Владимир Кожедеев
Истории питомца кота Граф и Детектива

Глава 1.

Конец XIX века. Санкт-Петербург затянут в привычную осеннюю пелену, но на сей раз туман был особенным – густым, молочным, не желавшим рассеиваться даже к полудню. В таком тумане звуки теряли направление, а силуэты приобретали зловещие очертания. Идеальная пелена для преступления.

Тимофей Ильич Бережной, отставной следователь особых дел, сидел в своем кабинете, уставленном книгами и диковинками, и разминал ноющее колено. Напротив, на бархатной подушке, восседал Граф – персидский кот цвета воронова крыла, с глазами, словно два кусочка янтаря, вмурованных в бархат. Его плоская мордочка была невозмутима, лишь кончик пушистого хвоста вздрагивал в такт тиканью маятника на стене.

В дверь постучали. Вошел перепуганный лакей в чужой, явно дорогой ливрее.

– Господин Бережной? Ради Бога, помогите! Барин мой… барин мой исчез. Но он прислал записку. После того, как исчез.

Дело оказалось странным. Барин – молодой коллекционер древностей Алексей Владимирович Рокотов – накануне вечером заперся в своем кабинете-сокровищнице, куда имел ключ только он. Утром комнату нашли пустой. Окна наглухо закрыты изнутри, дверь заперта. Посредине письменного стола лежала записка, написанная его почерком: «Оно нашло меня. Провидец не солгал. Не ищите». А на персидском ковре под столом темнело крохотное пятно – не кровь, а что-то темно-коричневое, липкое, пахнущее ладаном и медью.

Бережной взялся за дело. Граф, как всегда, отправился с ним, восседая на плече, словно живое эполете. В доме Рокотова витала атмосфера страха. Кабинет был настоящей пещерой Али-Бабы: древнее оружие, римские монеты, египетские скарабеи, иконы в окладах. Воздух был густ от пыли и тайны.

Тимофей Ильич осматривал комнату. Граф спрыгнул с плеча и начал свой обход, обнюхивая каждый уголок с видом знатока. Он прошел мимо витрины с греческими амфорами, мимо стеллажа со старинными фолиантами… и вдруг остановился у камина. Тот был старинным, из черного мрамора, с резной фигурой химеры на карнизе. Граф замер, выгнул спину и издал тихое, низкое урчание – не угрожающее, а сосредоточенное.

– Что там у тебя, дружище? – Бережной приблизился.

Кот протянул лапу и осторожно тронул выпуклый глаз химеры. Раздался легкий щелчок, и одна из боковых панелей камина бесшумно отъехала в сторону, открывая узкую, темную щель. Потайная дверь. Запах оттуда шел тот самый – ладан и медь, но теперь к нему примешивалось что-то сладковато-тошнотворное.

Спичка осветила крохотную комнатку-молельню. Стены были завешаны тканью с вышитыми пентаклями и оками Гора. В центре на небольшом алтаре стояла странная статуэтка – человечек с головой ибиса, отлитый из темного металла. Перед ней лежал клочок старого пергамента с рисунком того же божества и надписью на латыни: «Тот, хранитель скрижалей, забирает должное». А у стены, завернутый в плащ, сидел сам Алексей Владимирович. Живой, но с остекленевшим, безумным взглядом. В руке он сжимал кинжал с причудливой рукоятью.

– Он здесь… – прошептал коллекционер, не отрывая взгляда от статуэтки. – Он пришел за скрижалью. Я купил ее у того провидца, но она была не для продажи… Она была ключом. И теперь страж ключа пришел.

Бережной быстро осмотрел помещение. Никого. Но холод в комнатке был неестественным, леденящим кости. Граф же не сводил глаз с угла за алтарем. Его шерсть встала дыбом, а янтарные зрачки расширились, уловив то, что не дано было видеть человеку.

– Что там, Граф? – тихо спросил детектив.

Внезапно тени в углу сгустились, заклубились, приняв форму высокой, сгорбленной фигуры с длинной птичьей головой. Воздух затрепетал. Алексей Владимирович вскрикнул и замер.

Тимофей Ильич, человек науки и факта, почувствовал, как по спине пробежали ледяные мурашки. Но он помнил слова старого друга, оккультиста: «Сущности, привязанные к предмету, черпают силу из веры и страха. Лишите их этой подпитки».

– Граф, – сказал Бережной твёрдо, – познакомься с «провидцем».

Перс сделал шаг вперед. Он не зашипел, не выгнулся. Он просто сел, поднял голову и уставился прямо в то место, где плавала тень с головой ибиса. Его взгляд был не просто взглядом кота. В нем была древняя, невозмутимая уверенность существа, которое видело духов в солнечных лучах и ловило сны на лету. Он смотрел с холодным, почти царственным презрением на эту бесплотную фантасмагорию.

И случилось необъяснимое. Тень заколебалась, словно встретив неожиданное препятствие. Форма ее начала расплываться, терять очертания. В воздухе послышался звук, похожий на отдаленный крик птицы, полный досады и злобы. И всё рассеялось. В комнате стало немного светлее и заметно теплее.

Оказалось, что «провидец» – мошенник-оккультист, продавший Рокотову поддельную «скрижаль Тота», пропитал ее особым наркотическим составом, вызывающим галлюцинации и внушаемость. Потайной ход он знал, планируя «явиться» божеством и выманить у коллекционера деньги за «снятие проклятия». Но он не учел силу самовнушения жертвы и… кота.

Граф же, успокоившись, подошел к статуэтке, равнодушно потерся о нее щекой, а потом вернулся к камину, дав понять, что сеанс окончен. Мистика рассеялась, как тот петербургский туман, оставив после себя лишь простое, пусть и изощренное, преступление.

По дороге домой Бережной нес Графа на руках, почесывая за ухом.

– И как ты понял, что это тень от большой вазы за тканью, а не дух? А? Или понял, что это неважно – дух или не дух, главное, что он нахал и нарушает порядок?

Граф благосклонно мурлыкал, глядя на фонари, зажигавшиеся в вечернем тумане. Он просто делал свою работу – охранял своего человека от всякой нечисти, земной и потусторонней. В старом Петербурге ее всегда хватало.

История появления Графа в жизни Тимофея Ильича Бережного была окутана тем же флером тайны, что и большинство их дел.

Это случилось пять лет назад, в мрачном ноябре. Тимофей Ильич вёл запутанное дело о пропаже редкой инкунабулы из библиотеки одного эксцентричного князя. Подозрение пало на старого переплетчика, жившего на окраине города, в доме, более похожем на лабиринт. Когда Бережной вломился в его мастерскую, его встретил не хозяин – тот уже лежал бездыханный на полу от апоплексического удара, – а тишина, запах кожи, клея и… горящей свечи, упавшей в стопку бумаг.

Вспыхнувший пожар быстро пожирал драгоценные книги. Бережной, откашлявшись, уже хотел отступить, как вдруг услышал жалобный звук из-под развалившегося стеллажа. Среди клубов дыма он разглядел крохотный пушистый комочек угольно-черного цвета. Котенок был так мал, что едва держался на лапах, но не пытался убежать. Он сидел, прижавшись к обгоревшему фолианту в бархатном переплете, и смотрел на Бережного огромными, полными слез и нечеловеческого понимания глазами.

Тимофей Ильич, человек суровый и одинокий, никогда не заводил животных. Но в тот момент что-то дрогнуло. Он схватил котенка, сунул за пазуху шинели и выбрался из горящего дома, чувствуя на груди слабое, трепетное тепло.

Назвал он его Графом почти сразу – за невероятное, врожденное достоинство. Даже будучи слепым котенком, покрытым сажей, тот не жался и не плакал, а лишь тихо мурлыкал, уткнувшись мордочкой в ладонь.

Воспитание было делом своеобразным. Бережной, привыкший к логике и порядку, попытался применить их и к питомцу. Он купил книги по фелинологии (редкость по тем временам), обустроил уголок с мягкой лежанкой, но быстро понял тщетность усилий. Граф спал где хотел – чаще всего на стопке самых важных дел или на пледе у камина. Игнорировал дорогие игрушки, предпочитая гонять по паркету пробку от дорогого коньяка или с важным видом наблюдать за пляской пылинок в солнечном луче.

Но была одна вещь, которая их объединяла – тишина. Тимофей Ильич не был болтлив, Граф – и подавно. Их общение начиналось с наблюдения. Детектив, чья профессия строилась на чтении людей, начал читать кота. Он научился различать оттенки мурлыкания: глубокое и размеренное – «все хорошо»; прерывистое, тревожное – «что-то не так»; тихое, на высокой ноте – просьба или любопытство. Он изучил язык хвоста: легкое подрагивание кончика – сосредоточенность; медленные, веерообразные взмахи – раздражение; высоко поднятый, с загнутым кончиком – чувство превосходства и полного удовлетворения.

Понимание мыслей пришло не через звуки, а через взгляд. Граф обладал гипнотической способностью смотреть прямо в глаза, не отводя взора. И в этих янтарных глубинах Бережной начал улавливать не просто эмоции, а почти что образы. Однажды, размышляя над картой города, пытаясь вычислить маршрут преступника, он поймал на себе пристальный взгляд Графа. Кот сидел на карте, положил лапу на переулок у Сенной площади, а затем медленно перевел взгляд на стоявшую на полке миниатюру корабля. Ассоциация: вода, каналы, бегство. Это навело Бережного на мысль проверить причалы – и там они нашли следы.

Он стал советоваться с котом вслух, излагая логические цепочки. И хотя Граф обычно в ответ лишь умывался или зевал, иногда он совершал действие – подходил к определенной книге, трогал лапой какой-то предмет на столе, смотрел в определенный угол комнаты. Эти «подсказки» часто казались случайными, но Бережной, развив в себе чутье, начал им доверять. Он понял, что кот воспринимает мир иначе: не через логику, а через тончайшие связи запахов, едва уловимых звуков, напряжений в воздухе и, возможно, то, что наука назвать отказывалась – «настроение» пространства, остаточные эмоции, следы прошлого.

Рос Граф, превращаясь из забавного котенка в величественное создание. Его воспитание было взаимным. Граф научил Бережного терпению, тишине и умению слушать не только ушами. Бережной научил Графа (насколько это возможно) понимать некоторые слова-сигналы: «идем», «опасность», «ищи». Но главное, что между ними возникло что-то вроде телепатии привычки. Они понимали друг друга с полувзгляда, с полужеста.

Однажды ночью Бережной проснулся от того, что Граф сидел у него на груди, тяжелый и неподвижный, уставившись в темноту за дверью спальни. В доме не было ни звука. Но по напряжению в мышцах кота, по его абсолютной, звенящей тишине детектив понял: в доме кто-то есть. Он успел схватить револьвер из-под подушки как раз в тот момент, когда дверь бесшумно отворилась.

