Анджей Иконников-Галицкий
Черные тени красного города

© А. А. Иконников-Галицкий, 2007, 2026

© Оформление. ООО «Издательство АЗБУКА», 2026

Издательство Азбука®

Вступление
«Товарищи» и «братки»

В повести Гоголя «Вий» губительному для несчастного Хомы Брута явлению владыки темных сил предшествует шумное нашествие мелких и мерзких бесов, заполонивших пространство старой церкви. В России конца XIX – начала XX века явлению великих и страшных демонов революции всякий раз предшествовала атака бесов и бесенят преступного мира. Преступный мир заинтересован в революции, ибо слом общественно-политического строя дает возможность вырваться из-под пресса устойчивых социальных институтов и государственных структур. Революция заинтересована в преступном мире: в его разрушительном менталитете, в его системе ценностей, отрицающей устои общества, наконец, в его «живой силе», в той массе мелких и средних правонарушителей, которые, как показывает опыт всех стран, прошедших через горнило социальных потрясений, являются активнейшими участниками революционных беспорядков. И когда революция наконец совершилась, вор, бандит, громила, поножовщик, хулиган, переодетые в шинель или бушлат, а то и в кожанку комиссара или в командирский френч, стали подлинными хозяевами положения в охваченной смутой стране, на какое-то время навязав обществу свой удалой и жестокий криминальный закон.

Расслабьтесь: статистика

В своем развитии революция и криминал полвека шли рука об руку. До отмены крепостного права, если верить полицейским отчетам, уровень преступности в стране и в столице был стабилен. С 1831 по 1861 год статистика не фиксирует ее роста, даже показывает некоторое снижение. Отменили крепостное право, двинулись по пути реформ – и в первое же десятилетие (1861–1870) количество преступлений в пересчете на 100 тысяч населения возросло почти в полтора раза! Эта тенденция оказалась устойчивой. К 1913 году, за пять десятилетий капиталистической перестройки, число преступников на каждые 100 тысяч жителей России выросло втрое! И ведь что характерно: периоды наиболее активного роста преступности предшествуют всплескам революционной активности – «хождению в народ» (начало 1870-х), народовольческому террору (1879–1881), революции 1905 года и, наконец, катастрофе Мировой войны, переросшей в Семнадцатый год.

Какие именно виды криминала расцветали наиболее пышным цветом? За 1851–1860 годы в стране было зарегистрировано 128 тысяч тяжких и 193 тысячи мелких преступлений, и за них осуждено соответственно 31 и 45 тысяч человек (при населении в 62 миллиона). В следующее десятилетие при населении, достигшем 69 миллионов, зарегистрировано 188 тысяч тяжких и 411 тысяч (!) мелких преступлений и осуждено 41 и 61 тысяча человек. Мелкая преступность, создающая общий мутный криминогенный фон, росла быстрее всего. Но и данные по тяжким преступлениям наводят на размышления. Например, убийств и покушений на убийства в «застойные» 1846–1857 годы совершалось по всей стране в среднем за год 4,2 тысячи; в 1884–1893-м – 5,2 тысячи (правда, и население выросло на четверть); а вот в 1909–1913-м, за пять лет, – 32,6 тысячи! Учитывая рост численности населения (в 2,5 раза по сравнению с 1857 годом), приходим к результату: убивать в России стали в 3 раза чаще!

Еще более показательны данные по преступлениям, связанным с нанесением тяжких телесных повреждений. Здесь за те же десятилетия цифры соответственно таковы: 1,7 тысячи (меньше, чем убийств!), 12,9 тысячи и (о ужас!) 44,9 тысячи. Опять же, учитывая демографию, рост более чем в 10 раз! Допустим, что во времена крепостничества многие факты нанесения телесных повреждений просто не доходили до сведения полиции и не фиксировались. Но вот грабежи и разбои – уж эти-то преступления не спрячешь! Показатели по тем же десятилетиям: 1,6 тысячи, 14,1 тысячи, 73,1 тысячи. Стабильный и стремительный подъем. И еще одна важная в социально-психологическом отношении цепочка цифр. За те же десятилетия преступлений на сексуальной почве зафиксировано: 0,6 тысячи, 3,1 тысячи, 14,4 тысячи. В пересчете на 100 тысяч населения – почти десятикратный рост![1]

За столь обильное цитирование статистических сводок прошу у читателя прощения. Но уж очень интересные выводы можно сделать на основании сих бесстрастных цифр. Количество убийств практически не возрастает в первое пореформенное время, но ползет в гору накануне Мировой войны и революции. С самых первых лет капиталистической перестройки и вплоть до социалистического взрыва 1917 года устойчиво и стремительно растет количество преступлений против собственности и преступлений, связанных с неуправляемой агрессией. Российское общество становится все более агрессивным, все меньше ценятся в нем принципы неприкосновенности личности и имущества, рушатся устои общественной нравственности. Происходит криминальная «раскачка» общества изнутри. В итоге – устрашающие цифры 1909–1913 годов. К этому времени ценность человеческой жизни уменьшилась втрое, сексуальная агрессия и агрессия против личности возросла в десять раз, захват чужой собственности с применением насилия стал в пятнадцать раз более распространенным явлением. Понятно (по крайней мере, в аспекте социальной психологии), почему за этим последовал и 1917 год, и 1918-й, революция и Гражданская война, бандитизм, «красный террор» и экспроприации. В Петербурге, самом динамичном, самом передовом городе империи, все означенные процессы шли быстрее, чем в целом по стране. Отчасти поэтому ему и суждено было стать городом трех революций.

Блатные университеты

С ростом преступности явно не справлялась российская пенитенциарная система. Да и не могла справляться: неповоротливая, не поспевающая за временем, она (тогда, как и сейчас) страдала двумя пороками – безвольной мягкостью по отношению к тяжким преступлениям и тупой бессмысленностью наказаний. Хотя Уложение о наказаниях предусматривало и смертную казнь, и длительные сроки каторги (вплоть до пожизненной), но на практике суд очень редко давал даже кровавым убийцам больше 10 лет каторжного срока. Данные судебной статистики свидетельствуют, что лишь 4–8 % осужденных по уголовным статьям отправлялись в каторжные работы; еще около 30 % отбывали различные (в основном небольшие) сроки ссылки в «отдаленных», «не столь отдаленных», «весьма отдаленных местах» или сроки заключения в работных домах, арестантских ротах, исправительных заведениях (что было несравненно легче каторги).

