Селина Катрин
Анатомия страсти на изнанке Тур-Рина. Том 2

Глава 1. Наследство Вэл’Массара

Эстери Фокс

Не думать. Не думать об этом напыщенном цварге с харизмой звезды-магнитара и пальцами, от которых я кончала прошлой ночью раз за разом! Второй раз в жизни он меня поимел – и снова так, что я осталась одна. Как дура! Как в тот раз, в Храме Фортуны – с ребёнком под сердцем и чётким пониманием, что больше нельзя верить никому.

Кассиан Монфлёр.

Блестящий, убедительный, лживый, без стыда и совести… Мастер иллюзий, политик с лицом святого, телом бога и нутром прожжённого хищника! Он смотрел на меня, когда я выплеснула ему в лицо правду, с такой грёбаной искренностью, что на миг я чуть не поверила!

Чуть-чуть. Буквально на терцию.

Блестяще сыгранное изумление! Мои аплодисменты! Как можно не узнать женщину, которой однажды промыл мозги? Которую трахал всю ночь напролёт? Чью жизнь испоганил так ловко, что я годами не могла даже смотреть на мужчин и всякий раз покрывалась ледяными мурашками при виде цваргов: а вдруг это он?!

И вот Монфлёр всё же вновь появился в нашей с Леей жизни.

Стоило сообщить, что я всё знаю, как между нами натянулся зрительный канат – чёткий, как световой луч в межпланетном пространстве. Его разорвали первые вспышки. Репортёры закричали, ослепили… Я коротко выдохнула – будто кто-то отвёл прицел, и теперь можно больше не смотреть в глаза тому, кто снова воткнул в меня клинок.

«Эстери, неужели ты думала, что такой высокопоставленный мужчина, как Кассиан Монфлёр, стал бы рисковать своей жизнью ради чужого ребёнка? Да ещё до результатов анализов крови было понятно: он в курсе, что она его дочь, и объявился с целью вернуть своё! Цварги – собственники!» – било набатом в ушах.

Я думала, что Хавьер опасен… Как же жестоко я заблуждалась! Кассиан – вот кто действительно опасен! Тот был всего лишь психопатом, и я понимала, чего от него ожидать, а этот – тщательно продуманный мерзавец в овечьей шкуре, политик, чтоб его! Идиотка. Какая же я всё-таки идиотка… В тот миг, когда я узнала, что он сенатор и член Аппарата Управления Цварга, надо было разворачиваться и бежать без оглядки. Я же всегда так поступала! Видела влиятельных мужчин – и бежала. Как всего за одну ночь он разжижил мои мозги до такой степени, что я потеряла чувство самосохранения?!

Я резко развернулась и, стуча каблуками по мелким лужам, бросилась в «Фокс Клиникс». Не будь Лея в таком ужасном состоянии, не лежи она в медкапсуле, я бы сейчас уже стремительно собирала чемоданы. Волны страха накатывали одна за другой: у Кассиана Монфлёра есть деньги и власть, он теперь имеет все козыри на руках, он даже точно понимает, что Лея больше цваргиня, чем эльтонийка… Он в любую секунду может отнять её у меня.

В голове сам собой всплыл диалог:

«У вас совесть есть?»

«Пересаживали, оказалось, несовместимость по резус-фактору».

А ведь этот гад предупрежда-а-ал… Издевался!

Слёзы жгли глаза. Но я позволила только одной скатиться – чтобы тут же смахнуть её ладонью. Остальные застряли внутри. Солёные, злые, обжигающие. Я не имела права рыдать из-за этого монстра.

Стоило вернуться клинику, как я буквально у входа столкнулась со взволнованной Софи. Ох, вечно она под ногами крутится.

– Сенатора Монфлёра дальше порога не пускать, если заявится – сообщить мне сразу же, – рявкнула я.

Та понятливо закивала, но вместо того, чтобы завалить меня кучей вопросов о мужчине – а я по глазам видела, ей хотелось! – огорошила:

– Босс! Пока вас не было, мне тут юристы звонили…

– И? – Я направилась в ординаторскую, чтобы поменять намокший под мелким дождем халат.

– Тиарейн Вэл’Массар умер этой ночью.

В первую секунду до меня не дошло. А потом… я замерла как вкопанная.

«У меня редкая форма фибросистемного распада. Ксаттарийская деструкция тканей. Мой мозг ещё стабилен. Личность сохранена. Но телу осталось не очень много. Часть моих органов будет пригодна и после смерти. Некоторые – в идеальном состоянии».

– Он завещал своё тело вам, леди Фокс, – сказала Софи, отводя взгляд и явно чувствуя себя неуютно. – В момент смерти рядом с ним находились профессиональные сиделки, его сразу же поместили в специализированный портативный контейнер и… послали нам. Собственно, господин Вэл’Массар… то есть его тело прибыло к заднему входу. Что с ним делать?

Голова разболелась, я чувствовала, как на меня валятся и валятся новые проблемы, словно кто-то распахнул шлюз в безвоздушный космос и впустил хаос. Я сбросила туфли и медленно опёрлась на дверной косяк ординаторской. Холодная ткань халата противно прилипла к запястьям.

– У нас ведь нет морга… – тихо произнесла Софи.

Ну да, я всегда дорожила своей репутацией, и смертельные исходы у нас – редкость. Опять же, если гуманоид был болен настолько, что не мог выкарабкаться, то мы вызывали планетарную службу и представителя Системной Полиции, а тут хранить надо…

– Давай в лаборантскую, – немного подумав, сказала я.

– Хорошо, – помощница с готовностью и, как мне показалось, облегчением согласилась. – Вам бы поспать, босс, фактически вторые сутки на ногах. Ваша дочь в стабильном состоянии в медицинской капсуле. Никаких срочных дел больше нет, всё остальное потерпит сутки точно.

Я рассеянно кивнула.

– Да-да, сейчас переоденусь в сухое и поеду домой.

Не успела я договорить, как ординаторскую внезапно залило алым пульсирующим светом. Сирена завыла так резко, что буквально разрезала виски. На электронном табло, установленном у двери, вспыхнул код: «3.19/1».

«Дробь один» означало высший приоритет, пациент находится при смерти. Времени – считанные секунды. «3.19» – номер палаты.

Я вылетела из ординаторской как была – босиком и в мокром халате, даже не вспомнив о сменной обуви. Пока бежала по коридору, сердце бешено билось в груди, уже прокручивая список пациентов, у кого могли быть осложнения. В эту ночь после перестрелки к нам поступило множество цваргов: кто-то с ранениями от бластеров, кто-то просто с обширными ожогами, был один с переломами. Что могло пойти не так?! У них же фееричная регенерация! Думай, Эстери, думай!

У цваргов относительно «сложная» кровь, многим пришлось доливать условно-универсальную… Неужели это несовместимость донорского материала? Гипоксия, шок, отторжение?

Лифта ждать не стала – он медленный – бросилась на лестницу. Софи еле поспевала за мной. Первый этаж, второй, третий… Теперь палаты – первая, вторая… восьмая… девятнадцатая! Около входа уже толпился весь медперсонал «Фокс Клиникс». Медбратья и сестры шарахнулись, когда я, не снижая скорости, влетела в девятнадцатую.

И только тогда поняла: пациент не цварг.

Всё было гораздо хуже.

Мониторы пищали как бешеные. На койке лежал Корри. Тело билось в конвульсиях, глаза открыты, но не видели – зрачки расширены, взгляд стеклянный, мимо реальности, кожа – цвета пепельного серебра, а жабры встопорщены и отливали кровавым багрянцем.

Оливер и Джорджио были уже здесь и вовсю спасали жизнь маленького мальчика. Синие вены миттара были вздуты – введены три катетера, а от шейного уже отходила линия к аппарату экстренного насыщения крови кислородом. На грудной клетке – сенсоры контроля сердечного ритма, экран лихорадочно вырисовывал срывающиеся пики. Доки ввели трубки и натянули дыхательную маску, но по показателям на подключённом к Корри компьютере было видно: этого недостаточно.

– Ну вот и всё, – сообщил Джорджио, поправляя одну из дыхательных трубок. – Мальчонка скоро очухается. Ему бы только жабры смочить…

– Какой «всё»?! – рявкнул на него обычно спокойный Оливер. – Жабры и так взяли на себя слишком много функций. Оксигенация ниже критической, сосуды сжимаются, мы теряем его. Лёгкие отказывают!

– Ну тогда предлагаю его под воду целиком, – огрызнулся Джорджио. – Тогда он полностью перейдёт на жаберное дыхание, и всё будет в порядке.

– Тогда он навсегда потеряет лёгкие!

– Зато будет жить!

– Он никогда не выберется из воды!

– Да плевать я хотел, главное, чтобы этот малый сдох не в нашу смену! Госпожа Фокс голову оторвёт!

– Госпожа Фокс будет в бешенстве, если пациент лишится лёгких!

– Госпожа Фокс будет в бешенстве, если вы решите здесь что-то без согласия ближайшей родственницы пациента, – вмешалась я, и оба дока мгновенно замолчали и обернулись ко мне. – Где Матильда? – добавила я в полнейшей тишине под тревожное мигание компьютера.

– Босс! – изумлённо выдохнул Джорджио. – Вы всё не так поняли, я о репутации клиники заботился…

Я подняла ладонь, останавливая поток речи. У нас слишком мало времени, и что-то решать надо уже сейчас. Оливер бросил взгляд на пациента, затем на меня, сглотнул.

– Мальчик приехал в клинику сам… в одиночестве. Как только узнал, что с его бабушкой что-то случилось.

У меня запульсировало в висках. Ну конечно… Матильда тоже была в этой мясорубке, но выбралась раньше Леи и Кассиана, и я как-то забыла поинтересоваться, что с ней…

– Где Матильда? – повторила вопрос.

– Она в глубоком сне на процедуре заживления кожных покровов. Получила сильные ожоги, а для представителя полуводной расы сухая кожа, сами понимаете, – пробормотал Оливер, неловко взлохмачивая волосы.

– Сколько будить? Чтобы точно пришла в сознание? – перебила я.

– Минут семь-десять. – Ведущий хирург поджал губы. – Но по закону она должна выйти и прободрствовать хотя бы полчаса после глубокого сна, иначе её подпись можно будет оспорить, а нас – обвинить в халатности.

– Знаю, – отрезала я, не отрывая взгляда от панели.

После криосна когнитивные функции мозга заметно тормозят. Префронтальная кора будто в киселе. Первые десять минут гуманоид фактически находится в полукоме, и ещё некоторое время он сонный и дезориентированный. Согласно закону любого развитого Мира Федерации, серьёзные решения, которые требуют подписи гражданина, должны приниматься в ясном уме и без следов седативного воздействия.

Конечно же, «Фокс Клиникс» была далеко не самой белой и пушистой больницей в ФОМе, и я могла бы дать отмашку подправить документы потом задним числом, вот только простит ли мне это Матильда? А если она не придет в себя полностью? Если она скажет опускать его в воду, он потеряет лёгкие и навсегда сможет жить только под водой… Если потребует ещё одну процедуру орошения лёгких, а он всё же умрёт?

– У Корри меньше шансов с каждой секундой, – мрачно сообщил Оливер, сверяясь с показателями. – Если в течение восьми минут не поступит разрешение от законного опекуна…

– То мы потеряем восемь минут. А если подождём ещё тридцать – то некого будет спасать, – закончила я, глядя на скачущие графики на экране.

Решать что-то требовалось срочно. И что бы я ни решила – ответственность будет лежать на «Фокс Клиникс».

«Леди Фокс, я хочу, чтобы мои органы принадлежали вашей клинике и были использованы для того, что вы делаете. Без оглядки на этику ФОМа, на протоколы, на бюрократию. Я стар, Эстери. Если благодаря моему телу вы сможете продвинуть науку или изобрести новые методы лечения, то это было бы для меня высшей наградой», – всплыло в голове.

– Готовьте операционную, – громко скомандовала я.

– Но у нас нет донора! – запальчиво воскликнул Джорджио.

Оливер же посмотрел во все глаза и покачал головой:

– Не-е-ет… Эстери, нельзя!

– Нужно попробовать.

– Но он же старый… Его лёгкие слишком огромные! – возмутился Оливер.

– Ксаттарийская деструкция тканей, – ответила я и вновь повторила громче, одновременно ища взглядом упаковку со стерильными штанами, рубашкой и халатом. – Олли, ты будешь ассистировать. За работу!

В палату прибежали сразу три медбрата, разблокировали гравитационную подушку у койки Корри и аккуратно вместе с подключенными компьютерами повезли мальчика в соседнее помещение. Я, не стесняясь сотрудников, принялась переодеваться, тем более в этой палате даже имелась раковина. Все быстро-быстро зашевелились. Медперсонал на этаже сам собой рассосался, Софи побежала делать отметки в системе о планируемой операции и звать анестезиолога, Оливер принялся снимать одежду и тоже тщательно мыть три пары рук.

Один Джорджио стоял по центру палаты – там, где ещё недавно находился Корри, – и возмущённо пыхтел.

– Нет, ну кто-нибудь объяснит мне, что здесь происходит?!

Оливер бросил на меня косой взгляд, безмолвно спрашивая, как Джорджио вообще у нас работает. Я невыразительно пожала плечами.

«То, что он ничего не понимает в некоторых расах, не означает, что он плохой хирург. Просто пока опыт небольшой».

Оливер шумно вздохнул и на очередную тираду второго дока всё же ответил:

– К нам ночью поступило тело миттара. Его мозг отказал накануне, но органы в целости и сохранности…

– Вы собираетесь сделать долевую трансплантацию от взрослого миттара?! – с визгом перебил Джорджио. – Ну нет, я умываю руки! Это убийство мальчишки! Лучше бы вы его в воду опустили, так лишился бы лёгких, но хотя бы остался в живых! Всем известно, что лёгкие связаны с жабрами и несовершеннолетним миттарам нельзя делать частичную пересадку, а развитые просто не вместятся в эту тощую грудь!

– Ксаттарийская деструкция тканей, госпожа Фокс сказала же, – терпеливо повторил Оливер моё пояснение ранее.

– И что?! – почти как ребёнок капризно взвизгнул второй док. – Этого всё равно делать нельзя! Нужны детские лёгкие!