С тех пор они стали не просто хозяином и питомцем. Они стали партнерами. Граф – молчаливый, проницательный, видящий то, что скрыто, гений интуиции. Бережной – логик, аналитик, переводчик кошачьих озарений на язык улик и фактов.

И когда в туманном Петербурге случалось что-то по-настоящему темное и необъяснимое, они шли на дело вместе – человек с тростью и проницательным взглядом, и его черный перс с глазами древнего духа, восседающий на плече, как живое, мурлыкающее предостережение для любой нечисти.

Глава 2.

Предыстория Тимофея Ильича Бережного была соткана из петербургских туманов, запаха старой бумаги и отголосков далёких странствий.

Он родился в 1840 году, в семье, где сочетались, казалось бы, несочетаемые вещи. Его отец, Илья Фёдорович, был военным врачом, дослужившимся до штаб-лекаря, человеком сугубой науки, материалистом до мозга костей. Мать, Софья Павловна, происходила из обедневшего дворянского рода, чьи корни уходили в глубь русской провинции, овеянной легендами. От неё Тимофей унаследовал любовь к старинным сказаниям, тихим песням и тонкому, почти мистическому чувствованию природы. Детство его прошло между строгими отцовскими учебниками по анатомии и материными историями о домовых, леших и пророческих снах.

Учёба давалась ему легко, но неровно. В гимназии он блистал в логике и истории, но скучал на латыни. Его ум жаждал не просто знаний, а связей между ними – почему битва при Фарсале описана у одних авторов как триумф стратегии, а у других как цепь зловещих предзнаменований? Он рано научился читать между строк и видеть неочевидное.

По настоянию отца он поступил на юридический факультет Императорского Санкт-Петербургского университета. Право привлекало его стройностью логических конструкций, но душа тянулась к кафедре истории или даже медицины. Именно на юридическом он впервые столкнулся с криминалистикой – тогда ещё робкой, только формирующейся наукой. Его дипломная работа была посвящена косвенным уликам и психологии преступника, что вызвало скепсис у консервативных профессоров.

Путешествие и война стали для него суровой школой. Получив образование, молодой Тимофей, томимый жаждой увидеть мир за пределами Петербурга, устроился секретарём к дипломату, отправлявшемуся с миссией в Персию. Годы на Востоке перевернули его сознание. Он увидел иной тип логики – не линейной, а причудливой, ковровой, где всё было связано узорами, невидимыми глазу европейца. Он наблюдал, как местные следопыты читали историю по пыли на ковре, по следам на глине, по поведению птиц. Там же, в садах Шираза, он впервые ощутил почтительное, мистическое отношение к кошкам. Старый дервиш, с которым он беседовал о философии, как-то сказал, указывая на спящего на стене перса: «Он ходит по грани. Его глаза – окна, через которые в наш мир смотрит древнее знание. Он видит ветер и помнит тени».

Затем грянула русско-турецкая война 1877-1878 годов. Тимофей Ильич, уже не юноша, отправился на фронт не солдатом, а следователем при полевом суде. Его задачей было расследование мародёрства, диверсий и прочих преступлений в прифронтовой полосе. Там, среди хаоса и крови, его навыки отточились до бритвенной остроты. Он научился выявлять ложь по дрожанию ресниц, читать историю боя по расположению трупов и осколков. Но был и другой опыт. В болгаринской деревне, разорённой башибузуками, он встретил старого серба-чабана, чья собака не просто охраняла отару, а могла по команде искать раненых в кустах и безошибочно отличать своего от чужого по едва уловимому, как утверждал хозяин, «запаху намерения». Это была первая системная встреча с возможностями животных, выходящими за рамки дрессировки.

Возвращение и работа в столичной полиции после войны было логичным шагом. Тимофей Ильич быстро заработал репутацию человека, способного раскрывать самые безнадёжные дела. Он применял методы, казавшиеся коллегам странными: мог часами изучать место преступления в разное время суток, обращал внимание на расположение вещей, на тишину или звуки дома, на поведение домашних животных. Его первым «негласным консультантом» стал не кот, а старый ищейка по кличке Варяг, с которым он работал над делом о контрабандистах. Пёс не просто шёл по следу – он вёл Бережного через лабиринт двориков, явно предвосхищая повороты, словно читал карту в воздухе. Тимофей начал вести дневник наблюдений: «Животное реагирует не на факт, а на аномалию. Нарушение привычного порядка вещей. Оно чувствует напряжение, страх, ложь – как изменение запаха, тока воздуха, тишины».

Но полицейская система с её бюрократией, взятками и нежеланием копать слишком глубоко в итоге стала ему тесна. После громкого дела о коррумпированном высокопоставленном чиновнике, которого Бережной всё-таки вывел на чистую воду, но получил за это выговор «за нарушение субординации», он подал в отставку. Так родился частный детектив Тимофей Ильич Бережный.

Его кабинет стал прибежищем для тех, кому правосудие в официальных мундирах было недоступно или слепо. Он брался за дела странные, пахнущие серой и суеверием, потому что видел за ними вполне земные, хоть и изощрённые, преступления. Его метод окончательно сформировался: железная логика отца-медика, подкреплённая интуицией матери и почти мистическим чувствованием связей, вынесенным из путешествий.

А затем появился Граф. И все разрозненные знания – о персидском почитании кошек, о «запахе намерения» сербской овчарки, о чтении аномалий – сошлись в одну точку. В этом чёрном персе с мудрыми глазами Тимофей Ильич нашёл не питомца, а идеального партнёра. Существо, живущее на той самой грани миров, о которой говорил дервиш, существо, для которого тонкие материи страха, лжи и скрытой угрозы были так же осязаемы, как для человека стул или стол.

Он не «обучил» кота. Он научился у него. Их общение стало квинтэссенцией всего пути Бережного: синтезом науки и интуиции, логики и чувства, строгого петербургского рассудка и древней, звериной мудрости. И когда в дверь кабинета стучался очередной клиент с историей о призраках или проклятиях, Тимофей Ильич спокойно поправлял очки, а Граф, свернувшись калачиком на важнейшем из дел, лишь приоткрывал один янтарный глаз, будто говоря: «Ну что, начнём? Опять эти люди со своими жалкими попытками прикинуться нечистой силой».

Глава 3

Первое по-настоящему запретное дело пришло к Тимофею Ильичу не через парадную дверь, а через чёрный ход, в час, когда приличные люди уже спали. Стук был не в дверь, а в оконное стекло кабинета, выходившее на глухой переулок. На подоконнике, искажённый стёклами, стоял юноша лет восемнадцати, бледный как полотно, в просторной, не по росту, одежде. Его глаза были полны такого животного ужаса, что Бережной, не раздумывая, открыл фортку.

– Вас… вас порекомендовали как человека, который не боится… необычного, – прошептал юноша, не переступая порога. – Я не могу войти. Он узнает.

– Кто узнает? – спросил Бережной, жестом указывая на кресло. Граф, спавший на поленнице у камина, приоткрыл один глаз.

– Тот, кто следит. Тот, кто в зеркалах, – голос юноши сорвался на фальцет. Он судорожно сглотнул. – Меня зовут Павел. Павел Игнатьев. Я был учеником в мастерской Егора Семёновича Вальда, реставратора икон и древностей.

Бережной кивнул, вспомнив имя. Вальд был известен в узких кругах как виртуозный мастер и отчаянный спорщик, отрицавший всякую сакральность за образами, над которыми работал. Говорили, он мог «исправить» лик святого, руководствуясь лишь эстетикой.

– Вальд умер неделю назад, – продолжил Павел. – Официально – разрыв сердца. Но это неправда. Его… забрали. Сквозь зеркало.

История, рассказанная юношей, была бредовой, но детали заставляли насторожиться. Вальд получил на реставрацию старинное венецианское зеркало в раме из черного дерева, испещрённой странными, не то растительными, не то звериными орнаментами. Мастер, известный своим скепсисом, будто бы преобразился. Он заперся с зеркалом в своей внутренней мастерской, куда ученикам доступ был воспрещён. Оттуда стали доноситься странные звуки – не стук инструментов, а тихое бормотание, будто бы он с кем-то разговаривал. А однажды Павел, принеся мастеру чай, заглянул в замочную скважину. Он увидел, как Вальд стоит спиной к двери, лицом к зеркалу, а в его отражении… отражение было иным. Оно улыбалось – широко, неестественно, и губы его отражения шевелились, в то время как сам мастер молчал.

В ночь смерти Вальда Павел услышал из мастерской громкий, дребезжащий звук, как будто рвётся серебряная струна. Ворвавшись внутрь (дверь оказалась незапертой), он нашёл мастера лежащим перед зеркалом. Лицо его было застыло в немом крике, глаза широко открыты, но зрачки были… будто затянуты серебристой дымкой, точно в них отражалось что-то иное. А на холодной поверхности зеркала, еще несколько секунд, пока Павел смотрел, держались и медленно сползали вниз, словно слёзы, две капли густой, чёрной, как чернила, жидкости. Потом зеркало стало просто зеркалом.

С тех пор Павел чувствовал на себе взгляд. Отражение в любой полированной поверхности – в самоваре, в оконном стекле – запаздывало на долю секунды или делало едва уловимые движения само по себе. Он боялся заснуть, боялся оставаться один. Ученики мастерской были распущены, зеркало опечатано полицией как часть имущества, но Павел знал: оно осталось.

Тимофей слушал молча, куря трубку. Когда Павел, закончив, бессильно обмяк в кресле, детектив спросил:

– Что вы хотите от меня?

– Узнать правду! – вырвалось у юноши. – И… может быть, уничтожить его. Зеркало. Пока оно не забрало кого-то ещё. Но полиция… они меня высмеяли.

После ухода Павла, оставившего адрес дешёвой меблирашки, где он скрывался, в кабинете повисла тяжёлая тишина. Бережной подошёл к своему книжному шкафу и снял с полки потрёпанный том по средневековой символике. Он уже сталкивался с делами, где преступник использовал суеверия как дымовую завесу.

– Ну что, Граф, – тихо сказал он, – похоже на бред испуганного мальчишки? Или в этом что-то есть?

Кот, неведомым образом оказавшийся на столе, сидел прямо перед детективом. Он не смотрел на хозяина. Его взгляд был прикован к темному, полированному до блеска набалдашнику трости, стоявшей в углу. В нём, как в слабом зеркале, отражался потухающий камин и часть комнаты. Граф медленно, с невозмутимым видом, протянул лапу и накрыл эту отражённую часть набалдашника своей мягкой подушечкой. Затем он поднял глаза на Бережного. В них читался не страх, а холодное, аналитическое любопытство и… предупреждение.

Этого было достаточно. На следующее утро Бережной, с Графом на плече, отправился в квартиру-мастерскую покойного Вальда. Официально – как представитель «заинтересованной стороны», желающей оценить оставшиеся инструменты. Полицейская печать на двери мастерской была сорвана, дверь приоткрыта. Внутри царил беспорядок, но не грабительский, а хаотичный, словно кто-то в панике искал что-то. И в центре комнаты, на мольберте, покрытое простынёй, стояло то самое зеркало.

