Дмитрий Игнатьев
Паровой бог Пустоши

Пролог: Последний мирный рассвет

Утро зачиналось не светом, а звуками.

Сначала тонким, едва уловимым шипением. Его издавал сам Утёс – точнее, старая геотермальная скважина, что била на краю поселения. Сто лет назад, до Великого Сдвига, она питала энергией целый комплекс. Теперь – лишь тёплым паром да редкими клубами белизны, которые таяли в прохладном воздухе. Потом вступали скрипучие голоса колодезных журавлей, тянувших ведра из недр земли. Потом – мычание единственной, почти священной коровы в загоне старшины Гарта.

Поселение Утёс цеплялось за край Великой Пустоши, как морская раковина за скалу. С одной стороны – частокол из скрипучих стволов железодерева, ржавых листов и растянутых шкур. С другой – ничто. Вернее, всё. Бескрайняя, плоская, как стол, равнина, уходящая за линию горизонта, где небо и земля сливались в дрожащей мареве. Земля здесь была не песчаной, а серо-бурой, усыпанной мелкими каменьями, похожими на черепки, и остовами непонятных машин. Их ржавые ребра торчали из земли, как кости древних исполинов, и на рассвете отбрасывали длинные, уродливые тени, ползущие к самому частоколу.

Кай вышел из своей землянки, втянув носом воздух. Пахло паром от скважины, дымом тлеющих в печурках углей, сладковатой гнилью мха, который собирали для фильтрации воды, и вездесущей пылью. Пылью Пустоши. Она въедалась в кожу, скрипела на зубах, покрывала тонкой плёнкой крыши из волнистой жести.

Он потянулся, слушая привычную симфонию просыпающейся жизни. Там, у кузницы, уже слышались мерные, тяжёлые удары молота Горна. Горн не был его братом по крови, но был им по духу – таким же молчаливым и прочным, как железо, которое он ковал. Из соседней хижины доносилось ворчание старой Айлы, которая, должно быть, уже кормила своих кур-скелетов – тощих, выносливых птиц, способных склевать что угодно.

Кай повернулся лицом к Пустоши, прислонившись к тёплому от пара боку медного коллектора. Его взгляд, как всегда, искал на горизонте нечто, чего не мог найти. Отец говорил, что там, за дрожащей дымкой, были когда-то города из стекла и стали, где машины летали по воздуху, а люди жили, не зная ни жажды, ни страха перед песком. Сказки. Красивые и бесполезные, как стразы на старом платье матери, которое она хранила в сундуке.

Единственная реальность была здесь. Хрупкая, выстраданная. Два десятка землянок и хижин, кузница, общая баня на геотермальном источнике, амбар. И люди. Всего сорок три души, включая младенца Лору, родившуюся прошлой весной. Каждый был на счету. Каждый знал цену воде, хлебу и безопасности.

С востока, из-за спины, наконец, полился свет. Он не был ласковым. Он был резким, обнажающим. Он выхватывал из полумрака каждую щель в частоколе, каждую проплешину на крыше, каждый морщинистый рубец на стенах. Он заливал багровым золотом Пустошь, и тогда она на мгновение преображалась, становясь не враждебной, а просто бескрайней, величественной в своём мёртвом спокойствии.

Кай заметил на горизонте странное скопление. Не пыль, нет. Что-то более плотное, белесое, будто низкое облако, прилипшее к земле. Пар? Откуда? Никаких активных гейзеров в той стороне не было. Может, сбой в зрении от усталости? Он протёр глаза, посмотрел снова. Облако будто расползалось, но медленно, почти незаметно.

«Утренний туман с геотермальных полей», – мысленно отмахнулся он. Старшина Гарт говорил, что такое бывает, хоть и редко.

Свист чайника в землянке вернул его к реальности. Мать звала завтракать. Кай в последний раз бросил взгляд на горизонт. Странное облако всё ещё клубилось, но теперь его скрывало поднявшееся солнце. Он повернулся и пошёл внутрь, к теплу очага, к запаху лепёшек из жмыха. Внутри было тесно, безопасно и привычно.

Он не знал, что это был последний мирный рассвет. Последний раз, когда скрип журавля был просто скрипом, а пар из скважины – просто паром. Последний миг, когда тени за частоколом были лишь тенями, а не предвестниками.

На горизонте, в том самом странном облаке, лязгнула шестерня. Тихий, далёкий, металлический звук. Его не услышал никто.

Глава 1: Чёрный дым на алой заре

Сон Кая был чёрен и глух, как вода в заброшенном колодце. В нём не было образов, только ощущение – тяжёлое, давящее, будто груда ржавого железа навалилась на грудь. Он ворочался на жесткой постели из сена, пытаясь сбросить невидимую тяжесть, и в этот момент реальность ворвалась со скрежетом.

Сначала это был не крик, а один-единственный, оборванный на самой высокой ноте визг. Детский. Лоры? Потом грохот. Не удар грома, а сухой, жёсткий удар во что-то деревянное. Ворота.

Кай взлетел с ложа, сердце тут же заколотилось где-то в горле. В землянке стоял полумрак, слабый свет из щели в ставне резал глаза. Мать уже была на ногах, её силуэт замер у стола, рука судорожно сжимала край.

– Кай? – её шёпот был полон такой животной тревоги, что у него похолодела спина.

– Сиди здесь. Не выходи, – бросил он, уже натягивая поношенные штаны и хватая со стены свой инструмент – тяжелый, короткий лом с закалённым наконечником. Он был кузнечным подмастерьем, оружие у него было соответствующее.

Он выскочил наружу, и мир перевернулся.

Рассветное небо, минуту назад чистое и багровое, теперь затянуло чёрной, маслянистой сажей. С восточной стороны поселения, там, где были главные ворота, вздымались клубы густого, едкого дыма, пахнущего горелой резиной и чем-то химически сладким, отчего сразу першило в горле. Сквозь рёв собственной крови в ушах Кай начал различать другие звуки. Лязг металла. Глухие удары. Не человеческие крики – рёв. Дикий, хриплый, нечленораздельный.

