Михаил Шварц
Опорник

О книге

Эта книга – не о том, что скрывается во тьме.

Она о том, что происходит, когда тьма появляется внутри привычного.

Здесь нет ответа, где кончается реальность и начинается срыв.

Есть только люди, которые пытаются удержать мир в форме,

пока он медленно перестаёт её иметь.

Глава 1 Чужой воздух

Вечер опускался медленно и неохотно, словно небо сопротивлялось самой мысли соприкоснуться с землёй. Здесь зима давно перестала быть чистой и честной. Снег падал редкими, обрывочными клочьями, но, едва коснувшись поверхности, терял цвет, растворяясь в грязи, масляной воде и перемолотой шинами почве. Дорога тянулась, как вскрытая рана – чёрная, вязкая, с серыми прожилками льда. Ветер не свистел и не бил – он тянул, протяжно и глухо, будто кто-то огромный и уставший дышал за горизонтом, медленно, с усилием, не заботясь о тех, кто попадал под этот выдох.

Капсула продвигалась вперёд тяжело, с надсадным упорством, как зверь с перебитым хребтом. Колёсная бронемашина вязла в жиже, колёса прокручивались, выбрасывая тёмные комья в стороны, и каждый метр пути ощущался как уступка, вырванная у земли силой. Металл корпуса был заляпан так, что первоначальный цвет брони угадывался лишь условно – он стал землистым, мёртвым, частью пейзажа. Под днищем хлюпала вода, и временами казалось, что дорога не просто держит машину, а пробует втянуть её глубже, оставить здесь, растворить, как всё остальное.

Водитель сидел, подавшись вперёд, будто пытался телом вытолкнуть машину из грязи. Пальцы на руле сжимались сильнее, чем было нужно, суставы побелели. Он часто бросал взгляд на приборную панель, на небольшой экран детектора беспилотников. Экран оживал рывками – короткие импульсы, мигающие индикаторы, сухие строки о присутствии в воздухе. Каждый всплеск света отзывался где-то под рёбрами. Он знал: в небе нет своих. Их воздух был потерян давно и безвозвратно. Его держали крепко, как держат горло, не до хруста, а до тихого, постоянного удушья. Здесь не летали дружеские разведчики. Здесь не приходила помощь сверху. Любой сигнал означал одно – где-то над ними уже смотрят.

Маршрут был задан, и задача формулировалась просто и страшно одновременно – довезти людей до точки. Просто довезти. Не думать, что будет дальше. Не смотреть на небо дольше секунды. Не останавливаться.

Внутри капсулы было тесно. Десять человек сидели вдоль бортов, плечо к плечу, будто их специально уложили так, чтобы они чувствовали друг друга телом. Пространство было забито рюкзаками, снаряжением, пластиковыми ёмкостями с водой. Воздух стоял густой и тяжёлый, пропитанный запахом мокрой ткани, железа, дешёвого табака и человеческого тела. Рюкзаки у ног были набиты до предела – медикаменты, бинты, ампулы, всё, что удалось выпросить, выменять или вырвать на пункте сбора. Вода плескалась в прозрачных канистрах, и этот звук раздражал, потому что напоминал сразу о двух вещах – о жажде и о том, как быстро всё может закончиться.

Они почти не знали друг друга. И не должны были знать.

Здесь не спрашивали имён – только позывные. Не из романтики и не из игры в солдат, а из простой, тяжёлой логики войны: имена привязывают. Делают людей ближе. А близость мешает, когда приходится считать потери и идти дальше, не оглядываясь. Позывной был удобным заменителем – коротким, функциональным, как номер на ящике с боеприпасами. Кореш, Кварц, Ветеринар, Сержант, Гиви, Сидр, Маэстро… Эти слова заменяли лица, биографии, кухни, дома и прошлые жизни. Настоящие имена оставались где-то там, где ещё существовали документы, фотографии и окна с занавесками. Здесь человек был позывным – и этого было достаточно, чтобы отдать приказ или крикнуть «живой».

Они ехали молча. Это молчание было не случайным и не неловким – оно было выученным. Каждый понимал: стоит кому-то заговорить лишнее, стоит дать голосу дрогнуть, и страх выйдет наружу. А страх здесь был заразным. Паника – худший враг. Остальные враги хотя бы стреляли честно.

У каждого была своя причина быть здесь. Деньги. Карьера. Очередь. Подпись в нужной папке. Были и те, кто не мог бы толком объяснить, зачем согласился, – просто оказался, просто не нашёл слов, чтобы отказаться. Но сейчас, в этой капсуле, все причины стирались. Оставалась только неизвестность. Никто из них не знал, куда именно их везут и что их там ждёт.

Самый молодой, с позывным Кореш, нарушил тишину внезапно, будто споткнулся о собственную мысль. Он поднял голову, щёлкнул креплением камеры на шлеме, маленький индикатор загорелся красным.

– Давайте запишем… – сказал он тихо. – Ну… для нас. Для тех, кто вернётся. Чтобы потом посмотреть.

В его голосе было что-то детское, почти неуместное здесь. Не надежда – просьба о ритуале, попытка зафиксировать себя во времени, оставить след. Несколько человек отвели взгляд. Кто-то едва заметно качнул головой. Не сейчас.

Сержант хмыкнул и посмотрел на Кореша. Лицо у него было из тех, что умеют улыбаться по привычке, даже когда внутри пусто.

– Мы и так вернёмся, – сказал он. – Камера тут лишняя.

Он говорил легко, почти шутливо, но улыбка не дошла до глаз. Он знал цену этим словам. Знал, что их произносят не потому, что верят, а потому что иначе нельзя.

И в этот момент что-то ударило.

Не было свиста. Не было предупреждения. Не было времени понять. Мир просто… моргнул.

Сначала – ослепительная вспышка, будто кто-то снаружи вдавил солнце прямо в металл. Потом – глухой, короткий, звериный удар, и капсула вздрогнула так, будто её пнули снизу. Звук не был похож ни на взрыв, ни на скрежет – скорее на то, как огромный молот бьёт по колоколу, только колоколом оказались они сами.

Кварц на мгновение перестал видеть. Не потому что потерял сознание – просто свет исчез. Совсем. Чёрная, плотная темнота накрыла всё сразу, как крышка. В ушах звенело, но не высоким звоном – низким, вязким гулом, который заполнял голову целиком. Он слышал только своё дыхание – слишком громкое, слишком близкое, как будто оно звучало не в груди, а прямо внутри черепа.

Он не понял, что произошло. Не было цепочки «звук – мысль – вывод». Был только обрыв. Как если бы реальность на секунду выключили.

Кто-то рядом выругался. Кто-то ударился о борт. Кто-то глухо застонал. Но всё это дошло как через вату, как через толщу воды.

Потом где-то впереди взревел двигатель. Резко. Зло. С надрывом. Машина дёрнулась и снова пошла вперёд, как будто её толкнули обратно в жизнь.

Сквозь темноту начали проступать лица – обрывками, пятнами, движением. Свет вернулся не сразу – сначала тусклый, аварийный, потом нормальный, дрожащий. Кварц моргнул несколько раз, будто проверяя, на месте ли мир. Голова гудела, во рту был вкус железа, но руки и ноги слушались.

Он посмотрел по сторонам.

Все были на своих местах. Потрёпанные. Бледные. Кто-то сжимал ремень так, что побелели пальцы. Но живые.

Капсула выдержала.

Снаружи, по броне, что-то ещё звякнуло – как будто по ней прошёлся дождь из осколков, – и снова осталось только движение, только дорога, только этот чужой, давящий воздух.

Никто не сказал вслух, что это было. Потому что если сказать – придётся признать, насколько всё было близко.

Капсула дёрнулась, колёса провернулись в грязи, двигатель на мгновение взревел громче, будто сорвался на крик, и снова потянул машину вперёд.

Впереди показался опорный пункт.

Земляные насыпи, мешки с песком, входы в блиндажи. Всё было вдавлено в землю, словно мир пытался спрятать это место от неба. Опорник выстраивался полумесяцем, его форма угадывалась даже в темноте – дуга укреплений, подземные переходы, уходящие вглубь, как норы. Свет фонарей был жёлтым и слабым, он не разгонял тьму, а лишь подчёркивал её.

Капсула, забуксовав в последний раз, нырнула под укрытие. Двигатель заглох, и тишина накрыла всё тяжёлым колпаком.

Двери капсулы распахнулись, и водитель почти выкрикнул, сорвавшись на хрип:

– Быстро. У вас мало времени.

Из опорника выскочили люди. Движения были резкими, отточенными. Никто не суетился, но все действовали так, словно каждое тело знало, что задержка – это выбор. Рюкзаки, ящики, канистры исчезали в чёрных проёмах блиндажей. Медикаменты уходили из рук в руки, вода втягивалась внутрь, будто её ждала сама земля.

Когда всё было перенесено, Кварц задержался снаружи.

Он вышел последним, огляделся, достал сигарету. Лицо у него было усталым, иссечённым мелкими морщинами, как старая карта, по которой слишком долго ходили. Он прикурил и затянулся медленно, словно хотел растянуть секунды.

– И нахрена я сюда приехал… – пробормотал он. – Что я здесь забыл…

Мысль была не новой, но здесь, под этим небом, она резала острее. Жизнь одна. И самое ценное в ней – время. Не деньги и не звания. Время. А здесь оно будто сломалось. Секунды тянулись вязко, стрелка часов словно застряла между делениями. Каждый вдох ощущался как отдельное усилие.

Кварц достал телефон, посмотрел на экран. Пусто. Ни связи, ни значков – ничего. Он убрал его и выдохнул дым. Мир за пределами опорника исчез. Остались ночь, земля и чужой воздух над головой.

Под землёй кто-то отдавал команды, кто-то устраивался, кто-то просто сидел и молчал. А сверху висело небо, которое больше не принадлежало им. Оно не угрожало напрямую. Оно ждало.

И каждый это чувствовал – не словами, не мыслями, а телом, там, где страх не кричит, а тихо дышит вместе с тобой.

Блиндажи уходили в землю тяжело и неохотно, словно сама почва сопротивлялась человеческому присутствию. Узкие проходы, подпёртые почерневшими от сырости досками, вели вглубь, где воздух был тёплым, но вязким, пропитанным гарью, потом и влагой. Свет лампочек под потолком был тусклым и неровным; он не освещал – он лишь отмечал границы пространства, за которыми начиналась плотная тьма. Здесь не было ощущения укрытия. Было ощущение норы. И на ближайшие месяцы – крышка над жизнью.

Люди расходились молча. Кто-то сразу занимал нары, бросая рюкзак, будто хотел быстрее закрепить за собой кусок пространства. Доски скрипели под весом тел, отзывались глухим стоном, словно запоминали их. Тонкая матрацная прослойка воспринималась как роскошь. Здесь можно было вытянуть ноги – и это уже казалось привилегией, купленной неизвестностью.

Некоторые сидели, не в силах понять, куда попали. Их взгляды блуждали по влажным стенам, по тёмным закоулкам, словно они всё ещё надеялись выхватить из мрака ошибку, чужую руку, которая вот-вот скажет: не сюда, перепутали. В глазах стояла пустота, и в этой пустоте читался вопрос, который никто не решался произнести вслух: как жизнь умудрилась сузиться до этих досок, лампочки и запаха гнили.

Были и те, кто был здесь не впервые. Они шли увереннее, не оглядывались, знали, где меньше течёт, где потолок не капает ночью. Раскладывали вещи экономно, без суеты – привычка, выработанная не тренировками, а повторением. Для них блиндаж не был сюрпризом. Он был возвращением. Временной станцией, где можно переждать бурю, если повезёт.

– Это ещё не самое плохое место, куда мы могли попасть, – сказал Гиви, садясь на край нары и осторожно проверяя, не провалится ли доска под его весом.

– Если это не худшее, – отозвался Сидр, – то я даже не хочу знать, что тогда считается плохим.

Ветеринар поднял голову. В нём было спокойствие человека, который привык измерять риск как нагрузку, а не как судьбу.

– Поверь, – сказал он ровно, – есть места и похуже. Тут хотя бы крыша над головой и тепло.

– Мне тяжело представить, – буркнул Сидр, – что бывает хуже, чем жить в землянке из гнилых досок.

– А тебя сюда никто насильно не тащил, – прозвучал голос из прохода, сухой и спокойный. – Дверь всегда открыта.

Фраза была простой. И тяжёлой. Никто не стал спорить. Все знали, что за этой дверью – чужой воздух. И цену этой «открытости» тоже знали.

Кварц прошёл дальше, вглубь, туда, где коридор делал поворот и лампочки становились ещё реже. Он шёл медленно, прислушиваясь к тому, как блиндаж живёт своей внутренней жизнью: где-то капала вода, где-то кто-то возился с ящиками, где-то коротко и устало смеялись. Этот смех звучал не как веселье, а как попытка напомнить себе, что горло всё ещё умеет издавать не только команды и ругань.

Он остановился у свободных нар, положил рюкзак, сел. Доски под ним тихо застонали, будто были недовольны новым жильцом, но выдержали. Кварц снял перчатки, потер ладони, потом машинально коснулся виска, где всё ещё звенело после удара по капсуле. Звон был не резкий – скорее фоновый, как напоминание, что мир умеет выключаться без предупреждения.

– Нормально тряхнуло, – сказал кто-то рядом.

Кварц повернул голову. Маэстро сидел, прислонившись к стене, и чистил автомат с таким видом, будто делает это не в блиндаже, а где-то в тёплом гараже.

– Я думал, нас сложит, – добавил он, не поднимая глаз.

– Кого «нас»? – спросил Кварц.

Маэстро усмехнулся.

– Ну… нас. Позывные. Железо. Всё это хозяйство.

Кварц криво улыбнулся.

– Значит, не сложило.

– Пока, – ответил Маэстро и снова занялся затвором.

Слово «пока» повисло между ними и никуда не делось.

Где-то дальше Сержант раздавал короткие указания, проверял списки, отмечал прибытие. Его голос был спокойным, почти будничным, как у человека, который давно понял: если говорить слишком громко и слишком уверенно, люди начинают верить не в тебя, а в собственный страх.

Кварц прислушался. И поймал себя на странной мысли: он всё ещё ждал второго удара. Не взрыва – именно удара. Как будто первый был не событием, а только стуком в дверь.

Он закрыл глаза на секунду, потом открыл. Потолок был низким, лампочка – мутной, воздух – тяжёлым. Всё было на месте. И от этого становилось не легче, а наоборот – тревожнее. Потому что если всё на месте, значит, ждать придётся здесь.

В глубине блиндажа кто-то громко уронил ящик, кто-то выругался, кто-то засмеялся слишком резко. Жизнь втягивалась в эту нору, как дым в щель, и оседала здесь – тяжёлая, уставшая, живая.

А сверху, за слоями земли и бетона, оставалось небо.

Чужое.

В трех километрах от опорника, под другим слоем земли и бетона, воздух был иным. Он пах не сыростью и потом, а пластиком, нагретыми платами и металлом, который долго работал под нагрузкой. Здесь не было ощущения укрытия – здесь было ощущение аппаратной, внутренностей какого-то большого, холодного зверя, который видит дальше, чем должен, и дышит через кабели.

Помещение было вытянутое, низкое, с потолком, увешанным жгутами проводов. По стенам стояли столы, заставленные мониторами, блоками питания, аккумуляторными станциями, усилителями сигнала. Кабели тянулись по полу, переплетались, уходили в стены и потолок, связывая всё в одну нервную систему. Вдоль дальней стены висел большой экран, разбитый на сектора, каждый со своим номером и своим углом обзора. Перед ним – ряды кресел, занятые людьми в наушниках и с пультами управления на коленях.

Их было около десятка. Разные по возрасту, по привычкам, по тому, как держали руки и как дышали. Но одинаковые в одном: каждый смотрел не в комнату, а туда, куда тянулась его камера. Для них мир сейчас существовал в виде тепловых пятен, контуров крыш, тёмных полос посадок и редких светлых точек, которые означали жизнь.

