Андрей Букреев
Грязная брага теней

Глава 1. У трёх углей.

Города, как и люди, не забывают войну. Они просто учатся шуметь громче.

Верея орала мне в уши. После ватной тишины передовой, где каждый шорох мог быть последним, городская суета била по нервам. Скрежет железных ободов о булыжник, визгливые крики чаек над каналом, лай собак – всё это сливалось в канонаду, от которой хотелось забиться в щель.

В какой-то момент прямо за спиной с грохотом обрушилась стопка пустых железных поддонов, соскользнувших с телеги кузаря. Лязг. Резкий, вспарывающий воздух.

Прежде чем я успел осознать, что я на окраине мирного города, а не в грязи под Ольховкой, ноги сработали сами. Я резко пригнулся, вжимая голову в плечи и ныряя под ближайший козырек лавки. Показалось, что сейчас над головой распорется небо и прямо в меня прилетит тяжелый снаряд баллисты степняков.

Я замер на пару мгновений, вцепившись пальцами в облупившееся дерево прилавка. Мимо прошли двое мещан, брезгливо огибая «пьяного солдата». Возница-кузарь лишь лениво выругался, поднимая поддоны. Для них это был просто шум. Для меня – вестник смерти, который на этот раз промахнулся.

Вечная война кончилась – для меня. Десять зим рекрутской каторги. И вот я полз обратно в Верею. Шагал по пыльным булыжникам мостовой, влача лёгкий мешок с пожитками и тяжёлую тишину в голове. Из всех парней, кого я знал с детства, Вечная не оставила в живых никого. В кармане медяков – на неделю хмеля и тревожных снов. Последнее жалованье.

Я чувствовал на себе косые взгляды: мещане в чистых кафтанах брезгливо подбирали полы, завидев мои заношенные сапоги и пустой, выгоревший взгляд. Одна баба, торговавшая кислым сбитнем, завидев меня, инстинктивно прижала к себе сына, закрывая ему глаза ладонью. Ребёнок испуганно замер, выглядывая из-за её юбки, словно я был не человеком, а живым мертвецом, принёсшим на подошвах пепел войны. Я не винил их. В моих глазах они видели ту Верею, о которой хотели забыть – город, который кормит передовую своими сыновьями.

С севера столица встретила меня как старая шлюха: раскинула объятия, от которых воротит. В нос ударила вонь сточных канав. Гарь от кузарских наковален, шум, суета, крики, удары молотов в мастерских. Дым проникал в нос и оседал сажей на языке. Я сплюнул на мостовую.

Дорога через Ржавец петляла, фабрики чадили, словно раны, не зажившие после бунта. Тут я родился, в той самой гари, где отец ковал у горна, а мать шила рубахи для артелей. Поэтому мы не сдохли с голоду. Бунт забрал их – толпа швырнула куль с песком в стражу, стража ответила шквалом стрел. Я уцелел, спрятавшись в кадке с мусором, с тех пор ненавижу толпу: она пахнет потом и ненавистью. Ржавец нисколько не изменился: ветхие трубы бьют паром. Кузари молотят по железу, и эхо отдаётся в груди. Бум-бум-бум.

У покосившегося прилавка с требухой разыгрывался привычный городской спектакль. Высокая вирья в облегающем шёлковом платье и с серебряными колокольчиками в волосах, нарочито громко смеясь, томно опёрлась о прилавок. Она смерила своими широко распахнутыми зелёными глазами толстого купца. Поправила сползающий вырез платья.

– Может, сделаешь скидку, силач? – её голос звенел, как стеклянный ветер. – Для такой одинокой девушки?

Растяпа, красный от натуги и хмеля, заурчал что-то в ответ, а в это время двое гривцев, юрких, как ящерицы, уже обчищали его же телегу, стоящую в двух шагах. Один прикрывал другого, ловко срезая кожаный мешок с инструментами… С поразительной слаженностью они вытащили окорок и моток пеньки, растворившись в переулке быстрее, чем вирья успела послать купцу последний воздушный поцелуй. Я прошёл мимо, усмехнувшись про себя.

Мой путь лежал к набережной Змеевицы. Шагая по мостовой, я наблюдал за тучными бородатыми карликами, снующими вокруг. Кто-то нёс ящик с инструментами, кто-то чинил петли амбара, кто-то грузил товар в телегу, но все – громко переругивались своими лаящими голосами. У одного на шее болтался медальон с треснувшим глазом – артели «Молот и Трещина». Говорят, они уже много лет копают подземный ход под… Я влетел во что-то твёрдое и низкое. «Куда прёшь, дылда?!» – просипел у меня под локтем тучный кузарь. Чертыхаясь и поправляя пыльную куртку, он засеменил в цех. Я посмотрел ему вслед. Кузари расплодились, как сажа в горне: десять зим назад редкость, нынче улицы ими кишат. И диковина теперь здесь я – человек без молота (зато всегда с ножом). Малые племена, мать их. Через пятьдесят зим их тут будет большинство.

В лицо пахнул влажный воздух. О, вот и Змеевица. Направляясь вдоль реки к таверне, я шёл мимо торговых рядов. Шум рынка, крики чаек, пикирующих над водой, пёстрые товары, смешение рас и красок. Поющие вирьи в цветастых тряпках и серебряных украшениях. Лавки людей, где торгуют всем, от гвоздей до снов. Прилавки морочи, уставленные свежим мясом – кровь ещё не успела засохнуть. А под ногами снуют гривцы, готовые утащить всё, что плохо лежит. И все они ненавидят друг друга. Но ещё больше ненавидят тех, кто не такой, как они… Я опустил руку в карман с монетами – так не украдут. Люди здесь для этого и нужны – чтобы держать кошель и отвечать за всё, что пойдёт не так.

Продравшись сквозь толпу, где каждый толкался локтями, как будто его жизнь зависела от того, кто первый доберётся до гнилых яблок, я наконец увидел вывеску «У трёх углей». Таверна выглядела так, будто её сложили из обломков других зданий – криво, но крепко. Как и всё в этом городе. Когда я подошёл ближе, мой взгляд споткнулся о неё. У самого входа, прислонившись к облупленной стене, стояла девка. Дешевый атлас платья лоснился, переливаясь в свете чадящего факела. Этот цвет был здесь лишним, больным, словно содранная кожа. Девка лениво мазнула по мне взглядом и отвернулась.

«У трёх углей» – таверна ничем не примечательная, если не считать её расположения. На стыке трёх районов – торгового юга, промышленного севера и нищего востока – она бурлит, как кипящий котёл. Здесь пьют кузари после смены, вирьи шепчутся в углу о своих интригах, а морочи дерутся за столы. И все они знают: если тебе нужно что-то спрятать или кого-то найти, начинай с этой дыры. А мои планы на ближайшие недели просты: выспаться, напиться до потери памяти и, если хватит сил, найти работу. Когда протрезвею. Если протрезвею.

Я машинально проверил нож на поясе, толкнул скрипящую дверь и вошел. Огляделся. Две двери, кроме входной. Одна на кухню, вторая на лестницу, к номерам. Окна слишком высоко, чтобы выпрыгнуть. Выглядит как хорошее место для засады.

Внутри кисловатый запах браги смешивался с ароматом подгоревшего мяса. Крики громил морочи за игрой в кости, певучий шепот вирьев. В дальнем углу зала истеричная перепалка. Один из гривцев, худой, как палка, без остановки бормотал: «Всё уже было, всё повторится». Либо сумасшедший, либо пророк. Этот – сумасшедший. Треугольный зал, три очага, на дальней стене висел выцветший гобелен с охотой на вепря. Угли тлели, отбрасывая тени.

Мавра стояла за стойкой – полная, как бочка, сажень в плечах, с румяным лицом и косами, заправленными за грязный фартук. На левой руке не хватало двух пальцев – мизинца и безымянного. Старая история. Она увидела меня и ухмыльнулась, скривив обветренные губы.

– Горша! Голубчик! Ты смотри-ка, живой. Видать, даже смерть побрезговала твоей кислой рожей, – загремела она, хлопнув ладонью по стойке, от чего чарки подпрыгнули. – Война тебя не сломала? Или сломала, а потом криво починила?

Мавра знала, куда бить. Не в лицо – в воспоминания.

– Криво, Мавра. Очень криво.

Поразительная память на лица. Я захаживал сюда больше десяти зим назад. С моими друзьями. Теми, кого пожрала война. Я кивнул, сбросив котомку на пол – она брякнула пустой флягой. Мы знали друг друга с тех пор, когда я был щенком из Ржавца, а она – официанткой. Теперь она правила этой дырой.

– Номер под крышей, Мавра, – сказал я, роясь в кармане. Монеты звякнули на ладони, я быстро пересчитал (ровно на неделю, если экономить.) – Самый дешёвый. С видом на реку, чтоб утопленники шептали колыбельные.

Она фыркнула, наливая мне чарку. Сдула пену, не отрывая от меня взгляд.

– Вид на Змеевицу? Два куна в неделю. И не жалуйся, голубчик, когда крысы ночью придут погреться.

Мавра отпила из моей кружки и поставила её передо мной.

– Война? Ха! Она никуда не делась, голубчик. Просто теперь стреляют в спину, а не в лицо. Садись. Пей за возвращение.

Я взял чарку – дерево липкое и тёплое. И всё же это столичное пойло. Не та дрянь, что пьют в казармах, а настоящая верейская брага – крепкая, как удавка, и сладкая, как обещание, которое не сдержат. Представь: тебя вешают. Петля затягивается, воздуха нет. Ты просыпаешься в тёплой постели – понимаешь, что это был сон. Эйфория? Помножь на десять – получишь эффект верейской браги. Она не пьянит. Она делает тебя другим. Потом возвращает обратно – с процентами. И ты снова пьёшь.

Зал гудел. Громила морочь в углу жевал кусок мяса, рыча на гривца с игральной костью.

– Бросай уже, крыса!

Восток и север раздражали друг друга. Так было всегда. Крики с улицы – мясные ряды орали о "свежей туше клыкастой". Я подумал, что когда колешь свинью – почти тоже самое, как человека. Только свинья не кричит «мама!».

Я поднял чарку. "За павших", – подумал я. Сделал глоток. Алкоголь обжёг горло, как воспоминание: усталые лица друзей, топоры морочи в авангарде, шквал стрел, накрывавший наши укрытия каждую ночь. Я пью за них. Пью, чтобы забыть. Они мертвы, чтобы я жил и помнил. Насмешка богов.

Мавра налила вторую. Поправила медальон на шее.

– За живых, голубчик, чтоб не завидовали мёртвым.

Я усмехнулся. Есть чему завидовать. Боги вернули меня в эту дыру, чтобы напомнить, почему её покинули. Гвалт, интриги, насилие и безысходность. Опричники Ярополка рыщут по улицам, подобно голодным собакам. Горисвет в "Доме камня" ждёт тех, кого эти собаки к нему притащат. «Невиновных нет, есть те, кого ещё не пытали».

Я сел в тени у стены: здесь дым маскирует лицо, а уши ловят шепот. Разглядывал людей в зале. Слушал треск огня.

У стены напротив сидел ветеран. Рубаха в бурых пятнах от Вечной, медальон на шее – «За отвагу». Отвагу дают, когда командование сплоховало, а тебе велят тушить пожар собой. Он сидел, прислонившись к стене, глаза закрыты, пальцы дёргались, будто всё ещё держал оружие.

Он открыл глаза, взял кружку, отпил. Наши взгляды встретились. Ветеран со стуком опустил чарку, поднял руку – показал мне какой-то жест. Я бы с лёгкостью понял, не будь тут темно и не трясись его рука со скрюченными пальцами. Жест повторился дважды, будто он пытался справиться с параличом. Он смотрел на меня ещё мгновение, словно пытаясь вложить смысл в мой череп силой воли, потом закрыл глаза. Я уже подумывал подсесть, сверить шрамы, но меня опередила девка.

Девка скользнула к его столу – тощая, быстрая, волосы сплетены в копну мелких косичек. Полукровка: высокие скулы вирьев, глаза немного раскосые, карие, людские, с янтарным отливом. Села так, чтобы вояка видел её силуэт на фоне света очага. Она шептала что-то под нос – сбивчиво, быстро, как заклинание от неудачи.

Я напряг слух. "Раз – скользну, и враг не видит, два – шагну, беда не выйдет, три – дыхну, и тень со мной…" Движения девчонки были отточены до автоматизма: пальцы острые и цепкие, скользнули по грубой коже ремня. Лезвие, выпорхнувшее из ладони, блеснуло лишь на секунду. Миг – и кошель у неё в руке. Работа мастера.

Вояка не шевельнулся, только голова качнулась назад, стукнувшись о стену с глухим стуком. Девка встрепенулась, её пальцы замерли на пряжке плаща. "Четыре – путь держу прямой…" – её взгляд метнулся на меня.

Она замолкла, увидев, что я за ней наблюдаю. Мы замерли на секунду – немая дуэль в гуле зала. Я понял, что у меня есть выбор: крикнуть «Вор!» и получить благодарность от ветерана и хозяйки таверны. Или промолчать и получить рычаг давления. Я выбрал второе. Она отвела глаза, судорожно впихнула срезанный с ремня кошель за пазуху и бросила взгляд на дверь. Вздохнула. Мимо меня к двери не пройти.