«Мародёры». Мысль ударила, как обухом по голове. Страшилки у костра, истории, от которых у детей стыла кровь. Но они никогда не заходили так далеко, к самому краю! Их интересовали торговые тропы, караваны, а не жалкая деревушка, которой нечего взять.

Он кинулся к кузнице. «Горн!» В голове стучало одно имя. Но добежать не удалось.

Из-за угла амбара вывалилась фигура. Это был Фенн, рыбак. Его лицо, обычно вечно улыбчивое, было искажено недоумением и ужасом. Он держался за живот, и сквозь его пальцы сочилась тёмная, почти чёрная жидкость. Он сделал шаг к Каю, его губы что-то прошептали, и он рухнул лицом в пыль.

А за ним показались Они.

Первое, что Кай увидел – не лица, а железо. Ржавые, сваренные на скорую руку латы, закрывающие грудь и плечи. Шлемы, больше похожие на вёдра, с узкими прорезями для глаз. И в этих прорезях – плоский, пустой блеск. Ни злобы, ни азарта. Пустота. Один из них нёс длинную, самодельную пику с наконечником из заточенной шестерни. Другой в руке держал странное устройство – короткий ствол на деревянном прикладе, от которого тянулась медная трубка к небольшому паровому котлу за спиной. С шипением вырвался клуб пара, и в стене землянки рядом с Каем с грохотом вырвался клочьями саман, оставив облачко пыли. Огнестрел. Примитивный, страшный в своей убойной неэффективности и грохоте.

Кай отпрыгнул, инстинкт заставил его пригнуться и метнуться к колодцу, за его каменную опору. Его мозг, онемевший от ужаса, начал лихорадочно работать. Где Горн? Где мать? Нужно к своим, нужно обороняться!

Но «своих» уже не было. Был хаос. Прямо перед ним, на площади у колодца, трое мародёров окружили старосту Гарта. Старик, могучий и седой, размахивал своим двуручным плотницким топором, отбивая атаки. Но противник был молод, быстр и жесток. Пика с шестернёй впилась ему в бок. Гарт охнул, топор выпал из ослабевших рук. Второй мародёр, с кастетом из болтов на руке, ударил его в висок. Звук был страшный, глухой, как удар по тыкве. Староста рухнул. Его глаза, широко открытые, встретились с взглядом Кая на мгновение, полное вечности, и потухли.

Что-то в Кае надломилось. Страх сменился ледяной, белой яростью. Он с рыком выскочил из-за укрытия, занося лом. Удар пришёлся по спине ближайшего мародёра, по ржавым латам. Раздался сухой треск, не металла, а, кажется, ребра. Мародёр взвыл и повалился. Но у Кая не было времени добивать. Со всех сторон бежали другие. Он отступал, отмахиваясь ломом, создавая вокруг себя пространство.

И тут он увидел её. Сестру. Элис. Она выбежала из своей землянки, держа на руках маленькую Лору. Её глаза метались, ища спасения. А прямо на неё, размахивая окровавленным ножом, шёл огромный мародёр с медным клапаном вместо уха.

– НЕТ! – закричал Кай, забыв обо всём.

Он рванулся вперёд, но расстояние было слишком велико. Он видел, как Элис прижала Лору к груди, отвернулась, подставив спину. Он видел, как мародёр занёс руку.

И в этот момент между ними врезалась тёмная туша. Горн. Его могучая фигура в кожаном фартуке, с кузнечным молотом в руке, казалась воплощением древнего божества войны. Молот со свистом опустился на плечо мародёра. Тот хруст, который донёсся до Кая, был нечеловеческим. Мародёр рухнул.

Горн, тяжело дыша, повернулся, кивнул Каю, показывая на Элис: «Забирай и беги!». Его лицо было в саже и поте, но глаза горели ясной, чистой яростью.

Кай уже почти был рядом, уже протягивал руку, чтобы схватить сестру. Воздух с шипом разрезала паровая пуля. Она не попала в него. Она попала в котёл, висевший на треноге у общего очага. Раздался оглушительный, сокрушающий барабанные перепонки взрыв. Обломки, пар, кипяток – всё смешалось в смертельном вихре.

Ударной волной Кая отшвырнуло, как щепку. Он ударился головой о край каменной поилки для скота. Мир взорвался звёздами, затем поплыл, закрутился воронкой. Последнее, что он увидел перед тем, как тьма нахлынула с краёв сознания, был силуэт Горна, отбивающегося от трёх нападающих, и Элис, прижавшую Лору к груди и бегущую прочь, в дым. А потом на его поле зрения навалилась тень. Человек в ржавых латах, с лицом, иссечённым шрамами и татуировками в виде шестерней. В руке у него был не пистолет и не пика, а странный, похожий на поршень инструмент с двумя электродами на конце.

Инструмент с шипением ткнули Каю в шею.

По всему телу разлилась не боль, а всепоглощающая судорога. Каждый мускул, каждая жила взбунтовалась против воли. Он выгнулся, из горла вырвался хрип, но не крик. Зрение пропало, слух ушёл. Осталось только ощущение падения в бездну, где нет ни звука, ни света, только далёкий, назойливый гул, похожий на работу гигантского, неисправного механизма.

Тьма поглотила его. И когда сознание, уже не его, а какое-то отдалённое, чуждое, начало по крупицам возвращаться, первым ощущением стало не боль в голове, а холод. Холод и тяжесть железа на запястьях.

И запах. Запах крови, пота, страха и чужого, незнакомого металла.

Глава 2: Дорога в Никуда

Сознание возвращалось к Каю волнами, каждая из которых приносила новое ощущение боли. Сначала – тупая, раскатистая боль в затылке, будто череп был надут, как паровой котёл, готовый лопнуть. Потом – жгучая ломота в плечах и запястьях. Потом – холод. Пронизывающий, до костей, холод сырой земли под босыми ногами и металла на коже.