Оператор наблюдательного дрона сидел чуть в стороне, за отдельным столом. Перед ним был экран поменьше – общий план, широкая картинка, на которой опорник выглядел как вдавленная в землю отметина, почти шрам. Он время от времени менял масштаб, проверял углы, задерживал взгляд на посадке, на дороге, на пустых промежутках, где глаз всё время искал движение, даже если его не было.

Майор стоял позади, сложив руки за спиной. Он не любил сидеть. Не потому, что не уставал – просто в такие моменты ему нужно было чувствовать пол под ногами. Так было проще сохранять ощущение контроля, даже если контроль сводился к набору цифр и картинок на экранах.

– Ротация прошла, – сказал один из операторов, не отрывая взгляда от своего сектора. – Заход без сюрпризов. Машина дошла.

– Вижу, – ответил майор. – Не расслабляемся.

Он говорил спокойно, почти лениво, но в этом спокойствии не было мягкости. Это было спокойствие человека, который слишком много раз видел, как картинка на экране меняется быстрее, чем успевает среагировать тело.

На большом экране тепловые силуэты людей в опорнике выглядели как неровные светлые пятна, сгруппированные под землёй и вокруг входов. Иногда кто-то выходил на поверхность – и тогда пятно отделялось от общей массы, двигалось, замирало, возвращалось обратно. Всё было предсказуемо. Слишком предсказуемо.

– Они обживаются, – сказал оператор наблюдательного дрона. – Раскладываются.

– Пусть, – ответил майор. – Чем привычнее им будет, тем проще потом.

И дрон продолжал висеть в чужом воздухе, считать, запоминать и ждать, пока тёплая нора станет точкой на экране.

Глава 2. Хрупкая бдительность

Утро наступило как обычно – где-то далеко, в другом мире, люди спешили на работу, выгуливали собак, натягивали на уши наушники и бежали по привычным маршрутам. Здесь утро не наступало – оно проявлялось. Сначала в том, как мороз сжимал лицо и зубы. Потом в том, как ветер резал щёки, будто проверял, живой ты или уже просто тело. Снег падал хлопьями, но не приносил ни тишины, ни умиротворения: он стирал следы и эмоции, оставляя одну простую мысль – хочется быть в безопасности. В этом холоде даже отвага становилась тяжёлой, как дубовая дверь: её трудно поднять и очень легко опустить обратно.

На посту наблюдения стоял Хаски. Этот мужчина был среднего роста, крепко сбитый, с тёмно-русыми волосами, убранными под шапку, и ярко выраженными скулами. За годы службы его лицо стало угловатым, а кожа на щеках потрескалась от ветров. Он не был молодым, но ещё не старым; руки – крепкие, уверенные, из тех, что помнят вес оружия даже во сне. Перед ним висели бинокль и набор радиостанций: несколько портативок с перебранными частотами, стационарный блок с усилителем, маленькая панель с индикаторами помех и уровня приёма. На столе лежала тетрадь в облезлой обложке – пометки, координаты, временные интервалы, позывные, короткие, скупые слова. Рядом – кружка с остатком кофе, уже застывшим до густоты, и ободок на ней блестел инеем, словно кружка тоже не верила, что это утро настоящее.

Хаски смотрел туда, где по карте и логике должен был быть противник. Быть уверенным он не мог: пустота на позиции – тоже ловушка, и иногда самая дорогая. Его взгляд скользил по линии горизонта, задерживался на силуэтах деревьев, на лоскутках тумана, на заброшенных крышах, где мог сидеть наблюдатель. Он ловил не «врага», а несоответствие: слишком ровный куст, слишком неподвижная тень, слишком правильная пустота. В такие минуты поле казалось не местом, а лицом – чужим, без мимики, но внимательно смотрящим на тебя. И это ощущение раздражало, как грязь под ногтями: ты не можешь доказать, что оно есть, но оно не уходит.

Из блиндажа вышел Маэстро. Чуть за тридцать, плотный, с природной, почти наглой улыбкой – как будто ему специально дали её, чтобы он не сломался раньше времени. У Маэстро были тёмно-каштановые волосы, зализанные назад, и тёмные глаза, в которых ирония держалась на привычке. Он подошёл неторопливо, положил ладонь на ограждение поста и заговорил своей привычной лёгкой интонацией, будто это не край света, а перекур за гаражами.

– Живой? Или уже превратился в сосульку?

Хаски не отводил бинокля.

– Если я превращусь в сосульку, я хотя бы буду стоять ровно, – ответил он сухо.

Маэстро усмехнулся, оглядел горизонт.

– Видно хоть что-то?

– Если бы было видно «что-то», ты бы сейчас не спрашивал, – сказал Хаски. – Ты бы уже лежал.

Маэстро сделал вид, что обиделся.

– О, вот это забота. Приятно.

Хаски чуть прищурился, пальцы сильнее сжали бинокль. Разговоры на посту он терпел, потому что знал: людям нужен воздух в голове. Но любые слова, если их много, начинают работать против тебя.

– Зачем вышел? – спросил он. – Проверить, как я дышу?

Маэстро пожал плечами.

– А что, нельзя? Мы же теперь соседи. На полгода. Может, я хочу понять, с кем мне умирать.

Слова были сказаны легко, почти шуткой, но в этой лёгкости у Маэстро всегда была двойная кожа. Он смеялся так, как другие зажимают рану ладонью.

– Не начинай, – сказал Хаски. – Я и так всю ночь слушал, как генератор кашляет. Сейчас ещё ты будешь кашлять мне в голову.

Маэстро прыснул.

– Генератор хотя бы честный. Если умрёт – сразу. А мы… мы любим тянуть.

Хаски опустил бинокль на секунду, посмотрел на Маэстро прямо.

– Ты сейчас чего добиваешься? Чтобы я расслабился?

Маэстро поднял ладони, как сдаваясь.

– Наоборот. Чтобы ты не закаменел. Ты когда каменеешь, ты перестаёшь слышать.

– Слышать что? – Хаски снова поднял бинокль. – Тишину?

Маэстро помолчал. Ветер прошёлся по козырьку, снег щёлкнул по жести.

– Слышать, как оно давит, – сказал Маэстро уже без улыбки. – Чтобы потом не удивляться.

Хаски почувствовал раздражение – не на Маэстро, а на то, что слова попали. Давило и правда. Не звуком – ощущением, будто над постом висит чужой взгляд, который не моргает.

– Мы здесь никому не нужны, – продолжил Маэстро, снова возвращая себе привычный тон, будто делает шаг назад от опасной темы. – Стратегически мы – тупик. Максимум – накроют артой, потом дронами проверят, кто остался.

– А ты предлагаешь что? – спросил Хаски. – Не смотреть?

Маэстро ухмыльнулся.

– Я предлагаю не делать из себя святого прожектора. Ты смотри, но не думай, что ты всё контролируешь. У тебя глаза хорошие, Хаски, но не настолько.

Хаски отрезал:

– Я контролирую хотя бы то, что могу контролировать. Всё остальное контролирует небо.

Маэстро кивнул, и в этом кивке была не насмешка, а признание. Он наклонился ближе и сказал тише:

– Слушай… тебе не показалось ночью, что… как будто кто-то ходил рядом с выходом? Не шаги. Не шорох. Как будто… присутствие.

Хаски замер на долю секунды. Внутри неприятно щёлкнуло: не страх – профессиональная злость на собственный мозг, который способен услышать лишнее.

– Тебе показалось, – сказал он жёстко. – Усталость.

Маэстро посмотрел на него внимательно, без улыбки.

– Я тоже так сказал себе. Но всё равно спросил.

– Правильно сделал, – ответил Хаски. – И правильно сейчас уйдёшь внутрь, пока тебе не начнёт казаться, что снег шепчет.

Маэстро коротко усмехнулся, но уже без прежней лёгкости.

– Как по кайфу. Ты на посту главный. Но если они к нам залезут и всех положат…

– …виноват буду я, – закончил Хаски. – Спасибо. Я помню.

Маэстро развернулся и ушёл обратно в тёплую нишу блиндажа. Спина у него была спокойной, но шаг чуть ускорился, словно он сам не хотел задерживаться на холоде с этой темой.

Хаски остался один. Серое утро размывало контуры, отнимало глубину пространства, делало всё плоским, как плохую фотографию. Но он знал: достаточно одной вспышки, одного резкого звука – и утренняя неопределённость станет конкретной. Получит имя. И начнёт требовать оплату.

Радиостанции тихо жужжали. Каналы были плотными – соседние опорники не спали: короткие доклады, обмен «где кто», шум помех, чужие голоса, которые держали реальность в форме. Хаски ловил фразы, фиксировал время, частоты, отмечал, кто на патруле, кто в наряде, кто пытается поспать. Он записывал, потому что записанное не меняет форму. А память здесь меняет всё – особенно после третьей ночи, когда ты просыпаешься и не сразу понимаешь, где потолок и почему он так низко.

Ветер усилился. Снежинки били по козырьку, как мелкие ледяные иглы, оставляли на лице следы, которые тут же таяли. Хаски почувствовал, как усталость отступает на секунду: опасность делает тело остро живым, как нож. Он подумал о мелочах, которые держат их всех на ногах: рабочая батарея у налобника, сухая спичка, термокружка, которая не протекает, реле, что в прошлую бурю не дало взорваться проводке. Эти мелочи казались смешно малыми и одновременно бесценными. И именно поэтому мозг цеплялся за них так, словно за них можно держаться руками.

Он снова посмотрел туда, где должна была быть вражеская активность. Там – пустота. Серое море ветвей, крыши, торчащие как рёбра, и туман, который не решается уйти. Пустота не была уликой. Пустота была ингредиентом ловушки. «Не доверяй тишине», – говорили старые, и Хаски повторял это себе как правило, потому что правило проще, чем мысль. Но сегодня тишина была странной: она не «молчала» – она как будто прислушивалась к ним в ответ. И Хаски поймал себя на том, что на секунду захотел опустить бинокль, просто чтобы не чувствовать это. Он не опустил.

Глубже, под землёй, где холод снаружи переставал быть телоедящим, блиндаж обретал обманчивое тепло. Воздух здесь был густым от дыхания, от кухонного жара, от человеческой усталости, собранной в одно место. Это тепло работало как крышка: делало проходы чуть уютнее, но не снимало тяжести. Свет лампочек был мягким и желтоватым, как старое стекло; он не гнал тьму, а прятал её в углах. Запахи были простые – сушёный хлеб, копчёное, мокрая древесина, проводка, чужие носки и дым. Странно, но именно эта смесь успокаивала: она напоминала о домах, которых уже не существовало, но память о них ещё держалась на запахах. Люди двигались без спешки, экономя силы и слова, будто заранее знали: падать можно только один раз, и лучше не сейчас.

Сержант и Журавлик возились с антеннами, как два мастера у больного сердца. Сержант – крепкий, с руками, помнящими и работу, и удары, – держал стойку и прищуривался в заводскую схему, словно там можно было найти не только линии, но и ответ. Журавлик – высокий, худой, с быстрыми тихими пальцами и чёлкой, выбивавшейся из-под шапки, – тянул кабель, мерил, мял кончики разъёмов так, будто готовил их к ритуалу.

– Коаксиал без рывков, – сказал Сержант. – Тут одна трещина в изоляции – и потом будем слушать не людей, а собственные помехи.

– Я аккуратно, – ответил Журавлик, но голос у него дрогнул – не от холода, от напряжения. – Просто он уже «уставший». Смотри, оплётка местами зелёная.

– Значит, мы тоже зелёными будем, если не проверим, – буркнул Сержант. – Омметр где?

– В рюкзаке, – Журавлик кивнул в сторону. – Сейчас…

Сержант задержал его ладонью.

– Стоп. Сначала дыхание. Потом омметр. Не суетись. Суета – это когда ты думаешь, что успеешь. Здесь никто не успевает, понял?

Журавлик поднял глаза. В них была молодость, которая ещё пытается спорить с реальностью.

– Понял, – сказал он тихо. – Просто… хочется, чтобы получилось.

Сержант посмотрел на него чуть мягче, но голос оставил жёстким:

– Всем хочется. Поэтому и делаем по уму, а не по «хочется».

Они снова взялись за работу. Кабель шуршал в ладонях, как змея. Сержант прикрутил ферриты, Журавлик аккуратно изолировал спай. Они разговаривали технически, как будто цифры и термины могут заглушить главное: если сигнал пройдёт – кто-то услышит голос из дома. А если нет – останется только это тепло под землёй и тишина, которая слушает тебя в ответ.

– Модем подключён? – спросил Журавлик, отступая.

– Подключён, – Сержант затянул винт. – Но прежде чем радоваться, проверим отражёнку. Если коэффициент поползёт – перенастроим.

Журавлик усмехнулся – не весело, скорее нервно.

– Ты говоришь «радоваться» так, будто мы в лотерею играем.

– Мы и играем, – ответил Сержант. – Только ставка – не деньги.

В это время Скорпион обустраивал «столовую». Мужчина в возрасте, с лицом, на котором судьба оставила свои линии, он таскал ящики, укладывал кастрюли, протирал плиту, прислонённую к стене. У него были короткие седые волосы, густые брови и взгляд человека, который не верит словам, но верит порядку. Движения точные, медленные: поставить стул, поправить ножку, выровнять стол, чтобы не шатался. Он строил маленький порядок из подручного, будто порядок мог удержать людей от распада.

– Полку под кружки надо, – буркнул он. – И крючки. Полотенца иначе сгниют быстрее нас.

– Ты как будто кафе открываешь, – заметил кто-то в проходе.

Скорпион не поднял головы.

– Я для людей место делаю, где они не будут есть как собаки, – ответил он спокойно. – Разница большая.

Кварц лежал на наре после ночного дежурства и машинально щёлкал по экрану телефона. Шахматы были для него маленькой дверцей в мир, где ход можно просчитать, где угрозы имеют форму, а не воздух. Он едва заметно улыбался, когда думал, что наконец перехитрил противника: ферзь встал, ладья готова, сетка закрывается.

Ветеринар подошёл с чашкой горячего. В нём было спокойствие человека, который умеет считать риск как нагрузку, а не как судьбу. Его волосы были густыми, тёмными, слегка тронутыми сединой, нос – чуть кривоватый, будто когда-то был сломан, а голос – ровный, как будто он специально учился говорить так, чтобы не заражать других тревогой.

– Не надоело смотреть в экран? – спросил он.

– У меня выигрышная партия, – ответил Кварц, не поднимая глаз. – Сейчас дожму.

– Дожмёшь кого? – Ветеринар наклонился. – Покажи.

Кварц повернул телефон. Ветеринар посмотрел – и не сразу сказал. Он задержал взгляд чуть дольше, чем нужно, будто проверял не экран, а человека.

– Кварц… он у тебя выключен, – произнёс он спокойно.

Кварц нахмурился, почти обиженно.

– Да нет, я только что… – он ткнул в кнопку. Экран вспыхнул на мгновение и выдал сухое: «Подключите к зарядному устройству».

Кварц замер. Секунда. Вторая. Будто мозг не мог принять, что только что он видел движение фигур и делал ходы, а теперь – пустота.

– Это… как? – спросил он тихо. – Я же… я прямо сейчас играл. Я видел доску.

Ветеринар не усмехнулся. Не пошутил. Он стал очень внимательным.

– Ты спал вообще? – спросил он.

– Я дежурил, – Кварц повернул голову. – Потом лёг. Потом… хотел отвлечься. И вот…

– «Вот» бывает у всех, – сказал Ветеринар мягко. – Переутомление. Мозг дорисовывает, чтобы тебе было за что держаться.

Кварц попытался хмыкнуть, но хмык получился сухим.

– Он дорисовывает так, будто издевается, – сказал он. – Как будто специально…

Он не договорил. Слово «специально» повисло в воздухе и стало неприятным. Потому что «специально» – это уже не усталость. Это уже чужое.

Сержант, не поднимая головы от кабеля, бросил:

– Хватит драму разводить. У нас напряжение скачет. Розетки вчера умирали. Телефон мог сесть в ноль.

– А я его чувствовал включённым, – упрямо сказал Кварц. – Понимаешь? Я не «думал». Я чувствовал.

Журавлик поднял глаза, и в них мелькнуло беспокойство.

– У меня сегодня тоже… – начал он и осёкся.

– Что? – резко спросил Сержант.

Журавлик замялся, потом выдохнул:

– Показалось, что кто-то зовёт по имени. Из коридора. А там никого.

Секунда тишины стала слишком плотной. Скорпион перестал стучать кастрюлей. Даже генератор, казалось, на мгновение стих, хотя это было невозможно.

Сержант медленно повернул голову.

– Если начнёте слушать «зов», вы сами себя похороните, – сказал он ровно. – Слышите? Сами. Не враг. Вы.

Маэстро, появившийся у входа, усмехнулся, но улыбка у него была натянутой.

– А что, Сержант, может, блиндаж у нас с характером, – сказал он. – Раз уж стал домом, пусть хоть разговаривает.

Сержант коротко взглянул на него.

– Ещё раз пошутишь так – поставлю тебя на пост вместо Хаски. Чтобы ты с характером поговорил на ветру.

Маэстро поднял ладони:

– Всё, молчу.

Ветеринар осторожно вернул разговор туда, где он был безопаснее:

– Кварц, возьми зарядку у Гиви. Если не заряжает – значит провод мёртвый. Не ты.

Кварц кивнул, но кивок вышел тяжёлым. Он чувствовал, как привычные опоры – телефон, игра, мелкая иллюзия контроля – рассыпаются от одного сухого сообщения на экране. И вместе с этим внутри шевельнулось неприятное ощущение: будто здесь, под землёй, что-то начинает подтачивать реальность по мелочи – не взрывом, не криком, а мелкими сбоями, которые невозможно доказать и стыдно обсуждать.

Снаружи, на посту, Хаски продолжал смотреть в пустоту. И пустота продолжала смотреть в ответ.

Глава 3. Белый шум

Глава 3. Белый шум

Ветер в эту ночь был не просто сильным – он был настойчивым, злым, как будто что-то требовал и не собирался объяснять, чего именно. Он гнал снег по посадке широкими, рваными полосами, срывал его с ветвей, хлестал по лицу, лез под воротник, в рукава, в швы одежды, находя каждую слабину, как враг на ощупь. Деревья скрипели и постанывали, словно им было тесно в собственной коре, словно даже древесина пыталась сжаться и спрятать живое внутри. Небо висело низко и тяжело – без звёзд, без глубины, просто серо-чёрная крышка над миром. Ночь была не тёмной – мутной, как грязная вода, и в этой мутности любое движение казалось лишним, подозрительным, отмеченным.

Недалеко от опорника, в посадке, трое сидели на наблюдении. Не на самой линии и не в тепле блиндажа, а здесь – в промежуточной, неблагодарной точке, где ветер чувствуется сильнее, а укрытие – условнее, и любая ошибка звучит громче. Их задачей было простое и тяжёлое дело: смотреть туда, где по всем расчётам должно было что-то случиться, и не дать себе поверить, что если долго ничего не происходит, значит, ничего и не будет.

Кореш устроился в небольшом окопе, вырезанном в промёрзшей земле до плеч. Земляные стенки защищали от прямого ветра и удерживали внутри крошечный островок тепла – не потому что в окопе было тепло, а потому что снаружи было ещё хуже. Кореш был молод, но не по-детски: высокий, широкоплечий, с лицом, обветренным так, будто его давно и без спроса сделали старше. Щетина на подбородке росла неровно, а глаза – тёмные, внимательные – выдавали то, что он старался прятать за шутками: он всё понимает, просто не хочет, чтобы это понимание его сломало. Он поставил на газовую горелку котелок и, прикрывая пламя ладонью, помешивал ложкой рисовую кашу с говядиной из сухпайка. Это было лучшее блюдо, какое можно было придумать для такой ночи: горячее, сытное, простое до честности. Пар поднимался тонкой струйкой и тут же рвался ветром, но запах держался упрямо, будто не хотел уходить, будто и он цеплялся за жизнь. Он разносился по посадке тёплой ниткой – жирный, мясной, домашний настолько, насколько вообще можно говорить о «домашнем» в снегу и грязи.

На ветках неподалёку крутились снегири – красногрудые комочки, нахохлившиеся и недовольные, будто их тоже подняли по тревоге. Они перелетали ближе, садились, смотрели на людей без страха и без дружбы, с той странной прямотой живого, которому всё равно, чья это война, пока есть чем дышать и чем питаться. Кореш краем глаза замечал их и усмехался: в этой ночи даже птицы казались свидетелями.

Чуть в стороне сидел Толстый. Позывной его был не шуткой и не издёвкой – он был фактом: широкие плечи, плотная грудь, тяжёлая посадка, будто тело само выбирало устойчивость. Но при всей массивности в движениях Толстого не было лишнего: он экономил всё – шаги, слова, жесты. На лице – коротко подстриженная щетина, под левым глазом тонкий светлый шрам, который делал взгляд жёстче. Тепловизор он держал, как держат что-то одновременно хрупкое и опасное. Смотрел в него не постоянно: включал, прогонял сектор медленно, методично, выключал, давая батарее пожить ещё немного. Экономия здесь была не привычкой, а инстинктом – лишние минуты работы прибора могли стать теми минутами, которые однажды спасут чью-то кожу. Свет экрана на секунды резал его лицо на тени, делая его черты чужими, почти неузнаваемыми.

Берег переминался с ноги на ногу, пряча пальцы глубже в рукава. Он был жилистым, средним ростом, с крепким подбородком и короткой щетиной, которая делала его старше, чем он был на самом деле. Глаза – светлые, внимательные, постоянно бегали между темнотой и окопом Кореша. Берег всегда держал в голосе ухмылку – как маску, как спасательный круг: если пошутил, значит, ещё управляешь собой. Но в эту ночь даже ухмылка давалась с усилием.

– Ты там скоро? – окликнул он Кореша, перекрикивая ветер. – А то уже жрать хочется, а не философствовать на морозе.

Толстый, не отрываясь от тепловизора, буркнул так, будто это было не замечание, а правило мира:

– Жрать – свинячье дело.

Кореш фыркнул, продолжая мешать кашу, и в этом фырканье было упрямство молодого:

– Можете не жрать. Но голодать – это такое себе увлечение. Не всем заходит.

Берег усмехнулся, но усмешка вышла короткой. Он повернулся к Толстому. Тот как раз выключил прибор, но ещё держал его в руках, будто не хотел выпускать даже на секунду.

– Ну как там? Чисто?

Толстый не ответил сразу. Он замер, словно прислушивался не к вопросу, а к тому, что происходит внутри него. Потом сказал тихо, с явным беспокойством, которое он пытался спрятать за сухостью:

– Именно это меня и настораживает. Раньше хоть какие-то движения были. Тепло, тени, мусор. А сейчас… как будто и нет там никого.

Берег нахмурился, и брови у него сошлись так, будто он пытался удержать мысль, которая рвалась в тревогу.

– Но они же там.

Толстый медленно кивнул. Головой – да, но глазами – нет: глазами он как будто видел не «там», а что-то между, какой-то провал.

– Именно. И они, суки, что-то задумали.

Кореш, не поднимая головы от котелка, вмешался так, как умел: рубанул напряжение бытовым, словно ножом по верёвке.

– Вы так и будете голодать на морозе или всё-таки испробуете мой кулинарный шедевр?

Толстый и Берег переглянулись – коротко, без слов, проверяя друг друга: «идём», «идём». Потом двинулись к окопу. Кореш уже устроил там импровизированный «стол» – две доски на пеньках, чтобы котелок не стоял прямо на земле, чтобы было ощущение хоть какого-то порядка.

Когда Кореш увидел, как они спускаются, он расправил плечи, чуть приподнял подбородок, будто действительно встречал гостей, и сказал, нарочно пафосно:

– Добро пожаловать в мой скромный ресторан.

Берег оглядел «интерьер», и ухмылка наконец прорезалась живее:

– То, что скромный, – это видно.

Толстый устроился рядом, тяжело, но аккуратно, и добавил шутливо, будто разрешая себе секунду нормальности:

– Зато этот ресторан на свежем воздухе. Эксклюзив.

Они ели из одного котелка. У каждого была своя ложка – своя маленькая собственность, своя граница, которая ещё существовала. Ложки звенели о металл глухо, будто даже звук боялся быть громким. Каша была горячей – не «вкусной» в привычном смысле, а правильной: она просто делала внутри теплее. Пар поднимался, ветер его рвал и уносил, но тепло всё равно успевало пробраться в грудь, в руки, в живот. И с каждым глотком становилось чуть яснее, насколько раньше они не замечали простого – горячей еды, возможности сидеть, не бежать, не считать секунды до следующей команды. В таких ночах человек учится ценить то, что в обычной жизни казалось автоматическим: тепло пальцев, запах мяса, сам факт, что ты ешь, а не просто выживаешь.

Котелок опустел примерно наполовину, когда это случилось.

Сначала был звук – глухой, тяжёлый, будто где-то далеко ударили огромным молотом по земле. Потом пришла волна. Она прошла по посадке резким порывом, как удар ладонью по лицу, и сразу же с ветвей посыпался снег – целыми пластами, шапками, комьями. Белое взлетело и рассыпалось в воздухе, как пепел. Снегири сорвались с веток разом, будто их кто-то выдернул из мира, и разлетелись тёмными точками. Земля коротко и отчётливо дрогнула, и в этом дрожании было не «далеко» – было «рядом».

Все трое инстинктивно пригнулись, хотя и так сидели в укрытии. Тело сработало быстрее мысли: плечи вниз, голова ниже, дыхание на удержание. Сердце ударило сильнее, чем нужно, и в этот удар тут же примешалась злость – на то, что не дали доесть, на то, что напомнили: здесь ты не человек, здесь ты цель.

Кореш выдохнул первым – как всегда, словом:

– Ну вот. Подарок нам прилетел.

Толстый уже включал тепловизор. Лицо у него стало другим – не «Толстый», не человек, а прибор, который измеряет опасность.

– Со стороны опорника, – сказал он. – Точно туда.

Берег сжал ложку так, что побелели пальцы. Он посмотрел в сторону, где стоял их опорник, но видел только снег и чёрные полосы деревьев.

– Вот и началось, – произнёс он тихо. Не как констатацию, а как подтверждение тому, чего никто не хотел говорить вслух.

Ветер снова прошёлся по посадке, будто ничего не произошло. Снег продолжал падать. Ночь осталась такой же мутной и глухой. Только теперь в этом белом шуме появилось что-то ещё – ощущение, что тишина больше не просто слушает. Теперь она будто ждёт ответа.

На посту Хаски взрыв почувствовался иначе. Сначала – как толчок в груди, будто воздух на мгновение стал твёрдым. Потом – как короткий, злой гул, прошедший по земле и по железу. Козырёк поста дрогнул, с него посыпался снег.

Хаски не пригнулся – он замер. Мужчина среднего возраста, крепкий, с обветренным лицом и скулами, будто выточенными холодом, он выглядел так, как выглядят люди, привыкшие не показывать реакцию. Рука сама сжала тепловизор так, что пальцы заболели. Он уже знал, откуда это. Тело поняло раньше головы.

Он щёлкнул рацией.

– «База», это пост. Было попадание. Подтвердите.

В эфире на секунду повисла тишина – та самая, в которой обычно рождаются худшие ответы. Потом кто-то заговорил, голос шёл с помехами, рвано:

– Подтверждаем. Удар по периметру. Разбираемся.

Хаски снова посмотрел в сторону посадки, туда, где сидели Толстый, Берег и Кореш. Он не видел их, но ощущение было такое, будто между ними и этим взрывом нет расстояния – только тонкая, дрожащая нитка.

Внутри блиндажа началось движение. Кто-то поднялся слишком резко, кто-то наоборот замер, будто ждал второго удара. Сержант вышел в проход, быстро, без суеты, но глаза у него были другими – не рабочими, а оценивающими.

– Все по местам, – сказал он. – Без паники. Это ещё не работа, это проверка.

Маэстро стоял чуть в стороне и смотрел в потолок, словно пытался услышать, не идёт ли оттуда что-то ещё. Потом перевёл взгляд на Хаски.

– Ну что, прожектор, – сказал он тихо. – Кажется, нас всё-таки заметили.

Хаски не ответил. Он снова поднял тепловизор и посмотрел в пустоту. Пустота смотрела в ответ. И теперь она уже не казалась просто тишиной.

Хаски ещё несколько секунд смотрел в пустоту, будто ждал, что она сама подскажет ответ. Экран был чистым – ни вспышек, ни движений, ни лишнего тепла. Слишком чистым. Он опустил прибор и снял рацию с крепления. Пальцы нащупали тангетку почти автоматически.

– Кореш, Толстый, вы как? – сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, как в учебнике.

В ответ пришло шипение. Не резкое, не агрессивное – вязкое, тянущееся, как будто кто-то медленно проводил палкой по мокрому стеклу.

Хаски подождал секунду и нажал снова.

– Кореш, Толстый, приём.

Шипение изменилось. В нём на мгновение появилось что-то похожее на обрывок голоса – слишком короткий, чтобы разобрать, слишком неровный, чтобы понять, чей. Потом снова только помехи.

Он повторил вызов ещё раз. Потом ещё. Менял частоту, возвращался обратно, проверял уровень сигнала. Рация жила своей жизнью: индикаторы мигали, как положено, но эфир отвечал только этим странным, густым шумом, в котором иногда мерещились слова, а иногда – просто дыхание.

Хаски нахмурился. Внутри поднялось раздражение – не паника, а именно злость на технику, на момент, на совпадение.

– Гребаная связь, – сказал он себе под нос и с силой сжал корпус рации, будто мог этим заставить её работать.

Он снова взглянул в сторону посадки. Ветер продолжал гнать снег, деревья качались, сбрасывая белые комья вниз. Ничего не горело. Ничто не двигалось. И от этого становилось только хуже.

В блиндаже за его спиной кто-то прошёл быстрым шагом, кто-то ругнулся, уронил ящик. Жизнь там продолжалась, шумела, дышала. А здесь, на посту, всё вдруг стало слишком тихим, слишком ровным, как будто мир на секунду затаился и ждал, кто первый моргнёт.

Хаски снова поднёс рацию к губам.

– Посадка, ответьте. Кореш, Толстый, Берег.

Шипение. И снова – короткий, смазанный обрывок, который мог быть чем угодно: словом, вздохом, помехой. Мозг автоматически попытался сложить из него что-то знакомое – и тут же Хаски поймал себя на этом и зло одёрнул. Он знал этот трюк. Усталость любит дорисовывать.

Он опустил рацию и на секунду закрыл глаза. Не для отдыха – чтобы проверить, не слышит ли он этот шум уже без всякой связи. Нет. В ушах был только ветер. Пока только ветер.

Хаски снова включил тепловизор и медленно провёл сектором туда, где должны были быть трое. Экран оставался пустым. Ни трёх тёплых пятен, ни движения. Только холодный, ровный фон, как будто кто-то аккуратно стёр всё лишнее.

– Не бывает так чисто, – тихо сказал он сам себе. И в этих словах не было ни суеверия, ни поэзии – только опыт.

Он щёлкнул рацией ещё раз, уже короче, жёстче:

– Посадка, приём. Дайте любой ответ.

Ответом снова стало шипение. Но теперь в нём отчётливо послышался ритм. Не сигнал, не код – просто неровная, живая пульсация, от которой по спине неприятно прошёл холодок.

Хаски резко убрал рацию и посмотрел на неё так, будто она могла смотреть в ответ. Потом медленно выдохнул.

– Отлично, – сказал он тихо. – Просто отлично.

Он повернулся к блиндажу и нажал на внутренний канал.

– Сержант, у меня нет связи с посадкой. Вообще. И по теплу – пусто.

Пауза на том конце была слишком короткой, чтобы быть спокойной.

– Повтори, – сказал Сержант.

– Связи нет. И по прибору – как будто там никого не было.

Секунда. Вторая.

– Маэстро, – донёсся голос Сержанта где-то рядом, – поднимай людей. Готовность.

Хаски снова посмотрел в темноту. Ветер продолжал гнать снег. Посадка выглядела так же, как минуту назад. Как час назад. Как будто ничего не изменилось.

И именно это пугало больше всего.

Глава 4.Тещины в шуме

Глава 4. Трещины в шуме

В опорнике началось движение – тяжёлое, сдержанное, как бывает после удара, когда ещё не ясно, будет ли продолжение. Люди поднимались с мест, проверяли снаряжение, затягивали ремни, щёлкали застёжками, касались магазинов не для того, чтобы стрелять, а чтобы убедиться: всё на месте, всё под рукой, всё ещё работает. После обстрела всегда ждут зачистку, но не сразу. Сначала обычно говорит артиллерия – долго и методично, как будто кто-то сверху выравнивает площадку перед тем, как войти. Поэтому здесь ждали не врага – ждали следующего удара. И это ожидание было хуже самого взрыва. Даже под землёй было холодно, не тот холод, который кусает кожу, а другой – медленный, костяной, делающий движения тяжелее и мысли короче. Лампочки под потолком светили тускло и жёлто, как старые фонари на забытых улицах. Воздух стоял густой и неподвижный, и каждый шаг отдавался глухо, будто опорник внутри был больше, чем снаружи.

Кварц затянул ремень на бронежилете, проверил магазин, сунул в карман фонарик и крикнул в коридор:

– Журавлик, мы с тобой на восточную бойницу.

Журавлик, возясь с разгрузкой, даже не обернулся:

– Иди. Я догоню.

Кварц кивнул, хотя тот не мог этого видеть, перехватил автомат, пригнулся и побежал по туннелям. Бетонные стены мелькали рядом, свет рвался на куски, тени прыгали, как чужие. Шаги глухо отдавались под подошвами, и казалось, что звук бежит впереди него, предупреждая пустоту о его приближении. Через пару поворотов он растворился в коридоре, где свет уже не доставал, а только угадывался по редким отражениям. В противоположную сторону почти одновременно рванули Ветеринар и Сидр. Ветеринар, даже сейчас, нашёл время усмехнуться:

– Ну как там сверху, ничего не видно?

Сидр, высокий и сутулый в узком проходе, фыркнул:

– Да вот, гномик какой-то передо мной что-то кричит. Наверное, командует.

Их голоса ещё пару секунд катились по бетону, потом утонули в поворотах. Маэстро остался у развилки вместе с Гиви и Скорпионом. Он оглядел их, будто прикидывая, что именно у них есть и что именно придётся терять в первую очередь, и сказал своей привычной, почти ленивой иронией:

– Ну что, нам, похоже, придётся защищать самое ценное.

Гиви удивлённо поднял брови:

– И что же это?

Маэстро не сразу ответил, будто ждал вопроса. Потом сказал:

– Нас, Гиви. Нам придётся охранять нас.

Гиви хмыкнул без улыбки. Скорпион молча проверил ремень на ящике с боекомплектом, как будто порядок в мелочах всё ещё мог что-то удержать.

Кварц добрался до восточной бойницы. Она была врезана в бетон глубоко и тяжело, как старый шрам, который давно перестал болеть, но всё ещё напоминает, откуда взялся. Здесь было почти безопасно – настолько, насколько вообще можно говорить о безопасности в таких местах. Он прислонился к холодному краю, осторожно выглянул, включил фонарик на минимуме и тут же выключил: свет здесь был лишним. И тогда он услышал. Сначала это было похоже на далёкий ветер, на тот самый белый шум, который заполняет уши, когда долго стоишь на морозе. Потом звук стал плотнее, ритмичнее, и в нём появилась механическая дрожь. Рой. Не один и не два – много. Слишком много, чтобы считать. Винты дронов резали воздух где-то снаружи, и этот звук не шёл из одной точки – он висел, растекался, будто небо само было им наполнено. Кварц не видел ни одного. Только слышал. И от этого было хуже. Когда видишь цель – у неё есть форма. А здесь была только угроза, размазанная по пространству, как болезнь. Ему показалось, что звук похож на дыхание – ровное, настойчивое, чужое. Он прислушался, пытаясь понять направление и высоту, и понял другое: рой не летел куда-то, он искал. И в этом поиске было что-то методичное, почти спокойное.

Кварц сжал автомат и вдруг понял, что не может точно сказать, сколько времени прошло с момента взрыва. Пять минут? Десять? Он помнил, как бежал по коридору, как свет рвался на куски, как исчезли голоса Ветеринара и Сидра, но между этими воспоминаниями и этим звуком будто образовалась тонкая, неприятная щель, как если бы что-то выпало, а он не мог вспомнить – что именно.

– Давай без этого, – пробормотал он себе под нос и снова сосредоточился на внешнем.

Где-то в глубине опорника кто-то коротко крикнул команду. Где-то лязгнул металл. Жизнь продолжала двигаться по своим выученным траекториям, и именно это на секунду успокаивало. Если всё движется как обычно – значит, мир ещё на месте. Но мысль не уходила: слишком тихо внутри головы, слишком ровно. И этот звук снаружи – как будто не просто искал цель, а проверял, на месте ли ещё сам мир, в котором он летит. Кварц поймал себя на том, что хочет спросить Журавлика, который должен был быть где-то рядом: «Ты помнишь, сколько прошло времени?» И тут же остановился – вопрос был глупым и почему-то стыдным. Он снова выглянул в бойницу. Снаружи – только ночь, снег и этот чужой, невидимый рой, который резал воздух и не спешил показываться. И в этот момент Кварц впервые отчётливо подумал не о враге. Он подумал о том, что если даже сейчас всё можно объяснить войной, техникой и усталостью, то почему внутри остаётся ощущение, будто кто-то медленно и очень аккуратно начинает стирать края у привычных вещей. Время как будто замерло – не остановилось, а именно замерло, как замирает зверь перед прыжком. Звук винтов не усиливался и не уходил, он висел ровным фоном, и от этого казалось, что если пошевелиться слишком резко, можно нарушить какое-то хрупкое равновесие. Кварц поймал себя на том, что дышит тише, чем нужно, и медленно достал рацию.

– Журавлик… у тебя всё в порядке? – сказал он почти шёпотом.

Ответ пришёл не сразу. Сначала – знакомое шипение, потом что-то пробилось сквозь него обломком, клочком, как будто голос пытался протиснуться через слишком узкую щель. Слова не сложились, осталась только интонация – живая, но чужая. Кварц нахмурился и хотел повторить, но не успел.

Из коридора донеслись шаги – тяжёлые, уверенные, без суеты. Не бег и не крадущаяся осторожность, а просто человек, который идёт туда, куда ему нужно. По ритму, по тому, как звук ложился на бетон, Кварц понял: это Журавлик. Он убрал рацию и сжал автомат, больше по привычке, чем по необходимости. Журавлик вошёл в бойницу, пригибаясь под низким сводом, стряхнул с плеча крошки бетона и на секунду задержался у стены, прислушиваясь к тому же шуму. Лицо у него было усталое, но собранное, как у человека, который ещё держит себя в руках и не хочет показывать, что внутри всё дрожит.

– Ты чего так долго? – спросил Кварц вполголоса.

Журавлик удивлённо посмотрел на него:

– В смысле долго? Я шёл прямо за тобой. Ты выскочил за поворот – я за тобой.

Кварц нахмурился:

– Прямо за мной? Я здесь уже минут двадцать. Я тебя по рации вызывал. Несколько раз.

Журавлик на секунду застыл, потом полез в карман разгрузки и протянул ему рацию:

– По какой рации? Вот она. Ты её в проходе оставил. Я поднял.

Кварц машинально опустил взгляд на правую руку и внутри что-то неприятно щёлкнуло. В ладони, в которой он был уверен, что держит рацию, лежал выключенный фонарик – чёрный, холодный, знакомый на ощупь. Тот самый, который он включал и выключал по дороге. Он сжал пальцы, будто проверяя, не обманывает ли его зрение. Фонарик никуда не делся. Он был здесь. А рации – не было. На секунду мир стал слишком чётким, слишком резким: звук винтов, холод бетона под ладонью, дыхание Журавлика навалились одновременно, как будто кто-то выкрутил резкость на максимум. По спине медленно пополз холод, не имеющий ничего общего с температурой. Кварц молча взял рацию, повесил её на разгрузку и только потом выдохнул, стараясь, чтобы это выглядело как обычная пауза, а не как попытка собрать себя обратно.

– У тебя всё хорошо? – спросил Журавлик, всматриваясь в него внимательнее.

Кварц криво усмехнулся:

– Я пока не сдох. И меня это устраивает.

Журавлик кивнул:

– И меня это устраивает.

Они на секунду замолчали, слушая, как снаружи живёт этот чужой, механический рой.

– Но что эти твари задумали? – спросил Журавлик тише, уже без шутки, как спрашивают не о враге, а о погоде перед бурей.

Кварц снова посмотрел в бойницу, в мутную ночь, где ничего не было видно, но слишком многое было слышно.

– Мы это скоро узнаем, – сказал он. – Они не из тех, кто заставляет долго ждать.

Он не добавил, что его беспокоит не только то, что задумал враг. Его беспокоило то, что он больше не был уверен, сколько времени здесь стоит, что именно держал в руке минуту назад и сколько ещё таких мелочей может тихо и незаметно ускользнуть, оставив после себя липкое ощущение, будто мир стал чуть менее надёжным, чем был ещё сегодня утром.

Глава 5. Чужое тепло

Блиндаж операторов был вырыт глубоко и неаккуратно, как будто землю не копали, а рвали из неё куски. Стены обшиты тёмными панелями, местами проступала влага, и по углам висел запах сырости, горячего пластика и перегретой электроники. Здесь всегда было тепло – не уютно, а именно тепло, как в машинном отсеке: воздух стоял плотный, тяжёлый, насыщенный гулом вентиляторов и постоянным, почти незаметным писком блоков питания. Вдоль стен тянулись столы с аппаратурой, кабели лежали на полу, переплетаясь, как корни, и каждый шаг приходилось ставить осторожно, чтобы не задеть чей-нибудь канал связи или питание. Внутри сидели почти пятнадцать человек – операторы, сменщики, техник и майор. Все в наушниках или с гарнитурами, все в одном и том же напряжённом, полусобранном состоянии, когда тело уже устало, а мозг ещё держится на инерции.

В центре блиндажа висел большой экран, разбитый на двенадцать секций. Под каждой – белые цифры: от одного до двенадцати. Это были каналы ударных дронов: картинка с камер, дрожащая, зернистая, с постоянно прыгающим горизонтом и телеметрией по краям – высота, заряд батареи, уровень сигнала, шум канала. Чуть в стороне, на отдельной стойке, стоял ещё один монитор – меньше, скромнее, без нумерации. С него шёл обзорный поток: разведывательный дрон висел выше, давал общую картину района, показывал опорник, посадку, полосы снега, размытые ветром, и чёрные пятна лесополос.

Операторы сидели каждый за своим пультом: стики, колёсики, кнопки, тумблеры. Пальцы двигались экономно, почти лениво, но в этой лености была привычка к точности. Кто-то время от времени поглядывал на процент заряда, кто-то подправлял усиление сигнала, кто-то следил за спектром помех. Здесь не говорили громко. Здесь вообще старались говорить поменьше – лишние слова мешали слышать технику.

Майор стоял позади, скрестив руки на груди. Лицо у него было жёсткое, усталое, с тем самым выражением, которое появляется у людей, давно привыкших принимать решения, за которые потом кто-то платит. Он смотрел не на людей – он смотрел в экраны. Сначала на общий. Потом на отдельные каналы. Потом снова на общий.

– Что у нас по посадке? – спросил он ровно.

Один из операторов, молодой, с впалыми щеками и покрасневшими от экрана глазами, ответил, не отрываясь от пульта:

– Картинка плавает из-за метели. Ветер сильный, сигнал проседает. Но… – он замялся и добавил, – есть движение.

Майор прищурился.

– Чьё?

Оператор не сразу ответил. Он увеличил масштаб, подкрутил контраст, вывел усиление. На большом экране, в одном из окон, тепловизионная картинка дрогнула и стала ярче. В посадке, вокруг опорника, проявились пятна. Не одно и не два – десятки. Размытые, неровные, будто кто-то мазнул по экрану тёплой краской.

– Вот это, – сказал оператор тихо. – Тепловые.

В блиндаже стало тише. Даже вентиляторы, казалось, зашумели осторожнее.

Майор сделал шаг ближе к экрану. Потом ещё один.

– Да что за херня там происходит? – сказал он уже не так спокойно. – Кто-нибудь может мне объяснить?

Операторы переглянулись. Один из них, постарше, с сединой на висках, покачал головой.

– Не наши, – сказал он. – Наших там быть не должно.

Майор резко повернулся к связисту.

– Дай мне канал на вторую группу. Сейчас.

Рация щёлкнула, зашипела.

– Вторая группа, приём. Подтвердите: у вас есть люди в районе посадки или на подходе к опорнику?

Ответ пришёл быстро, но с помехами:

– Никак нет, товарищ майор. Без вашего приказа никто не выдвигался. Все на местах. Ждём команду.

Майор медленно выдохнул и снова посмотрел на экран. Пятна никуда не делись. Более того – они как будто смещались, но не так, как движутся люди. Не было чётких траекторий, не было «бега» или «перебежек». Это выглядело как дрейф. Как будто тёплое медленно расползалось по холодному.

– Значит, не наши, – сказал он глухо. – И не их.

Один из операторов, тот самый молодой, наклонился ближе к своему монитору и прошептал, скорее себе, чем вслух:

– Там не может быть столько людей…

Майор повернул к нему голову. Уже спокойнее. Слишком спокойно.

– Есть предположения, что это?

Оператор сглотнул.

– Тепловые пятна слишком размытые из-за метели. Контуры плавают. По размеру… странно. Слишком крупные для мелких животных. И слишком маленькие для людей. И они… – он замялся, подбирая слова, – они не держат форму.

Другой оператор добавил:

– Плюс батареи. У ударных осталось в среднем по двадцать процентов. Надо выбирать цели.

Майор снова посмотрел на большой экран. На двенадцать окон, где дрожала картинка с камер, где по краям бежали цифры, где в углах мигали индикаторы связи. Потом – на маленький монитор с общей картиной. Посадка, опорник, метель, и эти пятна, которых не должно быть.

– С первого по третий – по антеннам, – сказал он. – С четвёртого по десятый – по тепловым засветам.

Он сделал паузу и уже тише добавил:

– Погоняем этих животных.

Потом выпрямился и сказал командным голосом, без интонаций:

– Одиннадцатый и двенадцатый – в блиндаж. Не пробьём, но головы у них позвенят. Выполнять.

Операторы задвигались быстрее. Пальцы легли на стики увереннее. На экранах пошли резкие движения – дроны ныряли, меняли высоту, ускорялись. В телеметрии поползли цифры скорости, высота начала падать.

Первый канал дёрнулся – и экран на секунду залило помехами. Потом – короткая, слепящая вспышка. И вместо картинки – серо-чёрный шум.

– Первый минус, – сказал кто-то автоматически.

Второй. Третий. На большом экране одно за другим окна гасли, превращаясь в рябь и цифровую грязь – так выглядят каналы, когда дрона больше нет.

На маленьком обзорном мониторе были видны вспышки. Крошечные, но отчётливые – как если бы кто-то щёлкал зажигалкой в снежной ночи. В местах ударов тепловые пятна на секунду разгорались ярче – и исчезали. Не рассыпались. Не разбегались. Просто пропадали, как будто их стёрли ластиком.

– Четвёртый ушёл. Пятый… контакт… – голос оператора оборвался, и его экран тоже ушёл в помехи.

Один за другим каналы гасли. Седьмой. Восьмой. Девятый. Десятый.

На обзорном экране посадка снова стала «чистой». Только снег, только тьма, только опорник и тени деревьев. Никаких пятен. Никакого движения.

В блиндаже повисла тишина. Такая, в которой слышно, как работают вентиляторы и как кто-то медленно выдыхает.

Майор смотрел на экран, потом на операторов. Потом снова на экран.

– Цели исчезли, – сказал кто-то. – Тепло пропало полностью.

– Это не может быть просто помехой, – тихо сказал другой. – Слишком… синхронно.

Майор медленно кивнул.

Он не выглядел довольным. И не выглядел успокоенным. Он выглядел так, как выглядят люди, которые только что поняли, что выстрелили не в цель, а в вопрос.

И в этот момент стало ясно: это не их психологический срыв. Не усталость. Не игра воображения на фоне метели и войны. Это что-то, что можно увидеть на экране. Что можно стереть взрывом. И что от этого не становится понятнее.

В блиндаже снова загудели вентиляторы, снова зашуршали кабели, снова кто-то потянулся к кнопкам. Работа продолжалась. Но ощущение было таким, будто теперь они смотрят не на поле боя. А в окно, за которым кто-то только что моргнул – и снова стал невидимым.

Пока в глубине чужого бункера экраны один за другим гасли, превращаясь в рябь и цифровую грязь, в опорнике всё ощущалось иначе – не как картинка. Взрыв здесь не выглядел вспышкой, он пришёл ударом в грудь, как если бы воздух на секунду стал плотным и тяжёлым. Потом прошёл гул – короткий, злой, и бетонное укрытие возле поста наблюдения тихо, но ощутимо вздрогнуло. С потолка посыпалась пыль, где-то звякнул металл, и эхо ушло вглубь, по коридорам и пустотам, как по ребрам огромного зверя.

Хаски стоял в этом укрытии – бетонной коробке с узкой бойницей и навешанными по стенам радиостанциями. Здесь всегда было чуть холоднее, чем в блиндаже, и воздух пах не людьми, а сыростью, бетоном и железом. Провода тянулись вдоль стен, приборы тихо жужжали, индикаторы мигали ровным, почти успокаивающим ритмом. Он не пригнулся во время удара – просто замер, будто прислушиваясь не к взрыву, а к тому, что будет после него.

Когда гул улёгся, Хаски уже держал рацию в руке. Пальцы легли на тангенту автоматически, без лишних мыслей. Голос он сделал ровным, служебным, таким, каким говорят не с людьми, а с системой, в которой не принято паниковать.

– «База», это пост наблюдения. После удара. Докладывайте состояние. Есть трёхсотые? Повторяю: есть трёхсотые?

В эфире на секунду повисла пауза – та самая, неприятная, растянутая, в которой успеваешь подумать слишком много лишнего. Потом пришёл ответ.

– Сидр, Ветеринар – норма, – голос был усталый, но собранный.

Хаски кивнул сам себе, хотя никто этого не видел, и не отпуская тангенту, ждал дальше.

Ещё секунда. Ещё. Потом другой голос, более глухой, с эхом коридора за спиной:

– Кварц, Журавлик – норма.

Он отметил это про себя, как галочки в списке. Два пункта. Пока живые.

Связь захрипела сильнее, помехи полезли густо, как мокрый снег в лицо. Хаски уже собирался повторить вызов, когда сквозь этот шум пробился знакомый, чуть хриплый, но живой голос:

– Посадка… – помехи съели половину слова, – …норма.

Кореш. Живой. Слово «норма» в его исполнении прозвучало почти странно – слишком спокойно для того, что там, по всем расчётам, только что должны были рвать и жечь. Хаски сжал рацию чуть сильнее, но ничего не сказал.

И почти сразу, на другом канале, пришёл ещё один голос:

– Блиндаж цел, – коротко сказал Маэстро.

Хаски выдохнул медленно, почти незаметно. Не с облегчением – скорее, просто позволил груди снова начать двигаться как положено. Он убрал рацию на секунду, провёл ладонью по лицу, стирая бетонную пыль и холодный пот, и снова посмотрел в узкую щель бойницы. Снаружи всё было по-прежнему: ночь, снег, ветер. Никаких признаков того, что только что по ним работали дроны.

Шаги за спиной он услышал раньше, чем увидел человека. Тяжёлые, уверенные, без суеты. Сержант вошёл в укрытие, оглядел приборы, взглянул на Хаски и сказал спокойно, почти буднично:

– Иди передохни. Я тебя подменю.

Хаски не сразу ответил. Он ещё пару секунд смотрел на приборы, на мигающие индикаторы, будто ждал, что что-то изменится, покажет себя, объяснит произошедшее. Потом сказал:

– Они даже не по нам били.

Сержант хмыкнул и подошёл ближе к столу с рациями.

– Зато одну антенну снесли.

Он кивнул куда-то вверх, в сторону, где по идее должна была быть связь.

– У нас опять нет нормального канала.

Хаски повернулся к нему. Лицо у него было усталое, но собранное, из тех, что не умеют радоваться заранее.

– Это не критично, – сказал он. – Главное, что все целы.

Сержант на секунду задержал на нём взгляд, потом кивнул.

– И то верно.

Он встал на место Хаски, взялся за рацию, проверил частоты, будто примеряя их к руке. Хаски сделал шаг к выходу, потом ещё один, и на секунду остановился у порога бетонной коробки. Там, за спиной, оставались приборы и голоса. Здесь, впереди, был коридор, люди и это странное, липкое ощущение, что сегодняшний удар был не про разрушения.

Снаружи ветер всё так же гнал снег, и ночь делала вид, что ничего не произошло. Но Хаски поймал себя на мысли, что теперь тишина звучит иначе – как будто в ней появилось ещё одно, очень тихое, очень внимательное дыхание.

Глава 6. Сломанная пауза

После ночного удара опорник будто выдохся и на время перестал сопротивляться миру. Не рухнул, не затих окончательно – просто перешёл в вязкий, экономный режим, когда каждое движение даётся с усилием, а каждый звук кажется громче, чем должен быть. Под землёй стоял тяжёлый, тёплый воздух, пропитанный гарью, потом и сыростью. Лампочки под потолком светили так, словно им тоже было лень, – жёлто, неровно, с редкими подрагиваниями. Люди сидели, прислоняясь к стенам, кто-то пил воду маленькими глотками, кто-то молча смотрел в пол, будто там можно было найти объяснение произошедшему.

Ветеринар ходил от одного к другому, проверял зрачки, задавал короткие вопросы, слушал дыхание.

– Звон в ушах есть?

– Есть.

– Тошнота?

– Немного.

– Голова кружится?

– Терпимо.

Он кивал, делал пометки в своём блокноте и каждый раз добавлял одно и то же:

– После удара нормально. Адреналин спадёт – станет легче. Если станет хуже – скажете.

Говорил он спокойно, почти буднично, и это спокойствие действовало лучше любой таблетки. Казалось, пока он говорит так уверенно, мир ещё держится в привычной форме.

Кварц сидел на ящике у стены и смотрел в одну точку, не потому что там было что-то интересное, а потому что так было проще. В голове стоял глухой, ровный шум, как будто где-то далеко работал генератор, и этот шум мешал собрать мысли в одну линию. Он закрыл глаза всего на секунду – просто моргнуть, дать глазам отдохнуть – и вдруг увидел не бетон и лампочки, а узкое окно, занавеску, колышущуюся от сквозняка, и полоску света на полу. Кухня. Чужая или своя – он не успел понять. Запах тёплого хлеба. И сразу – резкий возврат, как будто кто-то дёрнул его назад за ворот.

Он открыл глаза. Перед ним всё тот же блиндаж, те же стены, те же люди.

«Микросон», – сказал он себе. – «Ничего больше».

После ночи без нормального отдыха мозг иногда выключается на секунды. Ветеринар бы только кивнул: обычное дело.

Но ощущение было неприятным – не как сон, а как будто кто-то на мгновение переключил канал, а потом вернул обратно.

– Ты чего такой бледный? – спросил Сидр, проходя мимо.

– Думаю, – ответил Кварц и сам усмехнулся. – Опасное занятие, знаю.

Сидр хмыкнул и пошёл дальше.

В коридоре послышались шаги, потом голоса, и через несколько минут в опорник зашли Толстый, Берег и Кореш. Они выглядели так, будто ночь их пожевала и выплюнула без особого уважения: лица серые, глаза усталые, на одежде – следы снега и грязи.

– Живые, – коротко сказал Берег, будто это был отчёт, а не констатация факта.

– Рация… – Кореш поднял свою и покачал головой. – То шипит, то как будто кто-то дышит в неё. Ничего толком не поймали.

– Связь после удара может чудить, – сказал Ветеринар. – Антенну зацепило, вы же слышали.

– Я не про это, – Кореш почесал затылок. – Там… как будто слова проскакивали. Не разобрать, но… не просто шум.

Толстый пожал плечами:

– В метель и не такое кажется. Я вообще пару раз думал, что тепловизор глючит. Смотришь – пятно есть, моргнул – нет.

– Батарея садится, – буркнул Берег. – Вот и всё объяснение.

Кварц слушал их вполуха, и где-то внутри снова зашевелилось то же самое неприятное ощущение, что и после «окна с занавеской». Всё, что они говорили, было логично. Связь могла глючить. Приборы – врать. Голова – дорисовывать. Но слишком много «может» и «наверное» для одного утра.

Он встал, потянулся и направился в коридор – пора было идти менять Сержанта на посту. Проходы тянулись узкими, неровными кишками, свет в них ломался на углах, тени дрожали на стенах. Где-то капала вода. Где-то тихо гудел генератор.

Навстречу ему вышел Журавлик. Высокий, худой, с вечно чуть усталым, но упрямым лицом. Он улыбнулся так, как улыбаются не от радости, а из привычки держать себя в форме.

– Ну как ты? – спросил он. – Не сдох ещё?

Кварц хмыкнул:

– И меня это радует.

Они разошлись в разные стороны – каждый по своим делам, не задерживаясь, не оборачиваясь. Обычная, ничем не примечательная встреча в узком коридоре.

Через несколько минут Кварц поднялся к посту наблюдения. Ветер там чувствовался даже через бетон – он давил, гудел где-то снаружи, будто огромный зверь тёрся о стены. У входа стоял Журавлик. Тот самый. Спокойный, собранный, будто они сегодня ещё не виделись. Он повернулся к Кварцу и сказал с той же самой улыбкой:

– Ну как ты?

Кварц на секунду замер. Мозг сам подставил продолжение, как подставляют слово в знакомую песню.

– Не сдох ещё, – ответил он почти автоматически.

Журавлик усмехнулся:

– Ты прям читаешь мои мысли.

Кварц тоже усмехнулся, но внутри что-то неприятно сжалось.

– Тебя сегодня слишком много, – сказал он, пряча странность за иронией.

– Рад стараться, – ответил Журавлик и посторонился, пропуская его к посту.

«Усталость», – снова сказал себе Кварц. – «Коридоры похожи, люди похожи, мозг путает». Логично. Очень логично.

Внутри укрытия Хаски и Сержант сидели за столом с рациями и журналом наблюдений. Хаски выглядел так, будто ночь прошла через него катком: лицо серое, глаза внимательные, но уставшие. Сержант, наоборот, был собран и жёсток в движениях, как будто чем сильнее устал, тем больше держался за порядок.

Он открыл свой ящик, достал толстую тетрадь в жёсткой обложке и положил её на стол.

– Надо зафиксировать ночной обстрел, – сказал он. – Пока по горячему.

Открыл журнал… и замер.

Последняя запись была свежей. Его почерком. Чёткими, аккуратными строчками:

«02:17 – зафиксирован удар по периметру. Потеряна антенна №2. Связь нестабильна. Личный состав без потерь. Посадка – на связи с перебоями. Признаков продвижения противника не обнаружено. Приняты меры по усилению наблюдения».

Сержант медленно провёл пальцем по строкам, как будто проверял, не сотрутся ли они. Потом посмотрел на Хаски.

– Ты это писал?

Хаски нахмурился.

– Нет. Я ночью только отмечал по рации, кто на связи.

Сержант протянул ему журнал.

– Посмотри.

Хаски пробежал глазами по странице и медленно покачал головой.

– Это твой почерк.

– Я знаю, – сказал Сержант. – Именно поэтому и спрашиваю. Я точно знаю, что ничего не писал.

На секунду в укрытии стало слишком тихо. Даже ветер за стенами как будто притих, хотя это, конечно, было только ощущение.

Маэстро, стоявший у входа, усмехнулся:

– Да я вижу, вас тут неплохо потрепало уже. Фляга свистит.

– Это не шутка, – сухо сказал Сержант.

– А я и не шучу, – Маэстро пожал плечами. – После такой ночи мозги у всех могут пойти в пляс.

Хаски ещё раз посмотрел на запись. Всё было логично. Всё совпадало с тем, что они помнили. Именно так и было. Проблема была только в одном: никто не помнил момента, когда это было записано.

– Может, ты сделал это на автомате, – сказал он наконец. – Бывает.

Сержант не ответил сразу. Он закрыл журнал и убрал его обратно в ящик, как будто прятал не бумагу, а что-то более неприятное.

– Может, – сказал он. – А может, и нет.

Снаружи ветер снова ударил в стены, и укрытие глухо отозвалось. Кварц стоял на посту, слушал этот разговор и чувствовал, как внутри медленно нарастает то же самое ощущение, что и в коридоре, и у ящика, и после «окна с занавеской». Всё можно было объяснить. Всё укладывалось в рамки усталости, стресса, перегруза. Но рамки эти начинали трещать – тихо, почти незаметно.

Он посмотрел на экран, на пустой, холодный сектор, и вдруг поймал себя на мысли, что знает, что сейчас скажет Хаски.

– Тихо слишком, – сказал Хаски.

Кварц медленно выдохнул.

Самое неприятное было даже не то, что что-то не сходится. А то, что он всё чаще ловил себя на ощущении: мир продолжает выглядеть нормальным, но память и время внутри этого мира начинают вести себя так, будто кто-то аккуратно, без шума, ослабляет в них крепления.

Глава 7. Чужое место

Несколько дней тянулись одинаково, как один и тот же сон, который не кончается и не становится ни лучше, ни хуже – просто вязнет, пока не перестаёшь отличать утро от вечера. Опорник жил в режиме ожидания: смены, посты, короткие проверки, подогретая вода, сухой хлеб, дым от печки и редкие разговоры, которые обычно заканчиваются на полуслове. Внешний мир будто отодвинулся, как берег, скрывшийся в тумане: связи не было, новостей не было, приказов – тоже. Только холод, снег и тот странный белый шум, который в метели звучит так, словно сама ночь трёт ладонями по лицу земли.

Провизии и воды было достаточно ещё на месяц – по расчётам, по ящикам, по аккуратным отметкам Скорпиона, который умел считать чужие желудки так же строго, как боекомплект. Ближайшее пополнение должно было прийти через две недели, и эта цифра держалась у людей в голове, как единственная точка на горизонте. Через две недели будет кусочек внешнего мира: машины, голоса, живые лица, новая антенна, которую наконец привезут вместо снесённой. Через две недели можно будет услышать не только шум в рации.

Сержант и Толстый всё равно выходили каждый день. Один раз в сутки – как по ритуалу. Нужно было добираться до окраины ближайшей деревни, где на высоком месте иногда пробивалась связь, и докладывать командованию обстановку: потери, активность противника, состояние опорника, просьбы, которые чаще всего остаются просьбами. Сержант докладывал ровным голосом, будто ставил галочки в списке. Он уже говорил, что антенны нет, что канал нестабилен, что они держатся, что всё под контролем. Это «под контролем» стало словом-бронёй: оно не описывало реальность, оно просто удерживало её от распада.

Дорога до деревни занимала не так много по километрам, но по ощущениям – целую жизнь. Снег скрипел под подошвами, ветер бил в лицо, лез под воротник, и каждый вдох казался чужим: холодным, колючим, не своим. Они шли молча, как ходят по кладбищу, не потому что страшно, а потому что любое слово здесь звучит лишним.

Деревня была мёртвой. Не пустой – именно мёртвой, как место, из которого вытекла жизнь и не оставила даже привычных следов. Дома стояли перекошенные, будто устали держать свои крыши и решили опуститься на землю. У некоторых крыши провалились внутрь, как сломанные ребра. Окна – чёрные, выбитые, и за ними не было ни занавесок, ни света, ни движения. В некоторых стенах торчали осколочные рваные дыры – следы снарядов. Дворы заросли снегом и мусором. Калитки висели на одном гвозде. Где-то валялась детская санка, перевёрнутая и занесённая снегом так, что выглядела как часть пейзажа. У одного дома на крыльце лежал металлический таз, наполовину полный льда. У другого – печная труба была срезана так ровно, будто её срубили топором.

Толстый шёл чуть впереди, время от времени поднимая тепловизор, но не смотрел в него постоянно – экономил батарею, как будто экономил не заряд, а право видеть. В тепляк деревня выглядела ещё хуже: пустые дома были ровно холодными, как кости. Никаких живых пятен. Ни собак, ни кошек, ни людей. Только иногда – смутные, мелкие всплески тепла у земли: то ли мыши, то ли птицы, то ли просто ошибка матрицы из-за ветра.

– Красота, – буркнул Толстый, не глядя на Сержанта.

Сержант не ответил. Он смотрел на один дом, у которого была сорвана половина стены, и внутри – виден обвалившийся стол, перевёрнутый шкаф, и кусок обоев с цветочками, который почему-то уцелел. Цветочки выглядели слишком мирно, слишком неуместно. Будто кто-то забыл стереть этот кусок прошлого.

– Тут жили, – тихо сказал Сержант, скорее себе.

Толстый хмыкнул:

– Жили. Потом прилетело. Потом ещё раз. И вот – живите теперь где хотите.

– Ты как всегда поэтичен, – сухо сказал Сержант.

– Это не поэзия, – Толстый поправил ремень. – Это арифметика.

Они дошли до окраины, где земля чуть поднималась, и ветер продувал сильнее. Там Сержант обычно выходил на связь. Он снял рацию с крепления, развернул антенну, поймал угол, где сигнал был хоть какой-то, и щёлкнул канал.

– «Центр», это «Опорник». Выход на связь. Доклад по обстановке.

Ответ пришёл с задержкой и помехами, но пришёл. Сержант начал доклад – сухо, по пунктам. Потерь нет. Удар был, антенну снесло. Противник активность проявляет эпизодически. Связь нестабильна. Просим антенну и комплект кабеля. Ближайшее пополнение – через две недели.

Толстый стоял рядом, прикрывая сектор, и смотрел на деревню так, будто ждал, что из любого дома выйдет кто-то невидимый.

Сержант закончил, дождался подтверждения и убрал рацию. Потом, по привычке, открыл журнал наблюдений – проверить записи, сделать пометку о выходе на связь, зафиксировать время. Он достал тетрадь из внутреннего кармана, нашёл нужную страницу… и остановился.

На последней странице была запись. Его почерком. Свежая. И дата вверху стояла завтрашняя.

«Завтра. 03:40 – артиллерийский обстрел. Не на поражение, пристрелка. Один из проходов завален. Личный состав без потерь. Работы по расчистке завалов ведутся. Ожидаем устранение последствий в ближайшее время. Связь нестабильна».

Сержант медленно провёл пальцем по строчкам. Они были логичны. Даже слишком логичны. Это было именно то, как он бы написал, именно так, как он бы сформулировал. И именно поэтому внутри стало холодно – не от ветра.

Толстый заметил, что Сержант замер.

– Чего? – спросил он.

Сержант не сразу ответил. Он закрыл журнал, открыл снова, будто надеялся, что текст исчезнет. Не исчез.

– Ты писал? – спросил Толстый.

Сержант поднял на него глаза.

– Нет.

– Тогда кто? – Толстый сказал это без шутки, и в голосе его впервые за долгое время прозвучало не раздражение, а настоящая настороженность.

Сержант сглотнул.

– Я не знаю.

Он убрал журнал обратно, как будто прятал не бумагу, а что-то опасное. Потом взял рацию и вышел на внутренний канал – сообщить опорнику, что они возвращаются. На посту наблюдения должен был быть Кореш.

– Пост, приём. Это Сержант. Возвращаемся. Как обстановка?

В ответ – шипение. Сначала обычное, потом более густое, вязкое. И сквозь него – странные проблески голоса, как будто кто-то говорил очень далеко и очень быстро, а потом плёнку прокрутили назад. Звук был похож на речь, но не складывался в слова. Он был словно «не туда».

Сержант нажал снова.

– Кореш, приём. Ответь.

Шипение стало громче. В нём мелькнуло что-то похожее на знакомый тембр, но искажённый. И опять – будто запись наоборот: ни одного понятного слога.

Толстый смотрел на Сержанта, не задавая лишних вопросов. Он видел по лицу: это не просто помехи, которые раздражают. Это помехи, которые лезут в голову.

– Ладно, – сказал Сержант, убирая рацию. – Пойдём.

Обратно они шли быстрее. В деревне всё так же было пусто, но теперь пустота казалась не просто следствием войны – она казалась внимательной. Сержант ловил себя на том, что оборачивается чаще, чем нужно. Толстый тоже. Оба понимали: никто не скажет вслух, что им кажется. Потому что если сказать, оно станет реальнее.

В опорнике Кореш сидел на посту наблюдения, закутавшись в куртку, и время от времени поглядывал на часы. Сержант с Толстым должны были уже вернуться, но связи не было, и это раздражало. Он несколько раз пытался вызвать их – без толку.

Кореш решил, что они задержались по делу. Может, нашли где-то сухие дрова – готовые, уже нарубленные, чтобы не мучиться вечером с мокрыми ветками. Или заметили следы зайца и решили попробовать добыть мясо, чтобы вечером сварить нормальную еду, а не снова ковыряться в сухпайковой каше. Кореш даже представил, как Скорпион будет ворчать, что «не надо таскать живность без проверки», а потом всё равно поставит котелок и сделает так, что запах разойдётся по блиндажу и люди на секунду станут похожи на людей.

Он улыбнулся этой мысли, но улыбка быстро исчезла. Потому что в шипении рации ему иногда слышалось что-то слишком знакомое – как будто его имя кто-то произносил тихо, почти ласково. Он тряхнул головой и сказал себе: устал.

Почти одновременно Кварц и Ветеринар выходили из кухни, которую Скорпион превращал в подобие столовой. Там пахло копчёным, хлебом, кипятком и влажной древесиной. Это место было очень важным: как будто пока есть кухня, есть и жизнь.

– Если бы не Скорпион, мы бы тут давно ели как звери, – сказал Ветеринар, подтягивая ворот.

– Мы и так едим как звери, – буркнул Кварц. – Просто теперь у нас есть стол.

Они прошли пару шагов – и остановились. В бетонной стене, рядом с кухней, был проход. Не большой, но чёткий: ровные грани, идеальная геометрия, как будто кто-то вырезал прямоугольник и открыл дверь в маленькое помещение. За проходом виднелась небольшая комната: голый бетон, пыль, несколько пустых мест под ящики.

Ветеринар первым нарушил тишину:

– Это что?

Кварц смотрел на проход, как на плохую шутку.

– Не знаю, – сказал он. – Тут… не было.

– Ты уверен?

Кварц усмехнулся, но усмешка вышла нервной.

– Если бы я не был уверен, я бы молчал.

Ветеринар сделал шаг ближе, заглянул внутрь, осторожно, будто боялся нарушить что-то невидимое.

– Склад? – предположил он.

Кварц сразу попытался найти объяснение. Мозг ухватился за логическую соломинку.

– Может… тут стояли ящики. Мы просто не замечали. Скорпион же таскает всё туда-сюда.

– Если бы Скорпион долбил бетон, мы бы слышали, – сказал Ветеринар.

– Мы не всегда слышим, когда мины падают, – ответил Кварц, упрямо цепляясь за рациональность. – Тут бывает так, что ты думаешь – тихо, а потом оказывается, что где-то рядом уже всё разворотило.

Ветеринар прищурился.

– Мины – это снаружи. А бетон… – он провёл пальцем по краю прохода. – Посмотри. Ровно. Геометрия. Не рвано. Не как ломом. Это как… как будто так и было.

Кварц открыл рот, чтобы ответить, и понял, что ответить нечем.

Комната выглядела слишком правильной. Слишком чистой. Не было свежей пыли от долбёжки. Не было крошки бетона. Не было грязных следов от работ. Она была как факт, который всегда существовал – только почему-то никто его не замечал.

– Лучше спросить у Скорпиона, – наконец сказал Кварц. – Он тут постоянно трётся.

– Да, – кивнул Ветеринар. – Он должен знать.

Они двинулись по коридору в сторону блиндажа. Навстречу им шёл Хаски. Лицо у него было уставшее, но собранное, как у человека, который держит линию, даже когда линия тонкая.

Ветеринар спросил почти без предисловий, как врач, который не любит лишних слов:

– Хаски, рядом с кухней есть склад? Комната такая… в стене проход.

Хаски посмотрел на него так, будто тот спросил, есть ли у них тут бассейн.

– Нет, – сказал он. – Склад в северной части опорника. Рядом с кухней – только кухня.

Кварц почувствовал, как в животе неприятно холодеет.

– Проще показать, чем спорить, – сказал он. – Пойдём.

Они втроём вернулись к кухне. Шли молча. Чем ближе подходили, тем сильнее Кварц надеялся увидеть проход – чтобы доказать себе, что он не придумал.

Но когда они дошли, их встретила ровная бетонная стена. Глухая. Без трещин. Без намёка на проём.

Ветеринар остановился первым. Он медленно поднял ладонь и положил её на бетон там, где только что был вход. Пальцы скользнули по холодной поверхности, будто пытаясь нащупать край, но там был только бетон.

– Я, наверное… псих, – сказал он тихо, больше себе, чем другим.

Кварц посмотрел на Хаски. Тот стоял рядом с недоумением, как человек, который попал в чужую сцену и не знает своей роли.

– Ни один псих не понимает, что он псих, – сказал Кварц, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. – Если ты себя анализируешь – значит, с тобой всё нормально.

Хаски моргнул, будто не понял, шутка это или нет. Потом хмыкнул:

– Ладно. Развлекайтесь. Мне надо поесть.

И он пошёл в кухню, как будто ничего не произошло.

Ветеринар остался у стены, всё ещё трогая бетон.

– Но здесь же была комната, – сказал он, повернувшись к Кварцу. – Ты же её сам видел.

Кварц сжал губы. Он хотел, чтобы всё опять стало логичным. Чтобы можно было поставить галочку и забыть.

– Если бы мы в неё вошли, – сказал он медленно, – тогда я был бы уверен. А так… может, мы видели то, что хотели видеть.

Ветеринар усмехнулся горько:

– Склад провизии рядом с кухней? Конечно, хотели.

Кварц кивнул.

– Это было бы слишком хорошо, чтобы быть правдой.

Они стояли в коридоре и молчали. Вдалеке гудел генератор. Где-то звякнули кастрюли. Жизнь продолжалась – обычная, грязная, человеческая.

Но в голове Кварца снова возникло то самое ощущение: будто в реальности есть тонкая щель, и она становится шире. И пока никто не видит, кто-то аккуратно, без шума, меняет расположение вещей, комнат, времени – так, чтобы всё ещё можно было объяснить усталостью, но уже нельзя было спокойно поверить в это объяснение.

В этот момент по внутренней рации наконец пробился голос Сержанта – хриплый, с помехами, но живой:

– Опорник… возвращаемся.

Кореш на посту выдохнул с облегчением, а потом поймал себя на странной мысли: он не мог вспомнить, сколько времени прошло с момента, как он смотрел на часы последний раз.

И эта мысль была хуже, чем любая мина.

Глава 8. Выпавшее время

Опорник снова жил так, будто про него забыли. Не «оставили в покое» – именно забыли, как забывают вещь в дальнем ящике: она существует, но никто о ней не думает, пока не понадобится. Дни тянулись одинаковыми полосами – посты, смены, короткие разговоры, еда, которая была просто едой, и сон, который не был отдыхом. Связь с внешним миром по-прежнему появлялась только на окраине мёртвой деревни, и даже там держалась на честном слове и упрямстве Сержанта.

Провизии и воды хватало ещё примерно на месяц. Скорпион вёл учёт так, будто это был не блиндаж, а склад тыла: аккуратно, с запасом, без лишних слов. Ближайшее пополнение обещали через две недели. Эти две недели стали в голове у всех чем-то вроде линии горизонта: далеко, но видно. Там должна была быть новая антенна. Там должен был быть голос не из шипения. Там должен был быть кусочек нормального мира.

Пока что мир был здесь – бетонный, тесный, пропахший дымом и людьми.

В тот день всё началось не с тревоги и не со взрыва. Всё началось с мелочи. С того, что Кварц посмотрел на часы и решил, что пора менять Сержанта на посту. Он встал, прошёл по коридору, где лампочки под потолком давали неровный, усталый свет, и заметил, что шаги звучат как-то глуше, чем обычно. Будто опорник стал чуть глубже внутри, чем снаружи.

Когда он поднялся к посту, Сержант уже стоял там, опираясь на стол с рациями и журналом.

– Ты раньше, чем я думал, – сказал Сержант.

Кварц нахмурился и посмотрел на часы.

– Я пришёл вовремя. По графику.

Сержант прищурился.

– Ты уверен?

– Абсолютно, – Кварц повернул циферблат так, чтобы тот видел. – Смотри.

Сержант посмотрел. Потом достал свои часы. Потом – на стене, над столом, где висели старые, с треснувшим стеклом. Все показывали одно и то же.

– Странно, – сказал Сержант. – Я был уверен, что у меня ещё есть почти час.

Кварц пожал плечами.

– Ты устал. Мы все устали.

Сержант не ответил сразу. Он перелистнул журнал наблюдений, нашёл последнюю страницу, пробежал глазами записи.

– Я точно помню, что писал последнюю отметку… – начал он и замолчал.

Кварц посмотрел на страницу. Там было записано больше, чем должно было быть. Не просто «пост без происшествий», не просто время и подпись. Там была развёрнутая запись: про нестабильную связь, про ослабленный потолок в одном из старых проходов, про необходимость проверить крепления. И время стояло так, будто эта запись была сделана уже после того момента, который Кварц считал «сейчас».

– Ты это писал? – спросил Кварц.

Сержант медленно покачал головой.

– Я не помню, чтобы писал это.

– Но почерк твой, – сказал Кварц.

– Я знаю, – ответил Сержант. – В этом и проблема.

Они посмотрели друг на друга. Снаружи ветер прошёлся по бетонному козырьку, и звук получился такой, будто кто-то провёл ладонью по огромному барабану.

– Ладно, – сказал Кварц. – Иди отдохни. Я заступлю.

Сержант ещё секунду смотрел на страницу, потом закрыл журнал и убрал его в ящик.

– Если что-то будет… странное, – сказал он.

– Здесь всё странное, – ответил Кварц. – Иди.

Сержант ушёл, а Кварц остался на посту. Он включил тепловизор, провёл сектором по посадке, по линии деревьев, по дальнему склону. Ничего. Холодный, ровный фон. Слишком ровный. Он отметил это про себя, как отмечают мелкую царапину на оружии: не критично, но неприятно.

Через какое-то время – Кварц был уверен, что прошло минут двадцать, не больше – он снова посмотрел на часы. Стрелки стояли на отметке, которая означала, что прошло почти полтора часа.

Он моргнул. Посмотрел ещё раз. Сравнил с часами на стене. С теми, что были у него на руке. Всё совпадало.

– Чушь, – сказал он тихо.

Он попытался восстановить в голове последние полчаса. Включал тепловизор. Смотрел сектор. Записывал пару отметок. Слушал эфир. Ничего необычного. Но между этими действиями будто образовалась пустота – не провал, не тьма, а просто… отсутствие. Как если бы кто-то аккуратно вырезал кусок плёнки.

Он вызвал по внутреннему каналу:

– Сержант, ты далеко ушёл?

Ответ пришёл почти сразу:

– Уже почти дошёл до блиндажа. Что?

– Сколько времени прошло с тех пор, как я тебя сменил?

Пауза.

– Минут двадцать, – сказал Сержант. – А что?

Кварц посмотрел на часы.

– По часам – почти полтора.

В эфире повисла тишина. Потом Сержант сказал:

– Ты уверен, что не перепутал?

– Уверен, – ответил Кварц. – Проверил три раза.

Сержант выругался тихо, без злости.

– Сейчас подойду.

Через несколько минут он был на посту. Вместе они проверили все часы. Все показывали одно и то же.

– Может, генератор глючил, – сказал Сержант. – Скачок напряжения. Часы могли…

– Все сразу? – спросил Кварц.

Сержант не ответил. Он достал журнал и снова открыл последнюю страницу.

– Смотри, – сказал он.

Там была ещё одна запись. Под предыдущей. С тем же почерком. С тем же стилем. И с пометкой времени, которая приходилась как раз на «пропавший» час. В ней было написано:

«В 04:10 произошло обрушение перекрытия в старом проходе. Проход завален. Потерь нет. Организованы работы по расчистке».

Кварц почувствовал, как внутри что-то холодеет.

– Этого ещё не было, – сказал он.

– Я знаю, – ответил Сержант. – Поэтому и не понимаю, почему это здесь есть.

Как будто в ответ на эти слова где-то в глубине опорника раздался глухой, тяжёлый треск. Не взрыв. Не удар. А именно треск – как если бы старое дерево ломалось под собственным весом. Потом – короткий, тяжёлый гул, и вибрация прошла по стенам.

По внутреннему каналу сразу заговорили:

– Обвал в старом проходе! —

– Потолок сложился! —

– Есть пострадавшие!

Кварц и Сержант переглянулись. И это был не взгляд «мы всё поняли». Это был взгляд «мы не хотим это понимать».

Они спустились вниз вместе с остальными. В старом проходе действительно был обвал. Старые плиты не выдержали, перекрытие сложилось, завалив узкий коридор. Пыли было много, дышать тяжело. Люди работали молча, быстро, оттаскивали обломки, проверяли, не зажало ли кого.

Двух всё-таки задело – не тяжело, но достаточно, чтобы Ветеринар сразу увёл их в сторону, осматривать и бинтовать.

– Жить будут, – сказал он. – Но на посты пока не пущу.

Когда всё немного успокоилось, Сержант снова достал журнал. Он стоял в стороне, прислонившись к стене, и листал страницы, будто надеялся найти ошибку в нумерации, в датах, в чём угодно.

И нашёл. На следующей странице уже была запись. С завтрашней датой.

«Двое трёхсотых. Состояние лёгкое. Службу нести могут, но с ограничениями. Проход расчищен частично. Связь нестабильна».

У Сержанта по спине медленно, неприятно побежал холодный пот. Не от страха – от ощущения, что кто-то очень аккуратно, очень точно раскладывает его работу по времени вперёд, как чужой план.

Он закрыл журнал и на секунду просто постоял, глядя в бетонную стену.

– Это совпадение, – сказал он себе. – Просто совпадение.

Но голос прозвучал неуверенно.

Кварц нашёл Журавлика в одном из коридоров. Тот сидел на ящике и чистил оружие, движения были спокойные, отработанные.

– Слушай, – сказал Кварц, присаживаясь рядом. – У тебя бывает ощущение, что время… плывёт?

Журавлик поднял на него глаза и усмехнулся.

– У всех бывает. Особенно здесь. Особенно после такого.

– У меня пропал час, – сказал Кварц. – Просто… нет его.

– Ты не спал?

– Нет.

– Значит, спал, – сказал Журавлик. – Микросон. Мозг выключается, когда ему тяжело. Потом кажется, что «украли время».

– А если не кажется?

Журавлик пожал плечами.

– Тогда тебе надо просто поспать. Серьёзно. Выспишься – отпустит.

Кварц посмотрел на него и вдруг понял, что очень хочет поверить в это объяснение.

– Надеюсь, – сказал он.

Вечером, когда работы по расчистке ещё шли, а опорник снова вошёл в свой вязкий, усталый ритм, Кварц снова посмотрел на часы – и обнаружил, что они показывают время на час меньше, чем он ожидал. Не скачок вперёд. Назад.

Он проверил другие. Те же цифры.

Люди вокруг переглядывались, кто-то шутил про «кривые батарейки», кто-то – про «плохой генератор». Но в голосах всё чаще звучало напряжение.

Потому что хуже, чем когда время идёт медленно, может быть только одно: когда ты перестаёшь быть уверенным, что оно идёт вообще.

Ночью Сержант долго не мог уснуть. Он снова и снова открывал журнал, перечитывал записи и ловил себя на том, что ждёт появления новых строк. И от этой мысли становилось по-настоящему не по себе.

А где-то в коридорах опорника часы тихо, исправно отсчитывали секунды, как будто им было всё равно, что именно они считают.

Глава 9. Тёплый дом

Дорога в деревню давно перестала быть дорогой. Это была скорее полоса утоптанного снега, грязи и щебня, по которой просто привыкли ходить, не задавая лишних вопросов. Сержант шёл первым, как всегда – не потому что хотел, а потому что так было проще: если что-то случится, проще отвечать за то, что видел сам, а не за то, что тебе пересказали. Кореш держался чуть сзади, на полшага, на полкорпуса, так, чтобы и не мешать, и не теряться из виду. Он был моложе, резче в движениях, и в последнее время – заметно нервнее, чем раньше, будто внутри у него что-то постоянно дрожало на холостых оборотах.

День был серым и плоским. Не светлым – именно серым, как выстиранная много раз форма, в которой цвет уже не угадывается. Снег не шёл, но воздух был влажный, тяжёлый, и каждый вдох отдавался холодом где-то под рёбрами. Деревня показалась издалека сразу вся – без силуэта, без линий, просто россыпь покосившихся крыш, чёрных оконных провалов и стен, которые больше держались на упрямстве, чем на прочности.

– Пусто как в музее, – пробормотал Кореш. – Только экскурсоводов не хватает.

Сержант не ответил. Он смотрел не на дома, а между ними – на проходы, на тени, на места, где слишком удобно прятаться. Он ходил сюда почти каждый день, и именно это его раздражало больше всего. Привычка – худшая из защит. Если ты начинаешь думать, что знаешь маршрут, значит, кто-то другой знает, где ты появишься.

Они прошли уже половину деревни, когда воздух вдруг изменился. Не звуком – ощущением. Сержант не сразу понял, что именно его напрягло, но тело среагировало быстрее головы. Он поднял руку, останавливая Кореша, и прислушался.

Сначала это было похоже на далёкий ветер. Потом – на зуд в ушах. И только потом звук сложился во что-то знакомое и от этого особенно неприятное – ровный, механический, настойчивый гул.

– Винты, – тихо сказал Кореш.

Сержант уже смотрел по сторонам, прикидывая, где ближайшее укрытие. Открытое пространство здесь было как на ладони – спрятаться негде, лечь в снег значит стать просто тёмным пятном на фоне белого. Он ткнул пальцем в сторону ближайшего дома – низкого, с перекосившейся крышей и проваленным углом.

– Туда. Быстро, но без суеты.

Они вбежали внутрь почти одновременно, захлопнув за собой дверь, которая скрипнула так, будто была недовольна тем, что её вообще тронули. Внутри было темнее, чем ожидалось, и теплее. Не уютно – именно теплее. Сержант замер у стены, прислушиваясь, Кореш сделал пару шагов и вдруг остановился.

– Подожди… – сказал он тихо.

Дом не выглядел как брошенный. Да, стены были грязные, местами закопчённые, но на столе стояла кружка. Не перевёрнутая, не разбитая – просто стояла. У стены – лавка, на ней сложены какие-то тряпки. В углу – печь. Обычная, старая, деревенская печь.

Кореш подошёл к ней осторожно, как подходят к чему-то, что может оказаться ловушкой. Протянул руку, почти не касаясь, потом всё-таки дотронулся ладонью до железной заслонки и тут же отдёрнул пальцы.

– Тёплая, – сказал он. И после паузы добавил уже другим тоном: – Да ну нахер.

Сержант медленно повернул голову.

– Что?

– Печь. Она тёплая. Не “была”. А тёплая. Прямо сейчас.

Внутри что-то неприятно сжалось. Сержант не стал подходить сразу. Он посмотрел на стол, на лавку, на пол – следов борьбы не было, следов спешки тоже. Дом выглядел так, будто из него просто вышли на минуту.

– Здесь кто-то мог быть, – сказал Кореш. – Только что.

– Или нас здесь ждут, – ответил Сержант. – Я хожу сюда почти по расписанию. Если бы я хотел устроить засаду – я бы выбрал именно такое место.

Он сделал шаг к двери.

– Уходим. Сейчас.

Кореш хотел что-то сказать, но в этот момент гул снаружи стал ближе, плотнее, будто кто-то провёл по воздуху тупым ножом. Они вышли быстро, почти одновременно, стараясь не шуметь, не оглядываться лишний раз.

И тут Кореш остановился.

– Сержант… – сказал он странным голосом.

Сержант обернулся. Свет был другим. Не резко, не заметно сразу – просто другим. Тени стали длиннее. Небо – темнее. Воздух – холоднее.

Кореш поднял руку и показал на часы.

– У меня… семнадцать ноль две.

Сержант машинально посмотрел на свои. Семнадцать ноль четыре.

– Что за… – начал Кореш и осёкся. – Мы же… мы только вошли.

Он оглянулся на дом, на улицу, на небо, будто пытался найти, где именно мир решил его обмануть.

– Мы же даже не сидели там. Мы зашли – и вышли. Пять минут, максимум.

Голос у него дрогнул.

– Да что тут, нахер, такое происходит?

Рация на груди Сержанта вдруг ожила. Не голосом – шипением. Густым, рваным, как будто кто-то крутил ручку старого приёмника между станциями. В этом шуме иногда прорывались обрывки чего-то похожего на слова, но они тут же тонули, разваливались, как плохо склеенная плёнка.

Сержант судорожно вытащил рацию, попробовал сменить канал, потом ещё раз. Без толку.

И тогда он достал журнал.

Бумага была холодной на ощупь. Он открыл его почти машинально – и сразу увидел запись. Свой почерк. Чёткий, ровный, служебный.

“Выход в деревню для связи с командованием. В связи с ухудшением погодных условий и потерей ориентирования принято решение остаться на месте до стабилизации обстановки. Личный состав – два человека. Состояние удовлетворительное. Связь нестабильная.”

Сержант медленно перечитал ещё раз. Потом ещё.

– Я этого не писал, – сказал он тихо.

Кореш заглянул через плечо.

– Это твой почерк.

– Я знаю, – ответил Сержант. – Именно поэтому и говорю, что не писал.

Как по команде, воздух вокруг них вдруг сорвался. Ветер ударил резко, зло, будто кто-то распахнул огромную дверь в другой мир. Снег пошёл сразу стеной – не хлопьями, не красиво, а плотной, слепящей пеленой. За секунды видимость упала до нескольких метров.

Кореш прикрыл лицо рукавом.

– Да ладно… – выдохнул он. – Этого же не было.

– Теперь есть, – сказал Сержант. И после короткой паузы добавил тем тоном, которым отдают приказы, даже если рядом всего один человек: – Остаёмся. До утра. Двигаться в такую погоду – самоубийство.

Он поднял рацию, прикрывая её от ветра.

– База, это Сержант. Мы в деревне. Попали под метель. Принял решение остаться на месте до улучшения видимости. Состояние – без изменений.

Ответа не было. Только тот же шум, в котором иногда мерещилось что-то похожее на чужое дыхание.

Кореш вздохнул, убирая рацию.

– А я рассчитывал на ужин в тепле, – сказал он с кривой усмешкой.

Сержант посмотрел на него и вдруг поймал себя на странной мысли: он не мог вспомнить, когда именно они вышли из опорника. Не время – сам момент. Как будто кто-то аккуратно вырезал этот кусок и заклеил сверху чем-то похожим.

Они вернулись в дом, который уже не казался просто укрытием. Печь всё ещё была тёплой. Это было самое неправильное из всего. Сержант сел ближе к стене, положив автомат так, чтобы можно было дотянуться одним движением. Кореш остался у печи, грея руки, но делал это осторожно, будто боялся, что она вдруг исчезнет.

– Слушай, – сказал он через некоторое время. – А если… ну, если мы просто… потеряли время?

– Потерять можно ключи, – ответил Сержант. – Или ориентир. Время не теряют. Его либо тратят, либо оно проходит.

Кореш кивнул, но видно было, что этот ответ его не успокоил.

Где-то далеко, за стенами метели, что-то гудело. Может, тот же беспилотник. Может, просто ветер. Разобрать было невозможно.

Сержант снова посмотрел в журнал. Запись была на месте. Чёткая. Служебная. Логичная. И от этого становилось только хуже.

В опорнике в это время Ветеринар сидел на ящике у стены и медленно разматывал бинт с чьей-то руки. Рана была не серьёзная – порез, ничего больше. Но Кварц стоял рядом и смотрел так, будто видел что-то совсем другое.

– Ты уверен, что крови не было? – спросил он наконец.

Ветеринар поднял на него глаза.

– Уверен. Была грязь, была пыль. Крови – нет.

– А мне показалось, что было, – сказал Кварц. – Много.

– Тебе много чего кажется в последнее время, – спокойно ответил Ветеринар. – Ты спишь плохо. Мы все спим плохо. Мозг любит дорисовывать.

Кварц кивнул, но внутри у него это не уложилось. Он слишком хорошо помнил, как свет фонаря скользнул по ладони и как она показалась тёмной, мокрой. Он не был уверен, что это была кровь. Но он был уверен, что видел.

Часы на стене щёлкнули и перескочили вперёд. Кто-то выругался в дальнем углу.

– У нас что, опять генератор шалит? – спросил кто-то.

– Или мы, – тихо сказал Кварц, но его почти никто не услышал.

В деревне метель не ослабевала. Сержант сидел, глядя в огонь, которого не было, и думал о том, что запись в журнале теперь выглядела уже не странной, а просто… преждевременной. Как будто кто-то написал отчёт за них.

Кореш клевал носом, но каждый раз вздрагивал, когда ветер особенно сильно бил в стену.

– Сержант, – сказал он вдруг. – А если мы утром выйдем… и опять будет день, который уже был?

Сержант посмотрел на него долго и внимательно.

– Тогда будем действовать по обстановке, – сказал он наконец. – Как всегда.

Кореш кивнул.

Но внутри у обоих уже жило одно и то же неприятное чувство: будто кто-то очень медленно, очень аккуратно учится писать их историю за них.

Глава 10. Смена

Коридоры опорника были как кишечник большого зверя: узкие, влажные, пахнущие тёплым бетоном, проводкой и человеческим телом. Воздух здесь не гулял – он стоял. Вязкий, уставший, пропитанный дымом и гарью генератора, который кашлял где-то в глубине, будто старик с плохими лёгкими. Лампочки под потолком светили жёлто и неровно, их свет не разгонял темноту, а только размечал её, как отметки на стене камеры: вот здесь ты сейчас, вот здесь ты был минуту назад. Минуту. Или час. Кварц больше не был уверен, что между этими словами есть надёжная разница.

Он шёл к посту наблюдения и старался идти не быстро. Не потому что берег силы – потому что быстрые шаги здесь почему-то делали мысль короткой, обрывочной, как связь в эфире. А ему нужна была мысль длинная. Цепкая. Способная удержать мир.

В правой руке он держал телефон, уже почти привычно – как другие держат чётки. Экран светил тускло, батарея жила на упрямстве и редких минутах у зарядки. Кварц писал короткими заметками, без красивостей, будто составлял протокол самому себе.

«День 10. Коридор к посту. Запах проводки сильнее обычного. Лампа у третьего поворота моргает чаще. Уши звенят с ночи. Сон – 3 часа. Голова…»

Он остановился, подумал и добавил:

«Проверить: не моргает ли лампа всегда так. Спросить у кого-нибудь. (Если вспомню)»

Он писал часто. Слишком часто для человека, который раньше презирал дневники и «самокопание». Но здесь мелочи имели значение. Здесь даже то, как стоит кружка на ящике, могло оказаться единственным доказательством, что вчера было именно вчера, а не вариацией на тему. Он ловил себя на том, что отмечает всё: кто кашлял ночью, кто ругался на генератор, кто сказал слово «пока», кто молчал слишком долго. И чем больше он отмечал, тем сильнее становилось ощущение, что он делает это не для будущего рассказа и не для памяти. Он делает это для того, чтобы завтра, проснувшись, не услышать от кого-нибудь спокойное: «Ты уже это писал».

