто от себя говоришь, – похвалила она, а потом поспешно предостерегла: – Только смотри не зазнайся. Не возгордись.

– А что, разве знания непременно приводят к зазнайству и гордыне? – поинтересовалась я.

– Не надо меня на слове ловить, – устало отмахнулась няня.

Мне стало стыдно за ехидный вопрос, и я решила загладить вину чтением новой истории – о царице Эсфирь, прославившейся красотой и смирением.

– Пусть она будет тебе примером, – сказала Дамьен.

Юноша, которого раньше прочили мне в супруги, уже успел жениться, но Дамьен свято верила, что найдется другой и что опекун отдаст мне наследство и я буду невестой с богатым приданым. Потому‐то она и молилась, чтобы Господь даровал Робервалю здравие и богатство, причем с таким жаром, словно речь шла не о его благополучии, а о нашем. Впрочем, если подумать, ровно так оно и было.

Пока Дамьен лежала в постели с зубной болью, я без конца высматривала опекуна, часами простаивая у окна, но он никак не появлялся. Так прошло много томительных дней. А когда я наконец увидела темный силуэт всадника, спешащего к замку, я глазам своим не поверила.

– К нам едет какой‐то мужчина! – крикнула я Клэр.

– Где, где? – Подруга тоже подбежала к окну. Затаив дыхание, мы смотрели, как путник в длинном плаще и на черном коне в сопровождении еще двух всадников приближается к моему поместью.

– Рановато, – сказала Дамьен, приподняв голову над подушкой.

– Это точно он, иначе и быть не может, – заверила я.

Вечером того же дня мадам Д’Артуа пообщалась с прислугой и выяснила, что Роберваль действительно прибыл в замок вместе со слугой и секретарем.

А это значило одно: пора готовиться. Наверняка он вернулся из плавания с богатствами, рассудила я, и выплатит арендаторам долг, после чего замок вернется ко мне.

– Помоги мне одеться, – попросила я Клэр.

– Но вас ведь пока не приглашали, – мягко напомнила мадам Д’Артуа.

– Да, наряжаться до приглашения – плохая примета, – подхватила Дамьен.

Но я их не слушала.

– Надо приготовиться заранее, – сказала я Клэр.

Она молча помогла мне заплести волосы и надеть серое платье, расшитое серебром, – красивое, но поношенное, как и прочие мои наряды. Денег на новую одежду опекун давно не выдавал.

– Так, тут у нас несколько пятнышек, – определила Клэр, расправляя серебристые рукава. – Но я подверну и подколю ткань, никто ничего и не заметит.

Когда она закончила с работой, я напряженно замерла посреди комнаты. Мне страшно было даже руку поднять или присесть – вдруг рукава распустятся или помнутся юбки? Так я и стояла столбом под причитания Дамьен.

– А если он вообще тебя не позовет? – сокрушалась она.

Но страхи не оправдались. Вскоре к нам явилась служанка в компании гонца по имени Анри. У него было мясистое лицо, черные глаза и кустистые брови, сросшиеся в одну линию. Он носил дорогую ливрею, точно кучер богатого дворянина, но под тканью угадывались внушительные мышцы, а руки выглядели такими большими, что впору на каменоломне работать.

– Хозяин вас зовет, – сообщил он.

Это нехитрое приглашение привело меня в огромный восторг. Едва помощник опекуна ушел, я обратилась к няне:

– Вот видишь! Не зря я заранее готовилась.

– Как же ты туда пойдешь без меня? – спросила Дамьен.

– Я могу ее сопроводить, – вызвалась мадам Д’Артуа.

– До чего все это некстати, – простонала моя бедная няня, уверенная, что без нее я непременно наломаю дров.

– Буду вести себя как подобает, – пообещала я.

– Главное – ни в чем его не упрекай и не жалуйся, – предостерегла няня. – Ты не представляешь…

– Представляю, – возразила я, ведь перед ней была уже не та маленькая и глупая девочка, что раньше.