Он открыл глаза. Мир плыл, колебался, как в мареве зноя. Он понял, что движется. Шаг. Ещё шаг. Его тело работало само, подчиняясь грубому ритму. Ритму ударов в спину, толчков впереди идущего и монотонному, мерзкому лязгу.

Лязгу цепи.

Тяжёлое, холодное звено впивалось в каждое запястье. От него шла короткая цепь к общему, центральному тросу, толщиной в палец. Кай был одним из звеньев в этой живой гирлянде страданий. Впереди, сзади – такие же, как он. Запылённые, окровавленные, некоторые бредущие в полной прострации, другие – всхлипывающие или шепчущие молитвы. Он узнал лица. Молодого пастуха Эрна. Женщину из амбара, Майю, с пустым взглядом. Старуху Айлу, которая шла, не сгибаясь, её острый взгляд метался, оценивая.

И Горна. Его массивная фигура была в двух шагах впереди. На его широкой спине, поверх порванной рубахи, зияла свежая, длинная ссадина от удара чем-то тяжёлым. Он шёл, опустив голову, но Кай видел, как напряжены мышцы на его шее, как сжаты в кулаки закованные руки. Горн был не сломан. Он был сжат, как пружина.

Кай попытался оглядеться, и новый приступ тошноты накатил на него. Они шли по Великой Пустоши. Утёса не было видно. Только бескрайняя, серая равнина, уходящая под низкое, свинцовое небо. Воздух был холодным и разреженным, пахло озоном и пеплом. Ветер, неустанный и тоскливый, гудел в ушах, завывая в ржавых остовах, что торчали из земли, как надгробия исчезнувшего мира.

А вокруг них, словно стая стальных хищников, двигались мародёры.

Теперь, при дневном свете, Кай мог разглядеть их. Это не была просто банда дикарей. Это была механизированная орда. Некоторые ехали верхом на странных тварях – ящерицеобразных, с пластинчатым панцирем и дымящимися ноздрями. Другие шагали рядом в усиленных экзоскелетах – примитивных, шипящих конструкциях из труб и поршней, которые увеличивали их силу, но заставляли двигаться резко, угловато. У многих были импланты. Медные пластины, вживлённые прямо в кожу черепа. Стеклянные глаза с тусклым зелёным свечением, бесстрастно сканирующие пленников. Один, проходя совсем близко, повернул голову, и Кай услышал тихий, противный сервожужжащий звук. Из-под кожанного нагрудника у него торчали не провода, а что-то похожее на медные трубки, по которым пульсировала тёмная жидкость.

Их оружие тоже было наследием иного времени, изувеченным и приспособленным. Парогенераторы на спинах, питающие самопальные «термодротики» или однозарядные пистолеты. Шестерни, приваренные к дубинкам. Сети из тонкой, блестящей проволоки, похожей на струны.

Впереди колонны, на самом большом из ящеров, восседал их предводитель. Человек, которого Кай видел последним перед тем, как погрузиться во тьму. Без шлема. Его голова была брита наголо, а лицо и скальп представляли собой живую пергаментную карту шрамов и татуировок. Но это были не просто узоры. Это были чертежи. Схемы шестерён, поршней, контуров плат. На самой середине лба была вытатуирована сложная мандала, напоминающая сердцевину древнего двигателя. Его левое ухо отсутствовало, на его месте был привинчен латунный регулятор с маленьким, вращающимся колёсиком. Он время от времени щёлкал им, и, казалось, прислушивался к чему-то. Его глаза, цвета старого железа, смотрели не на пленников, а вперёд, в Пустошь, будто он видел там цель, невидимую для других.

– Держись, кузнец, – прошипел сквозь губы Горн, не оборачиваясь. – Не давай духу угаснуть. Пока живёшь – борешься.

– Куда? – хрипло выдавил Кай. Его горло пересохло, язык прилип к нёбу.

В ответ Горн лишь мотнул головой в сторону двух мародёров, шагавших рядом и переговаривающихся. Их речь была грубой, насыщенной техно-сленгом, но понять можно было.

– …бурлит уже, чувствую. Старец проголодался, – хрипел один, поправляя на плече свой дымящийся пистолет.

– Эта партия крепкая. Особенно крупный, – второй кивнул на Горна. – Пар будет хороший. Чистый.

– Главное, донести живьём. А то Жрец опять занудствовать будет про «целостность дара».

– Да плевал я. Лишь бы Соединение состоялось. А то светать стало хуже, паровые ловушки на подступах тухнут…

Старец. Пар. Соединение. Дар. Слова, как льдинки, проваливались в воспалённое сознание Кая. Это не было рабством. Раба везут на рынок, за ним есть ценность. В этих голосах была отвратительная, деловитая уверенность мясников, ведущих скот на убой.

Старая Айла, шедшая позади Кая, тихо заговорила, будто про себя, но её голос был чётким, как удар клинка:

– Видела я их шрамы-письмена. Читала в старых свитках. Они служат не людям. Они служат Машине. Той, что старше пепла. Той, что пьёт не воду, а пар и отчаяние. Ведут нас на алтарь.

В её словах не было страха. Была лишь горькая, холодная ясность.

Колонна двигалась весь день, останавливаясь лишь для того, чтобы дать пленникам глоток мутной, вонючей воды из бурдюка. Солнце, бледное и не дающее тепла, поползло к горизонту, окрашивая Пустошь в цвет запёкшейся крови. Ноги Кая онемели, превратившись в деревянные колодки. Каждый шаг отзывался новой болью в голове. Он видел, как по щекам Майи бегут беззвучные слёзы. Видел, как Эрн, юный пастух, бормочет имя своей возлюбленной, оставшейся в Утёсе – живой или мёртвой, он не знал.

А вокруг, в сгущающихся сумерках, оживала Пустошь. Не живой жизнью, а механической. Где-то вдалеке завыл одинокий гудок, похожий на голос гигантского, одинокого зверя. Из расщелины в земле, мимо которой они проходили, повалил густой, белый пар с запахом серы. В его клубах на мгновение мелькнули тени – что-то быстрое, низкое, металлическое, пробежавшее и скрывшееся в камнях. Мародёры натянули оружие, их имплантированные глаза засветились ярче. Предводитель что-то рявкнул, и колонна ускорила шаг.

Наступила ночь. Холод стал костлявым, пронизывающим каждую нитку одежды. Мародёры зажгли факелы – не обычные, а те, в которых горела какая-то химическая смесь, дававшая неровный, синеватый свет и шипение. Они остановились на ночлег у подножия гигантского остова – то ли корабля, то ли здания, теперь просто грудой ребристого, чёрного металла, уходящего в темноту.

Пленников, не размыкая с центрального троса, приковали к тяжёлым кольям, вбитым в землю. Охрана расставилась по периметру. Кай рухнул на холодную землю, чувствуя, как каждая мышца стонет от перенапряжения. Голод был острой, знакомой болью в желудке, но жажда была хуже. Горло горело.

Рядом, тяжело опускаясь, сел Горн. Его лицо в синеватом свете факелов казалось высеченным из камня.

– Элис? – хрипло спросил Кай первое, что пришло в голову.

– Не видел. Увернулась, наверное. С Лорой, – отозвался Горн. В его голосе была тень надежды. – Надо думать о себе. Они не кормили. Не поят как следует. Мы – расходный материал. Должны дойти, но в каком состоянии – им не важно.

Из темноты донёсся тихий, но ясный голос Айлы. Она сидела, прислонившись к тому же колу, её глаза блестели в темноте, как у старой, мудрой совы.

– Слышала, что говорили про «паровые ловушки»? Значит, идём к самому Сердцу. Туда, где древние машины ещё шевелятся. Им нужна наша жизнь, парень. Наша энергия. Наша боль, чтобы растопить свою древнюю, ржавую сущность. Жертвоприношение.

– Мы не дойдём, – сквозь зубы произнёс Горн. – Умрём, но не дойдём.

– Смерть – это тоже дар, который они примут, – безжалостно констатировала Айла. – Нужно не умирать. Нужно исчезнуть.

Кай смотрел на свои закованные запястья, на массивное, холодное звено. Исчезнуть. Из этой цепи. Из этого кошмара. Идея казалась безумием. Но безумием был и весь этот мир вокруг.

Он прикрыл глаза, притворяясь спящим, но его разум, загнанный в угол ужасом и болью, начал лихорадочно работать. Он слушал. Слушал шаги часовых, их переклички. Слушал шипение их факелов и ровный гул паровых котлов у ящеров. Слушал, как ветер играет на ржавых ребрах древнего остова, словно на расстроенной арфе, издавая тонкий, зловещий вой.

Он был кузнецом. Он понимал металл. Понимал его слабости. И пока его тело дрожало от холода и истощения, в глубине души, под грудой страха и отчаяния, начала разгораться крошечная, но яростная искра. Искра гнева. Искра решимости.

Он не будет даром. Не будет паром для какой-то древней машины.

Он смотрел в чёрное, беззвёздное небо Великой Пустоши и давал обет. Себе. Памяти старосты Гарта. Элис и Лоре, где бы они ни были.

Он сбежит. Или умрёт, пытаясь. Но не как жертва.

Глава 3: Шанс в свинце и пепле

Ночь вцепилась в Пустошь ледяными когтями. Кай не спал. Дремота, короткая и тревожная, накатывала волнами, но каждый раз её разрывал леденящий порыв ветра, лязг цепи или приглушённый стон кого-то из пленников. Его тело стало одним сплошным, ноющим узлом – от затылка, где пульсировала рана, до стёртых в кровь ступней. Но хуже физической боли было чувство полной, унизительной беспомощности.

Он лежал на боку, прижавшись спиной к Горну, пытаясь украсть у его массивного тела крупицу тепла, и наблюдал. Его взгляд, остекленевший от усталости, методично скользил по лагерю.

Охрана состояла из шестерых. Двое дежурили у потухшего сейчас костра из щепок и какого-то чёрного, маслянистого топлива. Один, с имплантированной медной челюстью, методично точил кривой нож о камень, и скрежет этот впивался в мозг. Ещё двое медленно прохаживались по периметру, их зелёные глазные импланты оставляли в темноте короткие, призрачные следы. Шестой – тот самый, с сервоприводом на шее и трубками – сидел на ящике у небольшого парового генератора, питавшего, судя по всему, их приборы. Он казался сонным, его голова клонилась на грудь, но каждый раз, когда гул генератора менял тональность, он вздрагивал и что-то покручивал на панели.

Цепь. Кай мысленно вертел в голове своё звено. Массивное, кованое, с толстым, примитивным замком-засовом. Не сорвать. Не перепилить тем, что есть. Ключ – он видел его днём – болтался на поясе у предводителя, того, с татуировками-чертежами. Тот спал теперь, завернувшись в кожаную пелерину, в тени огромного ящера, чьи бока мерно вздымались.

Мысли кружились, как пыль на ветру, натыкаясь на тупики. Побег здесь, ночью, при свете их факелов и этих всевидящих глаз – самоубийство. Его шансом могла бы быть только полная, беспросветная темнота и хаос.

И тогда Пустошь, будто услышав его отчаянную мысль, ответила.

Сначала ветер, всё время дувший с востока, резко стих. Наступила звенящая, неестественная тишина, в которой стал слышен даже отдалённый гул подземных толчков. Ящер предводителя беспокойно фыркнул, выпустив струйку пара. Охранник у генератора поднял голову, его имплантированное ухо повернулось, словно локационная тарелка.