«Прошло всего десять дней с приезда, – подумал Кварц, – а у меня уже фляга свистит. Что же будет через пару месяцев?»

Мысль пришла сама, чужая и очень ясная: дорога в дурдом всегда открыта, и там наверняка рады всем постояльцам. Кварц усмехнулся, но улыбка вышла сухой. Здесь даже шутки были без вкуса, как сухпай: вроде проглотил, а внутри не стало легче.

Он дошёл до поворота, где коридор расширялся на метр и позволял разойтись двум людям. Стена здесь была обита досками, потемневшими от сырости, и на них кто-то когда-то нацарапал ножом кривые буквы, которые уже не читались. Кварц остановился на секунду, провёл пальцами по грубой поверхности и поймал себя на странном: ему хотелось оставить здесь метку. Не ради красоты. Ради того, чтобы завтра он мог сказать себе: «Да, я был здесь. Это не придумалось». Он не оставил. Только подумал.

Пост наблюдения был выше по коридору, ближе к выходу. Там воздух становился холоднее, и этот холод был честнее: он не давил изнутри, он просто кусал кожу. Кварц поднялся по низкой лестнице, где металл ступеней был истёрт до блеска сотнями сапог, и услышал характерное гудение аппаратуры – ровное, как белый шум, который так любили выдавать рации, когда в эфире становилось пусто.

Толстый стоял у экранов. Два монитора, тепловизорный вывод, какие-то полосы сигналов, отметки, цифры. Он смотрел в них так, как смотрят в щель двери, когда ждут удар. Лицо у него было спокойным, но не расслабленным. Спокойствие Толстого всегда было как камень: тяжёлое и неподвижное. Он не суетился. Он экономил всё – движения, слова, дыхание.

Через каждые несколько минут Толстый выходил под навес – просто открывал дверь, шагал на холод, подставлял лицо ветру и снегу, поднимал бинокль и смотрел туда же, куда смотрели приборы. Словно проверял, не врёт ли мир. Словно подозревал технику в заговоре с пустотой.

Он вернулся как раз в тот момент, когда Кварц подошёл. С биноклем в руке, с крупными хлопьями снега на плечах, он стряхнул их одним движением, как будто это была не зима, а пыль. Не глядя на Кварца, прошёл к столу и снова уткнулся в экраны.

– Сержант не выходил на связь? – спросил Кварц.

Толстый не повернул головы.

– Да тут связь последние пару дней сильно козлит, – сказал он ровно. – А ты так переживаешь за него, что уснуть не можешь?

Кварц фыркнул, будто хотел поддержать тон.

– Я не могу уснуть, потому что не с кем спать.

Толстый коротко хмыкнул – не смех, а знак «слышал».

– Не могу не согласиться. Но а чё приперся-то?

– Вообще-то тебя менять, – сказал Кварц. – Но если ты не устал, я с удовольствием приму в дар твоё время отдыха.

Толстый наконец обернулся. Медленно, тяжело, будто разворачивал не шею, а всю реальность вместе с ней. Его взгляд был внимательный, без злости, но с тем самым прищуром, который появляется у людей, когда они видят что-то не то.

– С тобой всё в порядке?

Кварц замер. Вопрос показался ему странным не по смыслу, а по месту. Здесь, в опорнике, слово «в порядке» звучало как шутка, которую никто не должен был произносить всерьёз. Он хотел ответить сразу, но вместо этого почувствовал паузу – как провал между мыслями. Он посмотрел на Толстого и не понял, чего тот ждёт. Ответа? Подтверждения? Признания?

Кварц промолчал. Не потому что хотел драму. Потому что не знал, с какой стороны подойти к слову «порядок», если само нахождение здесь уже было «не в порядке».

Толстый не выдержал паузы.

– Я тебя сменил вечером, – сказал он. – И меня меняет Сидр. Ты уже отстоял смену. Спать иди.

Кварц моргнул. Один раз. Второй. Внутри что-то неприятно щёлкнуло, как выключатель в пустой комнате.

– Что значит «я уже…» – начал он, но голос сел на полуслове.

Он попытался вспомнить вечер. Вечер был. Вечер был длинный, вязкий, как обычно. Он помнил, как сидел на наре, как слушал разговоры, как кто-то ругался на проводку. Он помнил куски. Но пост… смена… стоял ли он? Или думал, что стоял? И если думал – почему так уверенно?

«Повторяющиеся дни в замкнутом пространстве», – сказал он себе почти автоматически, как Ветеринар говорил «усталость» и «мозг дорисовывает». Десять дней. Всего десять. Но дни здесь действительно были похожи друг на друга, как доски в блиндаже. И если ты однажды перепутаешь, где вчера, где сегодня – никто не заметит. Потому что вчера пахнет так же, как сегодня. И страх – тоже.

Сзади раздались шаги. В коридоре появился Ветеринар, и в его лице было что-то непривычное – явный, почти живой позитив, будто он принёс с собой кусочек нормального мира. Он поднялся на пост, оглядел их и сказал:

– Чё вы тут мутите уже?

Толстый, не меняя тона, кивнул на экраны.

– Ждём, когда ты придёшь меня менять.

Кварц почувствовал, как внутри поднимается тонкая волна холода. Он сам не понял, почему именно эта фраза ударила сильнее всего.

– Подожди, – сказал он и заставил себя говорить легко. – А тебя не Сидр менять собирался?

Толстый резко перестал щёлкать взглядом по экранам. На секунду он стал очень серьёзным – как человек, который услышал не вопрос, а диагноз.

– Я же тебе говорил, что Ветеринар меня должен менять, – сказал он медленно, отчётливо. – Спать иди. А то вообще уже крыша у тебя едет.

Слова прозвучали грубо, но без ненависти. Скорее как предупреждение. Как последнее предупреждение перед тем, как тебя перестанут воспринимать всерьёз.

Кварц сделал то, что умели делать здесь все: надел правильную маску. Он усмехнулся, махнул рукой, будто разговор был обычный, бытовой, и сказал:

– Да ну вас нахер.

Он развернулся и пошёл вниз по лестнице, обратно в коридоры. Спина держалась ровно. Шаги звучали уверенно. Внутри же всё было как после короткого удара по броне: гул, дрожь, ощущение, что реальность на секунду моргнула.

Он достал телефон, быстро открыл заметки и набрал:

«Я начинаю терять связь с реальностью. Возможно, надо мной просто стебутся – развлечений здесь не особо много. Или…»

Пальцы замерли над клавиатурой. Последнее слово просилось само, как грязь под ноготь: «или». Или что? Или не стебутся. Или это не усталость. Или здесь действительно что-то…

Кварц резко удалил «или». Полностью. Стер до точки. Потом ещё раз прочитал и пробормотал самому себе:

– Какое нахер «или»?

Он убрал телефон, но ощущение осталось. Не мысль – ощущение. Что он пытается удержаться за край стола, а стола уже нет, только воздух. И этот воздух давит.

У входа в блиндаж стоял Журавлик. Курил. Сигарета у него была почти до фильтра, пальцы – красные от холода, а дым поднимался вверх и тут же расплющивался о бетонный потолок, будто и дыму здесь некуда уходить. Журавлик выглядел усталым. Худой, высокий, с чёлкой из-под шапки, он стоял так, как стоят люди, которым хочется быть невидимыми, но они всё равно на виду.

Кварц остановился рядом, будто просто мимоходом, и спросил:

– Ты ничего не замечаешь необычного?

Журавлик затянулся, выдохнул дым и посмотрел куда-то в сторону, не на Кварца, а через него.

– Нахождение здесь – это уже противоестественно, – сказал он спокойно. И в этой спокойности было больше страха, чем в любой панике.

Кварц хотел сказать ещё что-то. Хотел попросить: «Скажи, что я не один это вижу». Хотел услышать: «Да, было». Но вместо этого он почувствовал, как в горле застревает сухой комок. Слова не шли. Он только кивнул, будто согласился с очевидным, и пошёл дальше.

Коридор снова принял его в себя. Шаги отдавались глухо, лампочки отмечали путь, стены пахли сыростью и чужими руками. Кварц поймал себя на том, что считает повороты, как будто это могло быть спасением: первый, второй, третий… Но на третьем он вдруг задумался: а сколько было вчера? Тоже три? Или четыре? Он остановился, послушал тишину и почувствовал, что тишина слушает его в ответ.

Он ускорил шаг.

В это же время снаружи, в другом мире, где ветер был настоящим хозяином, а снег – не декорацией, а стеной, Сержант и Кореш пробирались обратно к опорнику.

Метель не прекращалась. Она не «шла» – она работала. Как машина. Как белый пресс, который медленно и безразлично давит всё живое. Снег бил в лицо мелкими иглами, лез под воротник, в рукава, в щели между перчаткой и кожей. Дышать было тяжело: воздух был холодный и сухой, он резал горло. Каждый вдох казался отдельным усилием.

Они шли по перемётам, проваливаясь по колено, иногда по бедро. Сержант шёл впереди, как всегда: не потому что ему нравилось быть первым, а потому что он умел держать направление даже тогда, когда направление исчезало. Он двигался короткими шагами, экономно, проверяя землю ногой, как будто под снегом могла быть не только грязь и лёд, но и пустота. Кореш шёл следом, иногда наступая в его следы, иногда сбиваясь, потому что снег сбивал не только ноги, но и мысль.

Дом, в котором они ночевали, уже остался где-то позади. Заброшенный, покосившийся, с тёплой печью, которая не должна была быть тёплой. Сержант не хотел думать о нём. Но в голове всё равно всплывала картинка: тёмный угол, тёплая кирпичная кладка, запах дыма. Тепло, которое не принадлежало этому месту.

Кореш догнал его на очередном подъёме, перекрикивая ветер. Голос его был хриплый, но живой – и именно эта живость цеплялась за Сержанта, как напоминание: пока Кореш говорит – он ещё здесь.

– Сержант! – крикнул Кореш, и метель съела половину слова. – Меня никак не попустит… Так кто же топил печь в том доме?!

Сержант не остановился. Он только поднял руку, показывая: «Не сбивайся», и ответил так же через ветер, коротко, как команду:

– Я меньше всего хотел бы их встретить!

Кореш нагнулся, чтобы не словить снег в лицо, и снова крикнул, уже ближе:

– Может, местные возвращаются?!

Сержант повернул голову на секунду, и Кореш увидел его взгляд – уставший, злой, очень трезвый.

– Давай дойдём до опорника, – прокричал Сержант. – И там спокойно всё обсудим!

«Спокойно», – подумал Кореш и почти засмеялся, но смех задохнулся в горле. Здесь слово «спокойно» было как мечта, которую произносят, чтобы не сойти с ума.

Они шли дальше. Посадка была близко – тёмные полосы деревьев угадывались сквозь белую стену. Сержант держал направление по памяти и по телу, как будто внутри него был компас. Кореш держался за его следы, за его силуэт, за звук его шагов. В такие моменты человек становится не личностью, а функцией: идти, не упасть, дышать, не остановиться.

Когда они вышли к зоне видимости опорника, ветер на секунду будто сменил угол. Снег пошёл чуть иначе, и сквозь метель проступили земляные насыпи, мешки, тёмные входы. Опорник был как рана в земле: не красивый, не героический – просто вдавленный, спрятанный, живой.

Сержант остановился на секунду, чтобы убедиться. Потом сказал, уже почти спокойно:

– Почти пришли. Скоро тебе будет горячий завтрак.

Кореш попытался шутить, потому что шутка – это тоже способ дышать.

– Лишь бы не кошачий.

Сержант коротко хмыкнул. В этом хмыке было не веселье, а признание: да, шутка нужна. Потому что иначе в голове снова всплывёт печь. Тёплая печь в пустом доме.

Они спустились к входу. Внутри опорника воздух был теплее, но это тепло не успокаивало. Оно обнимало, как крышка. Сержант первым нырнул в проход, стряхнул снег с плеч, и на секунду ему показалось, что он слышит… нет, не шаги. Не голоса. Просто присутствие. Как будто опорник, этот бетонный зверь, заметил их и теперь переваривает обратно.

Кореш вошёл следом, закрывая за собой дверцу, и шум ветра сразу стал глуше. Снаружи метель продолжалась, но внутри была другая погода – тесная, тёплая, пахнущая дымом и людьми.

– Вот, – сказал Кореш, тяжело дыша. – Дошли. Теперь можно спокойно обсудить, кто топил печь.

Сержант посмотрел на него. Долго. Внимательно. Так смотрят не на вопрос, а на человека, который этот вопрос задаёт.

– Можно, – сказал он наконец. – Только сначала ты поешь. Потом поспишь. Потом мы поговорим.

Кореш кивнул. Он хотел сказать: «Я не усну». Хотел сказать: «Мне будет сниться эта печь». Но промолчал. Потому что в опорнике слова иногда становились реальностью быстрее, чем ты успевал их вернуть обратно.

Они пошли по коридору. И здесь, в тёплой тесноте, Кореш вдруг поймал себя на странной мысли: он не мог точно вспомнить, сколько времени они шли от дома до опорника. Час? Два? Ему казалось, что долго. Но тело говорило: не так уж. И это несовпадение стало неприятным. Не страшным криком – тихим зудом под кожей.

Сержант шёл впереди. Уверенно. Как будто ничего не изменилось. Как будто он просто выполняет задачу: довести человека до точки. Просто довести. Не думать, что будет дальше. Не смотреть на небо дольше секунды. Не останавливаться.

И всё же, проходя мимо одной из ниш, Сержант задержался на долю секунды. Его взгляд упал на стену, на угол, на мокрое пятно, которое могло быть просто влагой. Он помнил этот угол. Он помнил, что вчера здесь не было пятна. Или было? Он не был уверен. И эта неуверенность была хуже любого ответа про печь.

Кореш этого не заметил. Он был слишком занят тем, чтобы просто стоять на ногах.

Сержант снова пошёл. Снова стал тем, кем он был всегда: человеком, который не задаёт лишних вопросов вслух. Потому что если задать – придётся услышать ответ. А ответ здесь иногда звучит не словами.

В глубине опорника, за ещё одним поворотом, где лампочка моргала чуть чаще обычного, Кварц шёл навстречу им – и на секунду Сержанту показалось, что Кварц выглядит так, будто уже видел их сегодня. Не «представлял» – видел. И Кварц, проходя мимо, на долю секунды задержал взгляд на Сержанте, как будто хотел спросить: «Ты выходил на связь?» Но не спросил. Только сжал губы и прошёл дальше.

Кореш обернулся ему вслед.

– Он чё такой? – прошептал он.

Сержант не ответил сразу. Он слушал тишину. Слушал, как где-то капает вода. Как где-то гудит генератор. Как где-то шуршит кабель. Опорник жил своей жизнью.

– Устал, – сказал Сержант наконец. – Мы все устали.

И это было правдой. Половиной правды. Той половиной, за которую можно держаться.

Они дошли до блиндажа. Внутри пахло едой, дымом и мокрыми носками. Скорпион где-то ругался на крючки и полки. Кто-то смеялся коротко и резко. Жизнь была здесь – тяжёлая, грязная, живая.

Сержант снял перчатки, потряс руками, будто сбрасывал не холод, а мысли. Кореш сел на нары и выдохнул так, словно только сейчас позволил себе быть живым.

– Сержант, – сказал он тихо, уже без ветра. – А если… ну… если мы утром выйдем… и опять будет день, который уже был?

Сержант посмотрел на него. И на секунду в его глазах мелькнуло то, что он обычно прятал: не страх, а усталое знание, что такие вопросы не появляются просто так.

– Тогда будем действовать по обстановке, – сказал он наконец. – Как всегда.

Кореш кивнул. А внутри у него шевельнулось неприятное ощущение: «как всегда» здесь уже не означало «надёжно». Оно означало только одно: мы будем делать вид, что всё нормально, пока не станет невозможно делать вид.

И где-то в глубине опорника щёлкнули часы. Не громко. Не страшно. Просто щёлкнули – и этот звук почему-то прозвучал так, будто кто-то сделал отметку.

Как будто кто-то ведёт записи. Точнее, чем они.

Г

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.