В этот миг голова ветерана откинулась. Взгляд остекленел, уставился в потолок. Ни одного вздоха. Смерть. Я видел такой взгляд сотни раз. Что-то сжалось в груди – знакомое, тяжёлое. Ещё один не дожил до мира. В голове щёлкнуло: шантаж – дело мелкое. Найду убийцу на глазах у всех – это репутация. А ещё – шанс убедиться, что в этот раз не ошибусь. Девка подсела, срезала кошель, он умер. Как она убила? Убила ли она? Кольнула боль – воспоминание о поспешном выводе на войне. На этот раз без суеты. Я медленно поднялся, закрывая девке путь к выходу.

– Эй, – сказал я тихо. – Похоже, ты влипла.

Я кивнул на стул напротив. Она пошла ко мне, опустив плечи. Её пальцы дрожали – не от страха, от ярости. Я приготовился. Воры не сдаются просто так. Они либо бегут, либо кусаются. Эта выглядела такой, что кусается. Она села напротив, опустив глаза и шмыгнув носом.

– Слушай, птаха. Сиди смирно. Ты по уши в дерьме. Я твой единственный шанс выйти отсюда на своих.

– Да пошёл ты, – она сверкнула глазами. – Думаешь, из-за пары медяков готова с тобой дела иметь? – Достала кошель из-за пазухи и швырнула на стол. – Медяшки! Даже на выпивку не хватит!

Пока она шипела, ветеран посинел. Глаза распахнулись – будто увидел богов и разочаровался. Изо рта пошла пена. Тело обмякло. Он упал. Зал замер, как перед битвой, потом взорвался. Крики, стулья повалились, мороч рыкнул, вскочив. Вирья отпрянула, платье зашуршало змеиной чешуёй. Мавра вылетела из-за стойки, кулаки сжались.

– Голубчики, зовите стражу! – Ей было о чём волноваться: кто захочет пить в таверне, где убивают клиентов? В Верее репутация – это всё.

Мой взгляд вернулся к девке. Она застыла, потёрла ладонью о бедро – стирала невидимую грязь. Её эмоции не казались игрой. Но не пойлом же он подавился. Чему она удивляется? Что яд подействовал быстро? Я видел – в чарку она ему ничего не сыпала. Или ужалила заранее и ждала, пока дурман подействует? Тогда откуда ужас в глазах?

Как-то мне пришлось принять непростое решение, выбирать из двух зол. Тогда я поторопился и погибли невинные. Может быть, поэтому сейчас я не хочу спешить. Надо разобраться, кто убил ветерана, без спешки. А ситуация эта мне точно не во вред. Деньги убитого теперь все мои. Надеюсь, ещё на несколько дней платы за эту дыру там наберётся. Я улыбнулся и крепко взял за запястье девку.

– Мавра! Я был следопытом в дозоре. Найду убийцу.

– Голубчик, ты меня знаешь. В долгу не останусь! – Мавра поправила фартук и окинула взглядом толпу зевак.

– Хозяйка, если этот упырь не удавит меня к утру, – подала голос девка, – я назову того, кто выносит у тебя со двора окорока ночью. Не ему назову, тебе!

Мавра оценивала, кто сбежал, не заплатив. Слова девчонки она проигнорировала – в Верее все врут, это правило номер один. Я встал, поднял мешок и выдернул девку из-за стола. Её запястье было тонким, как у птицы. Но когти, судя по всему, острые.

– Пойдём, потолкуем наедине. Я хочу разобраться без шума. – Толкнул воровку в спину, в сторону лестницы наверх.

Нас проводили сальными взглядами пройдохи у стены. В спину прилетели смешки. Я держал её за локоть, но у поворота на втором этаже ослабил хватку. Она крутанулась, локтём ударила в бок.

Её тело выгнулось, как пружина. Из рукава в ладонь скользнуло лезвие – метнулось к моему плечу. Быстрый удар, точный. Я отбил её запястье, выворачивая руку. Она не отступила, навалилась всем весом, пытаясь дотянуться до горла свободной рукой. Шипела, как змея. Я был тяжелее и опытнее. Развернул её, впечатал спиной в стену – из неё вышибло дух. Нож звякнул на ступени.

– Я не хотел тебя калечить, но почти передумал, – прошипел я ей в самое ухо, чувствуя, как она мелко дрожит. Она оскалилась, в её глазах страх мешался с вызовом.

– Пошёл ты… – выдохнула она, но больше вырываться не пыталась.

Я поднял нож с пола.

– Хорошая сталь, – одобрительно сказал я, вкладывая его за пояс. – Жаль, с хозяйкой не повезло.

Я снова схватил её за запястье, на этот раз так сильно, что на бледной коже наверняка останутся синяки. Потащил дальше к своей конуре.

Мы поднялись на третий этаж таверны, я отпер ржавым ключом дверь и вошел в свою комнату.

Первый день после возвращения. Комната, дело и девка с ножом. Неплохой старт. Война научила меня одному: удача – это не более чем возможность, которую ты успел подобрать с земли, пока другие пялились в небо.

Глава 2. Долги.

Опыт – что факел за спиной. Освещает только пройденный путь.

Комната оказалась немногим хуже моих ожиданий: промозглая сырость, пропахшая рекой и старым деревом. Я провел ладонью по столу. Пыль, жир и въевшаяся за десятилетия копоть. Узор, вырезанный чьим-то ножом, изображал похабное признание в любви, перечеркнутое глубоким шрамом от топора. На краю стояла пустая бутыль от вина с этикеткой "Княжеский запас" – иронично для такого убогого жилища. Под кроватью что-то заскреблось – местная крыса проверяла, не принес ли новый жилец чего съестного. На кровати мятая лежанка, набитая соломой. Окно под потолком – узкое, как бойница, с видом на крыши и далёкий дым Ржавца.

Вот я и дома. Швырнул дорожный мешок в угол. Звякнула пряжка. Снял тяжёлый плащ и повесил на гвоздь у двери.

– Садись, – кивнул я на обшарпанный табурет у стола.

Она не двигалась, прижавшись спиной к двери. Её пальцы теребили край кожаного корсета, а взгляд метался по комнате, выискивая возможность для побега. Я часто видел такой взгляд у рекрутов перед первой битвой – паника, прикрытая бравадой. Я резко схватил её за локоть, подтаскивая к табурету. Надо было придать немного динамики нашему диалогу. Пальцы сжались, как капкан.

– Я сказал, садись, – толкнул на табурет, не разжимая пальцы.

Она плюхнулась на табурет, держась на краешке. Всё её тело дрожало, от сдерживаемого бешенства. Было видно, как пульсирует вена на шее. Я сел на кровать напротив. Пружины жалобно взвыли.

– Как звать? – в допросе нет ничего сложного, надо всего лишь не упустить ни одной детали. Я не сводил взгляда. Она молчала пару мгновений.

– Айка, – выдохнула она, срываясь на шёпот, не глядя на меня.

Избегающие зрительного контакта люди или сломлены или умны. И сломленной она не выглядела. Я наклонился вперёд. Дал ей несколько секунд тишины – пусть сама заполнит. Тишина в допросе иногда работает не хуже кулака: человек начинает слышать собственные мысли и пытаться навести в них порядок.

– Вот и славно, Айка. А теперь давай без глупостей. Ты убила солдата?

– Нет! – её голос сорвался на визг. Она сглотнула, пытаясь взять себя в руки. – Я… я только хотела стянуть кошель. А он… он сам умер!

“Только”. Слово, которое прячут, когда хотят, чтобы поверили.

– Сам? – я усмехнулся, наклоняясь ближе. Её дыхание участилось – страх или расчёт? – От избытка здоровья? В Верее такое редко случается.

Она дёрнулась на этой фразе. Не телом – мышцами лица. Словно её внутренне укололи.

– Что подсыпала в чарку? – спросил я так же спокойно, как спрашивают рецепт похлёбки.

– Ничего! – голос снова сорвался. – Я даже… я… клянусь Зорей… – пальцы метнулись к амулету на шее – серебряному листу клёна.

Её карие с янтарным отливом глаза широко распахнулись. В них читался неподдельный ужас. Фальши я не чуял. Но знал, что эти полукровки учатся лгать раньше, чем ходить. Хорошие актёры могут и не такое, а вирьи почти все – хорошие актёры.

Три зимы назад под Дубравкой мне довелось допрашивать вирью-лазутчика. Та тоже клялась Зорей, что просто заблудилась в лесу. Утром на её лежанке мы нашли только порванную верёвку. А ещё чуть позже один из нас узнал, что будет, если выпить воду, в которой размешали яд. С тех пор я знаю: вирьи врут даже когда молчат. Я медленно встал, давая ей прочувствовать тяжесть взгляда.

– Ты не прикасалась к выпивке, – повторил я её слова. – Хорошо. Тогда скажи: кто прикасался?

Она замерла. Её глаза быстро прошлись по комнате: стол, дверь, окно, кровать.

– Я не знаю, – сказала она и добавила с неожиданной злостью: – Я не нянька ему, солдат.

Вот она. Колкость. Значит, зверушка возвращает себе клыки, потому что поняла: писк не работает. Я кивнул, будто согласился.

– Верно. Ты не нянька. Ты – та, кто сидела рядом с будущим трупом. А в Верее очень любят простые истории. Девка рядом – девка виновата.

Она поморщилась. Кажется, ей не нравилось, что я называю её девкой.

– Ты думаешь, я боюсь толпы? – она вдруг подняла голову, и в янтаре её глаз вспыхнуло что-то дерзкое. – Я живу среди неё.

– Толпа ест тех, кто отличается – сказал я, многозначительно подняв бровь.

Она на секунду застыла. Потом улыбнулась – уже другой улыбкой: мягкой, вязкой, вирьей. Маска сменилась так легко, что стало неприятно. Как будто она просто повернула лицо другой стороной.

– А ты? – прошептала она, чуть наклоняясь вперёд. – Ты ведь тоже отличаешься. С запахом войны. С руками, которые знают, где у человека слабое место.

Она сказала это не как угрозу, а как комплимент. Комплименты, сказанные правильно, – это попытка взять тебя за горло нежностью.

Я не ответил и сделал полшага в сторону, убирая себя с её “линии” – пусть знает, что я считываю траектории.

– Ладно, допустим. Но кошель ты срезала, я видел. И не просто срезала: ты знала, что он там был. Откуда?

Она потупилась, замявшись. Почти наверняка притворно. Выпрямила плечи. Дыхание участилось. Взгляд блуждал по мне, выискивая слабые места.

– Я видела, как он поправлял ремень. Дёргал, будто проверял. Я подумала: у старого пса там кость.

– …понятно, что ты подумала, – сказал я и резко сменил темп. – Выворачивай карманы.

Она вздрогнула и, с демонстративной неохотой, вывернула карманы юбки. На стол полетели медяки, худой кошель ветерана, обрывок верёвки, засаленная игральная кость. Я не трогал ничего сразу – снова пауза. Пусть сама решит, что я “вижу”. Медленно протянул руку и пододвинул к себе кожаный мешочек. Не сводя с неё глаз, я развязал шнурок и вытряхнул содержимое на стол. Медяки звякнули тускло, высыпаясь на стол, будто и они устали. Горсть монет. Жалкая горсть.

– И где остальное?! – Я шагнул к ней, встал так близко, что видел, как вздрагивают её ноздри. – Кошелёк был тугим. И потяжелее на вид.

– Да там одни медяки! – она сказала слишком громко, будто кричала на собственный страх. – Клянусь!

– Я спрашиваю, где остальное? – повторил я.

Она выдохнула, и в этом выдохе было: “ладно, попробуем иначе”. Айка поднялась. Медленно. Как будто делала это не она, а сама комната двигалась к ней навстречу. Она оказалась на шаг ближе к двери – и ровно на таком расстоянии, чтобы мне пришлось выбирать: либо смотреть ей в глаза, либо контролировать выход.

Вдруг её выражение лица сменилось. Она подняла на меня глаза. Напряжение ушло, уступив место женскому обаянию, что сводит с ума тех, чей ум некрепок. Она встала, оказавшись в шаге от меня. И на шаг ближе к двери. Завела руки за спину. Демонстрирует уязвимость? Ха! Трюк, чтоб я клюнул наживку. Поза позволила мне разглядеть гибкий стан. Воровка провела языком по губам, они заблестели.

– Слушай, солдат… Зачем нам ссориться? Ты ведь не опричник. Я вижу, ты устал. Одинок. Мы можем… Я могу быть очень благодарной. – Её голос стал бархатным, с переливами.

Она говорила ласково, но слова подбирала как ключи: “не опричник”, “зачем ссориться”, “мы можем”. Это было почти смешно – если бы не работало на половине мужчин.

Она сделала шаг вперёд, почти касаясь меня. Запах дешёвых духов и чего-то дикого, лесного, ударил в нос. И я почувствовал, как мышцы потянуло. Тело на секунду вспомнило, что оно живое. Хмыкнул. Признаю, играть она умеет мастерски. Но за этой игрой слишком очевидный расчёт.

– Мы можем договориться, – прошептала она. – Я могу… быть очень благодарной.

Я выдержал паузу – такую, чтобы ей показалось, что я сомневаюсь.

– Благодарность… – повторил я, будто пробую на вкус слово. – Это как деньги, только хуже.

Её улыбка дрогнула.