– Будь тиха и спокойна. Ничего не ожидай, – посоветовала она.

Последнее замечание меня разозлило.

– Нет уж, ожидать я буду, даже если прямо ничего не скажу.

– Тогда он по глазам все поймет, – с благоговейным ужасом прошептала Дамьен.

– Именно. Поймет по моим глазам, что я намерена жить так, как того заслуживаю!

– Ты ничего не понимаешь. – Няня поймала меня за руку. – А я не в силах тебе помочь.

– Тебе надо отдохнуть, – сказала я. – Отпусти меня.

– Посмотри на свои рукава!

– Клэр спрятала пятна.

– Допустим, но края пообтрепались. Это нехорошо.

– Что ж, надеюсь, Роберваль даст нам денег на новую одежду.

– Если явишься к нему в таком виде, он может вообще ничего не дать.

– Почему же? Пусть знает, в чем я нуждаюсь.

– Нет-нет, – запротестовала Дамьен. – Он ведь дает не то, в чем ты нуждаешься, а то, чего заслуживаешь.

– То есть, чтобы заслужить новый наряд, надо в новом же и прийти? – съязвила я.

– Боже милостивый… – Няня устало опустилась на подушки.

– Я ничего оскорбительного не скажу, – пообещала я. – По доброй воле, во всяком случае.

Клэр прикрыла рот рукой. Я не сразу догадалась, что она тайком посмеивается.

– Клэр! – воскликнула я. Надо же, мне удалось пошатнуть ее извечную сдержанность!

А вот мадам Д’Артуа сохраняла полную невозмутимость. Переодевшись в черное платье, она ждала меня у дверей, точно плакальщица.

– Я буду осторожна, – пообещала я Дамьен, прежде чем выйти вместе с учительницей в коридор.

– С Богом! – крикнула мне вдогонку пожилая няня, точно я отправлялась в далекое путешествие.

По лестнице я спускалась с нарастающей тревогой, а когда мы пересекли галерею и вошли в большой зал, сердце бешено заколотилось в груди. На лице же мадам Д’Артуа не дрогнул ни один мускул.

Роберваль восседал за тем же огромным столом, а рядом, за столом поменьше, сидел его секретарь – тот же, что и в прошлый раз, со светлыми волосами и карими глазами. Я подошла к ним поближе, а мадам Д’Артуа скромно встала в стороне.

– Кузина! – поприветствовал меня Роберваль. На пальце у него поблескивало золотое кольцо с печаткой, а на шее белел накрахмаленный воротник. Переносной кабинетец с колоннами стоял от опекуна по правую руку, но сегодня на столе не было привычных книг и графина с вином. Я вспомнила, что Роберваль потерял в море целое состояние. Подумала о Клэр, которой пришлось наблюдать воочию, как ее дом выставляют на аукцион после смерти отца, как толпа незнакомцев вламывается к ним, чтобы описать и подсчитать каждый предмет, включая льняные простыни, булавки, книги, драгоценности, стулья, печь.

– Подойди ближе, не бойся, – продолжал Роберваль. – Напомни-ка, когда мы в последний раз виделись?

– Два года назад, мой господин.

– А сейчас тебе, стало быть, пятнадцать.

– Да, – ответила я, обрадовавшись, что он помнит мой возраст. Выходит, опекун не забыл обо мне.

– Что ж, ты уже не ребенок, а юная девушка, и нам надо обдумать дальнейшие шаги.

Я опустила взгляд на свои истрепавшиеся рукава. Не зазнайся. Не возгордись.

– Я тебя тут не брошу, – заявил Роберваль.

Эти слова стали как живительный весенний бриз, когда ждешь беспощадного зимнего ветра. Выходит, дела у него пошли в гору, рассудила я, и он найдет мне жениха! Мне живо представились изумрудные поля, на которых резвятся лошади, – наши с мужем общие земли, объединенные после свадьбы, – мой супруг, добрый, благородный и состоятельный, наши румяные ребятишки, играющие в саду, а неподалеку от них – Клэр с матушкой на прогулке и Дамьен, решившая понежиться в лучах солнца. На несколько сладостных мгновений жизнь показалась беспечным летним днем, но тут опекун снова заговорил.