Я к этому моменту полностью закончила готовиться к операции и вышла из палаты, а потому услышала лишь обрывок диалога:

– Это означает, что миттар подавляющую часть жизни провёл в воде, а следовательно, у него недоразвитые лёгкие. Для Корри подходит.

– Но… но… вы же не станете ставить эксперименты?!

Это было последним, что донеслось до моего слуха. Понимала ли я, что это рискованно? Ещё как. Понимала ли, что в случае, если всё пойдёт не так, при отторжении лёгких мы можем даже не успеть переложить Корри в аквариум? Разумеется. Но также я понимала и то, что если не попытаюсь сохранить ему вторую систему дыхания, то мальчик навсегда станет инвалидом: он больше не сможет ходить по земле, играть в футбол, громко смеяться и разговаривать с понравившейся ему девушкой.

Жизнь Корри навсегда станет похожей на жизнь тех, кто добровольно берёт обет молчания и уходит в подводные отшельники: ни речи, ни смеха, ни привычных прогулок по улицам. Вода станет его единственным домом, его воздухом и клеткой. В лучшем случае его ждёт немедленный переезд в один из затопленных полузаброшенных городов на Миттарии. В худшем – он окажется заперт в коробке с водой на пять или десять квадратных метров и лампой дневного света для водорослей.

Жизнь ли это? Не уверена. Если у Корри есть шанс, пускай даже мизерный и чудовищно рискованный, – я обязана его реализовать. В конце концов, у меня самой есть дочь, которой я не пожелала бы такой участи.

А дальше – я вошла в операционную и отгородилась от всего на свете.

Всё исчезло: мысли о ненавистном Кассиане Монфлёре, страх за Лею, усталость от вторых суток на ногах. Я превратилась в хирурга, которым работала до того, как стать владелицей «Фокс Клиникс».

Операционная ярко светилась, белые лампы заливали равномерным светом всего пациента. Анестезиолог уже сделал своё дело и складывал инструменты на отдельный стол. Скальпель лёг в руку как родной. Я сделала первый надрез и увидела внутреннюю анатомию словно карту. Каждый миллиметр – как созвездие. Каждый сосуд – как траектория полёта. Я двигалась по ним точно, выверенно, без пауз.

– Оливер, следи за клапанами. Малейшее отклонение – и он захлебнётся даже на аппарате.

– Понял, госпожа Фокс. Давление стабильно. Сердце держится.

Мы работали как единый организм, слаженно, бесшумно. Пожилой донор, Вэл’Массар, оказался прав – несмотря на болезнь, его лёгкие были почти идеальны. Они оказались некрупными, чуть сжатыми, совсем как у подростка. Я вырезала их аккуратно, отсекая каждый капилляр с тихой благодарностью и уважением, ведь у старика была своя последняя миссия – подарить дыхание будущему.

– Подготовка донорских лёгких завершена, установка системы увлажнения на жабры, – комментировал Оливер под запись.

Пот стекал по виску. Медсестра его вытирала.

– Ставим ретрактор…

– Дренаж, скорее!

– Сосудистый степлер…

– Зашиваем.

Где-то вдалеке за плотным слоем дверей из пентапластмассы был слышен шум и гам, но я не отвлекалась. Шов, ещё один шов. Оливер помогал и контролировал, медсёстры крутились тут же. Последний стежок.

Я отложила инструмент на металлический поднос и посмотрела на бледного Корри.

– Теперь либо вышло, либо нет, – пробормотала себе под нос.

Запоздало навалился страх. А вдруг не получится? А вдруг я сейчас убила Корри? Друг поймал мою руку и одобряюще сжал ладонь. За что я была благодарна Оливеру, так это за то, что всегда меня поддерживал. На любой операции он был идеальным напарником, на которого всегда можно положиться. И да, среди всех окружавших меня мужчин он был единственным, в чьих словах и действиях я никогда не чувствовала сексуального подтекста.

– Будим, – взволнованно скомандовала.

Трубки убрали, анестезиолог что-то быстро нахимичил на подключённом компьютере… Секунда, другая, третья. Самые страшные мгновения операции – не когда шьёшь, не когда кровь заливает стол, а когда ждёшь: примет ли тело новый орган, запустится ли он?

Маленькая грудная клетка дрогнула. Лёгкие… взялись! Жабры – затрепетали. Аппарат показал первый настоящий вдох.

– Он дышит, – восхищённо прошептал Оливер. – По-настоящему дышит! Эстери, ты великолепна!

И только сейчас на меня навалилось понимание: «Получилось!» Ура! У меня получилось!

Ресницы Корри дрогнули, очень медленно он поднял их и сфокусировал зрение на нас с Оливером.

– Ты будешь жить, малыш, – ответила я прежде, чем услышала его вопрос.

Корри пока ещё совсем слабо улыбнулся.

Позади что-то громыхнуло, послышались крики «туда нельзя, там ещё оперируют!» и «я посмотрю на вас, когда ваш ребёнок при смерти будет!», а затем в палату ворвалась Матильда. Миттарка обвела взглядом всех доков в халате и тут же бросилась к Корри. Охранники на входе хотели было выволочь родственницу, но я сделала знак, что всё в порядке.

Матильда приникла к мальчишке, стараясь не задеть катетеры и провода, и тихо всхлипывала от переполняющих облегчения и радости. Её синие губы шевелились, будто она молилась и благодарила всех богов сразу, а жабры взволнованно топорщились. Корри слабо потянулся рукой к бабушке.

Я посмотрела на них и вдруг поняла, что с трудом держусь на ногах.

Как будто на плечи внезапно обрушилась гравиплатформа. Глаза чесались от сухости, кожа ощущалась чужой и натянутой. Казалось, если я сейчас закрою глаза – то засну прямо стоя.

– Сколько времени? – спросила в пространство.

– Половина девятого утра, – ответил Оливер, глядя на часы.

Я попыталась сосчитать, сколько часов я на ногах, но так и не смогла.

– Я поехала домой. Пора спать, – пробормотала, стягивая халат и вручая его Софи.

Силы покинули настолько, что грезилось подвигом даже идти в собственный кабинет и переодеваться в какую-то приличную одежду. Я стянула бахилы и маску и прямо в одноразовых тапочках вышла на улицу, думая, что мне всего пара шагов до флаера Глота. Преданный телохранитель уже вышел навстречу и галантно открыл заднюю дверь. Но стоило приблизиться к флаеру, как откуда-то сбоку донеслось:

– Это Эстери Фокс, точно она!

А в следующее мгновение меня обступили целых четверо мужчин в стандартной униформе Системной Полиции Тур-Рина:

– Уважаемая, это вы Эстери Фокс? – грозно спросил один, показывая значок.

– Допустим, – хмуро кивнула я, чувствуя, как от усталости судорогой сводит мышцы рук. Всё же давно я так долго не оперировала. – Чем могу быть полезна, офицеры?

– Эстери Фокс-Зерракс, – голос офицера был холоден, как моросящий дождь, так и не закончившийся к этому часу, – вы задержаны по подозрению в совершении предумышленного убийства Хавьера Зерракса – гражданина Федерации Объединённых Миров, официально зарегистрированного в качестве вашего супруга незадолго до момента его гибели. Также вы подозреваетесь в совершении мошеннических действий, направленных на вступление в брак с этим мужчиной с целью получения доступа к активам, принадлежащим Зерраксу, с последующим его устранением. Следствие рассматривает вариант, что вы действовали хладнокровно, с умыслом и заранее разработанным планом.

Офицер сделал шаг ближе, а двое других уже заняли позиции по бокам, будто предвидя попытку побега – хотя в моём состоянии я едва могла стоять.

– Вы имеете право хранить молчание, – отчеканил полицейский. – Всё, что вы скажете, может и будет использовано против вас в суде. Вы имеете право на защитника. Если у вас нет собственного адвоката, вам будет предоставлен государственный. Вы понимаете свои права?

Я медленно подняла взгляд и кивнула.

– Тогда протяните, пожалуйста, руки вперёд. Я обязан надеть на вас наручники.

Глава 2. Рейтинги

Кассиан МонфлёрМесяц.

Тридцать с лишним ночей, в которые я засыпал со сжатыми от негодования зубами. Месяц, как Эстери Фокс исчезла, скальпелем вырезав меня из своего мира – филигранно и хладнокровно.

Словно я был опухолью. Словно я был заражением. Словно всё, что между нами случилось, – это клиническая ошибка.

Ничего живого не осталось. Ни во мне. Ни вокруг.

Я звонил. Каждый раз знал, что не ответит, но упорно звонил. Аудио или голограмма – неважно. Я писал. Да, чёрт возьми, даже писал – физическими записями, как древний дурак, верящий, что бумага пробьёт ледяной щит там, где сдались современные каналы связи.

Ответ был один: тотальное игнорирование.

Гектор дипломатично и без комментариев возвращал записки мне лично в руки. Эстери присылала их обратно – такими стерильными, что меня трясло.

Я хотел…

Нет, я надеялся, что она прочитала. Что держала в пальцах. Что узнала почерк. Но это была ложь, которой я себя кормил.

Поведение Фокс бесило. Она строила из себя обиженную женщину, якобы на неё оказывали бета-воздействие и силой взяли, но ведь не было такого! Я бы запомнил!

Сколько бы я ни пытался восстановить в памяти, что произошло в треклятом Храме Фортуны десять лет назад, у меня лишь гудели резонаторы, но в одном я был уверен точно: никогда и ни при каких обстоятельствах я бы не стал заниматься сексом с женщиной, которой противен и которой требуется для этого внушение! Бета-воздействие, утрата воли, нарушение границ… Громкие слова, подкреплённые лживыми взглядами. Но, шварх побери, этого не было!

Я не насильник. Не чудовище. Не какой-то урод, чтоб брать чужое силой. Значит, за такого, как Хавьер Зерракс, она замуж готова пойти, а мне позволить увидеться с дочерью – нет! Прекрасно…

Из-за не дававших прохода репортёров, прибывшей флотилии эмиссаров Службы Безопасности Цварга и разразившегося скандала мне пришлось срочно вернуться на родину, но, разумеется, памятуя о просьбе Эстери, я первым делом сцедил кровь и нарегенерировал её столько, чтобы Лее точно хватило. Пакеты подготовил, как советовал домашний док: с дипломатической доставкой и приоритетом «жизнь ребёнка», – и отправил в «Фокс Клиникс». Увы, в ответ я не получил даже элементарного «спасибо».

Молчание. Холодное, как вакуум за пределами орбиты.

Наверное, надо было бросить всё и рвануть на Тур-Рин, но я физически не мог этого сделать. Я и так пренебрегал своими обязанностями почти два месяца, и АУЦ был взбешён. На мой вылет наложили временное вето. В инфополе Цварга вовсю разразился карнавал грязи в мою честь. Слухи полились со всех каналов.

«Вы смотрите видео с наружной камеры продуктового магазина, расположенного близ здания РОТР. Сенатор Монфлёр закрыл своей спиной девочку-полуцваргиню из-под обстрела. Кто она?! Как думаете, Кассиан Монфлёр – герой или лживый лицемер, десять лет скрывавший внебрачную дочь эльтонийской шлюхи? Чтобы прорваться в Сенат, он вычистил биографию до блеска, свёл в могилу отца, заткнул рты и сыграл святого! Поздравляем, граждане Цварга, ваш кумир обвёл вас вокруг пальца!»

Пожалуй, это было самое приличное ток-шоу обо мне, потому что дальше всё становилось только хуже.

Кто-то сфотографировал меня на конгрессе «Новой Эры» с Найриссой под руку, кто-то узнал… Акулы пера завалились к девушке домой, испугав её до икоты и заставив рассказать всю историю нашего знакомства. Разумеется, она не стала отрицать, что все эти годы была влюблена в меня и надеялась на свадьбу. Ох, и права же была Фокс, когда отметила, что Найрисса была бы превосходной женой политика! Так играть на публику может только прирождённая актриса… Уже в середине интервью девушка оправилась от неожиданности и принялась так томно и горестно вздыхать, что я сам себя ощутил последним мерзавцем, который кормил её мнимыми обещаниями и много лет «играл на два фронта».

После выступления Найриссы слухи обо мне обросли ещё более омерзительными подробностями, так как я предпочёл цваргине с образованием леди (внучка друга Гектора числилась гражданкой планеты и получила местное образование) какую-то вертихвостку-эльтонийку с изнанки Тур-Рина…

Моя пресс-служба велела молчать и не давать никаких комментариев, чтобы не накалять ситуацию ещё сильнее.

– Мы постараемся всё уладить. Слухи очень противоречивые, и если вы, господин сенатор, не будете делать никаких резких заявлений, то всё утрясётся само собой. В конце концов, большая часть информации основана на домыслах и больной фантазии голодных репортёров, – сказал пресс-секретарь. – Сосредоточьтесь лучше на работе.

Я последовал совету. Вот только мои рейтинги среди населения падали, и это отразилось на всех сферах жизни.

Даже те цварги, с кем я имел приятельские отношения и плотно сотрудничал в АУЦ, стали меня избегать. При встречах в Серебряном Доме кто-то просто отводил глаза, кто-то недоумённо морщился, кто-то высоко вскидывал брови и демонстративно не подавал руку.Формально я всё ещё являлся сенатором, на деле же – превратился в прокажённого. Значительная часть моего личного штата – телохранители, несколько человек из обсуживающего персонала и секретариат – уволилась по надуманным причинам. Никто больше не хотел работать на Кассиана Монфлёра.

Я пытался сосредоточиться на обязанностях и провести реформу социальных квот, над которой работал последние три года. Честное перераспределение денег в пользу среднего и нижнего социальных слоёв с прогрессивной налоговой ставкой для богатых. Я бросил на законопроект все силы, но его даже не открыли. Один за другим сенаторы отказывались ставить подпись. Даже те, кто два месяца назад клялся в дружбе. Даже те, кому я лично помогал лоббировать их инициативы. Молчание. Опущенные глаза. Дежурные отказы через секретарей. Будто я внезапно умер, но никто не решается озвучить это!

Злость кипела в венах! Ну как так-то?!Я столько лет разрабатывал эту реформу! Она сделает Цварг лучше!

Однако один из моих бывших коллег так и ответил:

– Кассиан, прости, но все понимают: стоит подписать твой законопроект – и автоматически станешь «пособником Монфлёра» в глазах общества. Сделай что-нибудь со своими рейтингами – тогда и поговорим.