– Спасибо за предложение, – я отступил, медленно оглядев её с ног до головы. – Но я не люблю, когда меня пытаются купить за обещания. Особенно когда мне врут в глаза. Допускаю, что ты не убийца. Но ты что-то утаиваешь. И скоро я пойму – что. Можешь не сомневаться.

Она снова сменила тактику – в третий раз за минуту: притворная откровенность. Плечи опустились, голос стал тише. Чуть склонила голову, позволяя пряди волос упасть на лицо, и посмотрела на меня снизу вверх – старый как мир трюк, призыв к защите.

– Одно маленькое обещание, – прошептала Айка, глядя в пол. – Вы не отдадите меня в Дом Камня. Тогда я скажу, кто пил с солдатом.

Я промолчал. Молчание – тоже обещание, если его вовремя проглотить. Её улыбка исчезла, сменившись гримасой презрения. В глазах мелькнула паника. Настоящая. Она судорожно сглотнула, её взгляд на долю секунды метнулся к щели между половицами, потом к окну под потолком. Лгала. Но о чём?

Внезапно снизу донёсся грохот, крики и тяжёлые, мерные шаги. Несколько пар сапог. Опричники. Потом – новый гвалт, и чей-то хриплый, яростный рёв, перекрывающий все остальные звуки.

– ГДЕ ОН?! ГДЕ УБИЙЦА ЧЕРВОНА?!

Чужое имя. Чужое горе. Вот, значит, как звали покойника. Слухи в Верее распространяются как дым и лезут везде. Теперь тут будет настоящий бедлам. Я рассчитывал обыскать девку, забрать себе всё ценное и спуститься осмотреть труп. Судя по гулу снизу, работать придётся в эпицентре дерьма и суматохи.

– Ни звука, – прошипел я, глядя на Айку. – Ни шага. Мы закончим с тобой позже.

Я вышел, запер дверь и спустился вниз. Зал замер. И было от чего: никто не хочет попасть под слепую вспышку ярости морочи. Вернее будет закончить жизнь только прыгнув в берлогу к медведю без оружия. В центре, раскинув мощные плечи, стоял здоровяк-морочь, с лицом, искажённым яростью. Его кулаки были сжаты так, что костяшки побелели.

– Он был последним! – Рычал он, обращаясь ко всему залу. – Последним, с кем я из этой адской мясорубки вылез! И его травит тут какая-то шваль!

Рядом, у стойки, стояли трое опричников в чёрных плащах. Старший, с оспинами на лице, смотрел на меня с холодным любопытством. Желудок свернулся в комок.

– Всё спокойно, голубчики, – прокричала Мавра, хватая здоровяка за рукав. – Вон Горша, он взялся найти убийцу! И найдёт!

– Горша? – Здоровяк повернулся ко мне, его взгляд, мутный от боли и гнева, впился. – Ты нашёл убивца Червона?

– Найду, – коротко ответил я.

– Будешь искать – я с тобой. Это мой долг чести. Я – Братила.

Вот же. Помощничек. Последнее, что мне сейчас нужно. Насмотрелся я на морочь на войне. Их тактика проста: если таран не сработал, надо просто разбежаться сильнее. Пушечное мясо, мать его.

– Девка, – от стены сделал шаг к свету очага опричник. – Очевидцы говорят, рядом с убитым крутилась. Где она?

– Истинного говорю, была подле убиенного молодуха – повторил показания один из помощников Мавры.

Все посмотрели на меня. Ложь пришла сама собой.

– Сбежала. В суматохе, наверное.

– Мы обыщем комнаты, – опричник двинулся к лестнице, его напарники – за ним.

Мавра протянула старшему связку ключей. Сердце упало. Они пойдут наверх. Откроют дверь. А там… А там Айка. И я буду выглядеть чертовски похожим на соучастника. Придётся либо драться с опричниками и этой горой мышц, либо сдать её первым и потерять единственную зацепку. Я мысленно прикинул шансы. Плохи. Пошёл за ними, готовясь в любой момент рвануть вперёд. Положил ладонь на рукоять ножа.

Опричники двигались так, что сразу было видно: мастера. Смотрели не на людей – на углы. Не на лица – на руки. Шли наверх не цепочкой “за старшим”, а так, как заходят в опасное место: один впереди с ключами, второй – на шаг сзади, третий – остался в проходе, чтобы контролировать лестницу и видеть весь коридор.

Первый с общей связкой ключей, шёл по коридору, поочередно проверяя комнаты. Настала очередь моей. Остановился на полшага раньше двери, будто прислушивался к самой тишине. Потом отпер. Дверь толкнул не ногой и не плечом – ладонью, резко, но контролируя угол.

– Внутрь, – коротко сказал он.

Старший, со следами оспы, сразу заметил мой мешок в углу и подошёл к нему без эмоций. Развязал ремни аккуратно, так, будто это не чужая вещь, а возможная ловушка. Вынул по одному: тряпки, мелочь, железо. Разложил на столе, чтобы видеть целиком.

Я смотрел на это, и внутри шевельнулось что-то темное, колючее. Каждая из этих вещей стоила мне куска души, а этот холеный пес лапал их. Кожаный свёрток со скальпелем и зажимами, походный нож, оселок, медная фляга, огниво.. Пальцами быстро прошёлся по швам мешка – искал тонкий предмет и пустоты. Поднял мой плащ с гвоздя, встряхнул, проверил ворот.

Его напарник в это время поднял матрас, прощупал солому, провёл ладонью по доскам под кроватью, потом – по ножкам, будто ожидал тайник в опоре. Простучал стену и даже провёл рукой по подоконнику, оценивая свежий холод: окно открывали недавно или давно. Обе ищейки работали молча и синхронно.

– Чисто, – бросил один из них, вытирая руки о штанины, будто мои вещи могли его испачкать.

Комната оказалась пуста. Они должны были заметить: два табурета у стола, один тёплый. Запах дешёвых духов ещё висел в воздухе. Но промолчали. Значит, либо сочли, что я просто приводил сюда шлюху, либо обменяются комментариями между собой, когда останутся наедине. Свежий сквозняк гулял из приоткрытого маленького оконца под самым потолком. Оно было крошечным, казалось, туда и подросток не пролезет. Но на подоконнике остался след от грязной подошвы.

Я подошёл и выглянул. Внизу – навозная куча. И никого. Ни трупа, ни следов падения. Она не прыгнула. Она, чёрт возьми, взобралась. По грубой каменной кладке, по водостоку – на крышу. И растворилась в тенях Вереи.

Я выдохнул, не осознавая, как долго я задерживал дыхание. Долго молчал. Опричник сплюнул на пол. Моя комната была последней на этаже.

– Обвела вокруг пальца, стерва! Внизу не выходила, в комнатах нет!

Братила, стоявший в дверях, мрачно уставился на меня.

– Значит, она и есть убийца, кабы нет! Найдём её – кости переломаю, сечёшь? – он сжал кулаки.

Взягляд Братилы был не только яростным – он был пустым. Такая пустота бывает у тех, кто уже потерял слишком много и держится только на долге.

Я молча смотрел в чёрный квадрат окна. Ловкая. Очень ловкая. И хитрая, как уличная кошка. Она не просто сбежала. Она меня обманула, оставив с носом и горстью медяков. И где-то при ней было то, что она так старательно скрывала. В мозгу всплыл образ: как она встала и завела руки за спину. Я думал она пытается расположить. Нет, она что-то прятала. Что-то плоское и небольшое, что легко зажать в кулаке. Я обернулся к опричникам и Братиле.

– Ничего, – сказал я тихо, пиная табурет под стол. – Никуда она не денется.

Братила хмыкнул и вышел вон, вслед за опричниками. Готов спорить: он не успокоится, пока его кто-то не отравит. Как Червона.

Первый день. И уже три долга: перед Маврой, перед этим громилой Братилой. И самый главный – перед этой ловкой воришкой, которая только что надо мной посмеялась. Я стряхнул ошметки глины с подоконника. Война и правда никогда не кончается. Она просто меняет поле боя.

Я закрыл дверь, прислонился к косяку и выдохнул. В тишине комнаты слышалось только бульканье воды в трубах да крики чаек над Змеевицей. Быстро проверил карманы плаща, висевшего на гвозде у двери, сумку. Всё на месте. Я улыбнулся в темноту. Повалился на кровать, не снимая сапог. Глаза сами закрывались, но в голове вертелись образы: скрюченные в непонятном жесте пальцы Червона, янтарные глаза Айки, плащи опричников, Братила, та шлюха в красном платье. Провалился в сон. Последнее, что я помнил, был звук шагов за дверью. Тихих, осторожных. Или это уже был сон?..

Глава 3. Две змеи.

В Верее у тебя только три пути: заплатить, молчать или заколоть. И только идиот выбирает просить.

Утро ворвалось в комнату с внезапностью клыкастой и бесцеремонно прервало мой сон. Это не время суток, а кара. Я разомкнул веки и тут же пожалел, что проснулся: иглы солнечного света вонзились в мозг. Ненавижу утро. Этот назойливый свет, который изобличает вчерашние промахи. В казарме было проще: полковой горнист выл о приближении смерти, и ты знал, что делать. А тут надо думать. Думать с похмелья, бр-р-р.

Я сел, тяжело вздохнул и потянулся. Суставы хрустнули, как сухая ветка под сапогом. Смахнул со стола на ладонь монеты, которые Айка забыла вчера. Медяшки на ладони казались холодными, как её прощальный взгляд. Она не просто ушла, она оставила мне плату за постой, как будто я был её последним клиентом в борделе. Пересчитал: несколько векшей и пара тусклых резан. Вздохнул. Медяшки, ничтожная горсть для голодного дня. Это не деньги. Это намёк на то, что придётся работать. Ссыпал в свой худой кошель. Дело. Надо раскопать это дело. Оно и накормит, и напоит, и, чёрт побери, хоть чем-то займёт голову, чтобы не возвращалась в Ольховку.

Мысли скакали как блохи: труп ветерана, беглая воришка, паника Мавры, обыск. Я знал, что опричники не любят, когда кто-то суёт нос в их дела. Для них каждый труп – повод показать силу. Для Горисвета – напомнить, кто владеет страхом. А для меня – способ убежать от воспоминаний о Вечной. Если я найду нитку, которая развяжет этот узел, то можно будет вырвать себе крупицу репутации и пару серебряников за расследование.

Снизу хлопнула дверь, и по лестнице прокатился глухой удар – будто кто-то уронил мешок с костями. Я замер, прислушался. Потом – второй удар, уже тише. Злое бормотание Мавры. Половицы скрипнули так, словно дом пытался о чём-то предупредить. Я нащупал сапог ногой, не глядя, и сел ровнее.

«Надо спуститься и осмотреть труп, пока Мавра не успела всё отмыть. А заодно опохмелиться. Брага развеет туман в голове», – я встал, накинул кожаный плащ, сунул за голенище сапога второй нож.

Вышел из комнаты, спустился по скрипучей лестнице на первый этаж. Таверна ещё не открылась для посетителей, но по залу, пропахшему вчерашним хаосом и табаком, уже двигались тени.

У стойки, напротив потухшего очага, сидел Братила. Он не спал в эту ночь – это было написано на его лице, налитом свинцовой усталостью, на безумных глазах, в которых всё ещё плавала ярость. В его руке, больше похожей на лапу медведя, был огромный, недоеденный кусок баранины. Я слышал, что у морочи нет привычки спать, если долг чести не оплачен.

– Ты хотя бы прилёг? – спросил я, подходя к стойке.

Братила отрицательно качнул головой. Его плечи казались ещё шире в утреннем полумраке.

– Не спалось. Я следил. Чтоб никто тут не топтал. Червон… он заслуживает, чтобы его похоронили по-человечески. И чтобы убийца ответила. Кости ей переломаю, сечёшь? Справедливость, она как кувалда. Знай-бей, пока не треснет!

Для него всё очень просто: была рядом – убийца. И точка.

– Ты думаешь, убийца – та девка?

– А кто ж ещё? – он сжал кулаки, костяшки побелели. – Шваль подлая, воровка! Сама прокололась! В Дом камня – и дело с концом!

Я посмотрел на Мавру, стоящую у окна. Она всегда излучала терпение, как каменная печь. Терпение, которое могло быть только у хозяйки грязного кабака. – Воровка – да. Убийца – не факт, – я поприветствовал Мавру кивком. – Чарку браги. Надо смочить горло.

Я подошёл к застывшему мёртвому солдату. Поза расслабленная, на полу – куча испражнений. Смерть – самый большой разоблачитель. Она срывает с человека все маски. Вчера – герой с медалью «За отвагу», сегодня – остывающая лужа на полу. Завтра – никто не вспомнит. Я наклонился и вдохнул воздух, уловил оттенок запаха горького миндаля. Посмотрел на посиневшие ногти.

– Его отравили, это не сердечный приступ.

Мавра всё это время стояла у окна и смотрела на улицу. Моя проницательность впечатления на неё не произвела. Увидев чёрные плащи, покачала головой, нервно оглядываясь на вход.

– Поздно, голубчики, – прошептала она.

В этот момент дверь с грохотом распахнулась, впустив в полумрак таверны сноп слепящего утреннего света и струю холодного воздуха. Внутрь, словно стая хищных собак, ввалились опричники в чёрных плащах. Впереди – сам Ярополк Тёмный. Его тело, чуть меньше сажени, заслонило дверной проем. Шрам, пересекающий обе губы, делал улыбку зловещей.

– Запечатать! – его голос ударил в тишину, как таран. – Никому не лезть! Дело закрыто.

Они действовали быстро и грубо. Двое огородили верёвками угол с трупом, остальные принялись сметать со стола всё подряд: объедки, крошки, окурки самосада. Любые возможные улики уничтожались на глазах, сгребаемые в мешок. Я шагнул вперёд.

– Я хочу осмотреть…

– Хватит! – Ярополк резко повернулся, и его серые глаза, как вода Змеевицы, впились в меня. – Убийца известна. Вирья-полукровка, воровка, которая сбежала. Это факт. – Он улыбнулся. – Дело закрыто, и точка. Мы ищем её, чтобы отчитаться перед князем. Никаких других версий. И ты, следопыт, лучше не суй свой нос туда, куда не надо. Если найдёшь девку – вяжи и тащи в Дом камня. Горисвет ждёт.

Его плащ взметнулся, захлестнув нас порывом затхлого воздуха. Дверь захлопнулась с таким грохотом, что дрогнули чарки на стойке. В таверне остались два опричника, перекладывающих труп на носилки. Подняв тело, они унесли его, вместе с мешком, в который смахивали всё со стола. Братила стоял у стены, сжав кулаки.

– Кабы нет! – прорычал морочь, раздувая ноздри. – Червон убит. Я чую ложь. Почему они спешат? Кумекай, Горша! Слабый скулит. Сильный действует. Сечёшь?!

Мавра поставила передо мной чарку браги. Склонилась над столом, накрыла моё предплечье полной, горячей рукой.

– Пей, голубчик, – шепнула она, пригнувшись. – И слушай. Горисвет ждёт девку. Они боятся, что эта воровка заговорит о том, что у Червона нашла, и тогда в Доме Камня окажется больше гостей. Опричники по всему городу ищут её, чтобы притащить в пыточную. Горисвет выбьет из неё признание, им нужна показательная казнь.

– Голубчик, – она наклонилась ещё ниже, и её губы едва шевельнулись у моего уха. – Червон мне доверял… Он напился позавчера и обмолвился, что у него очень ценная находка с собой…

Я посмотрел на Братилу, который ходил из угла в угол. Теперь я был уверен. Айка не убийца, она – ключ. Допил брагу. Горькая жидкость обожгла горло, похмелье отступило. Да, очень уж они спешили.

– Ладно, – я бросил на стол несколько векшей. – Мы найдём её. И во всём разберёмся.

Мы вышли на улицу, я зажмурился. Город встретил нас шквалом криков, запахов и красок. Солнце уже начало припекать, растапливая ночную грязь мостовой. Верея – это вечный похмельный стон. Если тебя здесь не стошнит, значит ты уже мёртв. Кругом все куда-то спешили: базарная лихорадка. Каждый здесь играл роль, которую ему навязали другие безумцы. Я ухмыльнулся: за мной молча следует Братила. Навязался в напарники. Что ж, если у меня будет стычка с опричниками, то кулаки бугая не помешают.

У соседнего дома баба торопливо смывала с крыльца грязь – слишком усердно, будто боялась, что пятна запомнят её лицо. Завидев нас, она отвернулась и стала тереть ещё яростнее. По улице прошёл патруль, разговоры стихли, как если бы кто-то задул свечи.

Пора собирать информацию. Первой точкой нашего маршрута стал «Скрипучий Якорь». Грязный, пропахший плесенью кабак, сколоченный из старых корабельных досок. К потолку над столами были прибиты рваные паруса. На стенах висели ржавые гарпуны. Пол из утоптанной земли – мокрый от пролитой браги. Запах – как в пасти у дохлой рыбы. Убежище для тех, кого Вечная прожевала и выплюнула. Внутри – хмурые, обветренные лица бывших солдат и матросов.

– Давно тут был Червон? – спросил я, небрежно бросая на стойку ногату в обмен на две порции сивухи, обращаясь к моряку. – Чем занимался?

– Рехнулся Червон твой, – хмыкнул беззубый моряк. – трепался про «княжеские тайны». Ему нужны были деньги. Много. Хотел свалить из Вереи. Дурью маялся.

– Пить за павших – признать, что ты слаб, – Братила одним махом опрокинул в себя огромную чарку сивухи, – а я пью, чтоб стать сильнее ихней смерти. – Он ударил кулаком по стойке.

Я допил сивуху и поставил чарку. В углу кабака сидел человек в потрёпанном плаще, лицо скрывала тень от капюшона. Увидел кисти его рук – шрамы от ожогов на пальцах. Такие получают те, кто работал у баллист. Он поднял глаза. Наши взгляды встретились на секунду. Он замер, потом медленно потянулся к поясу.

– Братила, – я не отрывал взгляда от незнакомца. – Готовься.

Незнакомец просто бросил на стол монету, встал и вышел. Слишком спокойно для случайности и поспешно для выпивохи.

– Кто это? – морочь напрягся.

– Не знаю. Но он меня узнал.

Затем – артель кузарей. Кузница Железоба была в Ржавце, где железо гнило так же быстро, как дерево. Мы зашли в кузницу, где покойный, бывало, перебивался. Здесь было жарко, как у жерла вулкана, воздух вибрировал от ударов молота. Клим Железоб, глава цеха, пожал плечами и махал молотом, не прекращая работать ради разговора с нами.

– Иногда работал у нас ваш Червон. Кое-как работал, как все люди. – Он плюнул в огонь. – По вечерам пил. – Кузнец фыркнул. – Долги, я слыхал, были, да не моё это дело.

– Люди – клей. – Глубокомысленно сказал я.

– Клей? – Братила наморщил лоб.

– Клей? – Повторил за бугаём кузарь и хмыкнул, вытирая ладони о фартук. – Лень у вас клей. Мы работаем, вы липнете. – Ничего весомого я от него так и не узнал.

Мы таскались по Верее уже весь день. С нулевым результатом. Торговые ряды, где гривцы не столько торгуют, сколько обманывают простаков. Злачные местечки Сумяти, где от приторного запаха вирьевых духов кружится голова. Ничего.

На перекрёстке торговец поспешно перевернул вывеску – со «Скупка» на «Чиним утварь». Краска ещё не высохла. Он поймал мой взгляд и виновато улыбнулся, как лжец, пойманный на мелочи.

Следующий на очереди – рынок «Тысяча Лжи», незаживающая язва на теле города. Место, где за пару медяков тебе продадут проклятье. Лавки с покосившимися вывесками. Гривцы, обвешанные дешёвыми безделушками, орали: «Лекарство от сглаза! Только сегодня – три ногаты за флакон счастья!». Запах сладковатой тухлятины. Бумажные листовки с объявлениями, прибитые к столбам. Вирьи, обвёрнутые в шёлк, шептали покупателям: «Это вода из священного источника…». Разноголосый обман, который в Верее называется «торговлей».

У рыбного ряда баба сплюнула под ноги вирье.

– Пой песенки, зверушка, – сказала сладко. – Пока зубов не выбили.

– Мои зубы остры, бабушка. – Вирья ответила улыбкой и пошла дальше. Паренёк поднял с дороги мелкий камешек. Подбросил и поймал – будто игра. Потом пустил его в спину вирье. Она не обернулась, ускорила шаг.

И тут Братила, молчавший весь день, решил выдать тираду.

– Глина!

– Что? – я остановился.

– Видал евоную подошву? – прорычал морочь, когда мы пересекали пыльный рынок. – Я смотрел. Глина. Не бурая, как тут. Жёлтая. Из-за реки. Вонючая болотная.

– И?

—Глина! – Братила указал толстым пальцем под ноги. – Глину знаю! Она была как в Заречье! Там болота, сечёшь? Жёлтая и вонючая! Не как здешняя! Он оттудова пришёл, кабы нет! Где дезертиры нычутся!

Я замер. Мелочь, но точная. Обувь. Я, следопыт, пропустил очевидную деталь, а этот бугай – нет.

– Верно. Глубокое Заречье, – я кивнул бугаю. – Ты молодец, Братила.

– Ты слишком много думаешь, – проворчал Братила. – Мысли – цепь. Свободный человек смотрит под ноги и бьёт кулаком. Хочу справедливости. Надо найти девку, да и замочить.

Кажется, он потратил недельный запас слов. Вскоре я понял: это не так. Братила, страшно довольный своей наблюдательностью, продолжил меня удивлять и забубнил стих, качая головой:

«Вода бежит, яд несёт.

Пока жив, Братила бьёт.

Червон умер, я живой.

К Духам Предков, за тобой.»

Два мальчишки играли в палачей: один изображал опричника, второй – связанную вирью. Они смеялись, пока третий не шикнул и не показал на чёрный плащ вдалеке. Игра тут же кончилась. Верёвку бросили в грязь.

Поиски не принесли пользы, но дали нам направление. Мы подошли к набережной Змеевицы. Повсюду развешаны листовки с портретом Айки. Нарисовано наспех, но узнаваемо: глаза, скулы, косички, медальон. Кольцо вокруг неё сжималось на глазах. Патрули опричников прочёсывали улицы. У торговых рядов бабы, похабно хихикая, обсуждали, как будут пытать «эту вирьевскую мразь». Её независимость и отчуждённость теперь оборачивались против – все смаковали, как Горисвет сломает высокомерную полукровку.

Я стоял у моста, куря самосад, и смотрел на мутные воды Змеевицы. И вдруг из-за груды пустых бочек, из самой тени, скользнул силуэт. Я молниеносно пригнулся к перилам моста, уклоняясь от возможного удара, и начал вытаскивать нож из сапога. Оказавшись на корточках, я увидел лицо, прикрываемое глухим капюшоном. И выпрямился, возвращая нож в ножны. Айка. Она была не просто бледной – прозрачной.

– Защити! – прошептала она, цепляясь за рукав моего плаща. Её рука дрожала. – Люди Ярополка везде! Они хотят кинуть меня в Дом Камня!

Братила рыкнул и, протянув руку, схватил её за воротник.

– Сама пришла! – верзила оскалился.

Айка не дёрнулась. Сунула руку в карман. Опустила взгляд на запястье Братилы, туда, где бьётся жила. Я видел, как она медленно начала вытаскивать клинок.

– Когда мне было семь, – сказала она ровно, – стражник стащил, вот так же, за шиворот, моего дружка под мост. И учил его «любить людей».

– Стоять! – Мой голос прозвучал, как удар хлыста. Я убрал руку морочи. – Тебе конец. Ты нужна Ярополку как мясо для Горисвета. Почему не сбежала?

– У меня нет денег… – её голос сорвался, она заплакала, а рука ещё крепче вцепилась в мой плащ. – Я стянула вчера перстень. Оказалось, он княжеский! С двумя змеями! Вышеславских! Я не убивала! Но… Ищут сейчас именно меня…

Я прищурился. Она была на грани. Смотрела на меня не просто с мольбой. Это агония. Она ломалась. Но ещё не сломана. Брось мне перстень вчера – шли бы сегодня каждый своей дорогой.

– Горисвету расскажешь, убивала или нет, – я сказал тихо и холодно. – Где перстень?

Она опустила голову, всё ещё вздрагивая, как от холода. А потом, сделав над собой нечеловеческое усилие, она медленно, будто выполняя ритуал, опустилась передо мной на колени. Братила, стоящий у неё за спиной, хмыкнул и отвернулся к реке. Айка подняла на меня взгляд, в нём не осталось ни капли прежнего нахального обаяния – только отчаяние и трепет. Она знала, что делает.

– На удачу, Ворон. – она положила в мою ладонь тёплую медяшку. – Чтобы верить было не так дорого.

Я хмыкнул.

– Я знаю… ты найдёшь убийцу. Я буду твоей тенью, Горша, твоей помощницей. Я лучший вор в Верее. Буду служить тебе, пока не отплачу долг. Я буду делать всё, что ты скажешь. Всё. Клянусь Зорей и всеми тенями Вереи. Твоя воля – мой закон.

– Встань. – я взял её за подбородок и потянул вверх, чтобы она встала с колен. В глазах Айки мелькнула радость и надежда – Ты не будешь моей помощницей, ты будешь моей собакой. И принесёшь мне перстень.

– Я… продала его Чаёвнику, – выдохнула она. – Когда поняла, чей это перстень, попробовала вернуть. Вернула ему деньги, но он лишь рассмеялся. Сказал, что знает кому отдаст перстень. Не мне.

– Он не вернёт, – констатировал я.

Продала Чаёвнику. Его ж никто и не видел толком, одни слухи. Как она умудрилась?

– Тогда нам нужен Лис! – Вскрикнула Айка, снова хватая меня за рукав, в её голосе звенела паника. – Он знает всё! Поможет стащить перстень.

– Что ж, – я повернулся к Братиле, который молча наблюдал за этой сценой. – Похоже, у нас появилась новая… ищейка. Веди к своему Лису, Айка. И больше без фокусов.

Логово Лиса оказалось в заброшенном складе в порту. Раньше здесь хранился контрабандный шёлк с востока. Очень давно. Кругом воняло протухшей рыбой и валялись груды ржавого железа. Стены, покрытые плесенью и похабными надписями, впитывали звуки шагов. Нагромождения ящиков с сомнительным содержимым создавали причудливый лабиринт.

На одном из ящиков мне на глаза бросилась неаккуратно нацарапанная надпись: «Вышеславские знают всё». Я ускорил шаг. Склад был его берлогой: горы мусора, покрытые паутиной, масляная лампа, тускло светившая на грязный стол. Войдя внутрь, мы застали этого низкорослого гривца за черканием каких-то каракуль на мятом пергаменте.

Увидев нас, он уставился на Айку как на призрака. Глаза на выкате впились в её силуэт у стены.

– Уходи, хех! – зашипел он, а его мутные желтые глаза бегали с меня на Братилу. – Чума принесла, ей-богу! Убирайся вон! Пока чёрные псы по следу не пришли! Тебя ж ищут!

– Сядь, – резко приказал я, и он плюхнулся на мешок с каким-то хламом. – Нам нужна информация. Быстрее расскажешь, быстрее уйдём.

– Хех, расскажу, ясно дело! – Лис нервно облизнул пересохшие губы. Он перевёл взгляд с меня на Братилу, который стоял в дверях. Огромный, мрачный и пугающий. – Только за это нужно платить, хех! Серебром!

Я медленно достал из кармана две куны и бросил их на стол. Они звякнули и тут же скрылись под его ладонью.

– Это твой аванс. Две сплетенные змеи, слышал о таком гербе? Он был на перстне. Она продала его Чаёвнику. Кроме Вышеславских такой герб есть ещё у кого? Ты знаешь где Чаёвник своё добро хранит?

– Чаёвник… – он прошипел с ненавистью. – Идиотка! Он не скупщик, а могильщик! Он продаст тебя опричникам за резан. Змеи…

Лис подошёл к закопченному оконцу и нервно отодвинул край рваной тряпицы, проверяя улицу. Он теребил на груди железную нашитую рыбку, будто гладил её против чешуи.

– Змеи… Это же печать Вышеславских, вы представляете, хе-хе? Ей скрепляют сделки, которые не должно видеть солнце, знаете ли, – его голос упал до шёпота. – Если печать была у Червона… – он нервно сглотнул – значит, она была снята с мёртвой или отчаявшейся руки.

Братила, стоявший в дверях и перекрывавший единственный выход, рыкнул. Даже этот дубина оценил масштаб наших проблем, если будем копать дальше.

– Червон. Он где-то раздобыл этот чёртов перстень и искал деньги, чтобы свалить из города, – я подтолкнул Лиса к столу. – есть мысли, кому принадлежал перстень?

– Я… я слышал, – Лис схватился за голову. – Ходили слухи… что один из доверенных гонцов Вышеславского пропал несколько зим назад. Он вёл какую-то тайную переписку или вроде того. Его искали тихо. Если этот перстень оттуда… это убийство не просто солдата. Это интрига. А интрига князя ведёт прямо на эшафот. Для всех нас!

«Эшафот» – слово Лиса повисло в воздухе. И странное дело – оно не испугало. Ощутимо щелкнуло внутри, как взведённый курок. Не страх, а знакомое, азартное оживление. Ощущение западни, в которую предстоит войти. Дело из способа заработка превращалось в вызов.

– Вот и вся цена, Лис, – я улыбнулся холодной, хищной улыбкой и подошёл к столику, за которым сидел гривец. – Ты поможешь нам забрать перстень у Чаёвника, иначе Ярополк и Горисвет придут за тобой. Не в твоих интересах, чтоб печать всплыла. И ты вряд ли далеко убежишь до их прихода, с переломанными то ногами. А, Братила, что думаешь?

– Кабы нет! А чё только ноги то?!

Братила подошёл и взял Лиса за руку, начал медленно прощупывать суставы.

– Знаешь, малявка, кости на запястье очень мелкие. Если их правильно сдавить, гыы, они крошатся, как сухарики к браге. Лечить такое не возьмется ни один знахарь – рука станет сухой веткой.

Я оглядел свою компанию: Братила, Айка, теперь этот трусливый хмырь.

– Нам нужно забрать перстень. Айка сказала, ты знаешь где у скупщика тайник.

Лис застонал, вырвав свою кисть и опустился на стул.

– Вы – безумцы, – прошипел он, закрывая лицо руками. – Ладно… Я покажу, где тайник. Но просто так вы туда не войдёте.

Мы вышли из берлоги Лиса, и холодный ветер с Змеевицы ударил в лицо, словно пытался отмыть запах страха и рыбы. За спиной у меня теперь было трое: одержимый, отчаявшаяся и трус. Идеальные спутники, разве нет?

Шли молча. Впереди – порт, за ним тёмная вода и ещё более тёмные сделки. Я чувствовал, как дело затягивается вокруг шеи, медленно, без суеты.

Глава 4. Дырявая лодка.

Иногда нужно разрушить всё до основания, чтобы понять – а ведь неплохой был фундамент!

Мы брели за Айкой по «Кривым переулкам» – месту, где даже тени боятся выходить в одиночку. Под ногами хлюпала грязь, перемешанная с отбросами. Лис старательно перепрыгивал и обходил кучи мусора, теребя на ходу безделушки, пришитые к одежде: медный колокольчик, обломок зеркальца, грязное перо, стальную рыбку. Каждый его пируэт был излишне театральным. Он бурчал: «ясное дело, тут даже тени мокрые от страха». Одна из крыс, снующих под ногами, встала на задние лапки перед Лисом и тявкнула.

Дома здесь гнулись друг к другу так близко, что казалось, будто крыши соприкасались, как больные, уткнувшиеся лбами. Между ними тянулись верёвки с бельём – тяжёлым, мокрым, похожим на вздувшиеся трупы. Верея никогда не прячет смерть, она выставляет её напоказ.

Воздух в Кривых переулках был густым и сладковато-гнилым, им нельзя надышаться. Братила шёл, низко опустив голову, будто пробивался сквозь невидимую паутину. Я ловил себя на том, что непроизвольно касаюсь рукояти ножа каждые двадцать шагов.

Я шёл за воровкой, рядом со мной топал морочь-костолом и гривец, трясущийся от каждого шороха. В нашей странной четвёрке я видел карикатуру на город: коварство, сила, страх и хитрость, связанные в один узел.

– А я слыхал, – Лис не замолкал, будто боялся тишины, – что ветераны сами травятся от скуки! – Он хихикнул сипло, потом, заметив моё молчание, добавил. – Один вояка, говорят, так напился, что принял брагу за слёзы матери и утонул прямо в кружке! Глубокая смерть, почётная!

Он то и дело пытался встретиться с кем-то из нас взглядом, будто искал одобрения каждой фразе. Братила повернул голову, ударил кулаком по стене. Ветхая штукатурка посыпалась.

– Кабы нет! – рыкнул он. – Ещё слово, хмырь, и язык твой в зад упрячу!

Лис съёжился, прижал плечи, но через три шага снова захихикал. Теперь тихо, но ещё гаже.

– Тут крысы деловые. Видел – одна с ногатой бегала. Зубами держит, хвостом цену загибает! Настоящий купец, право слово!

Смех его был липким, натянутым, как сырая паутина. Я молчал. Иногда глупая болтовня – лучший камуфляж. Пусть те, кто наблюдает, решат: пьяная компания.

– А слыхали? На юге сардисцы свои галеры в боевой порядок строят. Скоро в Верее вместо чая будем пить морскую воду, ясное дело! – Мы перестали реагировать на болтовню Лиса.

Айка шла первой. Её движения напоминали скольжение тени – плавные и бесшумные. Перед каждым поворотом она замирала на мгновение, прижимаясь к стене спиной, лишь лёгкое движение груди выдавало дыхание. Она кралась вдоль стен, выбирала такие пути, куда человек без её чутья не сунется: крыша бани, лаз за амбаром, подвал с прогнившими досками. Она не просто знала город, она читала его, как книгу.

Я видел, как она всё чаще вертела головой и вздрагивала от любого шума: шаг стал короче, дыхание сбилось, пальцы играли амулетом у шеи. Взгляд метался по сторонам, как у зверя, возвращающегося в логово хищника. Видать мы были близко.

– Он в «Чайной Капле», – прошептала она у седьмого причала. – Вход с канала. Подвал – его настоящий дом.

Я почувствовал её волнение ещё до того, как приметил дрожь. Она откашлялась, словно хотела заглушить собственный страх.

Мы решили, что переночуем в укромном месте, а двинемся с рассветом. В дозоре быстро учишься понимать, когда караул противника менее бдителен. Мы забрались в заброшенный амбар. Аромат прелого сена ударил в нос, смешиваясь с запахом крысиного помёта. Луна лезла сквозь прогнившие дыры в крыше белыми полосами. Кроме сорвавшихся с крыши и улетевших летучих мышей, в нём никого не было. Пол усыпан опилками, стены изъедены влагой. На них углём выведены надписи: «убивец Тур-Глухарь», «Смерть дешёвая, брага дорогая», «Вышеславские – узурпаторы», «Вирьям и гривцам – рея!».

Лис полез в карман и достал огниво – быстро, будто давно ждал повода занять руки. Огонь вспыхнул, тьма вокруг чуть отступила, но не ушла – просто стала угловатой.

Братила не сел. Он встал спиной к стене и долго молча оглядывал углы, как дозорный. Потом подтянул к себе гнилой ящик, сломал крышку, натаскал щепы и начал разводить костёр – не свечу, не лампу, а костёр, будто мы в лесу. Он подкидывал щепу снова и снова, даже когда жар стал ощутимым. Потом придвинулся ближе и сел так, чтобы спина упиралась в стену, а взгляд видел вход, проход и оба дальних угла.

Лис крутил самострел, разбирая и собирая его.

– Не смотри так, – буркнул он, заметив мой взгляд. – Я… когда руки заняты, не думаю.

Он щёлкнул спуском в пустоту. Щелчок был сухой. Уверенный. Айка устроилась в самой тени, будто пыталась стать её частью. Обняла колени, прижала к груди амулет и начала свистеть свою мелодию – ровно, как считалку.

Я точил нож. Шорох точила был ровный, как пульс, который ты слышишь в собственной голове, когда вокруг слишком тихо.

Лис заговорил первым – молчать этот гривец не умел.

– Ну… – он поскрёб щеку, усмехнулся как-то жалко. – Раз уж мы теперь… в одной дырявой лодке… давайте хоть узнаем, кто с кем тонет. А то я не люблю тонуть с незнакомцами. Неловко.

Он попытался поймать взгляд каждого.

– Начни с себя, – сказал я.

Лис хмыкнул, потёр пришитые к кафтану побрякушки – медный колокольчик, обломок зеркальца.

– Я? Я… Говорят, родился в корабельном трюме. Не помню родителей, они потеряли меня на пристани. Или выбросили. – он сделал паузу, как актёр, которому нужен свет. – А ещё, например, я никогда не крал у бедных.

Айка коротко фыркнула.

– Ага, – сказала она. – Ты просто забирал у бедных “в долг”.

Лис улыбнулся шире – но глаза не улыбались.

– Ну, ладно, – быстро сдал назад. – Забирал. Но всегда… – он щёлкнул пальцами, – …с мыслью о будущем. Вдруг потом верну.

– И как? – спросил я.

Лис посмотрел на огонь.

– Я ещё не разбогател, чтобы вернуть – сказал он. – Успею.

Братила, не отрывая взгляда от тёмных углов, буркнул.

– Я загребушником был. Языков таскал. На войне. Ночами.

Сказал просто, как факт. Но на слове “ночами” он почти незаметно подбросил щепу в огонь, будто подстраховался.

– И сколько языков ты отрезал? – колко спросила Айка.

Братила медленно повернул голову.

– Я не отрезал, – сказал он. – Я вязал и тащил в лагерь. А дальше… дальше делали те, кому положено. Сечёшь?

Это тоже был лишь кусочек правды. Айка помолчала.

– Я не убиваю ради забавы, – она обхватила колени руками. – В приюте Святой Девы нас учили, что жизнь – это дар. Я ушла оттуда, потому что не хотела быть «даром» для каждого проезжего купца. Обычно просто беру то, что люди плохо держат. Это честный обмен: их невнимательность на мою сытость.

Лис вскинул брови.

– Красиво сказано. Почти как молитва.

Айка посмотрела на него так, что он сразу вспомнил, что у него есть горло.

– А ты, Горша? – спросила она вдруг. – Что ты делал на войне? Шил людей? Резал людей?

Я не ответил сразу. Пауза повисла на гвоздях.

– Я делал так, чтобы они не умирали сразу, – сказал я наконец. – Иногда это хуже, чем «сразу».

И это тоже было правдой, которая ничего не объясняла. Мы сидели так несколько минут. Огонь трещал. Тьма шевелилась.

– Хватит, Братила, зажаримся, – осадил я его после очередной связки щеп, брошенных в костёр.

– Тепло – это жизнь, – буркнул он, не сводя взгляда с углов, где тени шевелились от малейшего дуновения. – В темноте врага не видать. А враг, он завсегда там. Ждет, когда моргнёшь. – Он снова поправил костёр, выстраивая из углей идеальную пирамиду.

И вдруг Братила, не глядя ни на кого, сказал:

– Кто-нибудь из вас… – он хмыкнул и снова, слишком быстро, поправил костёр, – …боится?

Лис нервно хихикнул:

– Я? Я не боюсь. Я – предусмотрительный.

Айка пожала плечом:

– Страх полезен.

И все трое посмотрели на меня. Я понял, что от меня ждут не ответа. Они ждут слабости.

– Бояться – нормально, – сказал я. – Плохо – когда боишься одного и делаешь другое.

Лис отвёл глаза. Я видел, как он то сжимает пальцы, то отпускает, и время от времени трогает шею – словно там был не воротник, а невидимая петля. Он был не просто трусом. В нём была какая-то другая причина дрожать.

В амбаре стало теплее. Не от костра, от того, что мы приоткрыли маски. Я точил нож… и внезапно остановился. Взгляд упал на Айку, которая снова кусала губу.

– И всё-таки, – голос мой прозвучал тише точильного камня, но она вздрогнула, как от удара. – Нахрена ты продала перстень? Ты же не слепая. Золото, камни, какой-то герб. Даже гривец на базаре понял бы – вещь не простая.

Она замерла, потом резко вскинула голову. В её глазах вспыхнул тот самый огонь – смесь ярости и отчаяния.

– Я не знала! – выдохнула она сдавленно. – Для меня это был просто… блестящий хлам. Дорогой. Я думала – украла, продала, забыла. Так все живут!

– И продала первому встречному? Чаёвнику?

Лис вздрогнул так, будто услышал своё имя в приговоре.

– Он не первый встречный! – она почти крикнула, потом сжалась. – Он… он покупает без вопросов. Я хотела избавиться быстро. А потом… потом он усмехнулся и сказал: «Милая, ты только что продала мне печать Вышеславских». Хотела выкупить обратно, но он отказал.

– Значит, ты сама отрезала нитку, – сказал я.

Айка подняла глаза.

– Да, – сказала она. – Моя вина не в убийстве. Моя вина – в том, что я… – она сжала амулет, – …неосознанно помогла тому, кто убивал. Я уничтожила цепочку доказательств, продав улику.

– И поняла, что одна ты не справишься, – сказал я.

Айка кивнула, не отводя взгляда.

– Дальше – либо Дом Камня, либо… – она усмехнулась уголком губ, – …либо гордость в карман и к человеку, который не выдал, хоть и мог.

Она сказала это колко, но в этом было признание. Не дружбы – нужды. Братила долго смотрел на Айку, потом буркнул.

– Что-то мало среди нас здоровых на голову.

Лис хохотнул – слишком громко, слишком не к месту.

– Кто бы мог подумать, хе-хе, – сказал он. – А я-то думал, я один такой проницательный.

Я смотрел на них и вдруг понял то, что окружён такими же, как я. Не героями. Сломанными.

Огонь трещал. Братила подкидывал щепу ещё и ещё, будто пытался озарить светом весь амбар. Потом в какой-то момент его голова всё же клюнула, он провалился в сон.

Лис ещё долго ворочался. Глядел то на дверь, то на Айку, то на меня. Словно выбирал, кого бояться сильнее. Перед тем как провалиться в сон, он тихо зашептал, перебирая пальцами железную рыбку на груди.

– Только бы не сегодня… Только бы не сегодня, матушка-рыбка…

Утро пришло с пронзительным криком чаек. В Верее рассвет не начинается – он натужно вползает. Не вспыхивает, не разливается золотым светом, как где-то в других местах, о которых рассказывали пьяные моряки. Протекает сквозь закопчённый воздух, через дым костров и чад кузниц. Утро просачивается медленно и липко, окрашивая камни, лица и стены в серо-болотные тона. Мы двинулись в путь. Айка вела, прыгая с камня на камень. Она насвистела «Раз – скользну…» и сбилась.

– Почти привела, – подняла на меня глаза. – Скажи «пожалуйста». Хоть раз в жизни.

– Веди.

– Пожалуйста?

Я выдохнул. Нож в руке звякнул о ножны.

– Веди, Айка. Пожалуйста.

Она улыбнулась уголком губ. И двинулась дальше.

«Чайная Капля» стояла у седьмого причала – неприметная лавка с обветшалым фасадом. Лис застыл, будто уткнулся лбом в невидимую стену. Его рот открылся – и закрылся, как у рыбы, которую вытащили на воздух.

– Может… – начал он и тут же проглотил слово. – Может, не сюда. Там… – он ткнул пальцем куда-то в сторону, не глядя, – …есть другой проход. Тише.

Братила шагнул к нему, и Лис отступил, подняв ладони.

– Я просто… просто думаю. Живой, значит, думаю.

Он нервно тронул шею. Взгляд его на секунду стал не трусливым – умоляющим. Но не к нам. К самой двери.

Мы вошли – и они рванули.

Не как засада, не как ловушка – как свора, которой сказали “фас”, но забыли объяснить, кого именно кусать первым. В узком зале “Чайной Капли” пахло мокрой древесиной и чайной гнилью. Слева – стойка, справа – очаг с тлеющими углями, у дальней стены – занавесь, за которой Айка показывала вход в подвал. Пространство маленькое, но достаточное, чтобы умереть в каждом углу.

На нас вывалились сразу: несколько кузарей с взлохмаченными бородами, двое гривцев, морочь-отступник, матросы.

Братила не успел отцепить от пояса свою дубину.

– Кабы нет! – рявкнул он и схватил стол, как щит: доски хрустнули. – Первый под руку – череп в лепёшку!

Гривец кинулся к нему – быстрый, злой. Братила шагнул навстречу и впечатал его в стену краем стола. Я поморщился от хруста.

Морочь пошёл на меня – высокий, вязкий, с руками как весла. Я не встретил силу силой. Шагнул вбок, как в дозоре учили: пусть удар проходит мимо, пусть тело врага само раскроется. Мой носок пришёлся в его голень, рукоять ножа – в кадык. Он захрипел, но не упал.

Слева Лис щёлкнул самострелом. Болт ушёл в лицо бугаю, который нависал надо мной. Тот рухнул так тяжело, что доски под ним вздохнули. Из глаза торчало толстое короткое древко. Лис судорожно потянул тетиву обратно, перезаряжая, – и на секунду руки у него дрогнули. Болт выпал, покатился под лавку.

– Лис! – рявкнул Братила, не оборачиваясь.

Лис метнулся за болтом и в этот момент картина боя сместилась: матрос справа увидел “слабого” и пошёл на него с крюком в руке.

Айка подхватила скатерть со стола, дёрнула – ткань накрыла двоих, как сеть. Один запутался, второй ударил вслепую и попал по-своему. Крики стали выше.

Матрос с крюком уже почти достал Лиса – тот попятился, рухнул, зацепившись пяткой. Самострел оказался у него в руках сам. Он даже не целился – просто дёрнул спуск и выстрелил снизу вверх. Болт вошёл в горло. Матрос сделал один шаг, как будто ещё пытался идти, и осел, оставляя на досках тёмную дорожку.

– Я с вами! – выдохнул Лис.

Я отступил на шаг, не сводя глаз с широкоплечего кузаря, который нёсся ко мне, размахивая дубиной. Я вынул из кармана горсть песка и кинул ему в глаза. Он взвыл, замахнулся наугад, я шагнул в клин, поднырнув под дубиной: плечом в грудь, поворот корпусом – и отправил его в очаг. Пахнуло палёным мясом.

Сзади кто-то схватил меня за плечо. Я ударил локтем назад – в переносицу – и услышал знакомый звук: нос ломается не громко, а мокро.

Братила тем временем шёл как таран, осыпая ударами тех, кто попадался. Но и он начал выдыхаться: нога его скользнула по луже крови, стол щёлкнул в руках, и на миг он потерял равновесие. Морочь-отступник сразу рванул вперёд, чтобы добить.

Айка свистнула – коротко, резко.

Я шагнул на опережение и ударил ногой. Он упал на одно колено, Братила, уже восстановившийся, врезал ему столом сверху так, что из него вышел весь воздух разом.

Мы стояли среди тел, дыша тяжело и неровно. На секунду показалось, что победили.

И тут я услышал топот подкрепления. Много ног.

– Вниз! – Айка свистнула снова, уже без мелодии.

Мы рванули к занавеси. Я сорвал её плечом, Братила протиснулся боком, Лис полез следом, оглядываясь так, будто ждал, что кто-то назовёт его по имени. Айка нырнула последней – и люк захлопнулся за нами, оставив наверху крики и шаги. Лис повернул засов люка, запирая нас изнутри.

Ступени вниз были скользкие, пахло плесенью. Братила летел первым, сотрясая доски. Лис спотыкался, хватался за стены. Айка скользила бесшумно, как привидение, но её учащённое дыхание выдавало панику.

Сверху грохнуло. Раз. Второй. Люк задрожал под ударами.

– Ломают! – прошипел Лис.

– Не сломают, – скрипя зубами, сказал Братила. – Дуб, обшитый железом.

Но следом раздался другой звук – скрежет стали о петли.

– Вскроют этот или найдут другой вход, – прошипела Айка. – Здесь их логово. Они знают каждую дыру.

Где-то в темноте хлюпнула вода. Мы шли на ощупь. Потолок то опускался, заставляя пригибаться, то исчезал в непроглядной вышине. Ледяная вода доходила до щиколоток, потом до колен. Один раз Айка резко остановилась – я едва не врезался ей в спину. Сверху прошли шаги. Прямо над нами. Медленно. Кто-то волочил ногу. Мы застыли, не дыша, пока вода вокруг не перестала дрожать.

Один раз я шагнул в пустоту – вода внезапно ушла из-под ног, и я рухнул бы в чёрный колодец, если бы Братила не вцепился мёртвой хваткой в мой ремень. Я повис на мгновение, слыша, как далеко внизу плюхнулась оторвавшаяся от стены глыба грязи.

– Осторожней, следопыт, – прохрипел морочь, втягивая меня обратно. – На дне, чай, не перинка, кабы нет.

Сверху, уже приглушённо, донёсся треск – люк поддался. И сразу послышались голоса, отражённые эхом каменного горла: «Рассредоточиться! Воры ещё здесь!»

– Быстро! За мной, если хотите жить! – Лис, будто струна, сорвался с места. Не в темноту впереди, а вдоль стены вправо, протискиваясь в узкую щель, почти незаметную в сумраке.

Мы рванули за ним цепочкой. Он не колебался: на третьем повороте шарахнулся плечом в груду пустых бочек, они с грохотом покатились за нами, заполняя тоннель грохотом и лязгом. Погоня позади взревела и замешкалась.

– Ловко! – выдохнул Братила, протискиваясь за ним.

– Не хвали рано! – Лис юркнул в низкий арочный проход. – Тут!

Мы вывалились в крошечную каморку, отгороженную от основного подвала кирпичной кладкой. Воздух здесь был неподвижным и пахло железом, пылью и чем-то едким – химикатами или ядом. В луче света из щели в потолке стоял ящик. Небольшой, окованный по углам потускневшей медью.

Лис, облокотившись о стену, тяжело дышал.

– Вот… я же говорил. – Он ткнул пальцем в сторону ящика, но сам не сделал ни шага. – Берите своё сокровище и уносим ноги. Только быстро. Они знают эти ходы.

Айка, не теряя ни секунды, опустилась перед ящиком на колени. На крышке была мутная медная табличка с какой-то надписью. Айка провела пальцами, смоченными в собственной слюне, и проявилась надпись: «Тронешь – сгинешь. Ты видел смерть. Теперь смерть видит тебя». Она присела на корточки над ящиком. Зашептала глухо, почти шёпотом:

«Раз – скользну, и враг
не видит,

Два – шагну, беда не
выйдет,

Три – дыхну, и тень со
мной,

Четыре – путь держу
прямой,

Пять – своё в ладони
спрячу,

Шесть – никогда я не
заплачу»

Я завороженно наблюдал. Её мокрые от слюны пальцы скользили по замочной скважине. В руке блеснула отмычка. На «пять» пружина замка заскрипела. На «шесть» замок щёлкнул и открылся. Любое мастерство, доведённое до абсолюта, становится похоже на магию. Она вскрыла его.

На чёрном бархате лежал перстень. Не просто украшение – сгусток власти. Две золотые змеи с изумрудными глазами сплетались в вечной борьбе. Металл был неестественно холодным, словно впитал холод всех подвалов Вереи. Лис протянул руку. Айка резко её оттолкнула и схватила первая. Лицо гривца дёрнулось, как у ребёнка, у которого вырвали сладость.

Айка сжала перстень в кулаке. Она смотрела на него так, будто это был не металл, а живая змея, готовая укусить.

– Тяжёлый, – прошептала она. – И красивый. Может оставим себе?

Я протянул руку.

– Дай.

Она передала неохотно. Перстень лёг на мою ладонь – и правда, весил больше, чем должен. Змеи смотрели на меня изумрудными глазами, и на миг показалось, что они моргнули.

Нас нашли. Послышались приближающиеся голоса. Мы рванули, уже не скрывая шума. Вода взлетала брызгами. Лис хлюпал и всхлипывал. Айка внезапно свистнула – коротко, отчаянно – и рванула в боковой проход, такой узкий, что Братиле пришлось втискиваться в него боком, со скрежетом кольчуги о камень.

И тут мы упёрлись в стену. Тупик. Сзади нарастал шум погони. Блики факелов заплясали на повороте.

– Вот и сказочке конец, – безнадёжно прошептал Лис, прижимаясь к стене.

Айка, не говоря ни слова, рухнула на колени в ледяную воду и начала шарить руками по стене у самого основания. Её пальцы нащупали выщербленный камень, потянули.

– Решётка! – выдохнула она. – Сточный лаз! Помогите!

Братила всунул пальцы в щель. Мускулы на его плечах вздулись буграми. Раздался душераздирающий скрежет ржавого металла, и чугунная решётка, лопнув пополам, отвалилась, открыв чёрную дыру, откуда потянуло ледяным, смердящим потоком воздуха.

– Первым! – я толкнул в отверстие Лиса. Тот исчез с жалобным всхлипом. – Айка, за ним!

Когда Братила протискивался в дыру, я уже видел в конце коридора тени. Кинул последний взгляд на преследователей и нырнул в канализационную пасть следом.

Мы выползли на свет, вернее, в сумерки, через полу заваленный выход коллектора. Оказались в переулке в двух кварталах от порта. Мимо, не глядя на нас, протащили телегу с рыбой. Какая-то баба в окне закричала на детей. Жизнь города текла мимо, даже не заметив, что из её подземных жил только что выплюнуло четырёх новых беглецов.

– Чаёвник непременно узнает, кто мы! Скормит мою печень собакам, ясное дело! Я теперь с вами, слышите? Один – труп. С вами – хоть шанс!

Я подумал: страх – это лучший цемент. Союз, склеенный страхом, держится крепче, чем клятвой.

Айка молчала. Она, не переставая крутила головой, кусала губу, пальцы подрагивали. Иногда она бросала на меня взгляд и тут же отворачивалась, будто сама себе запрещала. Мы вернулись в амбар. Братила перевязывал рану на бедре обрывком тряпки и, тяжело хмыкнув, буркнул.

– Славная царапина! – он затянул узел. Посмотрел на нас всех и добавил: – Мужик создан не для счастья, а чтобы выжить среди грязи и не сдохнуть от собственной слабости.

Лис дрожал в углу, шептал: «Я не мужик… зато живой». Айка смотрела в стену, в её глазах тлела тоска.

Я держал перстень. Жёлтая глина. Заречье. Червон. Герб Вышеславских. Опричники. Картина складывалась страшнее, чем хотелось видеть. И если эта печать уже убила одного ветерана, то нас она может убить всех – просто за то, что мы дышим рядом.

– Теперь мы все в одной лодке, – сказал я. – И эта лодка с дырками. Отдохнём и обсудим наш план.

Я посмотрел на каждого. Братила, мрачно кивнул и ударил кулаком по груди. Лис выдал жалкую гримасу за улыбку. Айка, не поднимая глаз, что-то прошептала. Я подумал: война научила меня – враг всегда приходит снаружи. Но предают только те, кому доверяешь. К счастью, я никому из них не доверял.

Я долго лежал, глядя в прогнившую крышу, где луна пробивалась белыми полосами. Братила уже храпел. Лис ворочался. Айка сидела у стены, не спала. Я достал перстень. Покрутил в пальцах. Змеи смотрели на меня холодными глазами. Кто-то уже умер за эту штуку. Кто-то ещё умрёт. Вопрос был только – кто из нас.

Где-то вдалеке каркнул ворон. Один раз. Второй. Третий. Три раза – примета очень плохая. Я закрыл глаза.

Глава 5. Воск и глина.

Молчание – крик, на который никто не прибежит.

Я открыл глаза и сел. Солнце пробивалось сквозь щели в стенах амбара, рисуя на полу узоры из пыли и света. Потянулся за флягой с водой, разлил по кружкам. Себе и Айке. Она спала, свернувшись калачиком. Её тёмные косички растрепались по лежанке из старого мешка. На запястье я заметил тонкий шрам. Интересно, как она его получила?

– Просыпайся, – сказал я, толкнув её сапогом. – Утро мудрым не помеха.

Она вздрогнула, села. Потянулась. В её глазах на секунду мелькнуло что-то дикое – инстинкт уличного зверька, которого разбудили раньше времени. Потом она увидела кружку и кивнула.

– Спасибо, – пробормотала, взяв воду. Её пальцы были холодными.

В амбаре пахло сыростью, перемешанной с ароматом прелого сена. Тишину резал только прерывистый храп Лиса, свернувшегося в углу. Я начал водить точильным камнем по лезвию ножа, снимая мерку взглядом. Братила – таран. Прямолинеен. Полезен, пока его «долг чести» совпадал с моим интересом. Лис – дрожащий комок инстинктов. Карман с монетами прикрывал даже во сне. Привычка мошенника. И Айка… Она смотрела сквозь меня. Словно видела того парня из Ржавца, которого Вечная война сточила в этот вот нож. Раздражающе.

Костерок почти погас. Холод пробирался под плащ, кусая за старые раны. Я чувствовал каждое сочленение костей – война оставила во мне слишком много отметин, которые напоминали о себе в сырые рассветы. Верея просыпалась неохотно, выплевывая в небо серый, вонючий дым из печных труб.

Братила потянулся и сел на корточки у костра. Его движения были методичными, почти ритуальными. Сначала мелкие щепки, потом побольше, потом поленья.

– Холод костей не уважает, – буркнул он.

– Хватит скрежетать, – прохрипел Лис, не открывая глаз. – У меня в башке и так кузнецы наковальню делят.

Он сел, кутаясь в свой нелепый кафтан, увешанный амулетами. Его пальцы, желтые от табака, судорожно проверяли кошель на поясе. Даже в этом сарае, среди своих, он боялся остаться нищим больше, чем мертвым.

Я взял котелок. Вода из бурдюка была тёплой и пахла кожей, но это всё равно была вода. Поставил котелок на угли, подождал, пока по краям не пошли маленькие пузырьки. Бросил щепоть соли.

Айка вывалила из мешка запасы, купленные после продажи перстня: сушёное мясо, крупу, несколько луковиц, увесистый ломоть чёрного хлеба, горсть грибов, пару крупных картофелин. Я подошёл к кадке во дворе и снова наполнил бурдюк дождевой водой.

Вернувшись, увидел, что Айка уже нарезает лук на плоском камне – быстро, короткими движениями. Лис, вдохнув, закашлялся.

– Дыши ртом, – сухо сказала она.

Лук ушёл в котелок, за ним – грибы, сушёное мясо, крупа. Вода потемнела, стала густеть.

Братила, хоть и делал вид, что ему всё равно, достал из мешка кусок баранины, посыпанный солью и красным кузарским перцем. Оторвал кусок жира и бросил на лист железа, заменяющий сковороду. Сало зашипело, вытопилось, пошёл дымок. Амбар на минуту стал похож на дом, а не на убежище.

– Вот это правильно, – сказал Лис с уважением, будто речь шла о стратегии войны. – А то ведь справедливость на пустой желудок, это же истинная злоба.

Братила молча перевернул шкварки ножом. Я поморщился, глядя на его лезвие – всё в зазубринах. Остальные куски баранины он нанизал на железный прут и стал держать над огнём. Жир капал в угли, шипел, вспыхивал. Запах ударил в нос – слюна потекла. Картофелины Лис зарыл в золу у края костра.

Когда похлёбка дошла, Айка сняла котелок с огня, добавила в него щепотку сухих трав. Размяла хлеб, смешала с травами – мята, дикий чеснок. Брага из фляги Лиса пошла по кругу – обжигая горло и разгоняя кровь.

Лис принял свою долю баранины, обжигая пальцы и дуя на сочащееся соком мясо. Он откусил кусок, зажмурился от удовольствия. Вдруг хихикнул, глядя на розоватый мясной сок, капающий на пол.

– А ведь Червон сейчас тоже остывает, – выдал он, причмокивая. – Только без специй, ясное дело. Лежит себе на ледяном столе, синий, как слива.

Айка замерла с куском хлеба у рта. В амбаре стало тихо – слышно было, как трещит уголь.

Братила медленно опустил свой прут с мясом. Его лицо, налитое тяжелой, свинцовой яростью, подалось вперед. Он не закричал. Морочи редко кричат перед тем, как сломать тебе шею.

– Ты… падаль тыловая, – пророкотал он, и голос его вибрировал, как натянутая струна баллисты. – Червон кровь лил, пока ты по щелям ногаты тырил. Он солдат был. Честь имел.

– Да брось, Братилушка, какая честь у покойника? – Лис попытался вжать голову в плечи, но язык его, подстегнутый брагой, не унимался. – Мертвецу всё равно, в гробу он или в канаве. Справедливость – она для тех, кто жует. А он уже…

БАХ!

Удар кулака Братилы обрушился на край стола. Доски жалобно крякнули, кружка Лиса подлетела в воздух, обдав его липкой сивухой. Громила встал, возвышаясь над гривцом, как осадная башня.

– Ещё раз… – Братила вытянул палец, толщиной с хорошую колбасу, и ткнул Лису в грудь. – Ещё раз пасть откроешь про мёртвых братьев – разделаю. Без специй. Сечёшь?

Лис сглотнул, давясь непрожёванной бараниной. Весь его боевой задор испарился, оставив только липкий страх.

– Секу… Секу, Братила. Шутка же… Ясное дело, неудачная…

Я смотрел на них, не отрываясь от своей похлёбки. Разница между ними была проста: для Лиса смерть была анекдотом, для Братилы – религией. А для меня?

Когда с едой было покончено, наступило время, которое на войне называют «часом живых». Я проверил свою сумку: бинты, иглы, нож, огниво, оселок. Основное на месте. Не помешали бы парочка дымовых шаров, но ингредиентов для них сейчас нет.

Расстелил на столе тряпку, выложил ножи. Первым делом я протёр лезвия маслом, снял кровь и ржавчину. Взял оселок и начал водить им по клинку, создавая идеальную режущую кромку. Звук был успокаивающим, гипнотическим. Война научила меня, что чистое оружие – залог жизни. Не только физически, но и морально. Грязное оружие напоминает о смерти.

Лис наблюдал за мной, жуя кусок хлеба.

– Хе-хе, настоящий мастер! – он говорил и жевал одновременно. – Я как-то видел, как один солдат точил саблю перед боем. Говорил: «Хочу, чтоб враг умер от хорошего клинка». Ясное дело, его убили из лука, пока он точил.

Братила достал свой тесак и камень, но точил не так, как я – грубо, с нажимом, будто срезал с клинка не заусенцы, а слои. Потом разобрал ремень, проверил застёжки, подтянул пряжки. Перевязал шнур на ножнах.

Айка проверила свои карманы. Достала набор отмычек и ласково протёрла их тряпкой. Перебрала травы: что осталось, что потратила, что надо добыть. Один мешочек был пуст – она на секунду задержала на нём взгляд. Села на пол и стала перешнуровывать свои высокие сапоги.

Я подошёл и протянул ей отобранный в таверне стилет. Она посмотрела на меня снизу вверх, улыбнулась и достала из второго рукава точно такой же. Айка не точила их, просто протирала мягким лоскутом кожи до зеркального блеска, глядя на свое отражение с нежным обожанием. Встала, развязала свой потрёпанный мешок, достала оттуда небольшой набор: склянку маслянистой жидкости, связку трав и кусок чистой ткани. Подошла к Братиле, который сидел у костра с разорванной на плече рубахой.

– Дай посмотрю рану, – сказала она тихо. – Не хочу, чтоб ты сдох от заразы, пока твои кулаки нам нужны.

Братила нехотя отвернулся от огня, обнажая глубокую царапину на плече. Айка аккуратно промыла рану водой из фляги, смешанной с какой-то горькой настойкой. Братила даже не дрогнул, но я видел, как его челюсти сжались. Она обработала рану, смазала зелёной мазью из своей склянки и перевязала чистой тканью. Братила кивнул, почти уважительно.

Лис возился с самострелом. Разобрал, протёр, проверил тетиву. Бормотал: «Не подведи, малыш».

Я спросил, обращаясь ко всем и ни к кому конкретно.

– Итак. Что дальше?

Братила поднял тяжёлый взгляд.

– Искать того, кто Червону перстень сунул. Найти – кости раскрошить.

– А как искать-то, хе-хе? – голос Лиса был хриплым от недосыпа. – По всему городу пойдём, с перстнем в кармане? Нас опричники в клочья порвут, как ту падаль… Эй! Люди! Никто перстенёк не обронил?!

– Айка? – Я продолжил водить оселком по лезвию. – Ты что думаешь?

Айка, сидевшая у стены и обнявшая колени, поджала губы. Её взгляд уставился в потолок.

– Можно поискать следы Червона. Откуда он пришёл в таверну. С кем был конфликт, раз его отравили. – Пауза, взгляд в сторону. – Ещё можно прибегнуть к помощи говорящих с Духами и Зорей. Они шепчут загадками, но иногда это помогает.

Я кивнул. Она мыслит, как следопыт. Цепляется за ниточку. Видит несколько возможностей. Лис фыркнул.

– Ну да, ну да, спросим у первого встречного: «Извините, а где тут у вас фанатики, травящие ветеранов, собираются?» Хе-хе. Мне кажется, единственный яд, который мы найдём, будет в чашке, что Горисвет нам лично поднесёт.

Он, по-своему прав. Толпой мы – мишень. А поодиночке – приманка. Пусть болото и городская старуха проверят, на что клюнет невидимый противник.

Я вложил нож в ножны за поясом и поднялся. Лиса одного не оставить – сбежит. С Айкой тоже рискованно – узнают её, он не защитит. Пусть бугай присмотрит за хмырем.

– Толпой мы привлечём лишнее внимание. Разделимся. Надо поискать в Заречье.

Братила перестал возиться с ремнём, Лис встревоженно привстал на локте, а Айка наконец оторвала взгляд от потолка, уставившись на меня.

– Братила, ты с Лисом, – я ткнул пальцем в сторону гривца. – Присмотри за его языком. Он нам ещё может понадобиться.

Пусть бугай с хмырём потревожат болото – может, всплывёт что. А мы с полукровкой проверим городские слухи. Две приманки, два крючка. Морочь хмыкнул, сжав кулак. Лис побледнел и сгорбился, будто от удара.

– А мы? – тихо спросила Айка.

– Ты со мной, – её идея прибегнуть к помощи городской сумасшедшей была сомнительна, но любопытна. – Наведаемся к Вешке Травнице.

– А мы куда, я вас не слушал? – просипел Лис, целясь в крысу из самострела.

– В Заречье. По следам той жёлтой глины. Узнайте, что там делал Червон.

Я надел плащ, проверил ножи. Хороший нож – лучший друг в любом путешествии. Айка завязала свои косы в хвост, спрятала под куртку амулет. Видел, как она нервно кусает губу – привычка, когда волнуется.

Братила подтянул ремень, на который был подвешен массивный молоток – не оружие, а инструмент кузнеца. Но в его руках любой инструмент становился оружием.

Солнце, наконец-то, опомнилось и начало греть, когда мы дошли до реки. Переправа через Змеевицу заняла вечность. Река в этот час была похожа на густой дёготь. Вокруг плавали остатки нечистот и клочья тумана. Лодка старого перевозчика скрипела под весом Братилы так, словно собиралась сдаться и упокоить нас всех на илистом дне. Заречье встретило нас чавканьем грязи и запахом мокрой глины. Это был район тех, кто не поместился в Ржавце: гончаров, кожевников и тех, кто прятался от света. Дома здесь стояли на высоких сваях, вбитых прямо в зыбкую почву. Казалось, что они вот-вот пустятся в пляс на своих тонких куриных ножках.

– Не люблю я это место, – прошептала Айка, плотнее запахивая плащ. – Здесь земля живая. Она помнит тех, кого в ней прикопали.

– Глина ничего не помнит, – отозвался я, чувствуя, как желтая жижа налипает на сапоги, утяжеляя каждый шаг. – Она просто фиксирует факты. Мы ищем ту самую глину, что была на сапогах Червона. Он здесь был и нам нужно к тем, кто мог его видеть.

Утренний туман стелился по воде, скрывая гнилые сваи и покосившиеся лачуги на том берегу. Доски, брошенные кем-то поперёк жижи, выглядели как путь. Путь всегда выглядит так, будто его оставили специально для тебя. Мы шли то по доскам, то по кочкам. Каждая кочка казалась одинаковой, пока не наступишь. Одна держит, другая вздыхает, третья уходит вниз с тихим «чпок», будто целует.

Мы оставили Лиса и Братилу в переулке у старой обжёговой печи. Громила прислонился к стене, его взгляд постоянно метался по теням – день только начинался, но для него сумерки ещё дышали за каждым углом. Лис присел на корточки, выуживая из кармана обломок зеркальца, и начал старательно в него всматриваться, поправляя бороду.

– Слушай, шнырь, – Братила уставился на Лиса, стоящего перед ним как провинившийся щенок. – В болоте шаг в сторону – и хлюпь под ногой. Бди.

– Ой, хлюпь! – передразнил его Лис, но голос его предательски дрогнул. – А я слышал, там девки-лягушки водятся. Мокренькие, зелёненькие… Говорят, если поймать – исполняют одно желание. Только потом чешешься, ясное дело.

– Второе, – проигнорировал его Братила, будто разговаривая с пустотой. – Не пить воду. Кишки сгниют. Только брага или кипячёное.

– Ага, а грибы не есть, а на пенёк не садиться, а от большой тени бежать… Я знаю, знаю! Целый список! «Как не сдохнуть, гуляя с другом в болотах», хе-хе! – Лис захихикал, но смех его был нервным и липким.

– Третье. Палка длиннее страха: прощупывай перед собой, не под собой, – буркнул Братила.

– А если страха по шею – палка должна быть до неба? – пискнул Лис.

– Четвёртое. Не геройствуй – герои тонут строем, – сказал Братила, не оборачиваясь.

– Отлично! Я как раз не герой. Для тонущих – индивидуальные услуги, – закивал Лис.

– Пятое. Дыши через зубы. Страх любит открытый рот, – закончил Братила.

– А улыбка экономит воздух? Щёлк-щёлк – вдохнул, и вроде как живой… – не унимался Лис.

Братила лишь мрачно хмыкнул, разворачиваясь к узкой, едва заметной тропе, уходящей в туман. Лис, бросив последний жалобный взгляд на нас с Айкой, поплелся за ним, бормоча себе под нос: «Иду на верную смерть с говорящим валуном. Прекрасный день. Просто прекрасный».

Не успели они сделать и десяти шагов по зыбкой почве, как из зарослей болотницы, с едва слышным шелестом, выползла толстая иссиня-чёрная гадюка, преградив путь Лису. Тот замер, глаза его стали круглыми, как монеты. Из горла вырвался тонкий, задушенный писк. Братила, не меняя выражения лица, молча выхватил из-за пояса заточку и метнул её одним резким движением. Клинок со свистом пронзил змеиную голову, пригвоздив её к земле. Хвост ещё несколько секунд бился в предсмертной агонии.

Лис отшатнулся, поскользнулся на кочке и с громким хлюпающим звуком шлёпнулся в жижу по пояс, с ужасом глядя на дёргающуюся змею. Братила, не удостоив его взглядом, вытащил нож, стряхнул кровь и брезгливо протёр лезвие о мох.

– Шестое, кабы нет, – бросил он через плечо, продолжая путь. – Болото шевелится. Ты шевелись быстрее.

– Эй, Братила! Если я утону, скажи моей сестре… – Лис вылез из трясины, отряхиваясь от жёлтой глины, – что я думаю о ней каждый день.

Болото дышало. Каждый шаг выдавливал из него стоны, как из умирающего. Лис посмотрел вниз и увидел свое отражение – но лицо было не его. Оно улыбалось зубами Братилы.

– Шевелись, – повторил морочь. – Иначе оно тебя съест.

Они брели по пояс в жиже, пытаясь отыскать хоть что-то, что связывало бы эту вонючую топь со смертью Червона. Я проводил их взглядом, пока силуэты не растворились в серой пелене. «Найдут ли что? Или станут приманкой, на которую клюнет настоящий хищник?»

– Ты их отправил на убой? – тихо спросила Айка, не глядя на меня.

– На разведку. Разница – в результате, – ответил я, отталкивая лодку от берега. – Садись.

Она села, и её спина передо мной была прямая и напряжённая, как тетива. Я понял, что она задала этот вопрос не о них.

Я повёл Айку в старую, вымирающую часть города, где древние каменные дома кренились друг к другу, словно пьяные великаны, готовые рухнуть. Айка шла сзади, её плечи были напряжены, а шаг коротким и крадущимся. Чувствовал её взгляд, впившийся в мою спину. Она озиралась. Мы шли к Вешке Травнице. Я всегда относился к бреду старухи со скепсисом, но для суеверной полукровки, возможно, в нём есть смысл. Проверим.

Наконец я остановился у низкой, покосившейся двери, с которой крупными лохмотьями свисала облупившаяся краска. Пахло здесь особым образом – густым, удушающим ароматом сушёных трав, кореньев и чего-то горького, щекочущего ноздри. Я толкнул дверь, она со скрипом поддалась.

Внутри, в полумраке, едва рассеиваемом коптящей масляной лампой, за столом, уставленным причудливыми склянками с мутными жидкостями и засушенными насекомыми, сидела худая, обтянутый кожей, женщина. Среди этого хаоса, рядом с пучком засушенного болиголова, валялся медный медальон с треснувшим пополам глазом – символ артели «Молот и Трещина». Значит, кузари и сюда захаживали. Или она к ним. Её лицо было изрезано морщинами, словно пересохшая земля. Глаза – слишком яркие, почти горящие в темноте. Это и была Вешка Травница.

Она медленно подняла взгляд. Прямо на Айку, словно меня не было.

– Привёл щепку от сломанного древа, следопыт, – её голос был шелестом сухих листьев. – Дочь потерянной крови. Нечистая примесь.

Айка застыла на пороге, будто её ударили обухом по голове. Глаза её расширились, дыхание сбилось – я видел, как грудь вздымается чаще, пальцы впиваются в амулет. Полукровка – всегда на грани: «скверна» для людей, «примесь» для вирьев. Это жгло её, как клеймо.

– Что ты… несёшь, старуха? – вырвалось у неё, но даже в этом вызове слышалась неуверенность.

– Твоя кровь помнит то, чего ты сама не знаешь, дитятко, – Вешка не моргала, её горящий взгляд будто прожигал Айку насквозь. – В ней поют чужие леса. Плачут чужие реки. А ты глуха.

Вешка протянула костлявую руку и провела пальцем по пыльной поверхности стола, оставляя след ногтём. Взяла сухой пучок трав и бросила в жаровню. Дым поднялся густой, серый, с горечью, что вцепилась в горло. Старуха швырнула в огонь что-то темное и склизкое. Дым стал таким густым, что стены каморки растворились. Я почувствовал, как в висках застучало – старая ведьма явно баловалась вытяжкой из спорыньи или чем-то потяжелее. Первоклассный спектакль.

– Знаю, зачем пришли. Вепрь с одним клыком ищет медного ворона, – проскрежетала она, глядя в пустоту. – Воск податлив. Воск плачет!

Я едва удержался от усмешки. «Воск плачет» – дешёвая метафора для свечей в покоях какого-нибудь писаря.

– Чужая кровь кипит. Ты ищешь выход, но найдешь только разлом. – Старуха завыла. Тонко, на одной ноте.

Этот звук ввинчивался в мозг не хуже сверла. Я поморщился, прикрывая нос рукавом. Для меня это был просто вонючий дым и бред выжившей из ума бабки. Но Айка… она замерла. Её зрачки расширились, отражая искры жаровни. Она не просто слушала – она впитывала, как сухая земля воду. Каждое слово, каждую интонацию. Для неё это был не театр, а откровение.

– Ты видел? – выдохнула она, хватая меня за локоть. – Горша, там был ворон!

– Там была гарь и плохая вентиляция, – отрезал я, отпихивая её руку. – Идем. Мы теряем время.

Я зажмурился и сжал переносицу. Ну и бред городит старая. Айка замерла как та бабочка, нанизанная на булавку. Я посмотрел на неё с усмешкой, неужто «чужая кровь» уже закипела. Она снова впилась ногтями в мой локоть. Я видел, как дрожит её подбородок, как напряглись мышцы на шее.

– Замолчи, карга! – выдохнула она, но в её голосе не было силы. Она облизнула губы.

– Боишься услышать? Или боишься, что он услышит? – старуха медленно повернула голову ко мне и показала жёлтым осколком улыбки, лишённой всякой теплоты.

Я молча наблюдал, прислонившись к косяку двери. Эксперимент вышел забавный. Маска дерзкой, уличной воровки трескалась и осыпалась, обнажая запуганную суеверную девчонку. И это знание, этот её незащищённый, животный страх, были куда ценнее любой информации. Потому что тот, кто боится, ищет защиты. И, кажется, я понял, чего она боится. Не смерти – быть чужой и у людей, и у вирьев. Мы вышли не попрощавшись. Надо было смочить горло. Холодный воздух Заречья показался мне целебным эликсиром.

После выхода из хижины Айка долго молчала. Я видел, как она кусает губу, как сжимает кулаки. Наконец она выдохнула.

– Чужая кровь… Она назвала меня «примесью».

Я не ответил.

– Ты слышал? – она схватила меня за рукав.

– Она старая карга, которая нюхает дурман, – я не стал отпихивать её руку. – Половина Вереи – полукровки. Она просто угадала.

– Нет, – Айка покачала головой. – Она видела. Моя мать… я не помню её. Но иногда мне снятся леса. Чужие. Не здешние.

Я остановился, посмотрел на неё.

– И что?

Она молчала ещё пару улиц.

– Ты зря смеешься, – Айка едва поспевала за моим широким шагом. – Говорящие с Духами и Зорёй видят то, что скрыто.

– Допустим, – я не замедлялся. – И к чему были эти её зверушки? Вепрь, ворон?

– Вепрь… это же шлем Червона, на нём был вепрь… – она бормотала, водя пальцем по воздуху. – А ворон… ворон… Боги, да ведь это же флюгер! На Каменном холме! Червон что-то искал в доме князя! И воск! Он искал при свечах!

– Воск – это медовуха, – рявкнул я. – Бабка спятила ещё до твоего рождения, а ты уши развесила. «Вепрь», «ворон» … В Верее на каждом втором столбе нарисована какая-нибудь скотина. Молчи, пока я не исполню пророчество и не выпью медовухи.

Я шёл, а в голове, словно наковальня, стучало: «Вепрь с одним клыком». Червон. «Медный ворон». Вышеславский. Старуха нарисовала прямую линию между трупом в кабаке и княжеским особняком. Не люблю прямые линии. Они не встречаются в природе. Их всегда кто-то проводит.