Потом с запада, откуда они пришли, послышался звук. Не гул и не вой. Словно гигантская наждачная бумага трется о саму ткань неба. Медленный, нарастающий шелест.

– Пыльник, – пробормотал один из мародёров у костра, поднимаясь. Его голос был спокоен, но в нём прозвучала лёгкая тревога. – Крепкий.

Предводитель уже был на ногах, его лицо в свете факелов казалось вырезанным из старого дуба. Он щёлкнул регулятором на месте уха.

– Не время. Не место. Привяжите тварей покрепче! Закрепите груз! Пленных – к старой балке!

Началась суета. Мародёры заспешили, закричали друг на друга. Охранники грубо принялись поднимать пленников, расталкивая спящих прикладами.

– Встать, мякоть! Двинулись!

Цепь дёрнули, заставив всех подняться. Каю показалось, что Горн на мгновение встретился с ним взглядом. В его глазах была та же мысль. Хаос.

Их, всю гирлянду, поволокли к основанию гигантского остова, к массивной, полузасыпанной балке, торчавшей из земли под углом. Цепь центрального троса намертво обмотали вокруг ржавого металла и заклинили обломком арматуры. Пленники оказались прикованы к мёртвой машине, как к позорному столбу.

А звук тем временем нарастал. Шёпот превратился в рык. На западе стена ночи стала гуще, плотнее. Она поглощала свет звёзд. Это была не просто песчаная буря. Это была стена из пепла, мельчайшей металлической пыли и крупинок окаменевшей породы, которую Пустошь перемалывала веками. «Пыльник» – идеальное название. Он не дул, он скоблил всё на своём пути до кости.

Ветер вернулся, но теперь это был не поток воздуха, а поток абразива. Первые крупинки ударили по лицам, заскрежетали по металлу доспехов. Мародёры торопливо натягивали какие-то кожаные маски и очки. Предводитель что-то кричал, но его слова тонули в нарастающем гуле.

И вот она накрыла их.

Мир сузился до нескольких сантиметров. Всё исчезло в рыжем, вращающемся мраке. Ветер выл на десятки ладов, свистел в щелях остова, выл, как раненый зверь. Песок и пыль били в тело тысячью жгучих игл. Дышать стало невозможно. Кай, как и другие, прижался лицом к согнутому локтю, стараясь хоть как-то фильтровать воздух через рукав. Он слышал только рёв стихии и кашель пленников.

В этом хаосе его слух, отточенный годами работы с металлом, уловил неладное. Рядом, сквозь вой ветра, послышалось другое шипение – резкое, прерывистое, и треск, похожий на разряд статики. Он приоткрыл залитые песком глаза, щурясь.

В метре от него, спиной к пленникам, стоял тот самый охранник с трубками и сервоприводом. Он был обращён лицом к буре, но его поза была неестественной. Он дергался. По медным трубкам на его шее и спине пульсировала не жидкость, а какие-то жёлтые искры. Его левая рука с механическим захватом вместо кисти дёрнулась и замерла в судороге. Раздался отчаянный, механический визг перегруженного сервомотора, и затем – глухой хлопок. Из-под кожанного воротника охранника повалил едкий чёрный дым, и он, беззвучно, его крик поглотила буря, рухнул на землю, дёргаясь в последних конвульсиях. Его имплант вышел из строя, отравленный всепроникающей металлической пылью.

И в этот момент цепь Кая дёрнулась. Не вся – только его звено. Это дернулся Горн. Кай обернулся и увидел, что массивный кузнец упирается ногами в землю, упирается спиной в ржавую балку, и тянет. Не всю цепь – это было невозможно. Он тянет только свой отрезок, создавая чудовищное напряжение. Мускулы на его руках вздулись буграми, шея втянулась в плечи. По лицу, несмотря на холод, струился пот, сразу смываемый пылью. Он что-то говорил, но слов не было слышно. Только по губам Кай понял: «Звено! Смотри на звено!»

И Кай посмотрел. То самое звено, которое соединяло кандалы Горна с центральным тросом. Под нечеловеческим напряжением, под рывками могучего тела, старый, возможно, уже надтреснутый металл начал стонать. Раздался тонкий, высокий звук – предсмертный визг перегруженного железа.

Это был шанс. Единственный, безумный шанс, подаренный бурей и поломкой.

Кай не думал. Он действовал. Рывком он снял с себя свою потрёпанную куртку и намотал её на свои собственные кандалы, изолируя руки. Затем он упал на землю рядом с тем местом, где звено Горна соединялось с тросом. Песок слепил глаза, но он почти не видел – он чувствовал. Чувствовал ногами вибрацию от неистового напряжения. Он поднял ноги и уперся ступнями в звено рядом со звеном Горна, создавая дополнительный рычаг.

Горн, увидев это, издал низкий, звериный рык. Он рванул с такой силой, что Каю показалось, что у него самого вывернутся суставы.

И случилось.

Раздался не громкий, но отчётливый, словно выстрел, звонкий лязг. Не звено лопнуло – лопнул старый, проржавевший штифт, скреплявший его. Звено Горна с треском разошлось. Одна его половина осталась на тросе, другая – болтаться на запястьях кузнеца. Он был свободен. Нет, не свободен – на руках у него всё ещё болтались обрывки цепи, но он больше не был прикован к остальным.

Горн, не теряя ни секунды, рухнул рядом с Каем. Его огромные руки с остатками цепи обхватили звено, соединявшее Кая с тросом.

– Теперь ты! – прохрипел он прямо в ухо.

Но времени не было. Сквозь рёв бури уже пробивались другие крики – тревожные, злые. Мародёры заметили отсутствие двух пленников? Или просто перекличка? Они были слепы в этой пыли, но не глухи.

Горн напрягся снова, но Кай оттолкнул его. Он увидел на земле, рядом с телом охранника с перегоревшим имплантом, тот самый поршень-электрошокер. Пыль уже засыпала его, но медный блеск был виден.

– Копай! – крикнул он Горну, указывая на звено. Пока кузнец своими тисками-пальцами пытался разогнуть металл, Кай рванулся к трупу, схватил шокер. Он был тяжёлым, холодным. На его конце два острых, обгорелых электрода. Источник питания – маленькая, шипящая паровая ячейка на рукояти – ещё работал.

Он подполз обратно. Горн, стиснув зубы, только растягивал звено, но не рвал. Металл был слишком крепок.

– В щель! – выдавил Кай.

Горн понял. Он вставил толстые пальцы в образовавшуюся от напряжения щель между разошедшимися частями звена и снова рванул, расширяя её. Кай, не раздумывая, ткнул электроды шокера прямо в эту щель, в самое сердце металла, и нажал на спуск.

Раздалось громкое, яростное шипение. По металлу пробежали синие, злые искры. Шокер был предназначен для плоти, но перегрузка, короткое замыкание – они делали своё дело. Металл в точке контакта на мгновение раскалился докрасна, а затем, под чудовищным усилием Горна, треснул и разошёлся.

Боль, дикая, обжигающая, ударила Каю по рукам через намотанную куртку – удар током прошёл через металл. Он отшвырнул шокер. Его руки онемели. Но он был свободен. Так же, как и Горн – с болтающимися обрывками цепей на запястьях.

– Беги! – проревел Горн, хватая его за плечо и указывая в сторону, противоположную от лагеря, в самую гущу пыльной стены. – В овраг, что мы миновали! Вспомни!

Кай вспомнил. Неглубокую, но извилистую промоину в земле, мимо которой они проходили на закате. Укрытие.

Он кивнул. Адреналин заливал тело, заглушая боль. Они метнулись в бурю, прочь от призрачных огней факелов, от криков, которые становились всё яростнее. Каждый шаг в слепящей, скребущей пелене был прыжком в пропасть. Они спотыкались о камни, падали, поднимались.

Внезапно позади, совсем близко, раздался выстрел. Не пули – что-то тяжёлое и горячее просвистело над головой Кая и взорвалось в камнях впереди, осыпав их градом осколков и брызгами какого-то горящего геля. Преследователи. Они нашли след. Или стреляли наугад.

– Врозь! – закричал Горн. – Целиться будут в двоих!

И он, не дав Каю опомниться, рванул в сторону, исчезнув в рыжем мраке.

«Нет!» – хотел крикнуть Кай, но в горле стоял ком. Он побежал вперёд, слепо, отчаянно, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Он не видел оврага. Он видел только стену пыли. И в этот момент ветер, капризный и всесильный, на секунду разорвал завесу прямо перед ним. Он увидел край – темную линию разлома в земле. И фигуру с зелёными глазами-фонарями, поднимающую оружие всего в двадцати шагах от него.

Кай не прыгнул. Он свалился. Сознательно бросился вперёд, в эту тёмную полосу, куда ветер сметал тучи пепла.

Небо исчезло. Его окружили глиняные стены. Он катился вниз по осыпающемуся склону, камни и корни рвали одежду и кожу. Удар о дно выбил из него остатки воздуха. Он лежал, задыхаясь, впиваясь пальцами в холодную, влажную землю. Где-то сверху, сквозь вой бури, донёсся ещё один выстрел, проклятие. Зелёные огни промелькнули на краю оврага, поколебались и исчезли. Мародёр не стал спускаться в темноту. Или потерял его в пыли.

Буря бушевала ещё несколько часов, но здесь, на дне промоины, её мощь ощущалась лишь как далёкий, приглушённый рёв и непрекращающийся дождь из мелкой пыли, засыпавшей его с головой. Кай не двигался. Шок, холод и истощение наконец сломили его. Сознание уплывало.

Последней мыслью перед тем, как тьма забрала его снова, был не страх и не боль. Это была картина: звено цепи, раскалённое докрасна синими искрами, и титаническое усилие, разрывающее его. Он был свободен. Но свобода в сердце Великой Пустоши, один, без воды, с окровавленными запястьями и звоном в ушах, была страшнее любой цепи.

Темнота накрыла его без сновидений. Снаружи ветер медленно стихал, унося с собой последние следы короткого, жестокого шанса.

Глава 4: Сердце Пустоши

Сознание возвращалось мучительно медленно, как ржавый поршень, пытающийся сдвинуться с места после векового покоя. Сначала пришло ощущение тела – не как целого, а как набора разрозненных, непослушных частей. Лёгкие горели на каждом вдохе, наполненном пылью и холодом. Голова была тяжёлой, свинцовой, и в её глубине пульсировал одинокий, монотонный гул – эхо бури и падения. Руки, особенно запястья, ныли тупой, глубокой болью, будто кости были покрыты свежими синяками.

Кай открыл глаза. Над ним был не потолок землянки и не полог палатки. Над ним было небо. Но не то знакомое, бескрайнее небо Утёса. Это было низкое, серо-желтое небо Пустоши, похожее на потолок гигантской, заброшенной кузницы, закопчённое дымом забытых пожаров. Оно не парило, оно давило.

Он лежал на спине на дне оврага. Стены из спрессованной глины и камня поднимались на несколько метров вверх, обрамляя узкую полоску того самого неба. Вокруг царила тишина. Но не мирная, а зловещая, напряжённая, словно весь мир затаил дыхание. Ветер стих, лишь изредка доносился тонкий, высокий свист где-то наверху, будто Пустошь насвистывала свою вечную, безрадостную песню.

Он попытался пошевелиться, и боль пронзила всё тело, заставив его сдержать стон. Он медленно, с трудом сел, опираясь на локти. Его одежда была в клочьях, пропитана грязью и чем-то тёмным – то ли кровью, то ли старой, засохшей смазкой. На запястьях, поверх содранной кожи, всё ещё висели обрывки цепи – два коротких, тяжёлых хвоста, заканчивающихся разорванным звеном. Он с ненавистью посмотрел на них, затем, стиснув зубы, принялся вытаскивать сломанный штифт, всё ещё державший одну половину кандалов. Пальцы не слушались, были покрыты струпьями и грязью, но через несколько минут титанических усилий он разогнул металл достаточно, чтобы стянуть с себя это последнее напоминание о плене. Он швырнул обрывок цепи в сторону. Она ударилась о стену оврага с глухим, окончательным лязгом.

Свободен.

Слово прозвучало в голове пустым, бессмысленным эхом. Что такое свобода здесь, в этой каменной щели, посреди ничего?

Он заставил себя встать. Ноги дрожали, но держали. Он осмотрелся. Овраг был неглубоким, но длинным и извилистым, уходящим в обе стороны. Место, где он лежал, было усыпано обломками камней и тем, что он сначала принял за корни, но при ближайшем рассмотрении это оказались пучки окаменевших проводов, торчащих из стен, словно чёрные жилы мёртвого исполина.

Кай выбрал направление наугад и пошёл, волоча ноги, цепляясь за выступы глины. Он должен был выбраться. Увидеть, где он. Соориентироваться.

Подъём был коротким, но отнимающим последние силы. Он выполз на край оврага, поднял голову, и мир, который открылся его взору, вышиб из груди остатки воздуха.

Он был в самом сердце. В самом Сердце Великой Пустоши.

Равнина, которую он знал по окраинам, здесь заканчивалась. Вместо неё простирался… пейзаж. Это было единственное слово. Бескрайнее, волнообразное море бурой и ржавой земли, усеянное не просто остовами, а целыми скелетами древнего мира. Гигантские ребристые арки, похожие на позвонки колоссальных змеев, уходили в землю и выныривали из неё за сотни шагов. Башни из перекрученного, оплавленного металла, застывшие в последней агонии, вздымались к небу, словно молящие о пощаде руки. Повсюду валялись обломки платформ, секции огромных труб, диаметром с дом, разорванные и пустые внутри. И везде – ржавчина. Она покрывала всё рыжим, ядовитым налётом, придавая миру цвет старой, запёкшейся крови.

Воздух был другим. Гуще. Пахло озоном, как после грозы, металлической пылью, слабым сернистым духом и чем-то ещё – едва уловимым, сладковатым запахом статического электричества и распада. Было тихо, но тишина эта была наполнена звуками. Лёгким, почти музыкальным звоном, который издавали тонкие стальные тросы, колеблемые ветром где-то высоко в развалинах. Глухим, ритмичным бульканьем, доносившимся из-под земли, будто там, в тёмных глубинах, всё ещё работали какие-то насосы. И шипением. Постоянным, разлитым в воздухе шипением пара, вырывавшегося из бесчисленных трещин и фумарол. Столбы белого пара, тонкие и рассеянные, поднимались к небу в разных точках горизонта, словно дыхание спящего, но живого, чудовища.

Он стоял на небольшом холме, сложенном из обломков. Отсюда открывалась панорама этого мёртвого, но неспящего царства. Ни следов деревни. Ни следов мародёров. Только бесконечные руины и пар, клубящийся над ними.

Отчаяние, холодное и липкое, начало подползать к горлу. Он был один. Совершенно один. Без воды, без пищи, без оружия, кроме собственных рук. Каждая тень среди ржавых руин могла таить опасность. Каждый звук – быть предвестником гибели. Инстинкт, древний и неумолимый, кричал ему одно: спасайся. Ищи путь назад, к окраинам, к чему-то знакомому, пусть даже там теперь только пепел.

Он обернулся, пытаясь определить, откуда пришёл. Но следов колонны не было. Пыльник смел всё. Ориентиром мог служить только угол падения бледного солнечного света, пробивавшегося сквозь пелену высоких, пыльных облаков.

Назад.

И тут его взгляд упал на его собственные запястья. На свежие, глубокие борозды от цепей. И в памяти, ярко и болезненно, вспыхнули образы. Не Утёса. Другие.

Горн, рвущий звено с титаническим усилием. Его последний крик: «Беги!».

Пустое, полное ужаса лицо Майи.

Острый, оценивающий взгляд старой Айлы.

Молодой Эрн, шепчущий имя девушки.

И предводитель мародёров с его татуировками-чертежами. Слова, брошенные в воздух: «Старец проголодался». «Соединение». «Дар».

Они всё ещё были там. В цепях. Их вели на смерть, более страшную, чем простая резня. На жертвоприношение древней, безумной машине. И он… он был свободен. Сбежал. Выжил, пока они тащились навстречу своей судьбе.

Чувство, которое поднялось в нём, было не благодарностью за спасение. Это была гнетущая, всепоглощающая вина. Он выжил, когда пал староста Гарт. Он выжил, когда, возможно, погибли Элис и Лора. Он выжил сейчас, когда Горн, быть может, пожертвовал собой, отвлекая погоню. Он выживал, в то время как другие страдали.

Он снова посмотрел на Пустошь. На её ржавые, дышащие паром просторы. Страх никуда не делся. Он сжимал его внутренности ледяными пальцами. Но теперь к нему примешалась новая эмоция. Ярость. Не слепая, кипящая ярость, а холодная, тяжёлая, как кузнечная наковальня. Ярость на мародёров. На эту безумную Пустошь. И на самого себя.

Не будет, – подумал он, и мысль прозвучала твёрдо, вопреки дрожи в коленях. Я не буду просто выжившим. Не буду просто сбежавшим.

Он не знал, как это сделать. Не знал, куда идти. Но он знал зачем.

Он повернулся спиной к тому направлению, которое могло вести назад, к окраинам, к призраку дома. Он повернулся лицом к Сердцу Пустоши. Туда, где выше и гуще стояли столбы пара на горизонте. Туда, куда, по словам мародёров, вели «паровые ловушки». Туда, где должен был быть их алтарь.

Он не пошёл напрямик, через открытую местность. Это было бы самоубийством. Он стал спускаться обратно в овраг, но теперь его взгляд был цепким, анализирующим. Он искал не укрытие, а путь. Овраг петлял, уводя его глубже в эту новую, страшную землю. Он шёл медленно, прислушиваясь к каждому звуку, вглядываясь в каждую тень. Его кузнечный ум, отточенный на оценке металла, начал работать, анализируя окружающий хаос. Вот там – обвал, лучше обойти. Здесь – устойчивый грунт. Эта труба, торчащая из стены, – достаточно крепка, чтобы служить опорой. Этот звук бульканья стал громче – значит, где-то рядом активный геотермальный источник, а значит, и мародёры могут быть поблизости.

Он нашёл источник воды первым. Не чистый родник, а скопление мутной, тёплой жидкости в естественном каменном чане, куда капало с ржавой трубы, торчащей из обрыва. Вода пахла железом и серой, но он, не колеблясь, припал к ней и пил долго и жадно, зачерпывая ладонями. Затем снял остатки рубашки, порвал её на полосы и тщательно обмотал свои стёртые в кровь ступни и раны на запястьях.

Еды не было. Но он заметил на некоторых металлических поверхностях бледные, серые лишайники. Айла как-то говорила, что в глубине Пустоши растут лишайники, что питаются металлом. Некоторые можно есть, если отварить. У него не было огня. Он сорвал немного, пожевал. На вкус было как ржавая вода и мел, но желудок перестал сжиматься судорогой.

День шёл к концу, когда овраг начал расширяться и вывел его к подножию одной из гигантских арок. Здесь, среди её тени, Кай нашел первое доказательство того, что его решение не было чистым безумием. На земле, в мягком грунте у выхода из оврага, был отпечаток. Не сапога мародёра. Это был след, похожий на трёхпалую лапу, но слишком большой для любого живого существа, и между «пальцами» были четкие, прямые линии – следы от каких-то механических захватов или шипов. След «паровой гончей». Он был свежим, края ещё не осыпались.

Кай замер, сердце заколотилось. Он огляделся. След шёл вдоль арки и терялся среди обломков. Значит, он на верном пути. Там, куда он шёл, была опасность. Но там же были и они. Пленные.

Он не пошёл по следу. Он выбрал параллельный путь, держась в тени развалин, используя каждый выступ, каждую трещину как укрытие. Он двигался теперь не как беглец, ищущий спасения. Он двигался как тень. Как хищник. Или как добыча, которая решила превратиться в охотника.

Когда последний бледный свет угас, окрасив пар в небе в кроваво-багровые тона, Кай забрался в узкую расщелину между двумя плитами. Устроился сидя, подтянув колени к груди. Холод снова сковал тело, но внутри горел новый огонь. Страх не исчез. Он был его спутником, его тенью. Но теперь у страха был противовес. Тяжёлая, непоколебимая решимость.

Он смотрел в наступающую тьму Сердца Пустоши, где зажигались призрачные огни – то ли отражения в лужах электролита, то ли свечение каких-то ещё работающих панелей, то ли глаза невидимых существ.

Он шёл не просто выживать. Он шёл искупать. Он шёл, чтобы найти колонну. Чтобы найти Горна, Айлу, других. И чтобы разорвать цепь, которую он сбросил с себя, на их общем палаче.

Он закрыл глаза, пытаясь сохранить тепло. Впереди был долгий путь, полный опасностей, о которых он мог лишь догадываться. Но путь был выбран. И впервые за этот бесконечный день на его лице, испачканном грязью и кровью, появилось не выражение ужаса или отчаяния, а нечто иное. Холодную, сосредоточенную целеустремлённость.

Он был в Сердце Пустоши. И это Сердце должно было узнать его гнев.

Глава 5: Сквозь стальное логово

Рассвет в Сердце Пустоши был не явлением света, а медленным отступлением тьмы. Серо-жёлтое небо светлело до грязно-свинцового оттенка, но солнца за пеленой высоких пыльных облаков видно не было. Лишь тусклое, рассеянное сияние, не дающее тепла, лишь подчёркивающее холодную, безжизненную геометрию руин.

Кай выбрался из своей расщелины, каждое движение давалось с трудом. Холод ночи впитался в кости, сделав тело жестким и неподатливым. Голод был уже не просто ощущением – это была постоянная, ноющая пустота в желудке, отзывавшаяся лёгким головокружением при резкой смене позы. Металлический привкус лишайника всё ещё стоял во рту, но он давал лишь иллюзию сытости.

Он осторожно, как тень, двинулся вдоль гигантской арки, используя её массивные рёбра как укрытие. Его путь лежал туда, где столбы пара были гуще и стояли, словно частокол, на горизонте. Туда же вели и свежие следы «гончих» – глубокие, трёхпалые отпечатки, иногда сопровождавшиеся каплями застывшей, как стекло, смазки чёрного цвета.

Местность менялась. Ровные участки сменялись нагромождениями искорёженного металла, похожими на гигантские колючки, торчащие из земли. Между ними зияли глубокие трещины, из которых валил горячий, влажный пар с резким запахом сероводорода. Кай быстро понял, что идти напрямую невозможно. Пришлось лавировать, пробираться под упавшими балками, переползать через груды ржавого лома, каждый раз замирая и прислушиваясь.

Именно звук первым предупредил его об опасности.

Вначале он принял его за очередной шум ветра в развалинах – низкое, размеренное постукивание, почти метроном. Но ритм был слишком чётким, слишком механическим. Тук. Тук. Тук-тук. Пауза. Тук. Он доносился слева, из-за груды оплавленных бетонных плит.

Кай замер, прижавшись спиной к холодной, шершавой поверхности трубы. Он медленно, миллиметр за миллиметром, высунул голову, чтобы заглянуть за угол.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.