– Ты уже взрослая и поедешь со мной.

Я потрясенно уставилась на него. С ним? А где я буду жить? Какие обязанности лягут мне на плечи? Неужели он, холостой мужчина, который по меньшей мере раз в год уезжает в путешествия, решил сделать из меня служанку? Интересно, я буду жить отдельно и самостоятельно или сопровождать его при дворе? И как будет подано мое присутствие: я останусь его подопечной или он возьмет меня в жены?

– Господин… – начала я. Ни Клэр, ни Дамьен не осмелились бы говорить с опекуном в таком тоне, вот только мне было не до дипломатии: отстаивать мне нечего, обсуждать тоже. – Это ведь мой родной дом. Я не знаю другого.

Опекун откинулся на спинку стула и с любопытством взглянул на меня. Моя дерзость его не оскорбила, но пробудила в нем интерес, точно ему показали зверушку, наделенную даром речи. Он улыбнулся, будто бы даже обрадованный моим отчаянием, и добродушно ответил:

– Ну что ж, раз другого не знаешь, пришла пора узнать.

Тише, сказала я себе. Стой смирно. Не плачь. Ни о чем не моли, сперва надо выяснить, что именно он задумал.

– Это ваше окончательное решение?

– Разумеется. Ты поедешь в Ла-Рошель.

Уловив в его тоне нетерпение, я смиренно опустила голову.

– Могу я узнать, когда состоится переезд?

– Когда я пришлю за тобой, – ответил опекун.

Я быстро обдумала его слова. Получается, от меня не требуют, чтобы я сию же секунду бежала собирать вещи. «Когда я пришлю за тобой» – значит, вскоре он снова отправится в путешествие.

– Я молю об одном, – робко начала я. Роберваль не стал перебивать, а только выжидающе на меня посмотрел. – Разрешите мне взять с собой старушку-няню и учительницу, – я кивнула на мадам Д’Артуа. – И ее дочь. Мы с ней очень сдружились.

– Хорошо, но только на время, – ответил Роберваль.

Я опустилась в глубоком реверансе. Опекун отвел взгляд, не кивнув мне и не поклонившись, и завел разговор с секретарем. Пока Роберваль отдавал распоряжения, я не двигалась с места. Мадам Д’Артуа тихо ждала меня у дверей.

Неужели он готов отпустить нас вот так, без подарка? Что это, забывчивость или знак немилости? Этого я не знала – и вряд ли стоило угадывать. Лучше всего было просто уйти, но я упрямо не сдавалась.

– Что такое? – рявкнул Роберваль. – Что еще тебе нужно?

«Ничего». Именно так прозвучал бы верный ответ: «Ничего, благодарю». Но я пошла другим путем.

– Деньги, – отчеканила я хриплым, оскорбленным голосом.

Мадам Д’Артуа встревоженно переступила с ноги на ногу. Говорить о деньгах вслух – настоящий позор. Это неприлично. Вульгарно. Ну а чем мне платить слугам за дрова и сносную еду? На что купить новую одежду?

– Значит, тебе нужны средства, – медленно произнес опекун.

– Больше за меня ходатайствовать некому.

Он мог бы выгнать меня из зала, но не стал. А мог бы осыпать упреками, но в итоге только рассмеялся, потом повернулся к секретарю и взял у того кошелек.

– Лови, – скомандовал опекун и запустил подарок в воздух.

Я вскинула руку, расставив пальцы пошире. Мадам Д’Артуа ахнула. Секретарь привстал из-за стола. Даже Роберваль – и тот удивленно вскинул брови, когда я ловко поймала мешочек с монетами.

Глава 5

Подарок опекуна принес нам облегчение на год с лишним. Скоро отступили холода, солнце разогнало тьму зимних ночей, а мне исполнилось шестнадцать. Той весной я наняла цирюльника, чтобы провести Дамьен операцию по удалению зуба. Бедняжка плакала и закрывала лицо руками, твердила, что куда лучше умереть, но такого исхода я никак не могла допустить. Я подвела широкоплечего и пышнотелого цирюльника к ее постели. Он велел своему помощнику держать Дамьен и приступил к делу, несмотря на ее крики и причитания. Клэр спряталась, а я смотрела, как няне выдирают больной зуб и потом выуживают из десны его осколки, как темная кровь льется в таз.

Когда операция закончилась, Дамьен закрыла глаза и уснула. Она была бледна как полотно, точно вместе с кровью из нее вытекла и сама жизнь. Однако няня не проронила ни слезинки и даже ни разу не всхлипнула. Всю ночь и еще двое суток она пролежала в беспамятстве.

Когда цирюльник ушел, Клэр выбралась из укрытия.

– Какая ты смелая! – восхитилась она.

Я удивилась:

– Где же тут смелость?

– Ну, ты ведь осталась у постели и всё видела.

– Пришлось. Потому что я и виновата.

– В том, что у Дамьен заболел зуб?

– Нет. Это я привела цирюльника и обрекла няню на такие муки.

– Зато теперь боль позади, – заверила меня подруга.

Но облегчение никак не наступало. Я боялась, что Дамьен умрет и свершится то, о чем она неустанно просила Небеса. Каждый день я кормила ее бульоном, платила служанкам, чтобы те носили нам разогретые сковороды – их я использовала вместо грелок, подкладывая няне под ноги. Я читала ей вслух, а Клэр с матерью горячо молились о ее выздоровлении. Постепенно опухоль спала, а кровотечение прекратилось. Боль благополучно прошла, и Дамьен возблагодарила Бога.

– Может, и мне скажешь спасибо? – мягко спросила я.

– Нет уж, – возразила няня. – Больше никаких операций, даже если я на пороге смерти окажусь.

Я расплылась в улыбке, радуясь, что прежняя Дамьен наконец‐то вернулась ко мне.

Когда мне исполнилось семнадцать, а Клэр – восемнадцать, мы заказали себе новые платья на лето. В башню явился кривоногий портной, чтобы взять мерки. Он разложил перед нами ткани из своей коллекции. Клэр выбрала себе голубой лен, а я – шелк цвета расплавленного серебра. Мы каждый день ждали возвращения портного и очередной примерки. Клэр попросила сшить ей простые, скромные рукава, зато на моих сделали изящные надрезы, чтобы было видно подкладку цвета слоновой кости. Когда нам наконец отдали готовые наряды, мы на радостях решили выгулять их в саду. При виде нас младшие дочки Монфоров подняли глаза. Раньше они нас толком не замечали, но теперь так и впились в нас взглядом.

Одной из них было уже восемь, а другой – пять. Проворная и смышленая Сюзанн смотрела на мир умными черными глазами, а малышка Изабо очаровывала всех милым личиком и светлыми шелковистыми кудряшками. Даже на прогулки в саду дети наряжались, как на праздник, сверкая парчой и драгоценными камнями. Когда мы столкнулись с ними в тот день, сестры собирали цветочные лепестки. При виде нас они тут же позабыли про свое занятие. Клэр скромно опустила голову, я же, напротив, смело взглянула купеческим дочуркам в глаза. Я гордилась нашими нарядами и твердо решила, что покажу чужакам, кто мы такие.

– Вы хоть знаете, как меня зовут? – спросила я.

Девочки покачали головами.

– Я Маргарита де ля Рок де Роберваль, а это – Клэр Д’Артуа. Я живу в этом замке с самого рождения. – Тут я понизила голос, чтобы Аньес, суровая нянька девочек, ничего не услышала. – И знаю тут все тайники!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Старинный музыкальный струнно-клавишный инструмент, разновидность клавесина. – Здесь и далее примеч. пер.

Вернуться

2

Имеется в виду произведение Кристины Пизанской «Книга о Граде женском» (1405).

Вернуться