Внутри всё бурлило – от ярости и бессилия. Я не мог сделать ровным счётом ничего и чувствовал себя беспомощнее дворняги!

Даже отец, который всё это время пролежал в клинике, встретил меня недобрым взглядом. Оценивающим и тяжёлым, будто через прицел.

– Это правда? – спросил он, не потрудившись ни поприветствовать, ни скрыть раздражения. Головизор, вещавший заседание Сената, он лишь приглушил, но не выключил.

– Что именно? – устало спросил я, садясь в кресло для посетителей в его палате.

– Кассиан, не прикидывайся! – взревел отец. – У тебя есть дочь! Десятилетняя! И ты всё это время держал информацию втайне от меня?

– Пап, я сам о ней не знал, веришь, нет?

Эта мысль внезапно чуть успокоила Октава Монфлёра. Резко пахнущие гневом бета-колебания ту же пошли на убыль. Отец даже приподнялся в своей кровати и с интересом посмотрел на меня.

– Девочка. Раньше на Цварге говорили, что когда Вселенная хочет благословить мужчину, то посылает ему дочь. Красивая?

Я прикрыл глаза, вспоминая… нет, не Лею. Эстери Фокс. Разве может у богини родиться некрасивый ребёнок?

– Очень. – Я кивнул. – Она цветом кожи и регенерацией пошла в меня, а малиновая грива и хвост с кисточкой – от матери.

Отец понятливо хмыкнул, а я продолжил:

– Представляешь, я ненадолго отключился, когда флаер врезался в столб, а она меня растолкала и заявила, что пристёгиваться – это не только для трусов.

Октав хохотнул.

– Узнаю! Узнаю дерзкую породу женщин Монфлёров! Твоя бабушка, моя мама, была такой же. Поговаривали, что она даже в парламент как-то пришла и потребовала повышения оклада для мужа, когда тот только-только начинал свою карьеру. А уж о твоей сестре я и вовсе не говорю…

Стоило зайти речи об Одри, как отец тут же посерьёзнел. Кто-то перерезал радость ножом. Октав замолк, взгляд ушёл в сторону, лицо потемнело. Он качнул мощными, но белыми от седины резонаторами и хмуро уточнил:

– Когда планируешь перевезти дочь на Цварг?

С учётом того, как Эстери меня игнорирует и сколько презрения вылила в адрес законов Цварга и биологического отца Леи в частности, ответ очевиден: никогда. Но это было то «никогда», которое нельзя произносить вслух. Не отцу, который фактически живёт на аппаратах после смерти мамы.

– Я над этим работаю, – уклончиво ответил, маскируя горечь под дипломатию.

Я пытался подобрать формулировку помягче, выстроить хоть какую-то приемлемую версию событий, но именно в этот момент экран телевизора вспыхнул. Там появилась наша с Эстери фотография – старая, но до странного интимная, как будто весь мир сжался до двух фигур, стоящих очень близко друг к другу. Вселенная, где нас щёлкнули? Когда? Судя по её вызывающему чёрному платью и моему белоснежному костюму – конференция «Новая Эра».

Я поймал себя на мысли, что мы смотримся как парные статуэтки на свадебном торте, только в цветовой инверсии. Впрочем, с этой женщиной всё с самого начала было иначе. В то время как знакомые девушки с радостью принимали любые знаки внимания и сами готовы были навязываться сенатору Цварга, Фокс сторонилась меня, будто я – шлюз в открытый космос.

Отец машинально сделал звук погромче. И как по заказу, рядом с нашими лицами возник до зубной боли знакомый веснушчатый мальчишка-полицейский. Дэвид Силантьев улыбался во все тридцать два белых зуба и радостно вещал в микрофон:

– Да-да, конечно же, я всё знаю о господине Монфлёре! – тараторил он с такими сияющими глазами, будто рассказывал о герое романтической оперы. – Он сказал, что госпожа Фокс – его невеста! Как же он её любит! А почему же ещё он так за неё волновался, что просил проследить, куда она летает на ночь глядя?

«Превосходно. Нарушение закона о слежке за частными лицами, нарушение служебной этики, разглашение конфиденциальной информации и – вишенка на торте – публичное заявление о романтической связи с представительницей Эльтона – самой скандальной расы в ФОМ. Пресс-служба будет в восторге», — хмуро подумал я.

Отец никак не прокомментировал слова полицейского. Тот продолжил:

– А когда господин Монфлёр о ней говорит, у него даже тембр голоса меняется, честное слово! Я уверен, это настоящая любовь, прямо как в старых голофильмах! Это же так трогательно – госпожа Фокс очень известная женщина на Тур-Рине, столько лет, судя по слухам, была одна, а тут сдалась на милость победителя…

По мимике ведущего я определил, что он сейчас или начнет копаться в прошлом леди Фокс, или вообще спросит, как так вышло, что она замужем за другим мужчиной. Ни того, ни другого отцу лучше было не слышать, потому что его ментальный фон и так оставлял желать лучшего. Я быстро поднялся, ловко выхватил пульт из рук Октава и нажал кнопку выключения.

Отец перевёл на меня недовольный взгляд и тяжело вздохнул.

– Одного понять не могу, Кассиан, – произнёс он. – Если ты её так любишь, как описывает этот малый, почему ты её до сих пор не привёз на Цварг?

Я задержал дыхание. Только на секунду – но этого хватило, чтобы осознать, насколько это поколенчески другой вопрос. Мой отец был хорошим мужчиной, но относился к очень старому и патриархальному Цваргу.

– Потому что Эстери Фокс – не контейнер с провиантом, чтобы её перебрасывать с планеты на планету по запросу получателя. Она умная свободная женщина, которая работает на Тур-Рине.

– Чушь! – внезапно воскликнул Октав. – Что ей здесь не понравится? На Цварге безопасно и стабильно. Нашим женщинам не нужно работать, у них есть всё – дом, защита, уважение. Ты сенатор. Она станет твоей супругой, матерью твоего ребёнка и будет жить как положено. А не скакать по своей этой… планете разврата! Что скажет твоё окружение, в конце концов?!

«Что изнанка Тур-Рина – это последнее, что их заинтересует в этой истории».

– Отец, ты не понял. Эстери самостоятельно построила и руководит очень сложным бизнесом на Тур-Рине в медицинской сфере. Она годами создавала себе имя, и она, ко всему, уважаемый хирург. «Жить как положено» у разных гуманоидов означает разное, у неё – своё «положено». Эстери – не вещь, которую можно перевезти и поставить у камина. Она привыкла к свободе выбора.

– Ты уже попытался дать свободу своей сестре Одри! – внезапно вспылил отец. – И чем это закончилось?! Женщинам нельзя доверять свободу выбора, можно создавать лишь иллюзию. Если ты достойный сын, а не половая тряпка, то привезёшь эту, как там её, Фокс сюда, чего бы это тебе ни стоило. Возненавидит тебя на годик-другой, а потом смирится-слюбится. Всего-то! Что она теряет? Ковыряться в чужих кишках?!

Это было ударом под дых. Да, я долгое время считал себя виноватым в смерти сестры, так как подписал ей разрешение на вылет с Цварга, и, пожалуй, только сейчас осознал, что знакомство с Эстери меня в чём-то утешило и заставило осознать: Одри сама сделала такой выбор. Сама зачем-то поехала на Тур-Рин, отослала охрану, взяла самокат… В конце концов, это действительно был несчастный случай, и моя вина здесь может быть только косвенной.

Я медленно выдохнул, сдерживая подступившую волну болезненной усталости, которая накрывает, когда понимаешь: твой собственный отец говорит с тобой с другой планеты.

– Леди Фокс не «ковыряется в чужих кишках», – произнёс я тихо, но чётко. – Она спасает жизни. Каждый день. Там, где многие просто вычеркнули бы пациента из списка, она находит способ вытащить. Иногда голыми руками, вразрез с законами Федерации, в очень сложных условиях, без нормального оборудования.

Октав махнул рукой, отводя взгляд, будто я рассказывал какую-то романтическую ерунду, недостойную взрослого разговора.

– Не преувеличивай, сын. Женщинам вообще свойственно драматизировать. А уж когда им дают власть… Всё, конец семье. Конец мужчине. Сначала собственный бизнес, потом право голоса, потом ты уже в гостиной с ребёнком на руках, а она в Серебряном Доме – рассказывает, как её «подавляют». И кто ты тогда? Брошенный. Жалкий. Использованный. И это в лучшем случае. В худшем – ещё придумает, как повесить на тебя внушение в ментальном фоне, отправит на астероид и приберёт себе все твои деньги. Опять же, если привезёшь на Цварг жену и дочь-полуцваргиню, у тебя карьера вверх поползёт как на дрожжах, рейтинги среди населения вырастут. Сплошь одни плюсы!

Я смотрел на отца во все глаза и пытался понять, как мама была с ним счастлива. Но была же… И, как глава семьи, он всегда был заботливым и хорошо нас обеспечивал. Почему тогда он думает о женщинах так плохо?!

Запоздало вспомнилось, что до моего рождения мама тоже чем-то занималась, у неё, кажется, было своё кафе или ателье. Уже и не помню. Но она, очевидно, отказалась от всего ради взглядов отца. И ведь я рос именно в такой семье.

Долгое время я был уверен, что мне нужна мягкая и заботливая жена, которая ждала бы меня дома, следила за уютом и выслушивала после длинного рабочего дня. И только после встречи с Эстери я вдруг понял: я хочу совсем иную женщину. Пускай острую, неуправляемую, непредсказуемую, дерзкую на язык, но такую, от которой внутри всё вскипает и рвётся наружу. После знакомства с Эстери я вдруг перестал смотреть на других женщин. Как будто, однажды подержав в ладонях настоящий бриллиант, ты вдруг учишься отличать его от стекла. Последнее тоже блестит, да. Но уже не слепит. Не режет светом. Не проникает под кожу. После Эстери все остальные женщины, такие, как Найрисса, казались лишь ничем не примечательными отражениями, искажёнными копиями. Пусть красивыми, пусть удобными… но ненастоящими.

Октав промолчал. С минуту мы просто смотрели друг на друга – два цварга, два сенатора, два совершенно разных мира. Один – с вылизанным фасадом, круглыми кухонными столами и образами идеальных, сидящих дома женщин. Другой – с хаосом, кровью, решимостью и женщиной, которая не боится идти вперёд, даже если у неё на хвосте опаснейший из преступников изнанки Тур-Рина.

И вот в этот момент я осознал: я вырос. Не в звании, не в должности. В выборе.

– Нет, отец. – Я поднялся. – Я никогда не буду жалким или брошенным. Я не боюсь сильных женщин, и рядом со мной будет именно такая или никто. Леди Фокс никогда не променяет свою свободу на клетку – даже если её облить золотом и назвать домом. Я не привезу её на Цварг насильно.

– Дурак! – с горечью донеслось мне в спину. – Просто найди на неё рычаг давления, всего-то…

Я вышел из палаты и, чеканя шаг, направился к парковке. Разговор с отцом тянул за собой тяжёлый осадок, настроение скатилось в самый глубокий кратер, и я настолько погрузился в свои мысли, что чуть не врезался в мужчину в чёрном.

– Прошу прощения, – отступил я, освобождая проход, но цварг не двинулся с места.

Он замер, точно сам удивился, увидев меня в коридоре клиники, на полпути к парковке.

– Сенатор Кассиан Монфлёр? – уточнил он спокойным тоном, без нажима или презрения, с абсолютно ровным ментальным фоном. Просто проверял, я это или нет.

Я внимательнее всмотрелся: серебряные магнитные застёжки, строгий крой, слегка расширенные рукава с намёком на эполеты – стандартная форма эмиссаров Службы Безопасности. Любопытно.

Раньше я недооценивал СБ, считая её дочерним звеном исполнительной власти, во всём подчиняющимся законодательному органу – Аппарату Управления Планетой, но за последний месяц мои взгляды поменялись. Я почувствовал, что на самом деле взаимоотношения между двумя инстанциями куда интереснее и глубже. Удивительно, но с момента моего возвращения на родину эта теневая вертикаль осталась единственной настроенной ко мне нейтрально. Я начал видеть, как ненавязчиво действуют сотрудники СБ, и впервые зауважал департамент. Особенно его главу – эмиссара высшего звена Фабриса Робера. Он управлял СБ не громко и не демонстративно, но так, что его решения чувствовались даже там, где его самого не было.

– Да, это я, – ответил незнакомцу спокойно. – С кем имею честь разговаривать?

– Эмиссар среднего звена Службы Безопасности Цварга! – Каблуки форменных ботинок сошлись с сухим звуком – будто он отдавал честь не только мне, но и всей системе, которой служил. – Господин сенатор, я вас разыскиваю по всей планете! Узнал от вашего секретаря, что вы по графику навещаете в это время отца, и потому пытался застать вас здесь.

Я кивнул.

– Слушаю.

Конечно, можно было бы договориться проехать до моего кабинета в Серебряном Доме или хотя бы дойти до флаера, но, во-первых, в коридорах клиники было очень пустынно, во-вторых, я не страдал излишним официозом.

– Нам стало известно, что цваргиня Лея Фокс является вашей дочерью.

Я нахмурился. Нет, не потому, что это было для меня новостью, а потому, что если СБ что-то стало известно, это означает, что они не поверили слухам, а имеют прямые доказательства.

– Допустим. Только вы ошиблись, Лея Фокс – полуцваргиня. Её мать эльтонийка.

– О, уверяю, нет! Никакой ошибки здесь нет. – Цварг покачал рогатой головой. – Я основываюсь на данных Планетарной Лаборатории. У госпожи Леи Фокс более чем на шестьдесят процентов цваргские гены, а согласно последней поправке закона о полукровках, её набор ДНК трактуется однозначно. Лея Фокс – цваргиня. Наши доки даже считают, что Лея, когда вырастет, разумеется, вполне может родить и мальчика, настолько она не эльтонийка.

Голова пошла кругом. Я поднял руку, останавливая поток информации.

– Хорошо. Зачем вы меня искали?

– Как зачем? Планетарная Лаборатория хочет разбудить Лею Фокс. Не дело, что девочка находится в искусственном сне уже целый месяц. Но доки говорят, что им будет спокойнее, если предварительно сделать переливание крови. Ваша кровь подойдёт идеально. Всё-таки юная госпожа была сильно травмирована.