Бережной осторожно сдернул ткань. Зеркало было прекрасно и отталкивающе. Черная рама, холодная глубина стекла. Его собственное отражение казалось чужим, отстоящим где-то далеко. Воздух вокруг был тихим, густым, как в склепе. Граф, сидевший на плече, внезапно напрягся, впился когтями в шинель и издал глухое, предупредительное урчание, никогда прежде не звучавшее. Он смотрел не на зеркало, а в зеркало, и шерсть на его загривке медленно поднималась дыбом.

И тогда Тимофей Ильич, человек науки, скептик, прошедший войну и видевший самые тёмные стороны человеческой натуры, почувствовал это. Холодок не на коже, а где-то внутри, в самой глубине сознания. Ощущение чуждого внимания, тяжёлого, оценивающего взгляда, направленного на него из той самой серебристой глубины. Это не было суеверием. Это был факт, такой же осязаемый, как холод рукояти револьвера в его кармане.

Он накрыл зеркало обратно. Его руки были устойчивыми, но сердце билось чаще. Он понял, что Павел не лгал. И понял, почему дело было запретным. Оно вело в область, где кончалась логика улик и начиналось нечто иное, непознанное, возможно, опасное. Но отступить было нельзя. Он посмотрел на Графа. Кот, не отрывая взгляда от завешенного зеркала, медленно мигнул, словно говоря: «Я здесь. Смотрим вместе».

Так началось их первое общее дело – не о преступнике из плоти и крови, а о безмолвной, холодной аномалии, заключённой в черной раме. Дело, в котором главными уликами стали бы не отпечатки пальцев, а сдвинутая на полмиллиметра пыль, температура воздуха в углу комнаты, поведение пламени свечи и пристальное, неотрывное внимание персидского кота, видевшего то, что было скрыто от человеческих глаз.

В отсутствие Тимофея Ильича, погружённого в расследование, приём клиентов и прочие светские обязанности вершила Анфиса Петровна, его секретарша.

Анфиса Петровна была идеальна во всём, кроме одного: её отношение к Графу. Она обожала его с той безудержной, удушающей нежностью, на которую способны лишь одинокие сердца, отданные на откуп пушистым тиранам. Для неё Граф был не мудрым партнёром детектива, а «кисюней», «лапулей» и «чёрным солнышком».

Как только Бережной скрывался за дверью, в кабинете воцарялся сладкий, приторный голос:

– Ну, кто тут у нас самый пушистый и хорошенький? Иди к тёте, иди!

Граф, восседавший обычно на книжной полке, как сфинкс на пирамиде, при этом медленно закрывал глаза, выражая бездонное, вселенское презрение. Но Анфиса Петровна была неутомима. Она хватала его, усаживала на колени и начинала гладить. Не так, как Тимофей Ильич – почёсывая за ухом или проводя ладонью по спине, уважая личное пространство. Нет. Это были хаотичные, навязчивые тычки пальцами в бока, бесконечные поглаживания против шерсти, от которых его идеальная чёрная шубка вставала дыбом, и тисканья, от которых в янтарных глазах загорался холодный огонь мщения.

Граф терпел. Он был аристократ. Но месть – блюдо, которое подают холодным, а кот – само воплощение этой кулинарной метафоры.

Он разработал целую стратегию мелких, изощрённых пакостей, сводивших Анфису Петровну с ума, но не дававших прямых улик.

Война с документами.

Зная её маниакальную любовь к порядку в бумагах, Граф дожидался, когда она, наконец, отпустит его и засядет за переписку. Тогда он бесшумно запрыгивал на стол и, делая вид, что потягивается, аккуратно смахивал лапой одну-единственную, но ключевую страницу из стопки – например, с адресом клиента или суммой гонорара. Страница падала за шкаф или, что было хуже, в камин (погасший, но пыльный). Поиски выпавшего листа отнимали у бедной женщины часы.

Призрачный хаос.

Анфиса Петровна обожала расставлять всё по линеечке: ручки параллельно, пресс-папье строго по центру, печать слева. Граф, дождавшись её ухода на кухню поставить самовар, проделывал ювелирную работу. Он не скидывал всё на пол. Нет. Он сдвигал печать на сантиметр вправо. Поворачивал ручку перпендикулярно столу. Выдвигал ящик картотеки ровно на ширину лапы. Возвращавшаяся Анфиса Петровна замирала, чувствуя, что «что-то не так», но не могла понять что именно. Её одолевало ощущение сюрреалистичного беспорядка, который сводил с ума своей точечной точностью.

Диверсия с гардеробом.

Анфисе Петровне было за сорок, и она тщательно следила за своим внешним видом, особенно за сложной причёской с сеточкой. Граф изучил её привычку вешать на спинку стула темный, пушистый бюстгальтер «для полноты фигуры». В момент, когда она, склонившись над бумагами, была беззащитна, он бесшумно снимал его со стула и утаскивал под диван. Позже, собираясь домой, Анфиса Петровна с ужасом обнаруживала пропажу и, краснея до корней волос, на четвереньках облазила весь кабинет, в то время как Граф наблюдал за этим с полки, демонстративно вылизывая лапу с видом невинной овечки.

Саботаж еды.

Он никогда не трогал её бутерброды или пирожки напрямую. Это было бы вульгарно. Вместо этого, когда она отворачивалась, он мог легким движением лапы опрокинуть солонку прямо в её чашку с чаем. Или стереть крошки со стола прямо на её колени, стоило ей встать. Однажды он умудрился незаметно стащить и спрятать её любимую серебряную ложечку для варенья. Она искала её неделю, пока Граф «случайно» не скинул её со шкафа грохотом в её присутствии.

Вершиной его искусства стал эпизод с важным клиентом – статским советником, человеком нервным и суеверным. Анфиса Петровна, желая показать уют кабинета, воскликнула: «А вот и наш мистический помощник, котик Граф! Он у нас просто душка!»

И протянула руки, чтобы схватить его.

Граф, сидевший на спинке кресла, позволил ей взять себя. Но в тот момент, когда она прижала его к своей пышной груди, начав своё мерзкое, противное шерсти поглаживание, он сделал то, чего никогда не делал. Он не зашипел, не вырвался. Он просто… обмяк. Повис в её руках как тряпичная игрушка, закатил глаза так, что стали видны только белки, и издал протяжный, душераздирающий стон, как умирающая лира из кошачьего ада.

Статский советник побледнел.

– Батюшки! – воскликнул он. – Да он… одержим? Или это дурная примета?

Анфиса Петровна в ужасе отпустила кота. Граф «бессильно» шлёпнулся на ковёр, сделал несколько конвульсивных вздохов, а затем встал, отряхнулся, смерил её ледяным взглядом и гордо удалился под диван, откуда ещё минут десять доносились тихие, похожие на хохот, звуки.

С тех пор она стала побаиваться. Её «тисканья» стали менее навязчивыми, а взгляд, которым она смотрела на Графа, приобрёл оттенок почтительного страха. Она даже начала советоваться с ним шепотом: «Графушка, голубчик, как ты думаешь, хватит ли нам чернил до вечера?».

Граф, конечно, не отвечал. Он просто сворачивался калачиком на стуле хозяина, благосклонно принимая новое, более уважительное расстояние, которое между ними установилось. Месть свершилась. Порядок (его личный комфорт) был восстановлен.

Отношения Графа и Анфисы Петровны после эпизода с «одержимостью» претерпели тонкие, но значимые изменения. Тиранические ласки прекратились, сменившись почтительным трепетом. И постепенно Анфиса Петровна, женщина наблюдательная (иначе Бережной не держал бы её на службе), стала замечать странности.

Она вела журнал посетителей. И однажды, когда к Тимофею Ильичу записался господин с делом о «пропавшем в полночь портрете прадеда, который, по слухам, был масоном», она, заполняя карточку, уловила на себе пристальный взгляд. Граф сидел на углу стола, неподвижный, как изваяние. Его взгляд скользнул с визитки клиента на её лицо, а потом он медленно, очень выразительно, отвернулся и принялся вылизывать лапу с видом глубочайшего презрения.

– Что, Графушка? Не нравится тебе господин? – робко спросила Анфиса Петровна.

Кот лишь фыркнул, спрыгнул со стола и улёгся на полку за её спиной, откуда его было не видно, но откуда он мог всё слышать. Когда клиент пришёл, он оказался франтом с пустыми глазами и запутанной, пафосной историей, в которой не было ни логики, ни конкретики. Бережной, выслушав, вежливо отказался – дело пахло либо вымыслом, либо желанием привлечь внимание. Анфиса Петровна мысленно отметила: Граф был прав.

Следующий случай укрепил её догадку. Пришла дама в трауре, с историей о том, что её покойный муж являлся ей каждую ночь и указывал на спрятанные в доме «кровавые рубли». Она плакала, театрально заламывала руки. Анфиса Петровна, тронутая, уже готова была записать её на приём, как вдруг заметила, что Граф, обычно избегающий её близости, подошёл и уселся у её ног. Не на её юбку, а рядом. И начал мурлыкать. Но мурлыканье было каким-то… насмешливым. А его взгляд, устремлённый на даму, был холодным и оценивающим. Когда дама, вытирая слёзы, выронила из муфты не траурный, а ярко-алый платочек, Граф издал короткий, тихий звук, похожий на «брррр», и отошёл прочь. Анфиса Петровна, осмелев, стала задавать уточняющие вопросы. История дамы начала рассыпаться, и в итоге она, смущённая, ретировалась. Оказалось, она была актрисой из бедной труппы, наслышанной о щедрости детектива и желавшей разыграть драму для денег.

Так между секретаршей и котом возникло странное, безмолвное сотрудничество. Анфиса Петровна научилась читать его знаки.

«Бери дело»:

Граф появлялся на столе или на подоконнике рядом с клиентом и садился, сложив лапы, в позу внимательного слушателя. Его хвост мог чуть подрагивать кончиком – признак интереса.

Если история была запутанной, но стоящей, он мог подойти и легонько тронуть лапой папку с предварительными записями Анфисы Петровны.

Однажды, когда пришёл старый моряк с безумной историей о «голосах в корабельном склеенном ящике», Граф, проходя мимо, намеренно задел его сапог. Моряк вздрогнул, и из-за обшлага выпал крошечный, почерневший от времени кусочек дерева с вырезанным руническим знаком. Это стало материальной зацепкой. Граф посмотрел на Анфису Петровну и медленно мигнул. Она тут же записала моряка на срочный приём.

«Гони в шею» (любителей небылиц):

Граф демонстративно игнорировал клиента. Он мог уйти в дальний угол и начать очень громко и нарочито умываться, пока тот рассказывал.