Что касается «политических», то они чаще всего отделывались двумя-тремя годами не слишком тягостной ссылки «в не столь отдаленные места Сибири». Типичный пример – Владимир Ульянов: за создание революционной организации «Союз борьбы за освобождение рабочего класса» и за активнейшую антиправительственную деятельность получил три года ссылки в благодатный край – на юг Енисейской губернии, в богатую деревню Шушенское. Несколько хуже приходилось революционерам, осужденным по уголовным статьям. Например, Иосиф Джугашвили (партийная кличка Коба) за участие в «экспроприации», то есть попросту в ограблении банка ради дела революции, был сослан на поселение в суровые и «весьма отдаленные места» – в Туруханский край. При этом осужденные по политическим статьям не имели права в ссылке работать, но зато получали бесплатное жилье и скромное денежное содержание. В чем состоял смысл таких наказаний и каких результатов ожидало от них государство – непонятно.

Но и самая суровая мера наказания для уголовных преступников – каторга – не только не способствовала исцелению общественных язв, а скорее вела к распространению настроений антиобщественных, вплоть до революционных. Как отметил еще Достоевский, главное мучительство на каторге заключалось в бесцельности и бессмысленности каторжного быта, каторжной работы, каторжной системы отношений. Этот вид наказания был тяжек: достаточно вспомнить, что еще в 1870-х годах осужденные должны были пройти бо´льшую часть пути до «весьма отдаленных мест» в кандалах, пешком, по Сибирскому тракту, убийственные качества которого описал Чехов («Из Сибири»). Впрочем, транспортировка морем, в раскаленных и душных трюмах пароходов, через тропики и экватор, была немногим лучше пешего этапа. Но сии муки и тяготы никого не вели к исправлению. На самой каторге осужденных медленно убивали – нравственно и физически – нудная и бессмысленная работа, унизительные телесные наказания (давно отмененные «на воле», они применялись к осужденным вплоть до революции 1905 года), произвол развращенной администрации, верховенство отпетых головорезов-уголовников, голод, грязь, вши и прочие прелести, изображенные репортером Власом Дорошевичем в сборнике документальных очерков «Сахалин».

Дорошевич, почти три года изучавший быт Сахалинской каторги, подметил особенности каторжного менталитета, родственные мировоззрению революционеров: безбожие как следствие озлобленности против общества и примитивный материализм, доходящий до цинизма. Один из персонажей его книги, убийца, повинный в гибели пяти человек, вполне в духе большевистского «воинствующего атеизма» говорит: «Я в Бога не верую, я – по Дарвину…» Другой, грабитель, пообразованнее, развивает мысль: «ТАМ – ничего нет. И души нет. 〈…〉 Я нарочно убивал собак, чтобы посмотреть… Что человек помирает, что собака – все равно». И к пришедшему в каторжный барак священнику отношение «чисто в натуре» большевистское: «Тут священное поёшь, – жалуется Власу Михайловичу священник, – а рядом на нарах непотребные слова, хохот, каждое твое слово подхватывают, переиначивают, кощунствуют… Ишь – кричат – долгогривый, гнусить сюда пришел».

Уголовно-каторжное мироощущение – ожесточенное, разрушительное, отрицающее смысл насущного социального бытия, – бесспорно, повлияло на формирование идеологии «борцов революции». Условий для этого было предостаточно: одни и те же – для уголовников и «политических» – дома предварительного заключения, пересыльные тюрьмы, этапы, поселения ссыльных… Да и сама каторга: те «товарищи» из подпольных организаций, которым посчастливилось заслужить ее кандалы, становились в революционной среде «законодателями мод». Тюрьма, каторга и ссылка стали мировоззренческими университетами для будущих анархистов, эсеров и большевиков.

Формируя антиобщественную идеологию, тюремно-каторжная среда способствовала росту самосознания преступного мира и созданию его собственных структур – зародышей организованной преступности. Одним из признаков образования в России таких социальных структур стало появление уголовного жаргона. Впрочем, зародился он на воле: в середине XIX века в среде офеней – бродячих торговцев, не брезговавших мелким жульничеством, – уже бытовал свой язык, именуемый «мазовецким» (от слова «маз» – «приятель, пацан, браток»). В конце XIX века этот термин был вытеснен словом «товарищ». Влас Дорошевич пишет: «„Товарищ“ – на каторге великое слово. В слове „товарищ“ заключается договор на жизнь и смерть… Даже письма пишут не иначе как „Любезнейший наш товарищ“, „Премногоуважаемый наш товарищ“».

Уголовный жаргон оказался живучим и очень подвижным явлением. Постоянно меняясь, трансформируясь сначала в предреволюционную «блатную музыку», потом в гулаговскую «феню», наконец в постсоветский бандитский говорок, он оказал немалое влияние на современный русский литературный язык: можно привести примеры прочно вошедших в него уголовных жаргонизмов дореволюционного происхождения: «барахло» и «бушлат», «братва» и «гопник», «волынить» и «засы´паться», «жулик» и «пацан», «стрематься» и «тырить»…

Уголовная лексика активнейшим образом проникала и в речь революционеров, участников подпольных организаций, появившихся в 1860-х и умножившихся в 1870-х годах. Впрочем, удивительного здесь ничего нет: революционеры-конспираторы, как и профессиональные преступники, нуждались в собственном языковом коде. Пресловутое «товарищ», обретая новое значение, перекочевало из языка каторжников в лексику революционеров и стало в их среде почетным обращением своего к своему:

                   Наше слово гордое «товарищ»
                   Нам дороже всех красивых слов.

По этой же причине уголовно-сентиментальное обращение «браток», «братишка» и производный термин «братва» так удачно переплелись с революционно-социалистическим понятием всеобщего «братства». В годы Гражданской войны «братками» называли себя представители передового отряда революции – красные матросы. А в песне про 1-ю Конную пели: «Буденный, наш братишка…» Кстати, 1-я Конная в 1919–1920 годах прославилась своими бандитскими эскападами, пожалуй, больше, чем военными победами.