– Что?! Разве она ещё не очнулась? – В голове возник целый рой разнообразных мыслей. – Я же посылал свою кровь с высоким приоритетом на Тур-Рин!

– Вы разве не знаете? – Вот теперь резонаторы накрыло действительно мощной волной удивления. – АУЦ сам же разработал законопроект, по которому любым биообразцам лиц категории первостепенной важности запрещено покидать орбиту Цварга. Вы сенатор. Разумеется, вы к ним относитесь. Я практически уверен, что таможня уничтожала всё, что вы передавали, если оно содержало ваш генетический материал.

Я мысленно застонал.

Действительно, был такой закон! Его принимали несколько десятков лет назад, ещё при моём отце, с целью повышения безопасности… чтобы никто не мог использовать цваргов в качестве доноров против их воли. Или был как-то случай, как из банка спермы похитили образцы одного адмирала, а затем шантажировали его ребёнком от пиксиянки, о котором он ничего не знал… Вселенная, я и не мог подумать, что тот дурацкий закон отразится на мне, когда это действительно важно!

– Надо скорее лететь на Тур-Рин, – пробормотал я, когда осознал, что произошло на самом деле. Может, Эстери не получила обещанные пакеты с кровью и потому обиделась и не отвечала на звонки?

– Так нет же, никуда не надо лететь, – терпеливо повторил эмиссар. – Госпожа Лея Фокс сейчас находится в нашей Планетарной Лаборатории. На Цварге. На транспортировку ушло достаточно много времени плюс бюрократия, но меня уверили, что её состояние абсолютно стабильно. Тут на флаере полчаса, не дольше. Вас приглашают, чтобы её разбудить, и если она будет чувствовать себя хорошо, то может остаться с вами…

Дальше я не слушал – рванул на парковку, а эмиссар поспешил за мной. Мы буквально бегом добежали до его служебной машины. Я кивком показал, что мой личный флаер будет быстрее, и эмиссар, не споря, сел в него. Меньше чем через три минуты под днищем автомобиля уже проносились сверкающие зеркальные высотки. Лишь на одном сложном перестроении из ряда в ряд я неожиданно вспомнил и уточнил:

– А как госпожа Эстери Фокс отнеслась к тому, что её дочь забрали с Тур-Рина? Она тоже сейчас здесь?

Эмиссар пожал плечами.

– К сожалению, не имею понятия, сэр. Всё, что мне известно, – девочку доставили сюда неделей ранее, и мы вас разыскивали повсюду, всё никак не могли поймать. У неё всё стабильно по здоровью, меня уверили, что нет никакой срочности, девочку перевозили с Тур-Рина в медицинской капсуле без матери. Где госпожа Фокс-старшая, СБ неизвестно, но мы и не интересовались, так как она не является цваргиней, в отличие от её дочери.

Я выжал газ в пол. Мне это совсем не нравилось. Эстери ни за что бы не бросила Лею вот так – одну, без сопровождения… Надо будет в этом разобраться, но вначале я должен поставить на ноги дочь и убедиться, что её жизни и здоровью ничего не угрожает.

Глава 3. Изолятор

Эстери Фокс

Меня снова не пустили к терминалу связи. После централизованного завтрака всех развели по камерам.

– Один звонок, – напомнила я, не повышая голоса. – Это не привилегия, а право.

Охранник – крупный мужчина, явная помесь таноржца, ларка и одна Вселенная знает кого ещё, – даже не посмотрел в мою сторону. Как всегда, он просто захлопнул дверь перед носом, будто я – не человек, а неисправная секция пола.

По подсчётам выходило, что я здесь уже около месяца. Прошло тридцать календарных дней, а я понятия не имею, что произошло с клиникой в моё отсутствие и как чувствует себя Лея. Очнулась ли она? Прислал ли Кассиан донорскую кровь или воспользовался случаем и забрал её на Цварг?

«Очнись, Эстери! – бубнил внутренний голос. – Очевидно же, что он разыграл это "случайное знакомство" с тобой в принципе ради того, чтобы отобрать дочь. Иначе зачем ему было притворяться "инспектором"? Разумеется, она на Цварге. Лучше подумай пока о себе, у тебя очень паршивые шансы выбраться из этой передряги».

Я перебирала эти мысли, как сломанные инструменты в экстренной хирургии: ни один не подходит, но выбрасывать страшно. Словно сижу в старом шаттле, замкнутая в капсуле с разгерметизацией, – и всё, что остаётся, это слушать, как медленно уходит воздух. И надеяться, что кто-то ещё помнит, что я внутри.

В изоляторе воняло ржавчиной, техническим маслом, которым тут смазывали буквально всё, и тотальным эмоциональным истощением. Здесь не кричали, не сопротивлялись – просто ждали. Ждали, на какой срок их осудят. Негласно – осуждали всех, но всё зависело от того, на сколько посадят. Я делила камеру с шестью женщинами, четыре из которых со мной так и не заговорили, а вот две пока что были ещё «живыми», если это слово вообще применимо к месту, где даже стены дышали безысходностью.

– Ой, ну ду-у-ура ты наивная, вдовка по собственному желанию, – хрипло бросила Нора – одна из сокамерниц, с заломленным носом и наколками на шее. – Это тебе не центрик и не судейский блок. Это изолятор на изнанке Тур-Рина! Здесь никто ничего не делает по правилам. Так что радуйся, что тебе тут жратву по часам суют, дают задницу помыть и не трахают в техблоке, как на астероидах.

«Вдовка по собственному желанию», «сытая вдова», «кухонная мстительница», «любящая наследство расчётливая тварь» – как меня только не называли здесь. Абсолютно для каждой женщины в изоляторе имелось своё обращение, связанное с тем, по какой статье она обвинялась. О том, что я убила мужа в ночь бракосочетания, стало известно в мой первый же день пребывания. Охранник сказал словно бы «вскользь», но, разумеется, все, кому надо, услышали. Кто-то отнёсся с безразличием, кто-то пожал плечами, а кто-то – даже с завистью, решив, что я сделала это ради денег.

– Нор, да отстань ты от неё, – подала голос худющая пиксиянка Лирэ, скалясь в привычной язвительной манере.

Два передних зуба у неё отсутствовали, и от этого улыбка выглядела по-настоящему пугающей. И да, она невзлюбила меня в первый же день.

– Думаешь, эта малиновая вертихвостка кокнула муженька своего от наивности? Как бы не так. Либо он был богат, либо у неё кто-то ещё есть. Любовничек, может. Молоденький, с кубиками на животе. Теперь, небось, сидит на её счетах и шепчет «держись, дорогая, я тебя вытащу», а сам поигрывает в покер.

– Да жалко её, наивняшку, – фыркнула Нора в ответ, будто меня здесь и не было, и задумчиво почесала шею. – Очевидно же, здесь все заранее виноваты, разбираться никто не будет. Чего она надеется на звонок? Каждый день выпрашивает… Как будто это что-то изменит.

– Ну не скажи-и-и – с присвистом возразила Лирэ. – У такой, как она, всё схвачено. Глянь, как держится. Не ноет, не суетится, даже на еду не кидается. Явно ждёт, когда за ней флаер с мигалками прилетит.

– Или когда смена у вахты будет и вертухай сменится на более сговорчивого. Говорят, эльтонийки в койке акробатику показывают да хвост у них с феромонами, а ноги от ушей растут. Впрочем, с последним фактом не могу не согласиться.

– Ноги от ушей, – хихикнула пиксиянка, тряся светлыми, почти белыми волосами. – Может быть, кому-то как раз эти самые ноги и нужны. Пластика сейчас в моде. Я бы взяла себе такие ноги, да и от груди бы не отказалась.

– Разберут на запчасти красотку, а у нас в камере только воздух останется.

Женщины загоготали «особо удачной шутке», а я с раздражением отвернулась и посмотрела на грузного охранника. Он нахмурился, явно услышав, о чём говорили мои сокамерницы, и впервые снизошёл до слов:

– Тихо! – гаркнул он так, что Нора и Лирэ мигом замолкли, затем перевёл тяжёлый взгляд из-под насупленных бровей на меня вновь. – Трогать тебя никто не станет, больно надо. Распоряжений о звонках не поступало ни сверху, ни сбоку. А рисковать карьерой я не стану. Мне ещё тут месяц отработать без штрафов – и тогда смогу наконец-то вернуться к семье с полугодовым окладом. Я на операцию дочери коплю, у меня сейчас каждый кредит на счету. Так что давайте тут закрывайте рты и сидите молча, к решетке тоже не подходите. – Он выразительно посмотрел на мои пальцы, до побелевших костяшек обхватившие прутья.

Я шумно вздохнула, отошла от решётки и опустилась на жёсткую, отлитую из пентапластмассы койку. Сколько я тут уже? Месяц. По законам Тур-Рина, если мне не изменяет память, в изоляторе могут продержать до двух месяцев – «пока идёт следствие». Дальше должны пригласить в суд и предъявить обвинения с доказательствами.

Я обняла себя за талию, как будто могла этим собрать себя обратно – кусок за куском, как пациентку после аварии. Прикрыла глаза. Начала раскачиваться.

Ещё месяц. Ещё швархов месяц в этом гниющем забытом отсеке – и, может быть, мне дадут хоть какую-то информацию. Вселенная, надеюсь, с Леей всё в порядке и этот ублюдок Монфлёр всё же позаботится о нашей дочери.

Глава 4. Дочь

Кассиан Монфлёр

Медкапсула пискнула, подавая сигнал об окончании стабилизации. Док Планетарной Лаборатории сделал пару шагов и замер у стойки с компьютером, я же, наоборот, подошёл ближе, ощущая всё происходящее смутным сном. Не реальность, а медленно развернутая запись. Всё слишком аккуратно: яркий свет, практически полное отсутствие звуков, фильтрованный воздух – ничего общего с яркими многочисленными тур-ринскими запахами. Так и хочется воскликнуть: «Неужели это всё взаправду?»

Маленькая очаровательная юная копия Эстери лежала под прозрачным стеклом. Всё то время, что доки работали с девочкой, я смотрел – и не мог насмотреться. У неё были точно такие же скулы, как у Эстери, та же упрямая линия подбородка, густые малиновые волосы, но губы – мои. Более строгие, чуть сжатые даже в расслабленном состоянии. Кожа – тоже моей расы, мягкий виноградный оттенок, ровный, без примесей. А вот цвет ресниц тёмно-коричневый – как у большинства эльтониек.

Я лихорадочно подбирал слова в голове, понятия не имея, с чего начать знакомство. Что вообще говорят девятилетним девочкам, которых ты ни разу не обнимал?

«Привет, я твой отец»?

«Прости, что меня не было рядом столько лет»?

«Я не знал о тебе»?

Или просто: «Ты невероятная», потому что это правда.

Сердце колотилось, как перед выступлением в Сенате. Во рту пересохло. Давненько я так сильно не волновался.

Я скользнул взглядом по щёчкам, шее, рукам – тонким, как у Эстери, с по-девчачьи заострёнными локтями. Лея дышала ровно, спокойно. Нахмуренные брови чуть сдвинуты – даже во сне у девочки было сосредоточенное выражение лица, один в один как у её матери.

– Подходите ближе, открывайте капсулу – и ваша дочь проснётся, – произнёс док дежурным тоном.

– Что?

Я изумлённо уставился на мужчину в белом халате. Тот пожал плечами:

– Таков протокол. Если есть ближайший родственник, то именно его ребёнок должен увидеть первым. Так правильнее для психики. А вы – отец.

«Я не отец», – чуть не ответил вслух, но вовремя себя остановил. Вообще-то отец. То, как так вышло, что я не знал о существовании Леи до сих пор, мне и самому очень интересно, но я точно отец. Каждый мужчина нашей вымирающей расы мечтает о ребёнке, а уж о девочке, которые рождаются исчезающе редко, – и подавно.

Я подошёл ближе и легонько нажал на держатель крышки. Капсула со щелчком открылась, последние остатки усыпляющего газа развеялись, ресницы Леи дрогнули, и на меня уставились огромные фиалковые глаза.

Она моргнула, привыкая к свету. Я машинально отметил про себя, что зрачки отреагировали мгновенно – значит, сознание чистое. А потом… Лея улыбнулась. Без страха, без сомнений – так, как улыбаются дети, когда им хорошо.

– О! Я тебя помню! – бодро сказала Лея. – Ты же тот дядя! Из флаера! Который не умеет пристёгиваться!

По бета-фону до меня докатилась волна удивления, но док мгновенно взял себя в руки. Ну да, он был уверен, что девочка в курсе, кто её отец, а тут, оказывается, пациентка даже имени моего не знает…

Я застыл, не зная, как себя вести.

– Почти, – ответил я. – Меня зовут Кассиан Монфлёр. Я… твой отец.

Она моргнула, словно запуская проверку системы. Потом прищурилась – не с подозрением, а с исследовательским интересом, будто я – неплохо нарисованная голограмма, а она сейчас решала, нравлюсь я ей или нет.

Лею и её няню похитил Кракен, затем она оказалась в эпицентре взрыва, а позднее в её живот попал осколок. Она заснула на руках у Эстери, истекая кровью, а проснулась на другой планете, глядя в лицо неизвестного мужчины, утверждающего, что он её отец. Меня предупредили, что девочке могут потребоваться психологи и, если она будет сильно напугана, вместо моего дома социальные работники заберут её в госучреждение для стабилизации бета-фона или даже оставят в палате Планетарной Лаборатории. Честно говоря, я был готов к абсолютно любой реакции, но не к той, которая последовала:

– Понятно, – невозмутимо кивнула Лея и села в капсуле, свешивая ноги вниз. – А мама где?

– А маму я пока ищу, – не соврал ни словом.

– А Тиль?

– Не знаю, но полагаю, очень далеко.

Лея кивнула, ловко спрыгнула на пол, как будто не лежала месяц в искусственном сне, и подошла к единственному окну.

– Юная госпожа Монфлёр, вам не стоит так резко подниматься, – вмешался было док, но его остановили резким поворотом головы и суровым взглядом.

– Во-первых, я не Монфлёр, а Фокс. Лея Фокс. – Веснушчатый носик вместе с указательным пальцем поднялся высоко вверх. – Во-вторых, я прекрасно знаю, что такое постгиперсоматозная адаптация, расслабьтесь. У меня мышцы в норме, ничего не болит, а значит, нагрузка не только не вредна, но и нужна. У вас, между прочим, под халатом мятая рубашка. Мама говорила – уставшие доки чаще ошибаются.

Док так и замер с раскрытым от изумления ртом, а я закашлялся, стараясь скрыть улыбку. Определённо, эта девочка – дочь Эстери Фокс. Тут даже генетического анализа делать не надо. Никаких сомнений.

Лея тем временем вновь развернулась к окну, бросила взгляд на живописные горы на горизонте – национальную гордость Цварга, – взмахнула пушистым хвостиком и выдала:

– М-да, декорации, конечно, красивые, но на Тур-Рин не очень похоже. Кассиан, где мы?

Обращаться «папа» ей явно было пока некомфортно, но я был рад и такому общению.

– На Цварге.

Лея шумно вздохнула.

– Логично. Значит, няня осталась на Тур-Рине. Действительно, очень далеко. – Она постояла ещё неполную минуту у окна, наморщила нос и выдала: – Кассиан, пошли отсюда. Здесь плохо пахнет.

– Юная госпожа Мон… то есть я хотел сказать – Фокс. Погодите, вы только очнулись, мне надо сделать тесты на реакцию тела, да и после вашего ранения…

– Не надо. – Лея скрестила руки на груди. – Мы уходим.

– Но как же?! Возможные последствия… – Сотрудник в белом халате непроизвольно качнулся вперёд, и Лея резко вздыбила хвост и зашипела:

– Вы не имеете права удерживать меня здесь силой! Ещё шаг – я буду визжать! Все услышат!

По ментальному фону и я, и док понимали, что Лея скорее упрямится, чем действительно испугана. Цварг посмотрел на меня с недоумением, а я покачал головой. Понятия не имею, что для детей нормально, а что – нет.

– Мы, пожалуй, действительно поедем домой, док. Спасибо за всё, – аккуратно вмешался и предложил руку дочери: – Пошли?

Лея на удивление тут же опустила хвост, схватила меня за большой палец и первой рванула на выход, каким-то непостижимым образом ориентируясь в медицинской постройке Планетарной Лаборатории даже лучше, чем я. Я шёл рядом, с трепетом держал тёплую детскую ручку и поражался тому, что у меня не просто есть дочь, а она сейчас находится рядом со мной, куда-то уверенно идёт, дышит тем же воздухом, что и я… Кстати, о воздухе.

– Лея, ты понимаешь, что док о тебе заботился искренне? Было бы неплохо вернуться сюда на днях и всё-таки досдать все анализы.

– Кто, он? – Она аж остановилась и посмотрела на меня с изумлением. – Да ему платят за пациентов. Чем дольше я пробуду здесь, тем больше с тебя сдерут кредитов. Что я, не знаю, что ли, как коммерческая медицина работает?

Да уж, в логике этой девятилетке определённо не откажешь…

– Ко всему, меня оперировала и усыпляла мама, а она точно сделала всё хорошо, – продолжила Лея. – Если я что-то и позволю проверять, то только маме и её сотрудникам. Мама вообще говорила, что опасно давать свою кровь и любой другой генетический материал кому-то неизвестному. Его могут использовать в плохих целях, вплоть до взлома банковских биоключей. Опасно.

Лея проснулась каких-то пятнадцать минут назад, а я уже медленно осознавал, насколько сильно Эстери вложилась в воспитание дочери. Зря ходят слухи, что из эльтониек получаются матери-кукушки. В Лее с юных лет жила безапелляционная уверенность в своих правах и знаниях. Не наглая или агрессивная, а та, что вырастает только у детей, которых действительно любят. Которых учили думать, говорить, отстаивать своё мнение – и, что важнее всего, слушать себя.

Эстери.

Она справилась. Без посторонней помощи, без отца ребёнка, в чужом Мире – Тур-Рине, ведь понятно, что жить со смеском на Эльтоне ей бы спокойно не дали. Только с собственной силой, опытом и железными нервами. Впервые за всё это время я ясно ощутил не только сожаление о том, что не знал, что у меня есть дочь, но и гордость. Эстери воспитала настоящее солнце. Яркое, неуправляемое, но светящее даже сквозь дифрен, в который Эстери окунула жизнь. Теперь позаботиться о Лее – меньшее, что я могу сделать.

– Это известный док, и твоё поведение недопустимо… – через некоторое время вновь начал я, но меня повторно перебили.

– Нет, это неизвестный мне цварг, и я не обязана быть с ним вежливой. С тобой, впрочем, тоже, но ты меня спас из флаера и закрыл собой от взрыва. Тебе я доверяю. Всем остальным – нет. Мама так учила. Доверять можно только своим. Я вот Тиль говорила не садиться в машину к неизвестному. – Она шумно вздохнула. – А она заладила «в школу опоздаем, в школу, такси пришло», ну вот и получилось, что получилось…

– А «свои» – это кто?

– Свои – это мама, Тиль, Софи, Глот, Рон, Оливер…

Лея внезапно остановилась, запрокинула голову на меня и посмотрела внимательно.

– Ты тоже, получается, теперь «свой».

Голова шла кругом от скачущих мыслей ребёнка. Я хотел расспросить буквально обо всём: как проходило её детство? кто такие Глот, Рон и Оливер? что именно она запомнила с той ночи? имеет ли представление, где может быть её мама? что думает о Хавьере Зерраксе и в курсе ли, что Эстери хотела сделать его её опекуном?..

Но очередная фраза выбила почву из-под ног.

– Мама не врала, когда говорила, что ты очень красивый.

– Что?! Она знала, кто я, и не рассказывала тебе?

Лея пожала плечами:

– Не знаю.

Я взлохматил волосы, пытаясь привести эмоции в порядок. Лея проследила за моей рукой и улыбнулась:

– Мама тоже так делает, когда волнуется.

– А что ещё она делает, когда волнуется? – спросил больше на автомате.

Девочка на миг задумалась и тут же ответила:

– Ну… когда у неё плохое настроение, она часто включает музыку, раскладывает коврик и тянется на нём. У неё есть оба продольных шпагата, поперечный и мостик. Она говорит, что хорошая растяжка – это залог молодости и хорошего самочувствия. Медицина медициной, но спорт важнее. Ну и если совсем злится, то начинается драться.

– Драться?! – опешил я.

– Угу, у нас дома груша подвешена. Она руки бережёт, но с ноги может неплохо зарядить. Иногда к нам даже заходят Рон или Глот и придерживают снаряд, чтобы мама потренировалась, – широко улыбнулась Лея. – Я когда вырасту, тоже так обязательно научусь делать!

Кикбоксинг. Ну, леди Фокс, вы, однако, умеете удивить!

Никогда бы не подумал, что хозяйка клиники, хирург и просто женщина, которая может уложить на лопатки одним лишь разрезом на юбке, занимается кикбоксингом. С другой стороны, вспомнив, как ловко Эстери забросила на меня ноги и сжимала бёдра ночью, я осознал: определённо там спортподготовка имелась ого-го какая. От последних мыслей мне даже пришлось пойти медленнее и засунуть руку в карман.

К этому моменту времени мы незаметно пришли на парковку и встали напротив моего флаера. Лея нетерпеливо дернула хвостом – мол, открывай. Я очнулся от размышлений о женщине, с которой у нас, оказывается, есть общий ребёнок, и поспешно открыл флаер. Лея сразу же забралась на переднее сиденье.

– А тебе точно можно? – спросил я, глядя, как девочка ловко пристёгивается.

– Мне можно всё! – безапелляционно заявила малявка, но голос внедрённого во флаер компьютера тут же остудил её пыл:

– На переднем пассажирском сиденье находится гуманоид с малым весом. Это небезопасно. Просьба пересесть в центр салона.

Лея вздохнула, отстегнулась и с ворчанием «а мама говорила, что Цварг – злая планета» принялась переползать в салон.

– Почему злая?

– Ну а как ещё? Или скажешь, что это неправда, что тут девочек не выпускают за пределы надолго, а к пятидесяти выдают замуж абы за кого? – поинтересовалась Лея внезапно очень серьёзным тоном.

Я молча вбил координаты дома в навигатор флаера, понятия не имея, что ответить девятилетке. Всё правда. Просто цваргини никогда не относились к долгу расы как к рабству, и идея брака никогда не ассоциировалась у них с чем-то ужасным. Скорее, наоборот.

Лея шумно вздохнула.

– Куда мы летим? – спросила она, защёлкивая ремень безопасности во второй раз.

– Ко мне домой.

– А у тебя есть всё необходимое для маленьких принцесс?

– А что нужно?

Пассажирка в зеркале заднего вида показательно закатила глаза.

– Всему тебя учить надо, Кассиан! Мне нужны платья, заколки, игрушки, туфельки, сумочки, цветные краски, альбомы, корона… – принялась перечислять Лея, и я, разумеется, тут же поменял координаты на торговый центр.

Мы провели в магазинах почти три часа. Я таскал пакеты, а Лея грациозно сновала между витринами, выбирая платья с пайетками, заколки с кошачьими ушками и блокноты с замочками. Она удивительно быстро ориентировалась в пространстве, не капризничала, не требовала невозможного – просто уверенно и целенаправленно искала «то, что необходимо для принцессы».

На вид – обычная девочка. Но по фону…

Я уловил это не сразу. Сначала был только лёгкий, едва различимый холодок, как сквозняк из щели. А потом – всплеск. Тихий, глухой, где-то в глубине – тянущаяся боль. Не паника, не страх. Пронзительная тоска, замаскированная под интерес и оживление. Лея очень сильно скучала по матери, хотя ни разу не обмолвилась об этом. Стоило подумать об Эстери, как до судорог что-то сжалось в солнечном сплетении у меня.

Лея ушла в примерочную, а я открыл сообщение на коммуникаторе и написал Альфу:

«Я надеюсь, у тебя появилась информация о Фокс? Куда она пропала?»

«Извините, сенатор, прошло всего несколько часов, я пока не смог найти даже концов этой истории. В "Фокс Клиникс" говорят, что хозяйка пока находится в отпуске», – тут же прилетело в ответ.

«Ага, в отпуске. Только оставила ребёнка одного, так я и поверил», – хмуро подумал про себя, но написал другое:

«Ищите лучше. Она где угодно, но не в отпуске. Мне нужен результат, и как можно быстрее».

«Сэр, по тур-ринскому голоконалу рассказывают, что господин Зерракс, её муж, умер… Как думаете, это может быть как-то связано с исчезновением леди Фокс?»

Её муж. Как же царапает! Шварх, я должен был стать её мужем, а не эта мразь!

Пришлось тряхнуть головой, чтобы отогнать непрошеные эмоции.

Умер?

Я прикрыл глаза, понимая, что эта информация неожиданно не является для меня новостью. Как там Эстери сказала? «Если бы он подписал опекунство над Леей, он бы всё равно не долго остался в живых». Выходит, она знала о его смерти ещё тогда… Ох, Эстери, какую ещё тайну ты от меня скрыла?

«Да, определённо может», – набрали мои пальцы.

«Хорошо, тогда работаю в этом направлении», – пришёл моментальный ответ.

Глава 5. Аллергия

Эстери Фокс

Семь недель. Почти пятьдесят дней. Тысяча сто семьдесят шесть часов.А за решёткой – вечность.

За всё это время я не видела своего отражения ни разу, разве что в алюминиевом боку чашки, в которых здесь выдавали бурду под названием «чай». Разумеется, я пила исключительно воду, мне не нужно обезвоживание. О том, что покажет ближайшая проверка крови, я старалась не думать.

Организм истощался. В той пище, что выдавали, не было почти ничего полезного: ни витаминов, ни полноценных аминокислот, ни даже простейших омега-комплексов. Всё самое дешёвое, синтетическое, переработанное. Казённый рацион мог поддержать жизнь, но не здоровье.

Я старалась сохранять форму как могла: утром – зарядка, вечером – растяжка, днём – обязательная разминка рук и пальцев, не хотелось бы потерять навыки хирурга, а в течение дня – круги по камере, чтобы сделать хотя бы половину дневной нормы шагов. Ну и воды просила как можно больше.

Впрочем, состояние организма – последнее, что меня волновало. Металлические прутья камеры скребли по нервам так же, как когда-то скребли ложкой по обожжённой кастрюле в больничных кухнях. Нора и Лирэ, которые раньше хотя бы язвили, теперь молчали. Впервые в жизни я готова была признать, что тишина, оказывается, может быть заразной.

Охранник каждый раз захлопывал дверь с одинаковым выражением лица – пустым и утомлённым. Я подсмотрела его имя на бейджике – Рехтар Зуон. Рехтар тоже вёл отсчёт своих дней до конца вахты, ему, в отличие от меня, оставалась всего лишь одна неделя – и он отправится домой с зарплатой.

Я пересчитала шаги от койки до унитаза. От стены до стены. От того, кем я была, – до той, кем стала. Больше всего в сложившейся ситуации пугала неизвестность. Что сейчас происходит с моим делом? Какой срок мне грозит за убийство Хавьера? Тогда, когда решилась на это, я думала только о Лее и том, что он, скорее всего, поместит её в «зоопарк», а потому не взяла в расчёт последствия… Взрыв, который развернулся перед моими глазами и поглотил Лею на руках Кассиана, всё вытолкнул из головы. И вот расплата.

Дадут мне всё-таки хотя бы номинального адвоката или всё пройдёт по тур-рински спустя рукава? Как сейчас себя чувствует Лея? И забрал ли Кассиан её на Цварг? Впрочем… было бы глупо предполагать обратное. Если уж решился на игру в «инспектора», чтобы узнать меня поближе, то очевидно, что он забрал дочь к себе.

На меня медленно опускалась глухая вязкая тоска – как серое покрывало, под которым невозможно дышать. Почти полное отчаяние, ползучее, липкое, как плесень на забытых мыслях. Но каждое утро, задолго до общего сигнала подъёма, я поднималась. Не из желания – из упорства. Из инстинкта. Из памяти об Эстери Фокс. А когда Эстери Фокс становилась слабой, на её место заступала Кровавая Тери. Она и выручала. Приседания, выпады, пресс – не для формы, не для силы. Для разума. Для того чтобы не раскиснуть, не раствориться, не исчезнуть в этой пустоте. Злость на Монфлёра и движение оставались единственной возможностью не позволить себе сломаться.

Именно в таком настроении после утренней разминки и общественного душа я отправилась на завтрак. Переодеться не успела: возилась с молнией на старом бельевом комбинезоне, когда охранник уже крикнул «выстраиваемся парами». Остальных женщин из моей камеры повели по центральному коридору в столовую. Я ожидала, что меня не выпустят из-за опоздания, но Рехтар махнул рукой:

– Догоняй, 171-Ф.

Пришлось догонять.

Коридоры изолятора были узкими, тускло освещёнными, с потёками на стенах и изломами потолочных ламп. Но всё равно – это было лучше, чем камера. Пространство, хоть какое-то движение. Я шла быстро, но не срывалась на бег.

Столовая располагалась в длинном зале, без окон, зато с прозрачной перегородкой из армированной пентапластмассы. Через неё можно было наблюдать, как по ту сторону завтракают заключённые-мужчины. Единственное допустимое развлечение – и то по расписанию.

Когда я вошла, почти все уже получили подносы с едой. Пищевой автомат выглядел так, будто ему лет сто, но из него исходил вкусный аромат. Впервые за все семь недель это было нечто иное, отличное от серого желе или комка углеводов под названием «основная масса». Пахло… яблоками? Или фруктовым салатом? Или, может, просто приправой? Неважно. Это был аромат настоящей еды!

Я подошла к раздатчику, поднесла магнитный браслет. Машина щёлкнула, выдала поднос с какой-то бурдой и салатницей, в которой лежало тёртое «нечто». Я принюхалась. Нет, это определённо яблоки, морковь и изюм! Ничего себе!

Сокамерницы уже сидели за тяжёлым антивандальным столом, на котором даже ложки были приварены цепями. Я краем глаза заметила, как Нора строит глазки заключённому через прозрачную стену, а вот пиксиянка Лирэ зачерпнула протёртую массу одной из шести рук и сунула в рот не глядя.

И тут же резко закашлялась, выронив ложку. У неё задрожали плечи, сразу две руки машинально схватились за горло, словно хотели содрать с него невидимый ошейник, остальные четыре вцепились в стол. Кто-то зашептался, явно не поняв, что происходит, но я точно знала этот взгляд – паника в глазах пациента, рот открыт, вдох невозможен.

– Лирэ! – Я рванула через зал.

В этот момент я больше не была заключённой. Я была хирургом. Единственным доком в шварховой столовой изолятора.

Пиксиянка уже начала синеть. Её худое тело выгнулось, руки задёргались, как у куклы с порванными нитями. Наконец сокамерницы и другие женщины тоже заметили, что с Лирэ не всё в порядке.

– Кто-нибудь, вызовите дока! – громко закричала Нора. – Она задыхается, мать вашу!

– Как задыхается? – Охранник растерянно уставился на женщину как сломанный автомат.

– А вот так, дебил в погонах! – рявкнула Нора в ответ. – Или ты хочешь, чтоб она тут сдохла у тебя на глазах?!

Я уже схватила Лирэ за плечи, помогая ей опуститься на спину на лавку. До Рехтара наконец дошло, и он начал что-то судорожно набирать на наручном браслете.

– Не понимаю, как… что случилось-то? – бормотал побелевший охранник.

Краем глаза я заметила, как несколько других охранников жестами приказали своим подопечным сидеть и не двигаться. Очевидно, они подозревали в поведении Лирэ какую-то хитрую игру и действовали по внутренней инструкции. Вот только у пиксиянки действительно был анафилактический шок.

– Это аллергия! – крикнула я громко, дёргая замочек на комбинезоне женщины и максимально освобождая горло.

Кожа под челюстью уже заметно покраснела. Определённо, это отёк. Пульс почти не прощупывался, губы синие, носогубный треугольник – серо-лиловый, дыхание отсутствует. Кожа влажная, липкая, покрыта испариной. Пальцы всех шести рук подёргиваются в слабом треморе – признаки гипоксии мозга.

– Дайте мне нож!

– Да на что аллергия? Тут каждый день одна и та же еда! – воскликнул Рехтар.

– На яблоки. Сегодня первый раз, когда нам дали настоящие. Обычно всегда была синтетика с вкусовой добавкой. Нож! И трубку, соломинку, шприц… всё что угодно!

Я требовательно протянула ладонь к охраннику. На широком поясе у него висел складной многофункциональный инструмент, в котором совершенно точно присутствовало лезвие. Я неоднократно видела, как охранник доставал его, чтобы подстричь ногти или вскрыть банку энергетика из автомата, вот только он не спешил его давать мне.

– Я уже вызвал дока. Он скоро будет. – Мужчина сделал шаг назад, взлохмачивая от волнения жёсткие темные волосы.

– Нож!

– Не положено!

– У неё асфиксия, – сказала я, глядя в глаза Рехтару. – Острая дыхательная недостаточность. У пиксиянок объём крови выше, чем у среднестатистического гражданина ФОМ, потому что три пары рук, а не одна – как следствие, кислорода на организм нужно больше. Шансов на то, что сердце остановится в ближайшие секунды, больше пятидесяти процентов.

Пальцами я отслеживала реакцию: грудная клетка едва-едва шевелилась – скорее рефлекс, чем реальное дыхание. Я чувствовала, как начинает холодеть грудь Лирэ.

– Ей нужна коникотомия. Я в прошлом хирург и могу сделать операцию. Эта женщина либо умрёт, либо будет жить, если вы дадите нож, Рехтар. Доков изолятора она не дождётся.

Я чётко смотрела в испуганные глаза охранника. Между нами натянулась незримая нить. Всё остальное – встревоженные шепотки и крики, любопытные взгляды – ушло на задний план. Сейчас и здесь были только трое: я, Рехтар и пиксиянка, которая стремительно умирала на лавке изолятора.

– К швархам! – зарычал охранник, рывком содрал с поясного карабина мультинож и бросил мне. – Дайте ей всё что нужно!

Я поймала инструмент. Лезвие оказалось коротким, но острым – скорее походное, чем хирургическое, зато без зазубрин. Этого было достаточно. Я быстро нащупала щитовидный и перстневидный хрящи. Между ними – узкая перешеечная мембрана, так называемая перстнещитовидная связка. Именно сюда нужно делать разрез. В нормальных условиях и при наличии операционной я бы сделала разрез ниже и провела бы трахеостомию. Со стерильными перчатками, под местным наркозом, с точным расчётом глубины, чтобы не повредить заднюю стенку трахеи. Но у меня были только тюремная скамья, складной нож и время, которое истекало как кровь из раны.

Один точный надрез, строго вертикальный. Кровь сразу пошла, тёплая и тёмная – венозная, как и следовало ожидать. Пальцы двигались скорее по привычке: разрез не более двух сантиметров, раздвинуть ткани, обнажить трахею. Она пульсировала, сужаясь от спазма, уже почти полностью перекрытая отёком.

– Где трубка?

– Вот! – Кто-то из заключённых протянул соломинку от сока, тонкую и гибкую.

Я осмотрела её – край зазубрен, могла повредить слизистую. Нельзя. Я сорвала отворот рукава своего тюремного комбинезона и обмотала один конец трубочки, чтобы смягчить контакт. Затем ввела её, аккуратно, медленно, между кольцами трахеи, в просвет, ощущая, как тонкий пластик уходит внутрь.

– Дыши, давай, дыши…

И – резкий всхлип. Шипящий звук воздуха, врывающегося в лёгкие. Лирэ судорожно вдохнула, рвано и глубоко. Секунда. Вторая. Цвет губ начал возвращаться. Грудная клетка поднялась. Глаза, всё это время остекленевшие, моргнули.

Она жива.

– Надо держать трубку вот так, – скомандовала Норе, аккуратно передавая конец.

В этот момент в зал ворвались два медика в белых халатах с типичной для Федерации универсальной символикой – шприцом и каплей.

– Где больная? – сурово гаркнул один.

– Здесь! – Я махнула рукой, привлекая внимание. – Пиксиянка, острый анафилактический шок. Выполнена экстренная коникотомия, установлена импровизированная дыхательная трубка. Адреналин не вводился – нет доступа и препаратов.

И вернула мультинож охраннику рукояткой вперёд, чтобы никто не подумал, будто я собираюсь его забрать себе. Доки уже суетились, один что-то орал в браслет, другой вытаскивал аптечный баллон с кислородом. Лирэ, с потрескавшимися от недостатка влаги губами, смотрела на меня с испугом и неверием. Её руки дрожали. Все шесть.

Меня оттеснили вбок, затем и Нору. Я обратила внимание, что остальные охранники собрали своих подопечных и по очереди выводят из зала небольшими группами. Всеобщее движение постепенно спадало, как шторм на море. Шум затихал, охранники действовали как винтики хорошо отлаженной системы. Наконец очередь дошла и до нас с Норой.

– Вы двое, заключенные 171-Ф и 402-Н, – обратился мужчина в форме к нам по личным номерам, напечатанным на спинах комбинезонов. – Пройдёмте в камеру.

– Оставьте 171-Ф! – внезапно крикнул Рехтар.

Его напарник кивнул и забрал Нору. Меня оставили. Ещё через некоторое время на стандартных гравитационных носилках из столовой вынесли и Лирэ. Она к этому моменту пришла в себя настолько, что даже помахала мне рукой.

– Спасибо, м-м-м… Фокс, – сообщил Рехтар, с трудом вспомнив мою фамилию. – Если бы не вы, то, боюсь, 163-Л умерла бы до прихода доков. Они подтвердили, что она жива лишь благодаря вам.

Я молча кивнула, так как и так это знала.

Рехтар поджал губы, смотря на меня в упор. Он явно хотел получить какую-то реакцию в ответ, но у меня её не было. В конце концов, он не выдержал:

– Это правда, что вы убили мужа?

Я посмотрела на мужчину с недоумением. Он действительно считает, что я буду признаваться в содеянном? Тем более в столовой изолятора, где повсюду сплошные камеры?!

Рехтар, похоже, и сам сообразил, что ляпнул что-то не то, потому что внезапно отрицательно качнул головой.

– Неважно. Пойдёмте в камеру, 171-Ф.

С этими словами он подхватил меня под локоть, но я с удивлением обнаружила, что мне что-то положили в карман комбинезона.

– За поворотом коридора будет слепая зона и ловит связь, Фокс. У вас будет две минуты сделать звонок, о котором вы так просили. Это благодарность за то, что не дали умереть сокамернице в мою смену, – шёпотом пояснил охранник и добавил ещё тише: – Мне не придётся задерживаться на вахте, чтобы отработать штраф, и я успею ко дню рождения дочери. Спасибо.

Я ничего не стала расспрашивать. Стоило зайти в тот самый закуток, на который кивком показал Рехтар, как я выхватила коммуникатор из кармана. Пальцы сами собой набрали давно знакомый номер. Канал включила лишь аудио – чтобы информация точно передалась и звонок не сорвался.

– Софи, здравствуй…

– Босс!!! – счастливо воскликнула секретарша и тут же затараторила: – Я знала, что это недоразумение и вас отпустят! Где вы сейчас? Корри полностью пришёл в себя, вашу операцию надо патентовать…

– Софи, стой! У меня мало времени, – перебила я. – Отвечай быстро и кратко: как себя чувствует Лея? Донорская кровь пришла? Оливер запустил процесс побуждения?

– О-о-о… – послышалось разочарованное с той стороны. – Мы держали Лею сколько могли, но донорской крови всё не было и не было… И, в общем, Аппарат Управления Цваргом запросил Лею к себе.

Почему я не удивлена? Ах, ну да, Кассиан же совершенно случайно является членом Сената…

– …Оливер сказал, что так как непонятно, когда вы вернётесь, так будет лучше. Но, босс, не волнуйтесь! Я говорю всем, что вы в отпуске, клиника работает в штатном режиме, чтобы репутация не пострадала…

– Фокс, время! – Голос Рехтара напомнил, где я нахожусь.

Действительно, Эстери, хватит думать об этом лживом засранце. С Леей сейчас всё в порядке. Сомнительно, чтобы Планетарная Лаборатория Цварга не смогла позаботиться о цваргине в медкапсуле. А значит, сейчас важнее другое.

– Так, Софи, слушай. У меня не будет возможности сделать звонок ещё раз. Пожалуйста, найди в моём компьютере контакты юриста, который занимался по делом Сплайнов. Если что, Оливер поможет, он тогда уже работал в моей клинике. Скажи ему, что я в изоляторе…

– Вы что?! Вы всё ещё там?..

– Софи, пиши, куда направить адвоката…

Краем уха я услышала шаги где-то в конце коридора. К нам кто-то шёл. Я только и успела быстро назвать адрес, как Рехтар почти молниеносно забрал коммуникатор и выключил, а затем показательно схватил за запястье и повёл навстречу неизвестному. Им оказался не кто-либо, а начальник. Тучный, с туго натянутым ремнём на пузе и мышино-серыми глазами, он напоминал тушку крысы, которая вот-вот лопнет от обжорства. Под кожей на шее виднелись желтоватые бляшки – типичные ксантомы, признак хронически высокого холестерина. Впрочем, печень, судя по тусклой коже и отёчности лица, тоже уже давно просила о пощаде. Над верхней губой топорщились тонкие усики, а на переносице залегала вечная складка недовольства.

Рехтар вытянулся как по струнке и отдал честь. Тот кивнул, бросив на меня косой взгляд, и хмуро спросил:

– Что здесь у нас? Почему заключенная не в камере?

– Так… 171-Ф ела долго. Она спасла жизнь 163-Л. Я подумал, что можно дать ей позавтракать спокойно.

– Думать тебе никто не разрешал, Рехтар. Хочешь получать положенный оклад вовремя? Тогда не философствуй, а выполняй приказы. Веди её в камеру и дуй на пост заполнять бумаги по этой болезной шестиручке.

И, разворачиваясь, бросил через плечо:

– Из-за тебя теперь мороки – на полдня.

Глава 6. Невыносимая заноза

Кассиан Монфлёр

Я всегда считал себя дисциплинированным. Расписания, совещания, созвоны, стратегические планы… Мне удавалось держать в голове десятки дел и законопроектов одновременно – до тех пор, пока в моей жизни не появилась девочка с фиалковыми глазами, ярко-малиновыми косичками и мнением по любому поводу.

Лея.

Моя дочь.

Слово «дочь» до сих пор звучало как нечто чуждое. Не потому, что я не верил, что она моя, и хотел провести ещё один генетический тест, – отнюдь. Я слишком быстро начал верить. Пролетел какой-то месяц, а по ощущениям – вся жизнь.

Теперь моё утро начиналось не с голоса Гектора и свежей новостной ленты, а с того, что кто-то тихо пробирался в мою комнату, а затем с громким смехом принимался прыгать, устраивая «землетрясение». В новой школе, куда я устроил Лею, у неё появились уроки по обществознанию и безопасности жизнедеятельности. На них рассказывали и что такое сель, и что такое сход лавины, чем это грозит и как надо себя вести. Лея внимательно слушала и – проверяла всё на мне.

Мои рубашки теперь все без исключения стали пахнуть клубничным шампунем, потому что Лея обнимала, не спрашивая разрешения. Её цветастые резинки для волос поселились в рабочем портфеле, во флаере и даже в карманах деловых брюк. Рабочий кабинет – и тот! – заполнился детскими вещами. На стеллажах с кодексами и материалами заседаний поселились мягкие игрушки, а вместо строгих серых жалюзи на окнах появились жёлтые занавески. Жёлтые – потому что это любимый цвет моей дочери. Не малиновый, как у большинства эльтониек, не какой-то конкретный оттенок розового или сиреневого, а именно жёлтый. Песочный, если быть точным, не лимонный.

Я научился заплетать волосы, собирать школьный ланчбокс и читать сказки вслух разными голосами. Узнал разницу между розовым, фуксией, персиковым и вишнёвым цветами. А ещё узнал, что если ребёнок молчит – это не значит, что всё хорошо. Это значит, что надо срочно проверить, не рисует ли Лея на обоях картины, «ведь скучно же с однотонными стенами», и не выкрашивает ли лаком для ногтей домашний робот-пылесос в сине-зелёный, «чтобы он был похож на водорослевую клумбу, как у тёти Тиль».

Я стал систематически опаздывать на утренние заседания АУЦ, зато вместо рассуждений о морали и правах граждан Цварга занимался куда более сложными задачами. Например, выбирал между платьем с русалочьим хвостом и платьем с пайетками или вместо обсуждения бюджетов придумывал ответ на вопрос, зачем драконам нужны принцессы, если у них и так есть золото, на котором они предпочитают спать?

Моя жизнь изменилась.

Она стала… живой. Смешной. Громкой. Полной любви, страха, ответственности и какой-то непривычной щемящей нежности, которую я не знал, что способен чувствовать. Я стал кем-то другим и уже не представлял, как вернуться к прежней размеренной жизни.

Но самое главное – я не хотел этого.

Лея меня изменила, и это неожиданно мне понравилось. Я не представлял жизни без неё. Удивительно другое: при том, что я стал посвящать львиную долю времени дочери, мои рейтинги среди населения поползли вверх. Стоило нам с Леей появиться где-то в общественном месте, как горожане умилялись, какая у меня красивая дочь-цваргиня с малиновыми волосами и хвостиком. Как здорово мы ладим, и как легко она запрыгивает мне на спину.

И это было не наигранное шоу для публики. Она действительно запрыгивала – ловко, с разбега, со смехом и визгом, а я ловил её на лету, как будто делал это всю жизнь. Мы вместе ели сладости в парке, рисовали мелом на асфальте у дома, слушали музыку, читали книги – и всё это начало казаться мне важнее большинства докладов, голосований и приёмов.

Впервые за много лет я начал вдыхать жизнь не в отчётных таблицах, а в клубничном запахе её волос, в шуршании тетрадей, в вечерних «а кто больше, тролли или людоеды?».

Впервые начал ощущать себя не только сенатором, но и кем-то большим. Отцом.

Лишь одно печалило меня и Лею. Дочь не задавала лишних вопросов про Эстери, неожиданно не по-детски поняв, что я не смогу на них ответить. Однако я чувствовал её грусть по бета-фону, а потому ежедневно названивал Альфреду, чтобы выяснить, появились ли какие-то новости о Фокс. И замер, когда однажды услышал взволнованное:

– Сэр, есть новости о госпоже Фокс! Она пребывает в тур-ринском изоляторе по делу об убийстве Хавьера Зерракса. На послезавтра назначено судебное заседание…

– Чего-о-о?!

В первую секунду я не поверил в то, что мне сообщили, однако Альф повторил:

– Госпожа Эстери Зерракс, в девичестве Фокс, обвиняется в умышленном убийстве супруга с целью обогащения. Сейчас все его активы, которые должны были перейти к ней после его смерти, заморожены. Теневым бизнесом, как мне удалось выяснить, управляет приближенное лицо, некий секретарь Зил’Таар… Впрочем, не так важно. Основное – леди Фокс в изоляторе, ждёт суда. Так как накануне она вышла замуж и в части реестров ещё записана как Фокс, в части – как Зерракс, а где-то вообще написали Фокс-Зерракс, я, к сожалению, долго не мог выйти на след. Впрочем, у меня есть убеждение, что господин Хавьер обладал таким обширным влиянием на Тур-Рине, что многие побоялись говорить об его убийстве вслух и как-то комментировать. Большинство думает, что это какая-то многоходовая игра…

Альфред – нанятый мною детектив, один из лучших в старом корпусе аналитиков – говорил ещё и ещё, раскладывая факты, но я уже не слышал. Эстери убила Хавьера?!

Не-е-ет, она не могла!

Или?..

«Если бы он подписал опекунство над Леей, он бы всё равно не долго оставался в живых».

Тогда я не придал значения этим словам… Фигура речи, мало ли. Мы все пережили два взрыва, и многие цварги оказались серьёзно ранены, кого-то даже забирали на гравиносилках.

Я потрясённо взъерошил волосы. Почему Эстери была уверена, что Хавьер мёртв? Может, увидела его смерть издали? Или всё же сама стала причиной?

– Альф, а почему в новостных листках ничего не написали про смерть Зерракса?

Голограмма детектива посмотрела укоризненно и тяжело вздохнула. Лицо у него было усталое, бледное и с надорванным воротом рубашки – он, похоже, не спал несколько суток, добывая ценные сведения. Впрочем, я всегда хорошо платил за работу, так что чувство вины даже не успело оформиться.

– Сенатор Монфлёр, я же объясняю, – терпеливо произнёс детектив. – Хавьер Зерракс известен в преступных кругах Тур-Рина как Кракен. Я наводил о нём справки, это явно кукловод, который любил дёргать за ниточки и управлять гуманоидами. Судя по всему, у него были связи даже в Системной Полиции Тур-Рина. Очевидно, что известие о его смерти решили не раздувать, так как никто не понимает, как «правильно» реагировать. Даже жёлтая пресса. Вдруг это подстава? Вдруг Хавьер решил «ненадолго умереть» и посмотреть, как другие грызутся за его состояние? Вдруг всех «предателей» ждёт жестокая расправа? Все боятся лишний раз произнести его имя, не то что какие-то новости сообщать!

Я тряхнул головой, приводя мысли в порядок.

– Погоди-погоди, так он умер или всё же нет?

– Точно умер. – Альфред поджал губы и ненадолго отвёл взгляд. – Я только что из тур-ринского морга. Судмедэксперты подтвердили личность. Проведён сравнительный анализ ДНК, а также проверка по базе идентификационного кода СПТ. Я сам пересмотрел документы дважды. Тело, конечно, сильно обуглено, и опознать сложно, но… это определённо он.

– Стоп, а какая причина смерти? Он сгорел?!

– Нет, причина другая. Острая массивная кровопотеря вследствие глубокого ранения шеи. Предположительно – перерезана сонная артерия. Повреждение нанесено острым режущим предметом с узким лезвием, вероятнее всего – хорошо заточенным ножом или даже скальпелем.

Я прикрыл глаза, прикидывая, могла ли Эстери хладнокровно нанести удар по безоружному гуманоиду. Как вообще дотянулась до горла Хавьера, ведь же он выше её ростом? Впрочем… зная леди Фокс всего ничего, я определённо мог сказать: эта женщина может всё.

Вообще всё.

– По данным патологоанатома, смерть наступила в течение минуты. Уже постмортально, спустя примерно полчаса после наступления биологической смерти, тело частично обуглилось – возгорание охватило часть здания РОТР. Госпоже Фокс послезавтра будет вынесен приговор.

– Сколько ей дадут?

– Минимум десять лет, но я склоняюсь к версии двадцати-тридцати на астероиде строгого режима, если прокурор докажет, что у госпожи Фокс был мотив корысти. А это притянуть за уши несложно в целом-то. У Зерракса имелись внушительные счета и контракты на недвижимость по всей изнанке Тур-Рина… – Альфред ненадолго замолчал, а затем тихо добавил: – И если вас интересует моё личное мнение, сенатор Монфлёр, то я навёл справки и узнал, что леди Фокс однажды… м-м-м… провела одному мужчине принудительную кастрацию, из-за чего в определённых кругах ей дали прозвище «Кровавая Тери». Мне кажется, эта женщина действительно спланировала убийство своего мужа.

Я поднёс указательный и большой палец к переносице, массируя её и чувствуя, как головная боль металлическим обручем сжимает виски.

Значит, сама справишься, Фокс?! Без мужчины?! Без меня? Ну-ну… эльтонийки, чтоб вас! Позвонила бы, попросила бы помощи… Заноза хвостатая! Невыносимая женщина! Пошла одна, убила одного из самых опасных тварей изнанки, ничего не сказала и даже не связалась!

Не позвонила.

Я не знал, что больше бесило – то, что она решилась на свадьбу с психопатом, задумав убийство и понимая, что если что-то пойдёт не так, он расправится с ней с особой жестокостью, или то, что она не стала просить о помощи позднее. Как будто я – случайная фигура на шахматной доске её жизни!

Голову разрывало от гнева. Височная дуга пульсировала так, будто кровь хотела пробить кости.

Швархова ведьма!

Невыносимая. Умная. Вкусная. Грязно-смелая. И главное – моя!

– Сэр, я думаю…

– Не интересует. – Я резко взмахнул хвостом, останавливая поток речи Альфа. Очевидно, цварг по-братски попытается предупредить меня, что Эстери Фокс не та женщина, которая мне нужна. – Когда назначено заседание?

– Так… через двадцать семь часов. На Тур-Рине. Дело подлежит рассмотрению в порядке единственного слушания без права на апелляционное обжалование решения.

Если вылечу сейчас, то успею, и ещё почти день останется…

– Отлично, тогда перешли мне все контакты и материалы по делу леди Фокс. Судмедэкспертов – в первую очередь. Всех, кто так или иначе связан, кто будет вызываться в качестве свидетелей, и документы по покойнику тоже вышли. Просто на всякий случай. Всё, что успел о нём нарыть.

– Но, сенатор Монфлёр! – Глаза голограммы внезапно широко распахнулись и стали огромными. – Вы что, серьёзно хотите защищать эту эльтонийку? Возможно, это не моё дело, но я уверен, что она убила своего мужа!

– Вот именно, – сказал я, поднимая ладонь. – Это не твоё дело, Альф. Пересылай всё как можно быстрее, жду.

С этими словами я прервал связь, развернулся, чтобы собрать документы на столе, и замер – Гектор стоял в дверях. Пожилой цварг впервые на моей памяти прислонился к косяку, таким образом проявляя физическую слабость. Он был бледен, на лбу блестела испарина, и только сейчас, вслушавшись в бета-фон, я обратил внимание, что семейный помощник тщательно маскирует тревогу.

– Сколько ты слышал, Гектор? – спросил ровно.

– Я думаю, всё самое важное, сэр, – шумно вздохнув, выпрямился он.

– Отлично. Тогда ты понимаешь, что на несколько дней забота о Лее ложится на твои плечи. Она большую часть дня учится, но уж вечерами, пожалуйста, развлеки ребёнка. И следи за её питанием. Я улечу на три-четыре дня и обязательно вернусь. Она не должна грустить. Можешь сводить её на коралловые озёра позагорать, Лея любит плавать.

– Но, Кассиан… – В силу разницы возраста и того, что много лет назад он участвовал в моём воспитании, Гектор обращался ко мне по имени. – Зачем вам это?

– Зачем «что»? – Я не удержался и взмахнул хвостом, переворачивая швархов рабочий стол. Ярость на самостоятельность Фокс плескалась в крови и с вопросом Гектора наконец-то нашла себе выход. – Почему я собираюсь защищать мать моей дочери? Это ты хотел спросить?! Почему я хочу помочь женщине, оказавшейся в беде? С каких пор, Гектор, чтобы кому-то помочь, мне нужно отчитываться перед тобой?!

Видимо, я перегнул с эмоциями, потому что у помощника цвет лица вместо сиреневого стал практически белым. Губы и щёки задрожали, впрочем, как и пальцы. Он сделал несколько шагов навстречу, явно желая коснуться – когда-то очень давно, когда я был ещё подростком, он так делал, – но сдержался.

– Кассиан, умоляю, одумайтесь! Эта женщина… Ведь не зря ей дали кличку Кровавая Тери! Безусловно, она родила нашу Лею, это чудесная девочка, но подумайте, это же ведь жестокая женщина…

– Никакая она не жестокая. Мне виднее.

– Разве она не убийца?!

– Она не убийца, – отрезал я. – Хавьер Зерракс был не гуманоидом – монстром. Я не позволю, чтобы Эстери закрыли на десятки лет на астероиде только потому, что у кого-то хватило ума превратить справедливость в фарс.

– Если вы так считаете, ради Вселенной, оставьте это нашим юристам! – воскликнул Гектор, хватаясь за седые рога. – Я сейчас же разошлю указания! Вам же нельзя покидать планету! А что скажет население, если правда выплывет наружу? Что господин Монфлёр презрел запреты на вылет и отправился на Тур-Рин ради какой-то вертихвостки, которая накануне вышла замуж за другого? Это даже если отбросить обвинения в убийстве! Кассиан, включите холодный разум, наконец! Ваши рейтинги упадут на дно! Вас могут отстранить от Сената! Сейчас, благодаря появлению Леи, ваш образ в глазах граждан только-только перестало шатать. Вы раз и навсегда сломаете себе карьеру! Таких ошибок общество не прощает!

Гектор начинал говорить негромко, но с каждым предложением голос всё повышался и повышался. В конце он буквально звенел от напряжения. Помощник сотрясался всем телом от волнения. Я видел это, слышал по ментальному фону, а потому поднял руки, поймал старика и усадил в объёмное кресло. Лишь после выпрямился и, глядя в покрасневшие от переживаний глаза Гектора, чётко сказал:

– Если мне придётся рискнуть карьерой ради Фокс – я рискну. Я люблю её.

И вышел из кабинета вон.

Удивительное дело, стоило произнести последние слова вслух, как я понял: а ведь действительно люблю. Не из чувства вины. Не потому, что у нас общая дочь, «так надо» или я чувствую ответственность. А вопреки всему.

Этот вывод не шокировал. Наоборот – расставил все акценты, и внутренне мне даже стало как-то спокойнее.

Теперь всё имело смысл: почему я столько времени не мог забыть её взгляд, вкус кожи, остроту слов, неповторимый запах. Почему так вымораживало, что она не обратилась ко мне за помощью. Почему хотелось разбить морду любому, кто называл её Кровавой Тери, будь он судьёй, министром или богом.

Всё сложилось в единую, чертовски правильную картину.

В спальне я покидал необходимые вещи в дорожную сумку. Хладнокровно, но быстро – как всегда, когда принимал окончательное решение. Лея меня поймала у входной двери. Она только-только вернулась со школы – счастливая, довольная, с очередной поделкой в руках из пластилина, шишек и какой-то рыжеватой травы.

– Кассиан, смотри, что мы делали в школе… – начала она и вдруг резко замолчала, посмотрев на увесистую сумку в моих руках. На секунду на её лицо набежала тень. Девочка сглотнула. – Ка-а-ак… ты тоже меня бросаешь? – только и выдохнула она с блестящими от слёз глазами.

Я присел на колени и крепко обнял малышку.

– Я всего на четыре дня. Максимум на пять. Мне надо увидеть твою маму, со мной всё будет хорошо.

– Маму? – Лея отодвинулась и с надеждой заглянула мне в глаза. – Ты нашёл маму?!

Я кивнул.

– Нашёл, и ей нужна помощь.

Лея задумалась на несколько секунд, а затем неожиданно сморгнула влагу, повернулась и закопошилась в своём рюкзаке.

– Вот! – заявила она, торжественно вынимая на свет что-то отдаленно напоминающее небольшого самодельного медведя.

Это нечто было сшито из кусков разноцветной ткани, один глаз – большая зелёная пуговица, второй – нарисован маркером. Ушки не совпадали по размеру, лапы торчали в разные стороны, а на пузике красовалась кривоватая вышивка: «Кассиану от Леи». Наполнитель выпирал из неаккуратного шва сбоку, как будто медведя кто-то уже ранил в бою, но он выжил и теперь несёт свою службу. От игрушки пахло знакомым клубничным шампунем.

– Я хотела тебе его подарить чуть позднее, но раз уж ты улетаешь… Это счастливый медведь. Он обязательно принесёт тебе удачу. Возьми его с собой.

– Спасибо, Лея.

Я аккуратно принял игрушку и сжал в руках. Несмотря на тяжелые мысли об Эстери, это был первый подарок, который сделала для меня дочь своими руками. Сердце защемило от нежности. Я крепко обнял её, велел во всём слушаться Гектора и не вешать нос, подхватил сумку и поспешил в космопорт Цварга.

Пока такси везло в пункт назначения, я заверил электронной подписью три срочных документа, которые должны были обсуждаться в ближайшие дни на заседаниях АУЦ, взял по инфосети билеты на ближайший рейс до Тур-Рина и полностью сосредоточился на информации от Альфреда. Конечно, можно было бы и арендовать сверхскоростной истребитель, но тогда бы пришлось сидеть за штурвалом, а так у меня были свободные руки и голова, и образовавшееся время в поездке я мог потратить на самое главное – подробное изучение дела Фокс.

В документах, которые прислал Альф, неожиданно всплыли мелкие моменты – ещё одно ранение Зерракса в спину – вот, оказывается, как Эстери заставила его встать на колени! – и свидетельница – пожилая миттарка, которая отчаянно путалась в показаниях.

А вот это уже интереснее…

Я ещё раз просмотрел всё, что имелось у прокурора по Фокс, и набрал Рамироса.

Не заметил, как прилетел в космопорт Цварга и отстоял длинную линию на пограничный контроль. Сотрудник безопасности хмуро посмотрел на мою идентификационную карту и культурно попросил отойти в специальную комнату. Я вздохнул, готовясь к очередному словесному бою.

Офицер в силу своего положения не имел права что-либо говорить или запрещать сенатору АУЦ, но в то же время я видел, как на его компьютере загорелась предупреждающая красная лампочка. Очевидно, АУЦ передал в космопорт мой запрет на покидание Цварга, вот только тут была одна загвоздка. Мне могли настоятельно не рекомендовать покидать родину, уповая на то, что я окончательно лишусь поддержки в Сенате, у меня поплывут рейтинги вниз, и прочее-прочее, но они не могли юридически запретить. Постановления суда не было, соответствующего закона, какой существует относительно цваргинь, – тоже. А значит, я технически имел полное право улететь с Цварга, что и собирался доказывать первому вошедшему сенатору, за которым послал сотрудник пограничного контроля. Я приготовился ждать и мысленно вспоминал номера законов и поправок, на которые буду ссылаться.

Каково же было моё неподдельное изумление, когда не пришлось прождать и часа (члены АУЦ – занятые ребята!), как в комнату вошёл худощавый мужчина в чёрном – начальник Службы Безопасности Цварга, Фабрис Робер собственной персоной. Я несколько раз видел его издалека в Серебряном Доме, но вот так близко и лично – никогда.

– Сенатор Монфлёр. – Мужчина протянул сухую ладонь в тонкой кожаной перчатке.

Удивительно, как можно носить перчатки в такую жару?

– Эмиссар высшего звена Фабрис Робер, – ответил я, давая понять, что узнал посетителя. Мы обменялись рукопожатием.

Я напрягся, ожидая вопросов, почему нарушаю предписание. Однако их не последовало, вместо этого Фабрис перекатился с носков на пятки и обратно и уточнил:

– Сенатор Монфлёр, я правильно понимаю, что вы сейчас собираетесь попасть на закрытое судебное заседание Тур-Рина по делу Эстери Фокс?

– Да, – опешил я.

Неужели репортёры об этом уже прознали?

Эмиссар в чёрном бросил на меня косой взгляд и хмыкнул:

– Не волнуйтесь, никто на Цварге не в курсе, куда вы направляетесь. Как только пограничник приложил вашу карту к терминалу и в Серебряном Доме возник ваш запрос на вылет с Цварга, я тут же перехватил задачу на себя, несмотря на высокую занятость. Моя внутренняя разведслужба неплохо работает, ко всему, у меня есть некоторые связи на Тур-Рине… Сопоставить спутники с планетами не составило труда. Итак, вы хотите помочь госпоже Фокс в её сложной ситуации, и вы сейчас воспитываете её дочь, я правильно понял?

– Нашу дочь, – поправил я. – Всё верно.

– Тогда желаю вам успехов.

Мужчина уважительно кивнул и развернулся к выходу. Я не сразу среагировал.

– И это всё? – изумился до глубины души.

– Ну, предполагается, что в данный момент я буду расписывать, как в вашем случае вредно покидать родину и какими последствиями грозит, но, думаю, вы и так в курсе, сенатор Монфлёр.

Начальник СБ обернулся и пожал плечами.

– Что же касается «всего»… – Он неожиданно потянулся рукой в карман и достал крохотную визитную карточку. – Вот мой прямой номер. Если будет нужна помощь, сделаю что смогу. Не могу обещать многого, но в самом крайнем случае Цварг может договориться с Тур-Рином об обмене преступниками. Здесь же для госпожи Фокс я могу организовать максимально сносные условия. Не свободу, конечно, но, по крайней мере, дочь и вас она сможет видеть.

По мере того как мужчина говорил, мои брови непроизвольно поднимались на лоб всё выше и выше. Фабрис Робер – цварг, про которого шептались даже в АУЦ. Сдержанный, холодный, рациональный до костей – и вдруг такое. С чего бы? А нет ли в этой истории двойного дна? Не хочет ли эмиссар перевести хозяйку подпольной клиники на Цварг, чтобы свести с ней личные счёты? Вероятно, я чего-то не знаю?

Примерно это я и озвучил вслух, чётко настраиваясь на ментальный фон. В эмиссары всегда брали цваргов с развитыми резонаторами, но и у меня были отличные. Обмануть на таком расстоянии точно не получилось бы.

– Вы действительно кое-чего не знаете. – Фабрис наклонил голову вперёд, подтверждая мою догадку. – Несмотря на то, что мне не нравится то, чем она занимается, госпожа Фокс никогда не была мне врагом. Скорее, однажды выручила[1]. Я буду рад помочь ей или вам настолько, насколько в моих силах. Приятного перелёта и до свидания.

С этими словами он повторно слегка поклонился, круто развернулся на каблуках и вышел из помещения прочь. Я покрутил чёрную визитную карточку и сунул в карман пиджака, а ещё минутой позднее объявили посадку на мой рейс.

«Заноза Фокс, как же много секретов ты хранишь?» – крутилось у меня в голове, когда я садился в кресло лайнера.

[1] Фабрис Робер говорит о том, что Эстери Фокс предоставила субаренду на складскую территорию на Тур-Рине. Подробнее об этой услуге рассказано в книге «Охота на эмиссара».

Глава 7. «Я люблю Хавьера»

Эстери Фокс

– Вы всё поняли? Повторите, пожалуйста.

Мой адвокат Сирил Сторр – немолодой, но моложавый таноржец с явными признаками миттарской крови – сочувственно на меня посмотрел. Я сглотнула вставшую холодным колючим комом слюну и послушно повторила:

– Надо сыграть на том, что это была самозащита. Это единственный способ сократить срок до десяти лет.

Десять лет! Я же не увижу, как повзрослеет Лея…

– Совершенно верно, госпожа Фокс. – Сирил со вздохом кивнул. – И подчёркиваю, вы должны продемонстрировать настоящие чувства к Хавьеру, только так суд поверит, что вы вышли за него замуж не ради состояния, а по любви. Самозащита… Ну, что-то ударило ему в мозг, как только вы расписались. Может, ревность, может, ещё что… Вы защищались, первый раз попали ему под лопатку, второй – уже перерезали шею. Никаких скальпелей у вас с собой не было. Это будет трактоваться подготовкой к умышленному убийству. Просто случайно в сумочке завалялась старая версия складного биоанализатора, которую раньше выпускали с острым сенсором. В конце концов, вы медик и имеете право носить с собой такие предметы. Госпожа Хофт подтвердит любое орудие преступления, она в возрасте, и у неё плохое зрение…

– Кто?

– Госпожа Малена Хофт, сотрудница регистрации браков в РОТР и единственная свидетельница произошедшего. Когда я с ней разговаривал, сложилось впечатление, что она поддержит любую вашу версию. Итого: вы влюбились в Зерракса с первого взгляда. Ясно?

Ах, это та пожилая миттарка, сыну которой я спасла глаза…

– Ясно.

Я обхватила себя руками за плечи.

Я думала, что за эти два месяца в изоляторе повидала всякого, но так гадко ещё себя не чувствовала. Признаваться в любви к Хавьеру?! Да ещё и правдоподобно?.. Тошнило. Ужасно тошнило. Нет, конечно же, я ни в коем случае не планировала, как дура, играть в гордость, но всё равно от плана Сирила было мерзко на душе.

– Вам повезло, у вас высокая капитализация бизнеса, – тем временем продолжал адвокат, а я не удержалась от хмыканья.

«Повезло».

Я ночами не спала, оперировала, продумывала планы закупок медикаментов для «Фокс Клиникс», договаривалась о площадях под склад и кабинеты, искала медперсонал, занималась бухгалтерией и лично принимала клиентов! Не сказать, что Сирил Сторр был женоненавистником, отнюдь, но он явно относился к той породе мужчин, которые считали, что по-настоящему заработать может только гуманоид с причиндалами между ног, а если оных не имеется, то это непременно «везение» или более древняя специальность. Впрочем, из всех известных мне адвокатов Сирил был лучшим, и потому я попросила Софи связаться именно с ним.

– …Но в сравнении с состоянием, которым обладал ваш покойный супруг, увы, вы… хм-м-м… не так уж и богаты, а потому вполне могли претендовать на его недвижимость, – сказал Сторр. – Итого, госпожа Фокс, вам надо убедить суд, что Хавьер Зерракс был любовью всей вашей жизни. Вы же справитесь?

Я, словно плохо смазанный робот, медленно кивнула.

– Справлюсь.

– Хорошо, тогда встретимся завтра в зале заседания, и я постараюсь выбить для вас минимальный срок. Доброй ночи, госпожа Фокс.

Таноржец поднялся, протянул ладонь для рукопожатия и вышел вон.

«Вам надо убедить суд, что Хавьер Зерракс был любовью всей вашей жизни».

Эта фраза крутилась в голове не переставая. С ней я легла спать. С ней же и проснулась. С ней же – отправилась на заседание. Единственное, которое должно было состояться, как пояснил Сирил, без права на апелляцию.

Меня забрали из изолятора до рассвета. Дали переодеться в то, что Софи подобрала лично для слушания: твидовую юбку по колено невзрачного мышиного цвета и самую обыкновенную белую рубашку из хлопка с крошечными круглыми пуговками – такими, какие сейчас вроде бы даже и не делают, предпочитая магнитные застёжки. Понятия не имею, где она всё это взяла. Когда я передала через адвоката просьбу выбрать из моего гардероба что-то поскромнее для суда, секретарша, очевидно, решила перестраховаться – и купила новое. А вот с обувью она побоялась ошибиться размером, и потому туфли оказались старыми, привычными и любимыми – лакированные чёрные лодочки на высокой шпильке.

Я скинула надоевший за два месяца бесформенный комбинезон изолятора с надписью 171-Ф на спине, умылась, тщательно заплела аккуратную косу – не слишком тугую, но и не слишком фривольную – и отправилась с молчаливой стражей – Рехтаром и ещё одним мужчиной-смеском.

На руках защёлкнули крупные магнитные наручники. По всей видимости, этого требовал протокол, потому что Рехтар забыл, и напарник ворчливо напомнил в последний момент о правилах безопасности. Металлические браслеты соединяли запястья так плотно, что даже плечи я распрямила с трудом.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.