Или ложился спиной к посетителю, выражая высшую степень неуважения.

Самый излюбленный метод: он запрыгивал на полку прямо над головой болтуна и смотрел в пространство, будто наблюдая за чем-то невероятно интересным за спиной у рассказчика. Это действовало на нервы: люди начинали оглядываться, путаться, их вымысел трещал по швам.

Однажды молодой поэт, явившийся с идеей «разыграть мистификацию с призраком для вдохновения», получил от Графа полный комплект. Кот сел перед ним, уставился в глаза и начал медленно, с гипнотической медлительностью, моргать. Поэт замолчал, заворожённый, потом вдруг побледнел, пробормотал: «Он… он видит меня насквозь!» – и сбежал, не окончив речи.

Анфиса Петровна даже завела себе маленькую, зашифрованную пометку в журнале. Рядом с именами сомнительных клиентов она ставила невинный значок – букву «Г» с завитушкой. Для себя она расшифровывала это как «Графу не по нраву».

Бережной, возвращаясь, иногда просматривал журнал и удивлённо поднимал бровь:

– Анфиса Петровна, я вижу, вы отсеяли целую плеяду поэтов, мистификаторов и просто праздных мечтателей. Интуиция?

– О, да, Тимофей Ильич, – скромно опускала глаза секретарша, – что-то вроде того. Иногда мне кажется, Графушка нашептывает.

– Нашептывает? – детектив скептически смотрел на кота, который в этот момент с невозмутимым видом вылизывал лапу, делая вид, что ни при чём.

– Ну, не буквально. Но взглядом. Он очень выразительно смотрит.

Бережной лишь качал головой, но в эффективности предварительного отбора клиентов не сомневался. Он и не подозревал, что его гениальный перс, помимо помощи в расследованиях, взял на себя ещё и роль безжалостного фильтра петербургской городской мифомании. А Граф, довольный тем, что его покой больше никто не нарушает глупыми выдумками, иногда даже позволял Анфисе Петровне почтительно почесать себе за ухом. Но только совсем немного. И только если он был в настроении.

Глава 4.

Мысли Графа (насколько их можно передать человеческими словами):

О Тимофее Ильиче:

Он не двуногий. Он – Мой Человек. У него в голове ветер, быстрый и колкий, как зимний ветер с Невы. Он раскладывает мир по коробочкам: «факты», «улики», «мотивы». Интересно, но… узко. Он не видит, как тени цепляются за ложь, оставляя липкие следы. Не чувствует, как страх меняет вкус воздуха, делая его горьким, как полынь. Я ему показываю. Он учится. Медленно, но учится. Он тёплый. Его руки знают, где шерсть нуждается в почёсывании, а где – нет. Его сон спокойный, ровный, без острых снов-крыс, которых нужно ловить. Он мой дом. И мое дело. Я охраняю его не только от людей с пахнущими железом руками (револьверы… скучные штуки), но и от других… вещей. От тихих, холодных вещей, которые приходят из зеркал и старых книг. Он думает, что расследует дела. А на самом деле мы с ним стоим на грани. И я слежу, чтобы он не переступил через неё, не потянув меня за собой.

Об Анфисе Петровне:

Она… Громкая. Её чувства – как варенье: сладкое, липкое, слишком много. Её руки не знают правил. Но она научилась. После Неудачного Сеанса (этот стон был гениален, даже я сам впечатлился) она стала… удобной. Она приносит еду. Правильную еду: кусок курицы, а не эту розовую блевотину в желе. Она боится моей Тишины. И правильно делает. Она теперь смотрит на клиентов моими глазами. Ну, почти. Это полезно. Она отсеивает пустошумов, тех, чьи истории пахнут не страхом или жадностью, а просто пылью и скукой. Я позволяю ей иногда касаться меня. Крайне редко. И только сверху, между ушей, где шерсть густая и её не испортишь неловким движением. Это плата за службу. У нас договор.

Об окружающих людях:

Большинство – фон. Шумящие, пахнущие табаком, духами, потом, ложью. Они издают звуки, но редко говорят что-то настоящее. Их эмоции просты, как миска с молоком: вот голод, вот злость, вот страх. Страх – самый интересный. Он многогранен. Он может быть острым и жгучим (у преступников), или тягучим и сладковатым (у жертв), или затхлым, плесневелым (у тех, кто долго скрывает тайну). Я их читаю, как Мой Человек читает свои книги. Только мои книги – это запахи, микродвижения ресниц, пульсация вен на висках, дрожь в кончиках пальцев. Скучные люди (поэты, фантазёры) пахнут пустотою и чернилами. Опасные люди пахнут сталью, кровью и… другим. Иногда они пахнут холодным камнем и пылью гробниц, даже если с виду они в щегольских сюртуках. Это самое интересное. И самое опасное.

О его «работе» и восприятии мира:

Люди думают, что мир – это стены, улицы, слова. Они слепы. Мир – это слои. Есть слой обычный: с мебелью, мышами в подвале и вкусной рыбой на рынке. Но есть и другие. Есть слой теней – не тех, что от лампы, а живых, самостоятельных, которые иногда отрываются и плывут сами по себе. Есть слой шёпота – старых воспоминаний, застрявших в углах. Особенно там, где много страдало или лгало людей. Этот дом (кабинет) уже пропитан ими, но я их приручил. Они здесь свои. А бывают… прорехи. Дыры в обычном слое. Через них сочится Холодное и Чужое. Оно приходит с предметами – зеркалами, статуэтками, книгами с неправильными знаками. Оно хочет внимания. Боится равнодушия. Мой взгляд – самое равнодушное, что есть. Я смотрю на эти вещи, и я не наделяю их силой своим страхом, как это делают люди. Я просто вижу их насквозь, вижу их убогую, голодную суть. И им это не нравится. Они уползают. Иногда Мой Человек помогает – он находит земную причину, «разматывает» дело, и прореха затягивается сама. Мы хорошая команда. Он заделывает дыры снаружи. Я – изнутри.

Его тайна (то, о чём не догадывается даже Тимофей Ильич):

Он подобрал меня в огне. Но я пришёл к нему не случайно. Тот старый переплётчик, что умер, он копался в запретных текстах. Он вызвал что-то маленькое, голодное, привязал его к той инкунабуле, к которой я прижимался. Оно питалось страхом старика и хотело большего. Пожар был его прорывом в этот слой. Оно хотело вырваться, найти новую жертву. А я был там. Не просто котёнок. Я страж. Таких, как я, мало. Мы рождаемся в местах силы, часто рядом с порталами или артефактами. Наша задача – наблюдать. Не вступать в бой (это глупо), а просто… быть. Нашим присутствием, нашим спокойным, древним взглядом мы укрепляем ткань мира в этом месте. Мы – живые печати. Когда Мой Человек взял меня, он взял и это маленькое, голодное что-то, прицепившееся ко мне. Но в его доме, рядом с его сильным, упорядоченным умом, оно не выжило. Растворилось. Я выбрал его. Потому что он был твёрд, как камень, и честен. В нём нет той липкой, питательной для неё темноты, какая была в старике. Он – якорь. А я – его глаза в мире, который ему не дано видеть целиком. Он думает, что спасает людей от их же суеверий и преступлений. А на самом деле… он помогает мне патрулировать границу. И он даже не знает, какую важную работу делает, принося мне тот самый лучший кусок курицы с собственного ужина. Это справедливая плата.

И потому, когда Тимофей Ильич чешет его за ухом, Граф мурлычет особенно глубоко. Это мурлыканье – не просто удовольствие. Это код, подтверждение связи. Связи между человеком, читающим улики, и древним стражем, читающим саму ткань реальности. И всё в порядке. Пока они вместе.

Глава 5.

Предыстория Анфисы Петровны

Анфиса Петровна Малиновская появилась на свет не в блестящем Петербурге, а в тихом, пыльном уездном городке, затерянном где-то между смоленскими лесами и витебскими болотами. Её отец был мелким чиновником – архивариусом в земской управе, человеком, чья жизнь прошла в упорядочивании пожелтевших бумаг и составлении никому не нужных отчётов. От него она унаследовала любовь к порядку, каллиграфическому почерку и тишине архивных залов.

Мать же, происходившая из обедневшего, но древнего рода мелкопоместных дворян Оболенских-Свирских, жила в мире ином. В мире романтических баллад, старинных преданий о фамильных привидениях и твёрдой уверенности, что их род «отмечен особой чувствительностью к потустороннему». От неё Анфиса унаследовала богатое воображение, лёгкую суеверность и ту самую, немного театральную, манеру поведения, которая так контрастировала с её педантичностью.

Восемнадцати лет, оставшись сиротой, Анфиса Петровна столкнулась с жестокой прозой жизни: крохотное наследство таяло, дальние родственники в Петербурге, к которым она робко обратилась, согласились приютить её лишь на условии, что она станет бесплатной компаньонкой и гувернанткой для их вечно ноющих дочерей. Петербург встретил её серым небом, чужой речью и холодным высокомерием «благодетелей».

Именно тогда, на одном из благотворительных вечеров в пользу «недостаточных студенток», она и услышала о нём. В углу гостиной, за стаканом лимонада, две пожилые дамы, явно принадлежавшие к тому слою общества, что знает все сплетни, но презирает их открытое обсуждение, вполголоса перебирали городские новости.

– А этот Бережной, тот, что расследует истории с привидениями, представьте, вывел на чистую воду мошенника-медиума, который обирал вдову Голицыну. Сказал, что всё дело в натянутых нитках и фосфоресцирующей краске! Сухой, как гербарий, человек.

– Но говорят, эффективный. И берётся за то, от чего приличная полиция открещивается. Ему бы секретаршу хорошую, а то он там один, с котом каким-то…

Слово «секретарша» зацепило Анфису Петровну, как крючок. А «дела с привидениями» отозвалось в ней материнскими сказками. На следующий день, отложив в сторону последние крохи гордости, она надела своё самое строгое, почти монашеское платье и отправилась по адресу, выведанному у привратника родственников.

Тимофей Ильич Бережной открыл дверь своего кабинета сам. Он оценивающе посмотрел на стройную, бледную девушку с испуганными, но решительными глазами.

– Я не подаю милостыню, – сухо сказал он.

– Я и не прошу её, – ответила Анфиса Петровна, удерживая голос от дрожи. – Мне сказали, вам требуется секретарша. Я умею вести деловую переписку, систематизировать архив, разговаривать с клиентами и… я не боюсь странных историй. Моя мать верила в домовых.

Последняя фраза вырвалась неожиданно, и Анфиса Петровна покраснела. Бережной, однако, усмехнулся в усы – это была первая и последняя искренняя улыбка, которую она у него видела на собеседовании.

– Домовые – это ещё куда ни шло. А как насчёт зеркал, в которых отражается не то, что должно? Или портретов, которые меняют выражение лица?

– Это было бы… чрезвычайно интересно, – честно выдохнула она.