Преступление и… оправдание

Между революционной и преступной средой, конечно же, есть важное различие: цель действий. Альтруистическое и фанатичное служение идее «светлого будущего», достигаемого в революционной борьбе, – и эгоистическое стремление к сытой и веселой жизни любой ценой. Впрочем, и тут пропасть не так уж непреодолима: вспомним гедонизм социалиста-революционера Азефа или стяжательство религиозного коммуниста Гапона. Отметим и тот факт, что и преступная среда время от времени рождала веселых Картушей и благородных Робин Гудов, идейных борцов против частной собственности и спокойного сна обывателей. И уж в чем точно сходились преступники и борцы за светлое будущее – так это в стремлении скрыть пружины и механизмы своей деятельности от глаз общества, создать тайные организации с жесткой дисциплиной и далеко манящей стратегией.

Исторический параллелизм: подпольные революционные партии и преступные синдикаты начали появляться в России практически одновременно: в 1860–1870-х годах. «Нечаевское дело» – суд над первой в России подпольной конспиративной революционной организацией – почти совпадает по времени с «делом червонных валетов», в ходе которого, тоже впервые, была разоблачена разветвленная преступная сеть, орудовавшая в крупнейших городах империи. Даже количество подсудимых в обоих процессах примерно одинаково: около полусотни. Увы, это было только начало. В последующие десятилетия и революционное подполье, и криминальные сообщества стремительно растут вопреки усилиям властей.

4 апреля 1866 года отставной студент Дмитрий Каракозов покусился на жизнь царя-освободителя у ворот Летнего сада. 24 января 1878 года девица Вера Засулич стреляла в петербургского градоначальника Ф. Ф. Трепова, тяжело ранив его. Эти два события знаменуют начало целой эпохи в истории «одной шестой части суши»: эпохи политического террора. С тех пор террор – «сверху» или «снизу», «красный» или «белый», замешенный на идейном, национальном или религиозном фанатизме – был и остается ключевым механизмом решения социально-политических вопросов: в царской России, в СССР, на постсоветском пространстве.

Волны террора то накатывали на Россию, то временно отступали, унося трупы убиенных. Царь Александр II, его сын великий князь Сергей Александрович, премьер-министр Столыпин, министры Боголепов, Сипягин и Плеве, отставной министр Сахаров, градоначальники фон дер Лауниц, Клейгельс, Шувалов, генерал-губернаторы Бобриков, Вонлярлярский, губернаторы Богданович, Блок, Старынкевич и десятки других «столпов империи» пали жертвами революционного террора. Террор оказался непобедим по одной простой причине: общество одобряло его. Оправдывало нравственно. Точно так же, как присяжные – петербургские обыватели – оправдали Веру Засулич, вняв семинарскому красноречию адвоката Александрова и либеральным увещеваниям председателя суда Кони. Убийство стало вполне терпимым способом решения «проклятых вопросов». В 1906–1907 годах депутаты I и II Государственной думы придали политическому убийству легитимную санкцию, отказавшись принять резолюцию, осуждающую революционный террор. В 1917 году террор в обличье солдат и матросов, жгущих костры вокруг Смольного, захватил власть; в 1918 году террор был возведен в ранг государственной политики; в сталинские годы стал нормой жизни. И после мнимой смерти в «оттепельные» и «застойные» годы политический террор воскрес при распаде СССР, явился во втором своем пришествии, сопровождаемый двумя спутниками: религиозным фундаментализмом и откровенным уголовным бандитизмом.

Устрашающее нарастание масштабов действий террористов в наши дни, достигшее апокалиптической жути на Дубровке и в Беслане, объясняется теми же причинами, что и «преступление и оправдание» Засулич. Причина первая: в обществе много скрытых влиятельных сил, готовых любыми средствами уничтожать врагов, соперников, а заодно и случайно подвернувшихся прохожих ради своих корыстных интересов. Причина вторая: общество не осуждает человекоубийство безоговорочно, а относится к нему как к необходимому злу (это в лучшем случае), а бывает, что и требует и жаждет его как проявления высшей справедливости. Все это заставляет задуматься: а точно ли закончилась революция, совершившаяся девяносто лет назад, или она продолжается до сих пор, лишь сменив идеологически выдержанные красные одежды своих «братишек» на малиновые пиджаки бандюганов 1990-х годов да на камуфляжную форму и маски террористов нового тысячелетия?

Начало безумия

Психологи знают: у многих проявлений девиантного поведения, как и у многих видов криминала, есть сезонные подъемы и спады. Самоубийства, злодеяния маньяков и вообще преступления, обусловленные душевной неуравновешенностью, совершаются чаще всего весной. Число ограблений и прочих преступных деяний, совершенных с применением насилия, возрастает к концу осени. История революционного экстремизма в России – особенно в Петербурге, главном паровом котле российской революционности, – тоже показывает два ярко выраженных сезонных максимума: поздняя осень и ранняя весна. Почему-то эти времена года способствуют активизации авантюристов-властолюбцев, выплеску фанатизма террористов-одиночек, освобождению разрушительной энергии народных масс.

В сумрачное октябрьско-ноябрьское питерское предзимье осуществилась бо´льшая часть дворцовых переворотов XVIII века. Тем же хмурым временем года, в продолжение доброй старой традиции, датируются и крупнейшие выступления революционных масс в 1905 и 1917 годах. Судьбы сильных мира сего уязвимее всего весной. Император Павел, как известно, был убит заговорщиками в ночь с 11 на 12 марта 1801 года. Со второй половины XIX века февраль – начало апреля обретают статус «бархатного сезона» революционности. К этому времени года приурочены покушения Каракозова, Соловьева, Халтурина на Александра II, Млодецкого на Лорис-Меликова, убийства Боголепова Карповичем, Сипягина Балмашовым. Самое главное жертвоприношение эпохи – убийство Александра II народовольцами 1 марта 1881 года – тоже в этом ряду.