Он дал ей пробное задание – разобрать кипу старых газет, вырезать заметки о необъяснимых происшествиях и составить хронологическую таблицу. Анфиса Петровна провела за этим два дня и две ночи в углу кабинета, питаясь принесёнными с собой сухарями. Когда она представила результат, таблица была безупречна, а на полях аккуратным почерком были сделаны пометки о возможных связях между, казалось бы, разрозненными событиями.

Бережной просмотрел работу, кивнул.

– Вы не боитесь котов? – спросил он неожиданно.

В этот момент из-за книжного шкафа вышел чёрный персидский кот, сел посреди комнаты и уставился на неё янтарными, нечитаемыми глазами.

– Я… я их люблю, – призналась Анфиса Петровна, и в её голосе впервые прозвучала не робость, а теплота.

– Ошибочное чувство, – флегматично заметил Бережной. – Граф терпеть не может сюсюканья. Но если вы будете приносить ему свежую курицу по средам и не трогать его хвост – он, возможно, вас потерпит. Работа ваша. Пятьдесят рублей в месяц, обед, и вы имеете право называть меня «Тимофей Ильич». Согласны?

Она согласилась. Так началась её новая жизнь. Из унизительного положения бедной родственницы она шагнула в мир, где странность была работой, а не поводом для насмешек. Она нашла не просто службу, а призвание. Тимофей Ильич стал для неё не столько начальником, сколько якорем, воплощением здравого смысла в мире, где её собственная натура колебалась между материнской мистикой и отцовским педантизмом.

Что касается дальних родственников, то после того, как Анфиса Петровна твёрдо встала на ноги, она вежливо, но неумолимо дистанцировалась от них. Встречая их изредка на улице, она отвешивала безупречный, ледяной поклон, от которого веяло не уездной робостью, а достоинством человека, причастного к тайнам. И они, к своему изумлению, начинали побаиваться этой тихой девушки с твёрдым взглядом, которая работала у того самого «сыщика по дьявольским делам» и о которой ходили смутные слухи, что у неё «особые отношения с его демоническим котом». Эти слухи Анфиса Петровна, разумеется, не опровергала. Пусть боятся. Ей было достаточно уважения одного Тимофея Ильича и… сдержанного, заслуженного нейтралитета Графа.

Глава 6.

Конкуренция в сфере «странных дел» была не такой, как у обычных сыщиков. Это был мир полушепота, где репутация значила больше, чем диплом, и где каждый претендовал на монополию в общении с потусторонним.

Главным антагонистом дуэта Бережной – Граф стал Аркадий Люцианович Вергин, «Светоч». Он был полной противоположностью Тимофею Ильичу. Где Бережной – сух, сдержан и логичен, Вергин – пафосен, театрален и говорил бархатным баритоном, нарочито растягивая слова. Он носил пурпурный халат поверх черного костюма, а в руках вместо трости держал посох с хрустальным набалдашником, в котором, как он утверждал, был заключён «дух прозрения».

Вергин позиционировал себя как медиум, мистик и разрешитель «тонких проблем». Он не расследовал, он «проводил сеансы». Его клиентура была богаче, но и легковернее. Он зарабатывал на горе, продавая утешительные сказки о «приветах с того света» или изгоняя несуществующих бесов за баснословные деньги. Рациональный, разоблачающий подход Бережного был ему как кость в горле. Каждое раскрытое Бережным мошенничество било по репутации Вергина.

Но у «Светоча» был свой козырь. Не просто помощник, а орудие – крыса по кличке Ноктюрн. Это была не простая крыса. Чёрная, крупная, с неестественно умными, розовыми глазами, которые, казалось, не отражали свет, а поглощали его. Вергин нашёл её, по его словам, «в подземельях забытой лютеранской кирхи, где она питалась воском от заупокойных свечей». Ноктюрн была не просто дрессирована. Она была… особенна.

Вергин, будучи шарлатаном, наткнулся на нечто реальное и опасное. Он этого не понимал, но чувствовал силу. Крыса обладала уникальной и зловещей способностью: она могла прогрызать дыры в ткани мира. Не в физическом смысле, а в тонком. Она находила места, где граница между слоями реальности была истончена печалью, страхом, насилием – и делала её ещё тоньше. Едва уловимый шорох её зубов, направленный в пустоту угла, мог вызвать у впечатлительного человека настоящие слуховые галлюцинации, заставить тени шевелиться, усилить паранойю. Она была живым генератором «холодных пятен» и чувства необъяснимого ужаса.

Вергин использовал её гениально и подло. Перед тем как явиться к клиенту, он тайно запускал Ноктюрн в дом. Крыса проделывала свою работу в подвале, на чердаке, за обоями. Когда Вергин являлся «на помощь», дом уже был заряжен страхом, а его «медиумические способности» казались невероятно сильными – он точно «чувствовал» места скопления негативной энергии. Затем, за солидный гонорар, он проводил «очистительный ритуал» (обычно с большим количеством дыма и звоном бубенцов), а крысу незаметно забирал. Симптомы на время исчезали – ведь источник «протечки» убрали.

Первая стычка произошла по делу о «плачущих стенах» в особняке молодой вдовы. Бережной, изучив обстановку, заподозрил подлог. Граф же, войдя в гостиную, сразу насторожился. Он не видел крысу (та была мастером скрытности), но чувствовал результат её работы. Он шёл по комнате, останавливался в определённых точках, тыкался носом в плинтус или угол дивана и фыркал с таким презрением, будто улавливал запах дешёвого трюка. Он показал Бережному специфический, едва заметный след зубов на воске запечатанного письма в ящике секретера – письмо, которое, судя по всему, кто-то хотел незаметно вскрыть и прочесть.

Бережной вычислил схему и подстроил ловушку. Когда Вергин явился «для завершающего обряда», его с поличным застали за попыткой выманить у вдовы дополнительные деньги на «защитные амулеты». Скандал был громкий, но прямых улик против крысы не было – её Вергин всегда носил в потайном кармане своей бархатной накидки.

Истинное противостояние развернулось на ментально-тонком уровне, которого Бережной даже не осознавал, но который был полем битвы для Графа и Ноктюрн.

Когда их дела сталкивались, случалось следующее:

Граф, обычно невозмутимый, в присутствии Вергина (а точнее, его скрытого «орудия») становился сосредоточенным охотником. Он не гонялся за крысой физически – это было бы ниже его достоинства. Он садился в центре комнаты, где кипело расследование, и начинал «зашивать» дыры. Его мурлыканье становилось не обычным, а низким, вибрационным, похожим на тихое гудение прялки. Он будто вязал когтями расходящиеся нити реальности, уплотняя пространство вокруг себя и Бережного. Его взгляд, направленный в пустоту, заставлял тени замирать.

Ноктюрн же, чувствуя эту «заплатку», приходила в ярость. Её деятельность становилась агрессивнее. В домах, где они косвенно сталкивались, могли происходить странности: у клиентов Бережного внезапно находились «необъяснимо» испорченные документы (надгрызенные углы), или в самый важный момент гасла лампа, или слышался навязчивый скрежет за стеной. Это была работа крысы, пытавшейся создать новые помехи, новые «дырки» страха, чтобы дискредитировать логичные выводы детектива.

Однажды, во время расследования дела о «голосах в вентиляции» доходного дома, Граф и Ноктюрн оказались в одном здании почти лицом к лицу. Крыса, защищая свою территорию на чердаке, вышла из тени и замерла, сверкая розовыми глазами. Граф не стал шипеть или выгибать спину. Он просто сел, уставился на неё своим царственным, бездонным взглядом – взглядом существа, которое охраняет целые миры. В этом взгляде было столько древней, спокойной власти, столько уверенности в своей роли хранителя целостности, что Ноктюрн, тварь, чья суть была в разъедании и разрушении границ, затравленно запищала и отступила в щель. Она не могла выдержать этого молчаливого утверждения порядка.

Вергин, конечно, приписывал свои неудачи проискам «ретрограда-материалиста» и его «исчадия тьмы в обличье кота». Он не понимал истинной природы их вражды. Для него это была конкуренция. Для Графа – это была война принципов: созидание и охрана против паразитического разложения и страха.

И хотя Бережной время от времени с досадой говорил: «Опять этот паяц Вергин со своими фокусами путается под ногами», он и не подозревал, что его чёрный перс ведёт тихую, невидимую войну с крысиным подрывником реальности, защищая не только своё дело, но и сам душевный покой тех, кому они помогали.

Противостояние, которое началось как профессиональная конкуренция, постепенно переросло в нечто большее. Тимофей Ильич считал Аркадия Вергина лишь назойливым шарлатаном, но Граф видел истинную опасность. Ноктюрн была не просто инструментом. Она была симптомом. Живой брешью, через которую в наш мир сочилась не энергия, а нечто иное – не тьма даже, а отсутствие. Холодная, голодная пустота, жаждущая заполниться чьим-либо страхом, формой, смыслом.

Вергин, сам того не ведая, стал слугой этой пустоты. Его эго и жажда признания были тем сладким нектаром, что приманивал и кормил сущность, использовавшую крысу как свой зонд, свой резец. Чем больше он «работал» с Ноктюрн, тем больше менялся. Его бархатный голос приобретал металлический отзвук, а в хрустальном шаре его посоха, если вглядеться, можно было увидеть не мерцание «духа», а медленное, ленивое вращение чего-то вязкого и безликого, как машинное масло.

Перелом произошёл в деле о «Бесконечной лестнице» в старом особняке на Фонтанке. Владелец, старый инженер, жаловался, что его слуги слышат ночью шаги, поднимающиеся по лестнице в заброшенном флигеле. Шаги поднимались до самого чердака, но там никого не было. А потом начинали спускаться. И так – часами. Бережной и Вергин были приглашены почти одновременно разными сторонами семьи.

Войдя во флигель, Граф ощутил это сразу. Воздух был не просто холодным. Он был выветренным, лишённым запахов. Пыль на ступенях не шевелилась, будто застывшая в вечном ожидании. И тут он её увидел. Ноктюрн сидела на перилах третьего пролёта, неподвижная, как чучело. Но из её полуоткрытой пасти струился не звук, а нечто обратное звуку – волна немой тишины, которая гасила все шорохи и заставляла собственные шаги отдаваться в ушах оглушительно громко. Она не просто грызла ткань мира здесь. Она вырезала из реальности кусок пространства-времени – лестницу – и замыкала его в петлю, создавая проклятое эхо.

Вергин, стоявший внизу с торжествующим видом, воздел посох.

– Чувствуете? Мощнейший узел негативной энергии! Требуется немедленное очищение!

Но в его глазах светилась не праведная решимость, а жадный, почти безумный восторг. Он чувствовал силу события и жаждал ею воспользоваться.

Бережной, тем временем, искал физическую причину: сквозняки, акустику, скрип дерева. Но его логика давала сбой в этом вырезанном куске реальности.

Граф понял, что настал момент. Это была не мелкая пакость. Это была атака. Крыса создала карман отчуждённой реальности, и если его не ликвидировать, он мог начать «расти», поглощая соседние помещения, выхолащивая их, превращая в декорацию для вечного, бессмысленного повторения.

Он прыгнул с плеча Бережного и пошёл вверх по лестнице, навстречу крысе. Его чёрная шерсть сливалась с тенями, только янтарные глаза горели двумя неподвижными огнями. Он шёл не как охотник, а как чистильщик. С каждым его шагом по скрипучим доскам в мёртвый воздух возвращался звук – настоящий, живой, древесный скрип. Он шёл, и за ним, как нить за иглой, тянулась нормальность.

Ноктюрн завизжала – звук противный, рвущий тишину. Она бросилась навстречу, не для драки, а чтобы пролезть мимо, чтобы продолжить своё дело в другом месте. Но Граф был на её пути. Он не напал. Он загородил. Он сел посреди ступени, обхватил хвостом лапы и уставился на крысу. Его взгляд говорил: «Это место – под моей охраной. Ты – дыра. А я – заплата. Мое право здесь древнее твоей жажды разрушения».

Между ними в воздухе заплясали странные блики – не света, а его отсутствия, будто трескалось невидимое стекло. Вергин внизу вдруг вскрикнул и уронил посох. Хрустальный шар раскололся, и из него вытекло нечто тёмное и быстро испарившееся. Он почувствовал, как связь с крысой, а через неё – с той силой, что питала его иллюзию могущества, оборвалась.

Ноктюрн, лишённая подпитки, съёжилась. Её розовые глаза потускнели. Она была всего лишь напуганной, умной крысой, использованной в чужих играх. С жалобным писком она юркнула в щель в полу и исчезла.

Петля «бесконечной лестницы» лопнула. Воздух наполнился обычными запахами старого дерева и пыли. Шаги прекратились.

Бережной, так и не найдя физической разгадки, но отметив «внезапное прекращение аномальных акустических явлений, возможно, связанных с изменением атмосферного давления», записал дело как необъяснимое, но закрытое. Он обратил внимание на бледное, растерянное лицо Вергина.

– Ваш сеанс, господин Вергин, видимо, тоже не потребовался? – сухо заметил он.

Вергин, не отвечая, поднял разбитый посох и, пошатываясь, вышел. Его карьера «Светоча» после этого быстро закатилась. Ходили слухи, что он спился и твердил что-то о «чёрном солнце в глазах кота» и «предательстве Пустоты».

Итог этого противостояния был ясен лишь Графу. Он отстоял не просто честь своего дела. Он запечатал брешь. Он показал, что есть силы, которые не просто разоблачают обман, но и активно защищают целостность мира от тех, кто хочет сделать его пустым, выхолощенным, лишённым смысла и истории.

С тех пор Ноктюрн больше не появлялась. Но Граф иногда, сидя на подоконнике и глядя в вечерний туман, настораживался. Он знал – Пустота не прощает тех, кто отворачивается от неё. И где-то в сырых подземельях города или в заброшенных чердаках могла ждать своего часа другая крыса, другой резец. А значит, его работа – их общая с Тимофеем Ильичом работа – никогда не будет закончена. Она просто станет тише и глубже.

Глава 7.

Спустя пару дней Тимофей стал расследовать новое дело. Оно было, на первый взгляд, рядовым. В одной из старых петербургских квартир, принадлежавших семейству Нестеровых, пропадали мелкие, но ценные вещи – миниатюры, броши, письма. Но пропадали странно: они исчезали из запертых шкатулок, оставляя после себя лишь легкий запах лаванды и… лепестки засушенных роз. Полиция разводила руками, и глава семьи, отставной полковник, по этой причине обратился к Тимофею.

Атмосфера в квартире была напряженной, но не из-за кражи. Полковник, человек суровый и прямолинейный, представлял своих домочадцев:

– Моя супруга, Лидия Павловна. Моя племянница, Елизавета Аркадьевна Нестерова. И господин Альберт фон Рихтер, наш частый гость.

И всё. Мир для Тимофея Ильича Бережного, привыкшего видеть детали, а не общую картину, сузился до одного лица Елизаветы Аркадьевны. Она стояла у окна, и осенний свет, пробивавшийся сквозь тюль, окутывал её силуэт мягким сиянием. Ей было лет двадцать пять. Никакой вычурной красоты – ясные серые глаза, прямые темно-каштановые волосы, собранные в простой узел, высокий, спокойный лоб. В её осанке была не гордость, а достоинство, в взгляде – ум и какая-то глубокая, немного печальная внимательность. Она смотрела на него не как на диковинного сыщика, а как на интересную задачу, и в этом взгляде не было ни капли наигранного любопытства или страха.

У Тимофея Ильича, человека за сорок, чьё сердце давно отдано лишь логике и питомцу Графу, что-то ёкнуло. Неловко, нелепо, по-юношески. Он поправил очки, ощутив вдруг, что они сидят криво.

И тут же между ним и этим впечатлением вклинилась фигура Альберта фон Рихтера. Молодой, холёный, с безупречными манерами и лёгким акцентом, он был полной противоположностью Тимофею. Он уже «помогал» следствию, разливая тонкие теории о «романтическом воре-эстете» и ловко направляя разговор в сторону собственной эрудиции. Он осыпал Елизавету Аркадьевну вниманием, цитировал Гёте, предлагал ей сесть, ловил её взгляд. И что самое досадное – она слушала его вежливо, а иногда даже улыбалась в ответ на его остроты.

– Ах, наш петербургский Шерлок Холмс! – воскликнул фон Рихтер, заметив растерянность Тимофея Бережного. – Мы все в предвкушении вашего блистательного разоблачения. Хотя, признаться, атмосфера здесь более подходит для пера Гофмана, нежели для криминалистического отчёта.

Тимофей Ильич, обычно невозмутимый, почувствовал прилив раздражения. Его речь, всегда чёткая и лаконичная, внезапно стала спотыкаться. Он пытался задавать вопросы Елизавете Аркадьевне, но получались какие-то обрывистые, деловые фразы, которые звучали сухо и неинтересно на фоне цветистых рассуждений фон Рихтера. Граф, сидя у него на плече, чувствовал смятение хозяина и смотрел на конкурента с плохо скрываемым презрением, но что мог сделать кот в такой ситуации?

Весь первый день расследования прошёл под знаком этой тихой, бестолковой борьбы. Бережной скрупулёзно осматривал замки, искал отмычки, изучал распорядок дня. Фон Рихтер же вёл Елизавету Аркадьевну в гостиную, чтобы «обсудить возможные мотивы, почерпнутые из психологии», или предлагал ей чай, пока «труженик закона копается в пыли».

Вечером, вернувшись в кабинет, Тимофей Ильич был не в себе. Он бубнил что-то про «выскочку» и «салонного болтуна», бесцельно перекладывал бумаги. Анфиса Петровна с удивлением наблюдала, как её всегда собранный начальник второй раз за вечер наливает себе коньяк, не притронувшись к нему. Граф, сидя на столе, уставился на него и медленно, осуждающе моргнул.

– Не смотри на меня так, – проворчал Бережной. – Ты не понимаешь. Это… досадная помеха. Мешает сосредоточиться на деле.

Граф фыркнул. Он-то понимал. Он чувствовал в доме Нестеровых не только следы загадочного вора, но и странное, тёплое и тревожное излучение, исходившее от хозяина в присутствии той девушки. И он видел холодный, расчётливый блеск в глазах фон Рихтера – блеск, который не имел ничего общего с искренним увлечением.

На следующий день Бережной явился раньше, решив быть более напористым. Он застал Елизавету Аркадьевну одну в библиотеке, разбирающей старые книги. Его сердце застучало нелепо громко.

– Елизавета Аркадьевна, – начал он, закашлявшись. – Мне нужны… точные списки пропавших вещей. Хронология.

Она подняла на него свои спокойные глаза.

– Я уже составила, Тимофей Ильич. И даже отметила, в какие дни в доме чувствовался особо сильный запах лаванды.

Она протянула ему аккуратно исписанный лист. Его почерк был идеален, анализ – точен. Это был ум, работающий с той же чёткостью, что и его собственный, но более тонкий, интуитивный.

– Вы обладаете аналитическим складом ума, – с трудом выдавил он, чувствуя, что краснеет.

– Мой отец был археологом, – просто ответила она. – Он учил меня систематизировать находки и видеть связи там, где другие видят лишь хаос.

В этот блаженный момент в дверях вновь возник Альберт фон Рихтер.

– А, Лизавета! Я искал тебя. Помнишь, мы говорили о символике роз в средневековом искусстве? Я принёс тебе гравюру Дюрера, она как нельзя лучше иллюстрирует…

Его взгляд скользнул по листу в руках Бережного, и в глазах мелькнуло что-то острое, ревнивое.

Тимофей Ильич почувствовал, как его первая, робкая попытка установить связь рушится под напором этой салонной артиллерии. Он взял листок, сухо кивнул и удалился, чувствуя себя неуклюжим медведем на балу.

Но в его кармане лежал её листок. И на нём, помимо перечня вещей, в углу была нарисована крошечная, едва заметная роза – точь-в-точь такая, лепестки которых находили на месте пропажи. И подпись: «Е.Н.».

Он сидел в кабинете, вертя в руках этот листок, а Граф, свернувшись у его ног, мурлыкал что-то успокаивающее. Внезапно Тимофей понял: фон Рихтер не просто ухажёр. Он слишком настойчиво пытается контролировать повестку, отвлечь внимание, направить расследование по ложному пути. Почему?

Загадка краж внезапно отошла на второй план. Появилась другая, более важная и более личная цель. Он должен был раскрыть не только тайну пропавших миниатюр, но и понять, что скрывается за безупречными манерами Альберта фон Рихтера. И сделать это нужно было не только ради дела, но и ради того, чтобы снова увидеть спокойный, умный взгляд Елизаветы Аркадьевны, обращённый на него – не на его блестящего соперника. Впервые в жизни Тимофей Ильич Бережной столкнулся с загадкой, которую нельзя было решить одной лишь логикой. И это его пугало и волновало одновременно.

Раскрыть кражу миниатюр оказалось делом несложным для Тимофея. Вором оказалась старенькая няня семейства, страдавшая лунатизмом и тоской по ушедшей «барской» жизни. В полусне она открывала потайной механизм шкатулок (знакомый ей с детства её покойной барыни), брала безделушку, вдыхала запах лаванды из стоявшего рядом саше, а наутро, обнаружив пропажу в ужасе, прятала «улик» в своём сундуке, перекладывая лепестками из гербария. Дело было закрыто, полковник доволен.

Но истинное противостояние только начиналось. Альберт фон Рихтер не исчез из жизни Нестеровых. Напротив, его визиты участились. Он теперь был не просто «частым гостем», а почти членом семьи, покровителем искусств и неизменным спутником Елизаветы Аркадьевны на выставках, в театре, на прогулках по Летнему саду.