Холодной весенней ночью с 26 на 27 февраля (с 11 на 12 марта по новому стилю) 1917 года солдаты запасного батальона Волынского полка убили нескольких офицеров, захватили оружие и, взбунтовав товарищей-братков в соседних казармах, ранним утром высыпали на улицы имперской столицы. Революция началась с нарушения присяги и убийства. Правопорядок в столице был повержен за несколько часов, и то, что раньше именовалось преступлением, стало нормой жизни. Социальные, политические, экономические последствия Февральской революции описаны в учебниках истории. О том, какую роль в жизни революционного Петрограда играл преступный мир, известно куда меньше. А ведь при ближайшем рассмотрении выясняется, что подлинным хозяином города на многие месяцы сделался не Милюков и не Керенский, не Троцкий и не Ленин, а некий безымянный, плохо выбритый, сквернозубый, сутуловатый человек в серой шинели или черном бушлате, изъясняющийся на замысловатом диалекте, сплетенном из писарского красноречия, крепкого мата и «блатной музыки». Этот человек вовсе не обязательно солдат или матрос, хотя и хочет выглядеть таковым. Скорее всего, он не разделяет никакой идеологии, кроме идеологии грабежа и разрушения, но любит идейную фразу и на митингах громко кричит: «Даешь!» или «Долой!». На первых порах ему ближе всего партийные лозунги большевиков и анархистов. Ибо они осеняют убийство, насилие и грабеж высоким идейно-политическим благословением. Он – человек действия. В том, что он творит, криминал неотличим от политики. Впрочем, вожди Семнадцатого года, как «соглашатели», так и радикалы, подменили понятие «преступление» тревожно-безграничным «контрреволюция». Их политика, не стесняемая никаким законом, ни юридическим, ни нравственным, реализовывалась в формах, все больше смахивающих на широкомасштабную уголовщину.

Часть I
Кровь на мостовых

Февральская, радостная, уголовная

Криминальная подкладка демократической революции

С каких бы позиций мы ни оценивали политическое значение событий 1917 года, несомненно одно: они разрушили многовековой общественный уклад, подобно тому как при землетрясении неведомые подземные силы ломают мощные слои земной коры. Через образовавшиеся трещины рвется наружу огненная магма, сжигая все живое. Одним из главных цветов в пламени русской революции был угарный цвет криминала. На несколько лет преступление в России стало обыденным явлением, насильственное лишение собственности – государственной политикой, убийство – нормой жизни. Начало социальному безумию положила Февральская революция. О ее криминальной составляющей обычно упоминают кратко. Так, две-три фразы: мол, открыли тюрьмы, выпустили уголовников, сожгли окружной суд. На самом деле в те дни была под корень уничтожена вся правоохранительная система столицы; бесы преступного мира вырвались на волю.

Историческая справкаФевральская революция

Середина февраля 1917 года. Обстановка в Петрограде спокойная. Забастовка на Путиловском заводе и очереди («хвосты») у хлебных лавок не вызывают беспокойства властей.

22 февраля. Николай II отбыл из столицы в ставку в Могилёв, где в качестве главнокомандующего должен руководить подготовкой предстоящего наступления.

23–25 февраля. К забастовке путиловцев присоединяются рабочие других предприятий. По всему городу происходят политические манифестации, погромы магазинов, столкновения с полицией. Есть первые жертвы. Власти бездействуют.

26 февраля. Беспорядки приобретают угрожающий характер. Командующий Петроградским гарнизоном генерал С. С. Хабалов, выполняя приказ Николая II, выводит на улицу войска. Стрельба, десятки жертв. Войска ненадежны. К вечеру Хабалов отдает приказ увести солдат в казармы.

27 февраля. Около 7 утра начинается восстание в Волынском полку, затем в других частях гарнизона. Солдаты смешиваются с манифестантами. Улицы города во власти полумиллионной вооруженной толпы. К середине дня законная власть в городе ликвидирована. Депутаты Думы под давлением масс образуют в Таврическом дворце орган революционной власти – Временный комитет Думы. В нем главенствуют праволиберальные партии – конституционалисты-демократы (кадеты, лидер П. Н. Милюков) и «Союз 17 октября» (октябристы, лидер А. И. Гучков). Группа левых депутатов – социал-демократов (меньшевиков) и социалистов-революционеров (эсеров) – образует в том же Таврическом дворце Временный исполнительный комитет, задача которого – немедленно провести на заводах и в частях гарнизона выборы в Совет рабочих и солдатских депутатов.

28 февраля – 1 марта. Выборы проведены, образован Петроградский Совет. Тем временем Николай II отдает приказ направить в столицу войска с фронта для подавления революции и сам выезжает из Могилева в Петроград. По приказу командующего Северным фронтам генерала Н. В. Рузского царский поезд задержан и направлен в Псков. Туда же выезжают представители Временного комитета Думы Гучков и Шульгин. В течение дня идут переговоры между Николаем II, представителями военного командования и представителями Думы. Как генералы, так и депутаты требуют отречения государя. Движение войск на Петроград остановлено. В это же время Петроградский Совет издает «Приказ № 1 по армии и флоту», которым упраздняет воинскую дисциплину и ставит военное командование под контроль солдатских Советов. В Кронштадте и Гельсингфорсе при получении приказа вспыхивает матросский бунт. Убиты несколько адмиралов и офицеров.

2 марта. Николай II подписывает манифест об отречении от престола в пользу брата Михаила, предварительно утвердив полномочия правительства, формируемого Временным комитетом Думы.

3 марта. Сформировано Временное правительство преимущественно из кадетов и октябристов; председатель – князь Г. Е. Львов. Великий князь Михаил Александрович заявляет, что может принять державу только из рук всенародно избранного Учредительного собрания, то есть фактически отказывается от власти. Самодержавие в России свергнуто.

Пламя на Литейном

Описать все криминальное неистовство тех дней мы не беремся. Только несколько выразительных эпизодов, штрихов к картинке. Вот – разгром Дома предварительного заключения и Здания судебных установлений.

Об этом комплексе построек, занимавших почти полквартала между Литейным проспектом, Захарьевской и Шпалерной улицами, и о некоторых персонажах, его населявших, мы рассказывали в книге «Блистательный и преступный». Сейчас на этом месте возвышается мрачно-величественный Большой дом (УФСБ, в советское время – УКГБ) и его внутренняя тюрьма. В Здании судебных установлений помещались Петербургский окружной суд, судебная палата, кабинеты следователей, судебные и прокурорские архивы. К нему с тыла примыкал прямоугольный корпус Дома предварительного заключения (кратко – «допр»). Его стены видали многих революционеров, от бабушки революционного террора Веры Засулич до вождя мирового пролетариата Ульянова-Ленина. Ко времени Февральской революции, впрочем, камеры «допра» занимали почти исключительно уголовные подследственные, из известных политических тут был разве что один Георгий Хрусталев-Носарь, неудачливый председатель Петербургского рабочего Совета в октябре 1905 года, осужденный летом 1916 года за давний побег из ссылки и ожидавший в камере помилования от государя.

Рожденные метелями революционные беспорядки в Петрограде достигли опасного размаха к 25 февраля. Нерешительное военное командование наконец осознало, что надо усилить охрану мест заключения, вокруг которых волновался и шумел океан взбудораженной толпы. Почему-то в ней, в толпе, царило убеждение: тюрьмы столицы полны политическими заключенными, узниками вдруг ставшего ненавистным режима. И еще в толпе были убеждены: на крышах всех домов, и в особенности учреждений власти, расставлены тысячи пулеметов; царские сатрапы вот-вот начнут палить из них в народ. Всем было страшно и весело, хотелось куда-нибудь идти на приступ, кого-нибудь спасать, что-нибудь рушить.

В 1925 году в журнале «На посту» были опубликованы мемуары Ф. Куликова, надзирателя, проработавшего в «допре» 14 лет. 25–27 февраля 1917 года он находился по ту сторону зарешеченной границы, внутри «казенного дома», слышал нарастающий, накатывающийся на тюремную скалу рев уличного моря. Текст написан восемь лет спустя, но в нем чувствуется судорожное дыхание событий.

«25-го посты были значительно усилены; 26-го прибыл эскадрон кавалерии, 2 пулемета и батальон Волынского полка».

Власть, того не ведая, вкладывала голову в пасть зверя. Именно в казармах Волынского полка всего через каких-то 15–17 часов произойдет то, что сделает революцию необратимой: солдаты убьют офицеров, возьмут винтовки с патронами и, нацепив красные банты и ленты, выйдут на улицы города. За волынцами ранним утром 27-го последуют нижние чины других полков и частей гарнизона. Вполне возможно, что среди первых ночных бунтарей будут те самые солдатики, переминавшиеся с ноги на ногу во дворе «допра». Но и 26-го днем солдатская охрана уже была ненадежна. Она толпилась растерянно во дворе и в коридорах. Уйти – не уйти? Командиры раскисли совершенно. Улица шумела; нарастал гул в камерах.

«К 12-ти часам стало заметно, что караулы начинают таять; забрав винтовки, солдаты кучками уходили к себе в казармы (до вооруженного бунта осталось часов семь. – А. И.-Г.). К часу ночи ушла и кавалерия».

Утром 27-го бунт начался и стремительно разросся; по городу – стрельба; в дикой неразберихе – неожиданный приказ надзирателям и штатной охране: всем взять винтовки и построиться во дворе.

«Там в это время оставалось не более как человек 15 Волынского полка при одном офицере и помощник начальника Дома Николаев. За воротами и по Шпалерной шла перестрелка… Солдат увели защищать парадную дверь… Волынцы стреляли по своим однополчанам. Было двое убитых и один раненый…

– Повесят нас всех! – крикнул мне Николаев.

– Пусть повесят, – отвечал я, – но стрелять не будем.

Не прошло и десяти минут, как нас увели внутрь здания. Большинство надзирателей сейчас же бросилось бежать через проход к окружному суду; в проходе они побросали винтовки, револьверы и скрылись. Осталось несколько человек надзирателей, из тех, что не боялись заключенных. Через несколько минут грузовик-мотор стал напирать на ворота. Толпа осаждавших гудела в нетерпении; Дом отвечал ей из окна каждой камеры. Гудки автомобиля смешались с выстрелами и ревом тысяч голосов, но прочны ворота ДПЗ. Лишь после трех раз под дружным напором толпы они распахнулись. Под арку было брошено несколько ручных гранат».

Твердыня самодержавия пала в несколько минут. Двери камер тут же были распахнуты; в водоворотах коридоров и двора закружились: ничего не понимающий Носарь, несколько радостно-перепуганных сидельцев-революционеров и сотни, сотни бандитов, насильников, профессиональных воров, убийц, жуликов всех мастей. Началась расправа.

«Бросились искать начальника ДПЗ, но он еще с утра успел скрыться… Уголовники тотчас же бросились в цейхгауз к несгораемому ящику; начался грабеж. Сводили счеты с надзирателями, некоторых побили. А ночью были подожжены архив, канцелярия цейхгауза, прогулочный двор. Рядом пылал другой костер: горел окружной суд и судебная палата. Почти четыре дня зарево освещало улицы столицы».

Знаменитый адвокат Н. П. Карабчевский, живший неподалеку от окружного суда, на Знаменской (ныне улица Восстания), в своих воспоминаниях добавляет: «Сжигались судебный и прокурорский архивы. С опасностью для жизни бывшие в здании суда адвокаты спасали ценные портреты наших старейшин, украшавшие комнату совета присяжных поверенных». Эти куски материи, покрытые красками, казались им ценными; судебные дела и картотеки, заключающие в себе информацию о преступном мире огромного Петербургского судебного округа, не спасал никто. Можно представить, с каким песенным чувством смотрели ошарашенные свободой преступники на дым и пламень, в котором бесследно исчезали следы их злодеяний.

На каждом углу – Бастилия

«Власти, войско, полиция, – продолжает Карабчевский, – все, что призвано охранять существующий порядок, сдало страшно быстро». Другой очевидец и участник событий, либерал, депутат Государственной думы князь С. П. Мансырев, показывает на примере, как именно «сдало». «В вестибюле дворца (Таврического, где помещался „балаган“ революционной власти, Временный комитет Думы. – А. И.-Г.) уже часов в 10 вечера появился какой-то седовласый тип, на костылях, одетый в мундир поручика; он с помощью нескольких солдат привел человек 30 обезоруженных, но в форме жандармских и полицейских чиновников… Ни один вопрос: за что, при каких обстоятельствах были схвачены злополучные, задан не был; куда вести их – тоже никто не знал. Но толпа поняла по-своему… набросилась на приведенных и стала их неистово избивать кулаками и прикладами, так что некоторые из „врагов народа“ здесь же повалились замертво, а других вытолкали за дверь и куда-то действительно повели – судьба их осталась неизвестной».

По всему городу с людьми в жандармских и полицейских мундирах происходило одно и то же: их избивали и убивали, городовых топили в прорубях. За что городовых-то? Логически объяснить невозможно: какой-то яростный выплеск преступного инстинкта, бессмысленной ненависти к живому символу правопорядка. И вот интересно: полицейские почти нигде не оказывали сопротивления; как надзиратели «допра», они бежали, пытались скрыться черными ходами, срывая погоны и бросая оружие. Лишь в двух местах случилось обратное. На чердаке дома по Невскому проспекту, напротив Троицкой улицы (ныне улица Рубинштейна; по капризу истории именно с этого чердака через 80 лет произвел свои снайперские выстрелы убийца вице-губернатора Михаила Маневича), группа городовых, забаррикадировавшись, отстреливалась от наседавшей вооруженной толпы. На Шпалерной, в доме, расположенном прямо напротив Таврического дворца, где, захлестываемая волнами беспорядочно набегающих, взбудораженных толп, барахталась безвластная власть, 14 полицейских засели на верхнем этаже и пытались вести огонь из двух пулеметов. Их схватили, сволокли вниз и тут же в переулке расстреляли.

Про тех полицейских, которым повезло, кого не утопили в ледяной Фонтанке, не тюкнули из винтовки в подворотне, кому довелось быть «арестованными» и доставленными в Таврический дворец или кто сам прибежал туда, спасаясь от анархии, вспоминает В. В. Шульгин: «Жалкие эти городовые, сил нет на них смотреть. В штатском, переодетые, испуганные, приниженные, похожие на мелких лавочников, которых обидели, стоят громадной очередью, которая из дверей выходит во внутренний двор Думы и там закручивается… Они ждут очереди быть арестованными».

Революция, которую ее бестолковые апологеты нарекли «бескровной», сопровождалась систематическим и повсеместным истреблением и разгромом всего, что напоминало о законе и общественном порядке. Громили полицейские участки, громили Министерство внутренних дел, Градоначальство, Департамент полиции, Охранное и Сыскное отделение, музей вещественных доказательств и картотеки. Открыли камеры всех тюрем. Двойник огромного факела на Литейном, столб пламени и дыма взвился над старой, уже недействующей городской тюрьмой – Литовским замком, что на Офицерской улице (ныне улица Декабристов), угол Крюкова канала. Кроме вышеназванных пунктов охраны правопорядка, в ходе февральско-мартовских событий в Петрограде ни одно государственное здание, ни одно финансовое учреждение серьезно не пострадало. Зато на улицах города оказалось (по более поздним расчетам специалистов советского Угрозыска) около 15 тысяч пьяных от внезапной свободы уголовников.

К счастью, Петропавловка избежала участи Здания судебных установлений и Литовского замка. А ведь «на волоске висела».

1 (14) марта по Таврическому дворцу пробежал тревожный слух: толпа бушует у входа в Петропавловскую крепость, собирается брать ее штурмом. Туда ринулся на автомобиле под красным флагом депутат Шульгин. В крепости он застал перепуганный насмерть гарнизон и растерянного старика-генерала. «Ведь вы же подумайте… Это же невозможно, чтоб толпа сюда ворвалась… У нас царские могилы, потом монетный двор, наконец, арсенал… Мы не можем… Мы должны охранять…»

Шульгин. Скажите, пожалуйста, у вас есть арестованные – политические?

Комендант. Нет… Нет ни одного. Последний был генерал Сухомлинов… Но и он освобожден…

Шульгин. Неужели все камеры пусты?

Комендант. Все… Если желаете, можете убедиться…»

Шульгин выбежал из крепости, кое-как уговорил, успокоил толпу, она вроде бы поостыла. Но на следующий день – к Шульгину от Петропавловки гонец: «Там неблагополучно… Собралась огромная толпа… Тысяч пять… Требуют, чтобы выпустили арестованных» – «Да ведь их нет…» – «Не верят… Гарнизон еле держится… Надо спешить…» Шульгин судорожно пишет записку коменданту: впустить представителей от толпы, предъявить пустые камеры. И посылает с нею депутатов Волкова и Скобелева, напутствуя их словами: «Господа, поезжайте. Помните Бастилию: она была сожжена только потому, что не поверили, что нет заключенных. Надо, чтоб вам поверили!»

К счастью, удалось. Устоял Петропавловский шпиль.

Неприкосновенность для уголовников

Ровно через год после той «буржуазной» революции и через четыре месяца после Октябрьской пролетарской, в феврале 1918 года, управляющий делами Совета народных комиссаров В. Д. Бонч-Бруевич получил докладную записку, составленную комитетом служащих Петроградского уголовного розыска. Ведомство сие, созданное в апреле 1917 года на месте стертого с лица земли Сыскного отделения, никоим образом не могло остановить дикую волну преступного насилия и грабежей; в записке объяснялось почему. В числе трудностей борьбы с уголовной преступностью «первое место должны занимать разгром и сожжение в первые дни революции архивов, музея, регистрационных и дактилоскопических карт на уголовный рецидив, а также альбомов фотографических снимков. Вторым, неменьшим условием в этом отношении была ошибка освобождения одновременно всех уголовных преступников с мест заключения… Третьим условием… оказалась слабость репрессий и отмена изоляции столицы от уголовного рецидива. Четвертым условием является огромный наплыв в столицу уголовных преступников из Прибалтики и польских губерний вследствие эвакуации оттуда мест заключения и других причин, связанных с боевыми фронтами. Наконец, пятым условием должно признать отсутствие правильно организованной наружной и внутренней охраны столицы, как на улицах, так и в домах».

Тут в каждую фразу нужно вдуматься. А вдумаешься – и волосы становятся дыбом. Начнем с последнего. Февральская революция уничтожила старую патрульно-постовую и участковую службу и не создала ничего взамен. Стихийно возникшая в первые послереволюционные дни милиция была явлением весьма жалким: что-то вроде добровольной народной дружины советского времени. Практически безоружная, плохо организованная, состоявшая из добровольцев-энтузиастов, которым к тому же не платили ни копейки, она никак не могла противостоять даже мелкому уличному криминалу, не говоря уже о серьезной организованной преступности. А тут – «освобождение одновременно всех уголовных преступников», «огромный наплыв» их да плюс «слабость репрессий»… Преступный мир быстро оценил ситуацию и начал действовать нагло, почти в открытую.

Оказавшийся неожиданно для всех (и в первую очередь для самого себя) комиссаром Петроградской стороны народный социалист А. Пешехонов немедленно столкнулся с отъявленным криминалом, легко и радостно обрядившимся в пурпурные ризы «свободы на баррикадах». «Превратившись в революционеров, воры и мошенники усердно занялись, в частности, обысками», – писал он в своих воспоминаниях лет через пять. «Возбужденные солдаты группами и даже толпами врывались в квартиры… К ним-то и примазывались, а иногда и натравливали их воры, грабители и всякие другие проходимцы. Воры и грабители очень скоро осмелели и начали уже самостоятельно производить „обыски“. Наш комиссариат накрыл как-то занимавшуюся этим шайку… Захватить удалось только двоих из них, на квартире же было найдено до десятка ружей, свыше 60 очищенных кошельков и бумажников и множество ценных вещей». Разумеется, таких шаек по городу шуровали десятки.

Но те двое, что были захвачены добровольцами из пешехоновского комиссариата (довольно-таки призрачного и эфемерного органа власти), едва ли получили заслуженное наказание. Наказывать и доказывать вину было некому. Да и нечем: в пожаре на Литейном сгорели архивы суда и прокуратуры; полицейские картотеки, личные дела рецидивистов, архив Сыскного отделения, его же фототека (первая в России, добросовестно собираемая более сорока лет, со времен легендарного сыщика Дмитрия Путилина) – весь этот ценнейший инструментарий борьбы с преступностью был разгромлен в первые дни революции, когда толпа (революционеров, «граждан» или уголовников?) громила здание Департамента полиции на Фонтанке, дом № 16. Удивительно, до чего методично в ходе этого погрома были разорваны, утоплены или сожжены материалы, которые так или иначе могли быть использованы в оперативно-разыскных и следственных мероприятиях, могли повредить криминальной свободе. Фотографии, сделанные в комнатах Департамента полиции и Сыскного отделения в те дни, производят неизгладимое впечатление: поломанная мебель, развороченные шкафы, разбитые стекла и всюду – бумажки, бумажки, бумажки…

Ту же картину можно было видеть во всех районах города. Независимый наблюдатель, американский посол Д. Р. Фрэнсис, писал: «Полицейский участок через три дома от здания посольства (на Фурштатской улице) подвергся разгрому толпы, архивы и документы выбрасывались из окна и публично сжигались на улице – и то же самое происходило во всех полицейских участках города… Солдаты и вооруженные гражданские лица преследовали полицейских, разыскивали их в домах, на крышах, в больницах». Конечно, стихия народного бунта; но невозможно отделаться от мысли, что документы, фотопортреты, отпечатки пальцев уничтожались обдуманно, целенаправленно.

Господь лишил их разума…

Временное правительство, вялое и никчемное, делало, кажется, все, чтобы хаос и анархия царствовали в столице и в стране. Некоторые его действия поражают своей абсурдной трагикомичностью. В первые же дни своего существования оно особым постановлением сняло со всех без разбору заключенных – карманников и убийц, хулиганов и насильников, выпущенных революцией из питерских тюрем, – всякие подозрения и обвинения и предписало местным властям выдавать им свидетельства неприкосновенности и об отсутствии данных для их преследования. Спустя несколько дней появился уникальный документ, подписанный помощником градоначальника. Комиссарам районов предписывалось регистрировать освободившихся уголовных заключенных, являющихся в комиссариаты, и «выдавать им удостоверения, подтверждающие их явку и обязывающие их явиться в места, которые будут указаны особым объявлением Петроградского общественного Градоначальства». Можем себе представить: толпы воров и убийц, должно быть, тут же добровольно пришли и выстроились в очередь к окошкам комиссариатов за подобными удостоверениями!

Бумага сия родилась в лоне новообразованной структуры власти. Смутно помня, что за ситуацию в Петрограде кто-то должен отвечать, одуревшие от сутолоки, митингов и табачно-махорочного дыма «граждане министры» посовещались и назначили «общественного градоначальника» – профессора медицины Юревича. За всю историю города это первый и последний градоначальник, коему вместо должностной присяги зачлась клятва Гиппократа. О деятельности профессора тот же Пешехонов отзывается мимоходом: «Мы на Петроградской стороне ни разу ни в чем не ощутили, что эта власть появилась, что она существует». Через некоторое время Пешехонов отправился к «шефу», чем немало удивил последнего: «Для Юревича было совершенной новостью, что существуют какие-то комиссариаты. Он очень заинтересовался моей информацией». Добрый доктор, по-видимому, от всей души хотел сделать что-нибудь общественно полезное. «Спустя несколько дней я получил телеграмму, – продолжает Пешехонов, – которой градоначальство требовало сообщить ему, сколько письмоводителей, паспортистов, регистраторов и других служащих прежних полицейских участков находится теперь на службе в комиссариате… Господи! Неужели же они там до сих пор не знают, что полицейские участки в первую же ночь были разгромлены и все их служащие не только разбежались, но и попрятались?!» Добавим, что многие сотрудники полиции, в первую очередь сыскной, просто бежали из Петрограда, опасаясь смертельных встреч со «знакомыми» уголовниками. Не знал этого гражданин Юревич. И вообще он мало что знал о деятельности правоохранительной системы.

Хаос между тем нарастал стремительно. 10 марта своим декретом Временное правительство упразднило Департамент полиции, но это была лишь констатация свершившегося факта. Вместо него учреждалось Временное управление по делам общественной полиции; оно просуществовало три месяца и в июне было преобразовано в Главное управление по делам милиции и по обеспечению личной и имущественной безопасности граждан. За этими длинными витиеватыми названиями ничего не скрывалось. Разогнанная полиция не возродилась, вновь создаваемая милиция представляла собой нечто жалкое и бессмысленное и уж чего-чего точно не могла сделать, так это обеспечить «личную и имущественную безопасность граждан».

Действия Временного правительства в этих условиях являют собой картину прогрессирующего революционного маразма. Поставив во главе города доброго Айболита – Юревича, оно поручило возглавлять городскую милицию говорливому либералу, адвокату Н. В. Иванову. В том и в другом случае руководствовались соображениями «идейного соответствия». Об Иванове информированный мемуарист З. С. Кельсон сказал как отрезал: «Никаким авторитетом ни у своих подчиненных по Управлению, ни у комиссаров, ни у начальства не пользовался». Иванов занимал кабинет в доме № 2 по Гороховой улице, в помещении Градоначальства, всего четыре месяца. 29 октября большевистские комиссары выгнали адвоката вон, и он, как призрак, канул в политическое небытие.

В своем революционном рвении, следуя за настроениями толпы, Временное правительство запретило чинам старой царской полиции поступать на службу в учреждения новой власти. Все сколько-нибудь опытные кадры были вышвырнуты из правоохранительной сферы. Набирали туда кого попало: сначала добровольцев, потом пытались ввести обязательную милицейскую повинность. Функция борьбы с невероятно умножившимся криминалом возлагалась на рядового обывателя. При этом ни денег, ни оружия, ни транспорта, ни даже мало-мальски приличного помещения для «милицейских» новая власть найти не могла, а точнее, занятая исключительно политической демагогией, и не искала. К тому же, в соответствии с Положением от 17 апреля 1917 года, городская милиция находилась в ведении и подчинении местных органов власти; но в этом звене управления царила путаница и неразбериха. Старые земско-городские управы, новые революционные комиссариаты и рабочие Советы существовали параллельно, действовали независимо, враждовали между собой и всячески мешали друг другу. В Петрограде установилось даже не двоевластие, а четырехвластие: Временное правительство пыталось управлять городом через «общественного градоначальника» Юревича; Городская дума сохраняла полномочия и остатки куцей власти; на местах, в районах, стихийно возникали комиссариаты, о деятельности которых ничего не знали ни в Градоначальстве, ни в Городской думе; наконец, рабочие Советы и солдатские Комитеты ни в грош не ставили всех «бывших» и «временных» и на шумных собраниях решали вопрос: подчиняться им правительству, Петросовету или действовать самостоятельно. При Советах еще в марте стали образовываться отряды альтернативной рабочей милиции. С городской милицией они враждовали и иногда перестреливались.

О состоянии сил революционного правопорядка можно судить со слов Пешехонова: «Нами уже была создана милиция. Похвалиться ею мы, конечно, не могли. Это были добровольцы, несшие службу совершенно безвозмездно, недостаточно дисциплинированные и к делу совершенно непривычные… Кое-как мы при помощи нашей милиции справлялись с делом и как будто без особого ущерба для безопасности граждан (курсив мой. – А. И.-Г.)… Вдруг узнаю, что на улицах, кроме нашей, появилась еще какая-то милиция. Начались недоразумения, и дело легко могло дойти до столкновений».

Поначалу «временные» вообще не думали о систематической борьбе с преступностью, полагая, что она, как порождение проклятого царизма, сама собой исчезнет под живительными лучами свободы. Лишь в середине апреля, когда, по весеннему теплу, уличные и квартирные грабежи захлестнули столицу, вспомнилось о необходимости создания каких-то структур, способных вести борьбу на этом фронте, не предусмотренном февральско-мартовскими демагогами. 16 апреля Юревич подписал распоряжение об образовании в Петрограде Уголовной милиции уже не на добровольно-бесплатной, а на регулярной основе. Ни материальной базы, ни необходимого штата, конечно же, не дал. Даже помещение, выделенное грозной структуре, – несколько комнат в доме на углу Гороховой и Большой Морской – оказалось настолько непригодным, что сыщики не знали, как поскорее убраться оттуда, и, покочевав по городу, в феврале 1918 года вернулись в родные стены бывшего Департамента полиции, на Фонтанку.

Впрочем, и там просуществовали недолго. Советская власть переместила это подразделение, именовавшееся теперь Уголовным розыском, в тесное и неприспособленное помещение на площади Лассаля (бывшей Михайловской, ныне – площадь Искусств). Года три Угрозыск футболили по разным ведомствам: ревсуды, Наркомюст, Наркомвнудел, губмилиция. Лишь с 1922 года республика пролетарской диктатуры повела наконец серьезную и вдумчивую борьбу с преступностью, успевшей невероятно умножиться за годы революционной анархии. На углах улиц снова появились постовые милиционеры – замена исчезнувших 28 февраля 1917 года городовых; по квартирам стали наведываться участковые; агенты Угрозыска принялись выслеживать бандитов и время от времени вступать с ними в настоящие сражения; был восстановлен криминалистический музей, возрождены архивы и картотеки, создана школа для обучения милиционеров сыскному делу… Словом, восстановлено то, что было бессмысленно и бездумно разрушено в три-четыре дня. Кстати, разместилось губернское милицейское управление на Дворцовой площади, переименованной в площадь Урицкого, в здании Главного штаба. О стены сей твердыни имперской государственности в Семнадцатом году разбивались волны бесчисленных митингов, бурливших на площади, под благословляющей десницей ангела Александровской колонны. Такое месторасположение органов правопорядка можно считать в какой-то степени символичным.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Статистические данные приводятся по изданию: Миронов Б. Н. Преступность в России в XIX – начале XX века // Отечественная история. 1998. № 1.

Вернуться