Тимофей Ильич, к своему собственному изумлению и ужасу, не мог выбросить её из головы. Он ловил себя на том, что в самые неподходящие моменты – изучая улики, допрашивая свидетеля – перед его внутренним взором вставало её спокойное лицо. Он начал изобретать предлоги для визитов в дом Нестеровых: «уточнить детали по старому делу», «вернуть забытый карандаш». Предлоги были смехотворны, и полковник смотрел на него с недоумением, но Елизавета Аркадьевна принимала его всегда с той же тихой внимательностью.

И каждый раз там был он. Альберт.

Их столкновения стали тоньше, ядовитее. Раньше это была конкуренция сыщика и салонного льва. Теперь это была дуэль двух мужчин за внимание женщины, но дуэль, замаскированная под светское фехтование.

Тактика Альберта фон Рихтера:

Демонстративное превосходство в «культуре». Он приносил Елизавете редкие издания, говорил о последних течениях в европейской живописи, играл на рояле в гостиной. На фоне его эрудиции Бережной со своей криминалистикой и разговорами о «психологии преступника» выглядел сухим ремесленником.

Игра на контрастах. Он ловко противопоставлял себя Бережному: «О, Тимофей Ильич – человек дела, тяжёлой, мужской работы. Нам, праздным мечтателям, не понять его мира грубых фактов». Это звучало как комплимент, но на деле отдаляло Елизавету от «грубого мира» Бережного.

Подчеркивание «неуместности». Он мог сказать при Бережном: «Как странно видеть вас здесь, в гостиной, а не на месте какого-нибудь мрачного преступления. Вы словно рыцарь без доспехов, вне своей стихии». Это заставляло Тимофея Ильича чувствовать себя неуклюжим и лишним.

Физическое присутствие. Он всегда был рядом. Будто тень. Не давал им остаться наедине ни на минуту.

Контр тактика Бережного (неуклюжая, но искренняя):

Опора на дело. Он понял, что его сила – в его работе. Он начал делиться с Елизаветой Аркадьевной не скучными отчётами, а логическими головоломками из своей практики. И обнаружил, что она не просто слушает – она решает. Её ум схватывал суть, предлагал неочевидные связи. Их тихие беседы за чаем о мотивах и уликах стали для него отдушиной.

Молчаливая солидарность с Графом. Кот, ненавидевший фон Рихтера (тот как-то попытался погладить его, назвав «зловещим мурлыкой», и едва не лишился пальца), стал его союзником. Граф демонстративно укладывался на стул рядом с Елизаветой, игнорируя Альберта, или, проходя мимо, терся о ногу Бережного, как бы утверждая: «Это наш человек».

Честность. В отличие от цветистых комплиментов фон Рихтера, речь Бережного была простой. Однажды, когда Альберт сравнил глаза Елизаветы с «серебром туманного озера», Тимофей Ильич, покраснев, сказал: «У вас очень внимательный взгляд, Елизавета Аркадьевна. Вы видите то, что другие пропускают». И это прозвучало для неё ценнее всех поэтических сравнений.

Переломным моментом стал вечер в доме Нестеровых. Альберт, разгорячённый вином и успехом, затеял спиритический сеанс «для развлечения». Он насмехался над «деревенскими суевериями», но предлагал вызвать «дух прабабушкиного портрета». Елизавета смутилась, полковник хмурился.

И тут неожиданно для всех заговорил Бережной. Спокойно, без пафоса, но с такой железной логикой, от которой мурашки побежали по коже.

– Вы хотите играть с тем, чего не понимаете, господин фон Рихтер? – сказал он. – Вы называете это суеверием, но используете его как игрушку. Я видел дома, где такие «игрушки» оставляли после себя не смех, а сломанные жизни. Духи – чепуха. Но бывают вещи похуже. И они приходят, когда их зовут легкомысленно.

Он не сводил глаз с Альберта. И в его голосе прозвучала не ревность, а настоящая, профессиональная тревога и предостережение. Он говорил как эксперт по реальной опасности. Веселье в гостиной умерло. Елизавета посмотрела на него с новым, глубоким интересом. В её глазах был не страх, а уважение. Альберт, попытавшийся было отшутиться, почувствовал, что почва уходит из-под ног. Его маска светского остряка треснула, обнажив досаду и злость.

После этого вечера фон Рихтер понял, что его тактика не работает. Бережной выигрывал не блеском, а глубиной. Не игрой, а искренностью. И тогда Альберт сменил тактику. Он стал распускать в свете сплетни: о том, что Бережной «помешан на оккультном», что его кот – «исчадие», а сам он водится со всяким сбродом. Он пытался отрезать Елизавету от детектива, создав вокруг него ауру скандальности.

Но это была ошибка. Елизавета Аркадьевна Нестерова не была девушкой, которой можно было диктовать, с кем общаться. Услышав одну из таких сплетен, она холодно оборвала фон Рихтера:

– Тимофей Ильич Бережной – человек чести и дела. Его работа приносит людям покой и справедливость. В мире, полном пустых слов, это редкое качество. Прошу вас, оставьте грязные инсинуации для тех, кто им верит.

Альберт фон Рихтер отступил. Его оружие – светский лоск и интриги – разбилось о броню её здравого смысла и его тихой, непоколебимой твердости.

Битва была выиграна не на балу и не в салоне. Она была выиграна в тихой библиотеке над разобранными уликами, в простых словах уважения и в умении отличить истинную ценность от мишуры. И когда однажды Тимофей Ильич, заикаясь, пригласил Елизавету Аркадьевну на прогулку не по модному Невскому, а по Кронверкскому проспекту, чтобы показать «тот самый дом с интересной архитектурой, связанный с одним делом», она согласилась. И Граф, восседая на привычном месте на плече хозяина, мурлыкал особенно громко, поглядывая на отступающую вдаль щегольскую фигуру их бывшего соперника. Война была окончена. Начиналось что-то новое.

Глава 8.

История появления в Петербурге частного детектива Альберта Карловича фон Рихтера была тщательно сконструированной легендой, за которой скрывалась реальность куда более прозаичная и грязная.

Настоящее его имя было Альберт Карлович Рыжков. Он родился не в Лифляндии, а в захолустном уездном городке, где его отец служил мелким чиновником и был страстным поклонником всего немецкого – от философии до фарфора. Эта отеческая страсть, помноженная на унизительную бедность и желание вырваться из серости, породила в юном Альберте болезненную тягу к «благородному» и «европейскому». Он сбежал в столицу лет в семнадцать, с томиком Шиллера в кармане и твёрдым намерением стать кем угодно, только не Альбертом Рыжковым.

Первые годы были голодными и унизительными: переписчик, гувернёр без диплома, актёр в третьестепенной труппе, игравший «немцев» в водевилях из-за подходящей внешности – светлые волосы, правильные черты лица. Именно на сцене он отточил дикцию, манеры и научился носить чужой костюм как свой. Здесь же он понял главное: мир любит красивые обёртки и готов платить за иллюзию.

Его первым крупным «делом» была афера с поддельными родословными для разбогатевших купцов, жаждавших дворянства. Он изучил архивы, геральдику, нанял талантливого фальсификатора и создал безупречные, с точки зрения непрофессионала, документы. Дело раскрылось, но Альберту удалось свалить вину на подельника и уйти в тень, прихватив с собой немалую часть денег. Именно тогда он осознал, что его таланты лежат не в творчестве, а в манипуляции, в создании правдоподобных вымыслов.

Он исчез из Петербурга на несколько лет. Легенда гласила, что он «совершенствовался в сыскном деле у знаменитых криминалистов Европы». Реальность была иной. Он объездил Прибалтику и Польшу, где, пользуясь знанием языка (выученного ещё от отца) и врождённым актёрским даром, выдавал себя то за обедневшего барона, то за агента по закупкам, то за журналиста. Он собирал сплетни, компромат, втирался в доверие, а затем либо шантажировал жертв, либо продавал информацию заинтересованным сторонам. Это была школа практической психологии и беспринципности.

Вернувшись в Петербург, он был уже не Альбертом Рыжковым. Он был Альбертом фон Рихтером, потомком лифляндских дворян, частным детективом «особого, тонкого профиля», специализирующимся на делах высшего общества, где важны не грубые улики, а деликатность, понимание светских условностей и умение замять скандал. Он снял дорогой, но не вычурный кабинет на Итальянской, обставил его антиквариатом сомнительной подлинности, но безупречного вкуса, и завёл связи.

Его методы радикально отличались от бережновских:

Шантаж и компромат. Половину «расследований» он вёл, просто угрожая обнародовать некие пикантные детали из прошлого клиента или его родни.

Инсценировка. Если нужно было «найти» пропавшую вещь или «разоблачить» вора, он часто подставлял заранее выбранного человека – неугодного слугу, неудачливого родственника. Доказательства всегда были убедительными.

Игра на тщеславии. Он льстил, создавал у клиентов ощущение, что имеют дело не с простым сыщиком, а с человеком их круга, почти что доверенным лицом. За это прощалось многое, в том числе и баснословные счета.

Использование моды на мистику. В делах, где замешаны суеверия, он часто не искал истину, а давал клиенту то, что тот хотел: красивую, загадочную историю с минимальными последствиями. Иногда для пущего эффекта привлекал мелких мошенников вроде Вергина.

Его появление в доме Нестеровых не было случайностью. Он «случайно» познакомился с полковником в Английском клубе, впечатлил его эрудицией и тонко намекнул на свои сыскные таланты. Альберт рассчитывал убить двух зайцев: заработать на щедром полковнике и, что более важно, войти в круг старой дворянской семьи, возможно, подцепив богатую невесту. Елизавета Аркадьевна, умная, незаурядная и, как он считал, романтичная, идеально подходила на эту роль.

Появление Тимофея спутало все карты. Сухой, принципиальный, не поддающийся на лесть и не интересующийся светскими играми, он был живым укором всему, что строил фон Рихтер. Он видел не лоск, а суть. И что самое опасное – Елизавета, к изумлению Альберта, оценила именно эту суть.

Поражение в этой борьбе стало для Альберта фон Рихтера не просто личной неудачей, а угрозой всему тщательно выстроенному зданию его жизни. Если такие, как Бережной, побеждают, значит, мир не так уж и глуп. Значит, его собственная, искусная конструкция может однажды рухнуть, обнажив под ней жалкую фигуру Альберта Рыжкова из уездного городка. Это породило в нём не просто досаду, а глухую, холодную ненависть. Он не оставил своих попыток. Он просто перешёл в тень, выжидая момент, чтобы нанести удар по этому дуэту – детективу и его коту, – который одним своим существованием опровергал всю его изящную, ядовитую ложь.

Парадокс Альберта Карловича Рыжкова, известного как фон Рихтер, заключался в том, что его душа была не просто чёрной. Она была пёстрой, как лоскутное одеяло, сшитое из обид, тщеславия, цинизма и… неистребимых, острых воспоминаний о собственной унизительной бедности.

Бездомный пёс и золотые часы

Его путь домой часто пролегал через Сенную площадь – кишащее нищетой брюхо Петербурга. Однажды поздним вечером он увидел, как трактирный грубиян пинал старого, тощего пса. Пёс не рычал, а лишь жалобно скулил, пытаясь укрыться под забором. Что-то дрогнуло в Альберте – не жалость даже, а яростное, мгновенное отождествление. Он сам был этим псом в свои первые петербургские годы: грязным, голодным, отовсюду гонимым.

Не говоря ни слова, он подошёл и, небрежным, но точным ударом трости, отправил грубияна в грязь. Затем достал из кармана серебряный рубль (для него – мелочь) и бросил ему: «На водку. И чтоб я тебя здесь больше не видел». Пса он не погладил. Не стал сюсюкать. Он зашёл в ближайшую лавку, купил краюху хлеба и миску дешёвых мясных обрезков, вывалил это перед животным и ушёл, не оглядываясь. С тех пор этот пёс, получивший среди местных босяков кличку «Барон», узнавал его шаг и, виляя обрубком хвоста, провожал до конца переулка. Альберт никогда не останавливался, но иногда кидал ему кусок колбасы, купленной «для вида».

Обман богатых: дело о вдовьих слезах.

Был у него один излюбленный тип «клиента» – наглый, самодовольный выскочка, обогатившийся на казённых подрядах или спекуляциях. Такому господину фон Рихтер однажды «помог» вернуть украденные любовницей бриллиантовые запонки. Он нашёл запонки (предварительно выкупив их у воровки за малую часть их стоимости), но «случайно» в ходе расследования наткнулся на документы, свидетельствующие о крупной растрате казённых денег. Богачу он эти документы не предъявил. Вместо этого он отыскал вдову одного из мелких чиновников, разорённого махинациями этого самого богача, и анонимно, через цепочку лиц, передал ей крупную сумму – точно равную тому, что заплатил ему за запонки «благодарный» клиент. Вдове он оставил записку, подписанную «Неравнодушный». Он не испытывал к ней особой симпатии. Его радовала идея симметрии: взял у вора – отдал его жертве. Это был изящный, с его точки зрения, акт справедливости, почти математический.

Заступничество для горничной.

В салоне одной важной дамы, где он был частым гостем, горничную-девчонку из деревни публично обвинили в краже жемчужной броши. Хозяйка была готова сдать её в полицию, что означало крах всей жизни. Альберт, наблюдавший за этим, почувствовал знакомое, тошнотворное чувство – запах несправедливости, замешанной на высокомерности. Он не стал искать вора (им оказался прижимистый племянник хозяйки). Он просто подошёл, взял даму под руку и тихо, с обворожительной улыбкой, сказал: «Марья Ивановна, представьте, если это станет известно. Вас же ославят жестокосердной. А эта девочка… она глупа, но невинна, я чувствую. Позвольте мне уладить это по-тихому». И он «уладил»: брошь «нашлась» за диваном (куда он её незаметно подбросил), а девушке «великодушно» разрешили остаться. Он не сделал этого из доброты. Он сделал это потому, что ненавидел саму сцену – напоминание о том, как сильные мира сего топчут слабых. И ещё потому, что это усилило его влияние на даму, которая теперь видела в нём благородного спасителя её репутации.

Его человечность была странной, изворотливой, никогда не бескорыстной. Она всегда была реакцией – на память о собственном унижении, на вызов несправедливости, которая оскорбляла его эстетическое чувство. Он не помогал из любви к людям. Он восстанавливал некий придуманный им самим баланс, мстил миру, который когда-то не признал его, через мелкие, анонимные акты воздаяния. Это было его личное тайное правило, его извращённый кодекс чести вора и актёра: можно обманывать глупых и жадных, можно строить из себя барина, но нельзя быть тем самым грубияном, который пинает бездомного пса. Потому что в тот момент ты переставал быть «благородным разбойником» фон Рихтером и снова становился Альбертом Рыжковым, которого все пинали.

И потому, наблюдая за идеализмом и прямой честностью Тимофея, он испытывал не только зависть и злость. Где-то в самой глубине, в том самом месте, откуда брались его «поступки Робин Гуда», он чувствовал жгучий стыд. Потому что Тимофей Ильич был настоящим. А его, Альберта, благородство – лишь талантливой, иногда искренней, но всегда расчётливой подделкой.

Глава 9.

Контора Альберта фон Рихтера располагалась не в мрачном доходном доме, как у Бережного, а в светлом, изящном особнячке на Английской набережной, вернее, в его бельэтаже. Он снимал его не сам – цена была астрономической, – а через подставное лицо, часть сложной сети его финансовых операций. Интерьер был безупречен: светлые дубовые панели, гравюры с видами Дрездена и Риги, элегантная, но не вычурная мебель. Ничего лишнего, ничего «сыскного». Это был кабинет дипломата или преуспевающего адвоката. На столе – не груда дел, а один-единственный портфель из кожи аллигатора и серебряная чернильница. Здесь принимали «деликатных» клиентов. Вся грязная работа – слежка, подкуп, поиск компромата – велась из другой, неприметной конторы на Гороховой, куда он наведывался редко и всегда с чёрного хода.

Анна: секретарь, сообщница, мать его детей.

Её звали Анна. Не Анфиса Петровна с её строгими косами и пенсне, а просто Анна. Ей было около тридцати, но выглядела она моложе. Никакой официальной должности у неё не было. В конторе на Английской она числилась экономкой, присматривающей за квартирой. На Гороховой – переписчицей. Но на деле она была всем: шифровальщицей, архивариусом, аналитиком, исполнительницей самых тонких поручений и… женщиной его жизни.

Они встретились пять лет назад, когда Альберт ещё был «в подъёме». Анна тогда работала гувернанткой в семье одного из его будущих клиентов. Он заметил её не красотой (она была мила, но не ослепительна), а невероятной, феноменальной памятью и холодной, почти машинной логикой. Она могла, пролистав расчётную книгу, сразу найти нестыковку. Запомнить наизусть услышанный на балу двадцатиминутный диалог с точностью до интонации. Альберт, мастер маскировки, оценил в ней родственную душу – ум, отточенный в школе выживания. Он переманил её, предложив вдвое больше жалованья и «интересную работу».

Их союз никогда не был узаконен. Брак связал бы Альберта по рукам, сделал его уязвимым. Анна, чья собственная семья погибла при пожаре, тоже не жаждала официальности. Их связывало нечто большее – абсолютное взаимопонимание и взаимная выгода, переросшая в глубокую, странную привязанность. Он был фронтом, лицом, актёром. Она – режиссёром, работающим в тени.

У них было двое детей: мальчик Степан, шести лет, и девочка Лиза, трёх. Они жили не в помпезной квартире на Английской, а в уютном, хорошо охраняемом доме в одной из тихих каменных улиц Коломны. Этот дом был их крепостью и единственным местом, где Альберт Карлович позволял себе быть собой – усталым, без маски, просто Альбертом.

Как он любил их? Не так, как в романах. Его любовь была практичной, яростно оберегающей и выражалась в действиях.

Образование. Он нанял для детей лучших, но не самых известных, учителей. Не для показухи, а по-настоящему. Сам сидел с Степаном над картами, объясняя не только географию, но и «географию человеческих слабостей»: «Видишь этот порт? Здесь богатые корабли. А здесь – бедные кварталы, где можно найти того, кто за монету сделает что угодно. Запомни: чтобы управлять, нужно знать и то, и другое». Лиза получала от него не куклы, а изящные головоломки и первые уроки французского.

Безопасность. Никто из их круга не знал о детях. Они носили фамилию матери – Ивановы. Дом был оформлен на неё. Альберт появлялся там как «дальний родственник и благодетель», дядя Альберт. Он выстроил целую систему предосторожностей, чтобы его тёмные дела никогда не нашли дорогу к их порогу.

Честность в пределах лжи. С Анной он был откровенен как ни с кем. Он рассказывал ей о своих аферах, о Тимофее, о поражениях и победах. Она знала его как Рыжкова и как фон Рихтера, и принимала обоих. С детьми он был строг, но справедлив. Не читал морали о чести, но требовал умения думать и держать слово. «Слово, данное семье, – нерушимо. Слово, данное глупцу, – инструмент», – говорил он Степану.

Материальное обеспечение. Он не просто содержал их. Он создал для Анны и детей неприкосновенный фонд, легальный капитал, вложенный в надёжные, но анонимные активы – ценные бумаги, небольшой доходный дом на другом конце города. Это был их «чёрный день», который должен был обеспечить им жизнь, даже если всё его искусственное здание рухнет.

Ритуалы. У него были свои, странные проявления нежности. Раз в неделю, если не был в разъездах, он приходил в дом в Коломне и читал детям на ночь. Не сказки, а «Одиссею» или «Путешествия Гулливера» – истории о хитрости, выживании и странных мирах. А с Анной он иногда, поздно вечером, играл в шахматы. Молча. Их игра была продолжением их диалога – сложным, предсказуемым только для них двоих.

Анна не ревновала его к светским дамам, вроде Елизаветы Нестеровой. Она знала, что это – игра, часть роли. Его истинная жизнь, его уязвимость и его сила были здесь, с ней и детьми. Он был для них не благородным разбойником, а архитектором их безопасности в непростом мире.

Именно поэтому поражение от Тимофея задело его так глубоко. Это был не просто проигрыш в любовном соперничестве. Это был вызов его главному проекту – проекту «Альберт фон Рихтер», успешного человека, который может дать своей неофициальной семье не только достаток, но и статус, уважение, пусть и призрачное. Тимофей, своим простым, честным существованием, напоминал ему, что всё, что он построил, – это искусный фасад. И этот фасад, который должен был защищать его близких, мог в любой момент рассыпаться, потому что под ним нет настоящего фундамента. Это заставляло его одновременно ненавидеть Бережного и втайне восхищаться им – тем фундаментом, которого ему, Альберту, так катастрофически не хватало.

Альберт фон Рихтер не любил животных в общепринятом, сентиментальном смысле. Он не испытывал умиления при виде пушистого комочка. Для него животные были… идеальными партнёрами. Более честными, чем люди. Они не лицемерили, не строили козни из зависти, их мотивы были кристально ясны: еда, безопасность, комфорт. И их можно было понять, если говорить на их языке – языке последовательности, терпения и чётких, недвусмысленных сигналов. В этом он видел высшую форму уважения.

Его личный питомник располагался не в городе, а на скромной, купленной на подставное имя даче под Ораниенбаумом. Это был не зверинец, а скорее исследовательская станция и база отдыха для его необычных сотрудников. Там жили: