Анатолий Христюха
Домовой и очищающий огонь. Сказка для взрослых

Глава 1

Щур проснулся от чужого пристального взгляда. Опять этот кот. Уставился в упор. Что за глупая привычка, пялиться среди ночи? Людей это, конечно, пугает: они же не знают, на что именно смотрит их питомец. Не то, что пёс Филя – спит себе под порогом, ни о чём не заботясь.

Щур недовольно махнул рукой. Кот фыркнул и с надменным видом отвернулся, давая понять, что его внимание было не более чем мимолётной прихотью. Сон как рукой сняло. Домовой выполз из-под своего любимого кресла и деловито, как настоящий хозяин, совершил ночной обход. В доме царил покой. В детской сладко сопели двухлетние двойняшки Маша и Миша. В двух других комнатах спали дети постарше – десятилетняя Мила и семнадцатилетний Виталик. Из хозяйской спальни доносился оглушительный храп Виктора Николаевича Позднякова, от которого, казалось, слегка дрожали стены.

«Как Марина Сергеевна с ним столько лет спит?» – прошептал про себя Щур.

Побродив по дому, он дёрнул кота за хвост – просто так, для порядка. Кот недовольно вскрикнул и презрительно посмотрел на Щура. На собаку лишь взглянул – пусть отдыхает, ей и так от усатого достаётся. Почесав бороду, он вышел на улицу. Стояло самое начало осени. Воздух был прохладным и свежим, на деревянных перилах крыльца поблёскивала утренняя роса. Рассвет только-только начинал красить небо.

Он остановился, чтобы окинуть взглядом своё владение – дом, построенный почти век назад прапрадедом нынешнего хозяина, купцом первой гильдии Степаном Поздняковым, был настоящей крепостью. Денег на него не жалели: первый этаж – каменный, второй – из прочнейшей лиственницы, окна – большие, с резными наличниками и ставнями. Как семье удалось сохранить его, несмотря на все революции и лихолетья – знал лишь один Бог.

Щур появился здесь вместе с первыми жильцами. Он видел, как в этих стенах рождались и умирали люди, сменялись поколения домашних питомцев – от кошек и собак до черепах и попугаев. Маленькие дети могли видеть и слышать его до полутора–двух лет, а потом словно дверь захлопывалась – они забывали. Животные же воспринимали его как неотъемлемую часть дома, понимали с полуслова, а он – их. С кошками он обожал устраивать вечерние догонялки, которые старшие дети теперь называют «тыг-дыком». С собаками предпочитал вести неторопливые беседы «за жизнь». Взрослые же его не замечали, разве что слышали иногда, как он по озорству или, увлёкшись игрой с котом, ронял на кухне чашку или кастрюлю.

«Пойду, взгляну, как там Кузьма поживает», – решил Щур.

Кузьма обитал в соседнем таунхаусе, который построили всего семь лет назад. Домовой он был ещё молодой, неопытный. Хозяева перевезли его из деревни в старом валенке – так их бабка настояла, твердя: «Не возьмёте – наш домушка будет плакать да тосковать, а в новом доме заведётся новый дух, неизвестно кто, и когда ещё!»

Щур неспешно добрался до соседнего участка, покряхтывая – радикулит в спине давал о себе знать. Кузьма сидел на лавочке у своего таунхауса с невероятно кислой миной.

– Привет, Кузьма. Чего такой грустный?

– Да что… До чёртиков надоел мне этот «прогресс»! – буркнул тот. – Натыкали тут умных систем да сигнализаций. Я и понять не могу, как они работают! Лучше бы в деревне меня оставили, там всё просто было. Вчера все ушли, сигнализацию поставили. Я хотел открыть окно, да забыл – так полиция прислала наряд! Шуму-гаму было!..

– Слышал я, – фыркнул Щур. – Зато не скучно. Развлекаешься…

– Ага, очень смешно, – промычал Кузьма. – Давай меняться домами, вот тогда посмотрю, как ты развлечёшься.

– Куда уж мне… Не могу я в другой дом. Сгину там вмиг. Я ведь из своего дома рождён, – пояснил Щур. – Не станет его – и меня не станет. Они там обои давно не меняли, так у меня уже спина болит. Надо им намекнуть, чтоб подремонтировались… Это ты у нас с неба свалился – тебя хоть на край света перевози.

– Не нравится мне тут, хоть убей! – вздохнул Кузьма. – А ещё эта ихняя дочка… Готом себя зовёт, понимаешь? Теперь вот спиритизмом увлеклась, духов каких-то вызывает. Меня от всего этого воротит.

– Ладно, не кисни, – ободряюще сказал Щур. – Было и у меня такое. Виктор Николаевич, нынешний хозяин, в юности тоже этим делом баловался. Так я его однажды так напугал, что он на всю жизнь забыл. Остепенился, в церковь ходить начал, да женился на Марине Сергеевне почти сразу. Хочешь, вместе придумаем, как твоей Готке охоту к спиритизму отбить?

– А давай, весело будет! – оживился Кузьма. – Может, Шишу позовём? Она её так напугает, что мало не покажется.

– Это кикимору, что ли? Из леса? – нахмурился Щур. – Не люблю я её, она вредная до крайности. Потом не отделаешься от неё.

– Не боись, отделаюсь! У меня к ней подход есть, – уверенно заявил Кузьма.

– Знаю я твой подход, – фыркнул Щур. – Небось, клинья к ней подбивал?

– Да это скорее она ко мне подбивалась! – засмеялся Кузьма. – В прошлом году всё в лес меня заманить пыталась, сулила невесть что. Я месяц из дома не высовывался.

– Ты смотри аккуратней с ней, – серьёзно предупредил Щур. – Она мстительная, как бы хуже не вышло из твоей затеи. Давай что-нибудь попроще придумаем.

– Ладно, я подумаю, – неохотно согласился Кузьма.

Несмотря на это, на следующий день Щур уже видел, как Кузьма о чём-то оживлённо болтал с Шишей на краю леса. Та была старая, сморщенная, худая до крайности. Кожа – холодная и склизкая, с зелёным болотным отливом. Длинные спутанные волосы цвета тины висели клочьями, а пальцы, тонкие и цепкие, были с явными перепонками, как у лягушки.

«Ох, не к добру это, – с тяжёлым предчувствием подумал Щур. – Спиной чую, до беды она нас доведёт».

Он не стал вмешиваться – у каждого домового своя ноша. Щур вернулся в свои стены, где его не отпускало беспокойство. Дом, каким бы крепким он ни казался, живёт силой семьи. А эта семья, несмотря на видимое благополучие, не была по-настоящему крепкой. Виктор Николаевич терпеть не мог перемен, а заставить его сделать лишнее движение и вовсе казалось невозможным.

Он управлял оптовой фирмой стройматериалов, доставшейся ему от отца. Дела там были налажены годами: поставщики, клиенты, сотрудники – всё работало как часы. Но постоянно плыть по течению было нельзя. Требовалось придумывать что-то новое, развиваться, искать новые рынки сбыта. А хозяин либо не хотел этим заниматься, либо просто не умел. На все предложения сотрудников он смотрел скептически. «Работает – и ладно», – таков был его принцип.

Дела между тем постепенно шли на спад. Конкуренты не дремали: то клиентов переманивали, то уводили лучших сотрудников. Но прибыли хозяину на жизнь пока хватало, а потому он не видел причин для беспокойства. Марина Сергеевна же полностью посвятила себя детям. А все хлопоты по хозяйству брала на себя приходящая домработница. Она являлась с утра, готовила на весь день, убирала, стирала, помогала с детьми.

Старший сын Виталик тоже звёзд с неба не хватал и ни к чему не стремился. Он твёрдо знал, что отцовское предприятие однажды перейдёт к нему, так зачем напрягаться? Малыши были ещё совсем несмышлёные. И больше всех радовала средняя дочка Мила. Училась она исключительно на пятёрки, занималась музыкой и танцами, всё успевала и всегда была в прекрасном настроении. Наблюдать за ней было одно удовольствие.

Щур горько усмехался: «Самое никчёмное поколение из всех. Дом хиреет изнутри. А пустоты долго пустыми не бывают – кто-нибудь да в них заглянет».

Он начал тихонько подталкивать хозяев к ремонту: то надрывал обои, то пачкал стены.

– Надо бы за ремонтом взяться, – не раз говорила мужу Марина Сергеевна. – Перед людьми неудобно, да и самой стыдно.

– Да-да, конечно, дорогая, – неизменно отвечал Виктор Николаевич, лёжа на диване с пультом от телевизора.

Время шло, ничего не менялось. И Щур всё яснее чувствовал: перемены всё равно придут – только не такие, каких ждали Поздняковы.

Глава 2

Кузьма всё-таки уговорил Шишу напугать молодую соседку, и кикимора взялась за дело с присущей ей демонической энергией. Она быстро вычислила, как можно связать дочь владельцев таунхауса Алину и сына соседей Виталика. Свести их оказалось пустяковым делом – они и без того учились в параллельных классах одной школы и оба страдали от одинакового недуга – смертельной скуки благополучной жизни.

Семья Алины переехала в этот дом из деревни семь лет назад. Отец получил работу главным инженером на местном заводе. Они жили в достатке, ни в чём не нуждаясь. Но подруг Алина так и не завела. Зато увлеклась книгами по чёрной магии и оккультизму, носила соответствующую одежду и красилась в чёрные цвета. В школе её побаивались и звали Готкой. А она искала острых ощущений и способов хоть чем-то уколоть родителей.

Виталик же, изнывающий от родительского контроля и предсказуемости каждого дня, видел в её мрачной независимости глоток настоящей свободы. Их тяга к запретному, подогретая лёгкими нашёптываниями Шиши, быстро сошлась в одной точке – спиритизме. Кикимора лишь толкнула первую костяшку – дальше цепочка покатилась сама.

Однажды промозглым тоскливым вечером, после очередной бессмысленной ссоры с отцом Виталик выбежал на улицу, сжав кулаки. В ушах звенело: «учись», «займись делом», «найди цель». Он не понимал, зачем всё это, если будущее и так предрешено. Тогда он покажет им, как надо работать и выжимать из бизнеса максимум.

Он брёл по мокрой дороге к лесу, туда, где обычно прятался от родителей и грустных мыслей. Друзей, с которыми можно было разделить раздражение, у него почти не было; одноклассники все были заняты: спортом, репетиторами, подготовкой к ЕГЭ. А он стоял на месте и никуда не стремился. Мысль о выборе университета вызывала только скуку.

На опушке он заметил знакомую фигуру и невольно поморщился.

«Черт, – подумал Виталик, – только ее не хватало». Но ноги уже несли его к опушке. Словно его кто-то подталкивал в спину.

Ему не хотелось ни с кем встречаться, и уж тем более с Алиной. Эта Готка из параллельного класса. Иногда ему казалось, что она похожа на ворону: волосы чёрные, прямые, нос с лёгкой горбинкой, глаза – будто обведённые углём, даже губы чёрные. Сейчас Алина сидела на влажной траве, на спортивном коврике, уткнувшись в потрёпанную книгу. Её волосы казались ещё темнее в сером свете, а кожа – почти фарфоровой. На шее мерцал какой-то амулет, который неотступно притягивал взгляд.

– Привет, – буркнул он, плюхаясь рядом.

– Привет, – отозвалась она, не поднимая глаз.

– Чего тут сидишь одна?

– Предки достали. «Учи уроки», «помой посуду»… – она передразнила занудные голоса.

– Знакомо, – Виталик тяжело вздохнул. – Когда они уже отстанут?

– Никогда. Я так жду, что школу закончу, найду работу и свалю от них подальше. А когда изучу всё это, – она похлопала ладонью по книге, – надеюсь, работать и вовсе не придётся.

Он мельком заглянул в обложку: Папюс «Практическая магия». Внутри пометки, закладки, подчёркнутые места, словно она не просто читала, а изучала инструкцию.

– И что это у тебя? – спросил он. – Ты в это правда веришь?

– Это труд великого оккультиста прошлого века, – сухо ответила она. – Там не «вера», там техника. Законы, счёт и порядок.

– Ага, – Виталик фыркнул. – Ну-ну. И чему ты уже научилась? Покажи хоть что-нибудь, а то у тебя одни слова.

Алина скривила улыбку.

– Приходи, увидишь, – она резко захлопнула книгу.

– Куда? – насторожился Виталик.

– Ко мне. На сеанс. Будем вызывать.

– Кого, духов?

– А ты кого хотел? Деда Мороза? – она смотрела на него прямо, проверяя, дрогнет ли. – Посмотришь всё сам. Только не ной, если станет страшно.

Девушка убрала книгу, свернула коврик, и на секунду вокруг стало тише. Даже ветер перестал шевелить траву. В этот миг за их спинами послышался шорох. Оба одновременно обернулись. Ветви соседнего куста медленно раскачивались.

– Просто птица, – пробормотал Виталик, хотя звук был слишком глухим и грузным для чего-то пернатого.

Алина чуть наклонила голову, вглядываясь в сгущающиеся сумерки.

– Птицы вечером не шуршат, – спокойно заметила она. – Кто-то слушал. – И улыбнулась хищной улыбкой. – Боишься уже?

– Нет, – Виталик зябко поежился, – чего мне бояться?

– Вот и отлично. – Она повернулась к дороге. – Давай… я тебе позвоню, когда предков не будет.

Она развернулась и пошла к дороге, не оглядываясь.

Виталик стоял, чувствуя, как воздух вокруг стал плотным и тяжёлым. Лес, казалось, выдохнул что-то древнее и недоброе. Он ещё раз взглянул на дрожащую ветку, и ему почудилось, что из глубины кустов на него смотрели два тусклых пятна, впитывающие свет.

За кустами, пригнувшись, сидела Шиша. Она с наслаждением потирала перепончатые пальцы, вслушиваясь в их голоса и смакуя каждое слово, как кошка играет с добычей.

«Ну наконец-то, – прошипела она, – созрела девка, сама его позвала. Молодцы, деточки, играйте… А я вам помогу».

Её глаза сверкнули зелёным светом, а из-под ног поднялся слабый запах тины и сырости. Листья вокруг зашевелились, отзываясь на её довольство. И, плавно откинувшись назад, она начала растворяться в сумерках, словно болотный туман втянул её в себя. Лишь ветер шевельнул траву и оставил после неё лёгкий привкус тины.

Виталик вздрогнул, чувствуя, как холодный воздух коснулся спины. Он поспешил прочь – не бегом, но шаг за шагом всё быстрее, уходя от чего-то, что уже проснулось и теперь не сводит с него глаз.

Глава 3

Алина позвонила на следующий день.

– Родители уехали на концерт, будут поздно. Приходи, если не ссышь.

Виталик поморщился. Шестое чувство шептало, что это плохо кончится, но показать слабость он не мог.

Он стоял у крыльца таунхауса Алины и не мог заставить себя нажать на звонок. Что-то внутри него шептало: «Не ходи. Разворачивайся, пока не поздно».

«Это просто дурацкая игра с доской Уиджа, – убеждал он себя. – Ничего не произойдёт. Никогда и ничего не происходит».

Он позвонил. Дверь открылась почти сразу.

– Пришёл, – улыбнулась она. – А я думала, испугаешься.

– С чего бы это? – Буркнул он, переступая порог.

Дом внутри был душным, несмотря на открытые окна. Воздух казался тяжёлым. Пахло какими-то благовониями. Алина повела его по лестнице наверх. Виталик шёл за ней, и с каждой ступенькой холодок в груди становился сильнее.

Её комната была погружена в полумрак. Чёрные шторы закрывали окна наглухо. На стенах – готические постеры: черепа, розы с шипами, выцветшие цитаты из оккультных книг на английском. В центре комнаты на ковре лежала самодельная доска Уиджа – старая разделочная доска, исписанная чёрным маркером. Алфавит, цифры, слова: «Да», «Нет», «Прощай». На доске – перевёрнутый вверх дном стеклянный бокал. Три свечи стояли треугольником вокруг доски.

– Садись, – Алина указала на место напротив.

Виталик опустился на пол, скрестив ноги. Старался выглядеть расслабленно, но ладони вспотели. На столе стояла умная колонка.

– Алиса нам поможет, – пояснила Алина, заметив его взгляд. – Я читала, что духи лучше проявляются через электронику. Типа, электромагнитные поля усиливают связь с тем миром.

Виталик скептически хмыкнул.

– Сам увидишь.

В тени у шторы притаилась Шиша. Её тиноподобные волосы шевелились. Она шептала заклинания, вплетая их в мысли Алины, и потирала руки, предвкушая, как Навь войдёт в приготовленную дверь.

– Готов? – спросила Алина.

Виталик кивнул, не доверяя своему голосу.

– Тогда начинаем. Алиса, выключи свет и запиши звук.

Умная колонка мигнула синим. Свет погас. Теперь комнату освещали только три свечи. Пламя дрожало, отбрасывая на стены длинные, пляшущие тени. Виталик коснулся холодного стекла кончиками пальцев. Алина сделала то же самое. Их руки почти соприкасались. Алина заговорила. Голос её был низким, не похожим на обычный:

– Духи предков, духи тьмы, услышьте зов наш в этой ночи…

Виталик невольно вздрогнул. Заклинания звучали странно, с архаичными славянскими мотивами.

– Мы призываем вас из Нави, из мира теней и забытых имён… Откройте дверь!

Под их пальцами бокал едва заметно дёрнулся.

– Это ты? – прошептал Виталик.

– Тихо, – оборвала его Алина. – Не мешай. Она продолжала:

– Пусть тот, кто ищет дорогу, придёт к нам!

Бокал снова дёрнулся. Сильнее.

– Есть… кто-нибудь? – громко спросила она.

Тишина… Как вдруг умная колонка ожила сама по себе. Синий огонёк замигал. Из динамика послышался шорох. Потом – голос. Низкий и хриплый. Как из старого радиоприёмника. «Я… здесь…»

Алина и Виталик переглянулись. В её глазах горел азарт.

– Кто… ты? – дрожащим голосом спросила Алина, и бокал медленно пополз по доске:

И… Г… Н… А… Т…

– Игнат? – прошептал Виталик. Имя смутно напомнило ему что-то, когда-то он слышал его от деда, кажется.

Шиша, в тени, шептала быстрее, вплетая в заклинания Алины свои слова. Девушка повторяла за ней хриплым, почти чужим голосом:

– Ключом железным отмыкаю дверь Нави! Голодный дух, тоской одетый, в теле найди приют! Войди, коль смеешь!

И тут Виталик почувствовал холод изнутри. Будто кто-то влил в него ледяную воду. Она текла вниз – в желудок, растекалась по венам. Горло свело судорогой. Он попытался вдохнуть – не смог. В лёгких не было воздуха. Руки задрожали. Бокал выскользнул из пальцев, покатился по доске.

– Виталя? – Алина испугалась. – Ты чего?

Он не мог ответить. Не мог говорить. Не мог дышать. Холод пополз дальше. По груди. По спине. По рукам и ногам. Выжигая изнутри всё привычное, родное, всё «Его». Виталик попытался закричать. Изо рта вырвался только хрип. Алина отшатнулась. Лицо парня перекосилось. Кожа побелела, словно вся кровь разом отхлынула. Губы посинели. А глаза… стали чёрными и пустыми. В них не отражался свет.

– Виталя?! – Алина попятилась. – Что с тобой?!

Виталик дёрнулся. Как от удара током. Тело выгнулось дугой. Голова запрокинулась назад.

Умная колонка разразилась статическим шумом. Телефон Алины отчаянно завибрировал. Экран мигнул и потух. Свечи погасли. Комната погрузилась в кромешную тьму. Алина слышала только своё частое дыхание.

– Виталя? – прошептала она в темноту. – Ты здесь?

Тишина. Алина вслушивалась в неё, и каждая секунда казалась вечностью. Она зажмурилась, боясь открыть глаза. А когда открыла, в темноте напротив неё горели два тусклых болотных огонька. По телу пробежала дрожь, оставляя мелкие, противные мурашки.

Вдруг в углу что-то шевельнулось. Алина нащупала телефон, нажала на кнопку. Экран не включался. Шаги. Медленные. Тяжёлые. Приближаются. Внезапно – совсем близко, прямо у её уха раздался чужой хриплый голос:

– Спасибо… за дверь.

Алина вскрикнула.

Потом шаги удалились. Дверь скрипнула. Захлопнулась. Она осталась одна в темноте. Дрожа всем телом, девушка поползла по полу к выключателю. Руки скользили по ковру. Наткнулись на что-то мокрое и скользкое. Она резко отдёрнула руку. На ладони осталась холодная слизь, пахнущая тиной.

Наконец пальцы нащупали выключатель. Свет залил комнату. Виталика не было. Свечи погасли. На полу – мокрые следы, ведущие к двери. Алина опустилась на пол, обхватив колени руками.

– Что я наделала?.. – прошептала она.

В это время дом Поздняковых вздрогнул. Свет погас – где-то в подвале выбило пробки. Щур, дремавший под креслом, резко проснулся. Тупая боль пронзила спину. Он понял: случилось что-то очень плохое. Но пока ещё не знал что.

Глава 4

Беда, как и предчувствовал Щур, пришла от соседей. Спустя неделю после их разговора к нему вломился Кузьма. Тот был взвинчен до предела, говорил торопливо, спотыкаясь о слова.

– Шиша эта… тварь! – выдохнул он, едва переведя дух. – Свою игру затеяла!

– Постой, дух переведи, – строго остановил его Щур. – Что стряслось-то?

– Она придумала целый план. Сказала, что хочет просто напугать Алину, а сама, проклятая, подсунула ей свои заклинанья и во время этих забав дверцу открыла… для самого Навья!

Щур отшатнулся, как от удара в грудь, и тяжело втянул воздух.

– И это ещё не всё, – добавил Кузьма, понизив голос до шёпота. – Там и ваш Виталик был. Они с моей Алиной вместе этот сеанс устроили. Так что смотри в оба – Навь теперь может и к тебе дорогу проложить.

– Навь… – глухо повторил Щур. Лицо его заметно потемнело. – Значит… всё-таки вернулся.

– Ты его знаешь? – встревоженно спросил Кузьма.

– Да как его не знать, – старый домовой криво усмехнулся. Он помолчал, прислушиваясь к чему-то внутри себя.

– Это не дух из тех, что сами по себе заводятся. Был человек. Игнат Поздняков. Брат первого хозяина дома, – уточнил он тихо. Жил тут. Под этой крышей. Только всё ему было не так. Завистливый был до жути, всем в рот заглядывал.

Попался на воровстве из лавки. Выгнали его не просто из дома – из семьи. А для человека это хуже смерти. Дом потерял… и имя потерял. А потом и себя.

– Но как он стал… этим? – не отставал Кузьма.

Щур долго не отвечал. Смотрел в окно на чёрную кромку леса.

– Говорили, по лесу он тогда мыкался… – глухо сказал он, наконец. – Голодный. Злой.

А потом вышел на избу Бабы Яги.

Домовой поморщился.

– В ту пору она с Лешим сцепилась. За лес. За власть. Вот и подговорила она Игната. Пообещала: верну, мол, тебе дом. Верну твоё место.

Щур коротко, невесело хмыкнул.

– А он и поверил. Поджёг чащу. Там, где Леший обитал. Лето было сухое… Хорошо, что я быстро дым почуял, да в колокол ударил. Людей подняли, пожарные подводы быстро приехали.

Лес отстояли. Не весь, но большую часть.

Он замолчал.

– А Игнат… – голос его сел. – Он там и остался. В том огне.

Щур тяжело выдохнул.

– Вот тогда он и перестал быть человеком. Так и стал Навьем. Тем, кто живёт на чужой боли. С тех пор всё пытается дом себе вернуть.

Кузьма неловко переминался с ноги на ногу.

– А Баба-Яга?

– После того пожара её никто не видел. Ни слуху ни духу. Как сквозь землю провалилась. Леший всё обыскал – глухо. Но мне кажется, она не пропала. Такие, как она, просто так не исчезают. Ведьма просто ждёт своего часа.

Щур потер поясницу, вспоминая старую боль.

– Раньше… пока семья была крепка, я всегда брал верх над Игнатом. А теперь у него появился ход. Через кровь. Через Виталика.

Он отвернулся.

– Глупый мальчишка…, и я проглядел.

По спине пробежал знакомый, липкий холод. Старая война возвращалась. Но теперь враг шёл не со стороны леса – он шёл изнутри дома.

Глава 5

Виталик чувствовал прилив – всё тело гудело от избытка новой силы. Энергия текла по жилам, жгла, как крепкий самогон. Он не понимал до конца, что с ним происходит, но ощущал кожей: это было что-то важное. Словно он, наконец, проснулся – не тем, кем был, а тем, кем должен был стать.

С отцом он теперь говорил на равных. Иногда даже повышал голос – и отец вдруг замолкал, теряя нить разговора. Мать смотрела на сына и тут же отводила глаза, будто боясь обжечься. Виталик замечал это и чувствовал сладкое, тёплое удовольствие: они его боялись.

В школу он почти не ходил. Учителя звонили, угрожали, но родители были бессильны. Те немногие приятели, что раньше у него были, теперь обходили стороной. В их взглядах он читал не раздражение и не осуждение – страх. Он оставил при себе лишь двоих – для мелких, грязных поручений. Рыжего и Паклю. Эти двое раньше просто болтались рядом с ним, а теперь в буквальном смысле смотрели в рот, ловя каждое слово, особенно Рыжий. Тот всегда был пошустрее и чуял, откуда дует ветер и где сосредоточена настоящая сила.

Он был низкорослым, вертлявым, с волосами цвета выжженной травы и лицом, сплошь усеянным веснушками. В его маленьких, бегающих глазках жила цепкая смышлёность. Пакля был его полной противоположностью: здоровенный, с дубовыми плечами и вечно взъерошенной копной русых волос, которая торчала во все стороны, как пакля из старого матраса – отсюда и кличка. Как он ни старался, шевелюра не поддавалась. Из-под этого беспорядка тупо и растерянно смотрело простоватое, почти детское лицо.

Учителя в школе уже давно махнули на него рукой, смирившись и тихо надеясь, что он хоть какой-нибудь аттестат получит и навсегда исчезнет с их горизонта.

Иногда, ловя своё отражение в зеркале, Виталик видел в глубине глаз чужие отблески. Там был кто-то ещё, более древний и уверенный. И он смотрел на него изнутри. Страха не было. Наоборот – в нём распускалось чувство вседозволенности. Мощное, опьяняющее. Злой, клокочущий жар, который требовал выхода.

Он ещё не до конца знал, как управлять этой силой. Но чувствовал – скоро поймёт. И тогда никто не сможет ему приказывать. Никто.

Но по ночам, когда внутренний жар утихал, он иногда просыпался с чувством, что где-то очень глубоко, на самом дне души, что-то ещё пытается сопротивляться и кричать. Это чувство было чужим и далёким, как из другой жизни. А потом жар возвращался, и всё становилось просто. Сила – это хорошо. Людской страх – это правильно. Остальное неважно.

Через несколько дней после того рокового сеанса, утром, он шёл в школу, обдумывая, чем сегодня себя занять. Энергия колотилась под рёбрами, рвалась наружу, искажая реальность лёгкой, едва заметной рябью.

Возле магазина его поджидала Алина. Она стояла у витрины, закутанная в свой обычный чёрный плащ, с привычной маской отстранённости на лице. Но сейчас в её позе читалась скованность, а на губах играла не уверенная ухмылка, а что-то нервное, вымученное. Увидев его, она еле заметно вздрогнула. На секунду в её глазах мелькнул страх – и это его позабавило.

– Привет, – сказал он, подходя так близко, что она инстинктивно отпрянула.

– Привет… – она сделала шаг назад. – Я хотела поговорить. После сеанса с тобой что-то… не так.

– Со мной всё нормально, – он усмехнулся одним уголком рта.

– Нет, – она покачала головой, – я чувствую. Мне снятся кошмары. Там… ты. И ещё кто-то. Я думаю, мы открыли не ту дверь. Надо закрыть.

– Закрыть? Ты серьёзно? – Он шагнул вперёд, сокращая дистанцию до нуля, и взглянул ей прямо в глаза.

– Виталя… Мне страшно.

– А мне – нет. И знаешь, что самое смешное? Раньше ты сама хотела, чтобы было страшно.

– Я… не знала… – Ей стало трудно дышать. В его глазах не было зрачков – только бездонная тьма, в которой отражалось её собственное лицо.

– Не знала, – повторил он. – А теперь знаешь.

Она сглотнула.

– Виталик, остановись…

Он улыбнулся – медленно, без тени радости, обнажив ровные зубы.

– Остановиться? Да я ещё ничего не начинал.

Алина попыталась сделать шаг назад, но ноги не двигались. В глазах отразилось то, чего она боялась – полное, парализующее бессилие. Парень склонил голову набок, с любопытством хищника, наблюдающего за предсмертной дрожью добычи.

– Скажи спасибо, что мне сейчас не до тебя.

Он наклонился чуть ближе, почти к самому уху:

– Иди. Я сам скажу, когда ты понадобишься.

Она сорвалась с места и побежала, не оглядываясь, спотыкаясь о собственные ноги. Его утробный смех – низкий, как со дна глубокого колодца – настиг её уже за поворотом.

Когда она скрылась, Виталик медленно поднял взгляд на низкое, свинцовое небо. Внутри бушевал жар. Сила слушалась его. Теперь он был не просто человек. Он был нечто большее.

***

Вечером того же дня они втроём сидели на ржавых качелях в заброшенном парке, попивая тёплое пиво из банок. Виталик откинулся на спинку, его лицо терялось в сгущающихся сумерках.

Он рассказал приятелям всё, что произошло с ним после сеанса.

– Теперь всё изменится, – говорил он, качнувшись на скрипучих цепях. – Я уже многое могу. Почти всё.

– Что, например? – осторожно спросил Рыжий.

– Например, могу взглядом заставить человека заткнуться, – он в упор уставился на Рыжего.

Тот заметно поёжился.

– Со временем всё поймёте. Мне надо только немного окрепнуть. Я чувствую, мы сможем всё здесь прибрать к рукам. Начну со своего дома. Потом – район, потом весь город, а дальше посмотрим.

Глаза у него горели странным болотным светом.

Рыжий с Паклей сидели молча, боясь поднять на него глаза. Они опасались его и в то же время чувствовали в нём зарождающуюся силу.

– Если будете мне помогать, будете в шоколаде. Надо только делать, что говорят.

– Да мы согласны, – закивал Рыжий. – Только чё делать-то?

– Для начала надо присмотреть за этой Готкой. Мне не нравится её настрой. Только без фанатизма. Чтобы в глаза не бросалось.

– Конечно, Веля, – пробормотал Рыжий. – Приглядим. Только… На что конкретно смотреть?

– С кем ходит. О чём треплется. Если появится кто новый – сразу мне говорите.

Он сделал паузу, давая словам впитаться.

– И ещё, – произнёс он с ледяной чёткостью. – Я вам больше не Веля. Зовите меня Босс.

Пакля нервно хмыкнул.

– Да, Ве… Да, Босс, – прохрипел он. – Я… наверное, пойду. Меня там…

– Сиди. Пойдёшь, когда я скажу.

Рыжий молчал. Этот новый Виталя-Босс – пугал его до мурашек. Но сквозь страх пробивалось и другое чувство – рабское восхищение. Он чувствовал за этим парнем силу, опасную силу. И часть его, подлая и подхалимская, уже готова была прильнуть к ней, как к единственному источнику тепла в надвигающемся холоде.

Глава 6

С каждым днём в доме Поздняковых становилось тяжелее. Воздух густел, свет тускнел даже в солнечное утро. У малышей начались странные простуды, Мила возвращалась из школы с головной болью, а сама хозяйка уставала так, будто разгружала вагоны.

Щур видел всё яснее: от Виталика тянулась тонкая, едва заметная нить тьмы, оплетая комнаты, она вилась вокруг дверных косяков, ступеней, оконных рам. Дом покрывался чёрной сетью, и чем сильнее становился мальчишка, тем слабее становился сам домовой.

Особенно отчётливо это проявлялось в системах умного дома. То колонка вдруг, без команды, заводила старинный романс. То пожарная сигнализация внезапно взвывала среди ночи, выгоняя перепуганных домочадцев в халатах на улицу.

– Виктор, когда ты уже вызовешь ремонтников? Сколько можно на улицу бегать по ночам! – Каждый раз кричала Марина.

– Да приезжали они, смотрели, говорят, всё работает, – огрызался тот.

Робот-пылесос носился по комнатам, пугая кота, словно преследовал невидимую цель. Телевизор и чайник включались ни с того ни с сего, раздражая хозяев. Техника жила своей жизнью, отражая сбои в самой душе дома.

Виктор Николаевич списывал это на старую проводку, обещая жене всё починить. А домовой пытался бороться: шептал заговоры у порога, насыпал соль в щели, навевал сон покоя. Хотя и сам понимал – это лишь отсрочка, как латка на гнилом рубище. Иногда это помогало на одну ночь, но утром всё возвращалось. Навь был сильнее. Его питала родная кровь – та самая, что текла в жилах у Виталика.

Щур знал: если парень окончательно поддастся, Навь обретёт тело и силу. Тогда дом станет его крепостью.

Отчаявшись, старик решился на крайний шаг – обратиться к самому сильному духу, которого знал – к Лешему. Только он мог перевесить чашу весов. Но перетянуть его на свою сторону было делом почти невозможным.

Поздним вечером, когда дом стих, Щур скользнул во двор и направился к лесной кромке. Там воздух был иным: густым, влажным, полным шорохов и неясных голосов.

Леший сам вышел навстречу – высокий, сутулый, словно собранный из коры и корней. Волосы его походили на мох, а глаза светились тускло-зелёным. Он двигался медленно и беззвучно, и казалось, что каждое дерево вокруг шевелится в такт его шагам.

– Чего пришёл, Щур? – голос его был глухим, как эхо в пещере.

– Беда в дом лезет, – прямо сказал домовой. – Навь дорогу нашёл через мальчишку. Если он окрепнет, тьма разрастётся. И лес твой в стороне не останется.

Леший усмехнулся, скрипнув, как дуб на ветру:

– Дом – твоя забота. Лес – моя. Пока костров не жгут и деревья не валят, до людской беды мне дела нет.

– Но Навь не остановится, – настаивал Щур. – Сначала дом, потом улица, а там и до леса доберётся. Я один не выдержу.

– Много лет живёшь тут, – наклонил голову лесной хозяин. – Каждый раз со своей бедой ко мне бежишь. Хранишь дом – храни и дальше. Мне людская жизнь чужда.

Щур сжал кулаки. Холодная ярость подкатила к горлу.

– А лесной пожар тебе тоже чужой? Или забыл, откуда у Игната такая лютая злоба к моему дому и ко всему, что его окружает? Он ведь горел в том огне, когда тебя хотел уничтожить!

Воздух вокруг Лешего застыл. Шелест листьев стих.

– Помню, – прогремел он глухо.

Он стоял недвижимо. В его потухших глазах пробежали отсветы того старого пожара. Молчание затянулось.

– Я не знаю, Щур, как тебе помочь. Не хочу я старое ворошить. Вы сами затеяли всё это, сами и разгребайте.

– Хотя бы забери свою Шишу! Она только хуже делает. Кузьма её выгнать не может, а значит и помочь мне как следует не в силах.

– Так он сам её позвал, дурачок, – фыркнул Леший. – На что рассчитывал? Как звал, так пусть и выгоняет. Она уже не моя, я ей не указ.

Щур выдохнул тяжело, не решаясь на резкость.

– Запомни мои слова. Когда Навь укоренится, поздно будет.

Лесной хозяин отвернулся и растворился в тени стволов.

– Каждый своё хранит, – донёсся из чащи глухой безразличный голос.

И вновь стало тихо. Щур остался один на опушке, с пустотой внутри. Лес закрылся перед ним, чужой и равнодушный. Домовой чувствовал: теперь у него могли отнять дом. А вместе с ним исчезнет и он сам.

Глава 7

Виктор Николаевич сидел в своём кабинете, уставившись в стену, где висел портрет прадеда. Смотрел и не видел – взгляд скользил мимо сурового лица, застревая где-то в трещинах штукатурки. Уже несколько дней его не отпускало чувство, которое он про себя называл депрессией, хотя больше всего оно походило на жизнь в доме, медленно расходящемся по швам.

«Когда всё пошло не так?» – спросил он себя.

Ведь снаружи всё выглядело правильно. Большой, надёжный дом. Стабильно работающая компания – «Поздняков и К», доставшаяся ему от отца, как фамилия или форма носа. Дело, которое он должен был держать. Но что-то внутри давно перекосилось, и теперь это чувствовалось почти физически.

Он снова перевёл взгляд на портрет. Прадед смотрел строго, даже неприязненно: окладистая борода, тяжёлые брови, жёсткий, всезнающий взгляд. Виктор вдруг ясно понял, как тот сумел построить своё хозяйство в те далёкие времена. У него, должно быть, всегда всё было под контролем. Без сомнений, без колебаний.

Отец – Николай Поздняков – был таким же. Всегда знал, как надо. Виктор в своё время пытался сопротивляться, как положено подростку: футбол, тренировки, мечты о другой жизни. Он и правда любил футбол. Но отец сказал коротко и безапелляционно: «Нет. Будешь продолжать наше дело».

И он продолжил.

Бизнес ему никогда не нравился. Клиенты, подрядчики, бесконечные переговоры, найм людей – всё это казалось чужим, как плохо сидящий костюм. Даже теперь, сидя в отцовском кабинете, за тем же массивным столом, обитым зелёным сукном, он не чувствовал себя хозяином. Единственное, что он позволил себе изменить, – это поставить самый мощный и дорогой компьютер. Но и он не спасал: экран светился, цифры менялись, а ощущение пустоты только усиливалось.

Компания рушилась не с грохотом – с тихим, почти вежливым скрипом. Формально у него было всё, чем стоило гордиться. Но он не чувствовал, что это его. После внезапной смерти отца всё ещё какое-то время катилось по инерции. Постоянные клиенты, старые сотрудники – система держалась сама. А потом что-то сдвинулось. Медленно, почти незаметно. Он понимал, что нужно всё менять, но не знал – что именно и с какой стороны подступиться.

Теперь из когда-то шумного офиса доносились лишь редкие звонки – требовательные, настойчивые, с напоминанием о долгах.

Клиенты, с которыми он работал годами, вдруг стали чужими. Вежливо улыбались, кивали, а потом исчезали. Виктор поймал себя на том, что в приёмной больше не пахнет свежим кофе – только пылью и неудачей. Тем самым запахом, о котором в семье говорили шёпотом, мол, именно так пахнут дома перед разорением.

Впрочем, он не позволял себе выглядеть сломленным. На встречах говорил уверенно, строил планы. А возвращаясь в кабинет, тяжело опускался в отцовское кожаное кресло. Оно было ему велико – не по размеру, а по сути. Иногда, в тишине, ему чудилось, что в складках кожи ещё держится терпкий запах родительского одеколона и сигарет – немой упрёк и напоминание о том, как надо сидеть, говорить, приказывать.

Утреннее совещание добило его окончательно.

Молчаливый бухгалтер Семён Ильич – человек-архив фирмы – молча положил перед ним отчёт. Его жилистый палец постучал по графе «кредиторская задолженность».

– Виктор Николаевич. Пора либо продавать склад на Уральской, либо искать инвестора. Иначе к Новому году будем свет отключать. Как прикажете?

Эти слова – «как прикажете» – прозвучали издевательски. Эхом из прошлого. Отец бы знал. Отец бы нахмурился, перебрал бы чётки, и решение возникло бы само собой.

Виктор же почувствовал, как под взглядом старика сжимается желудок. Он отодвинул бумаги.

– Разберёмся. Давайте сначала с долгами Артёма решим.

– С Артёмом, – Семён Ильич медленно поднял на него глаза, – мы уже год «решаем». Он теперь у «Стройкомплекса» берёт. У них скидки.

– У них качество хромает! – резко бросил Виктор и сам услышал в своём голосе фальшь.

– Хромало, – спокойно поправил бухгалтер. – Уже исправились. Пока мы тут разбирались.

Виктор собрался и, ни с кем не попрощавшись, поехал домой. Он нарочно громко хлопнул дверью, выходя из машины, но звук лишь подчеркнул пустоту.

В прихожей пахло влажным деревом и тушёной капустой – запах детства, запах застоя. Он повесил пальто на вешалку, которую прадед вырезал в виде медведя, и рука на миг задержалась на потёртой лапе. Из кухни донёсся голос Марины:

– Виктор, ты?

– Я.

– Зайди, пожалуйста.

Она стояла у раковины, спиной к нему. На столе лежала раскрытая тетрадь Милы с нотами. Виктор мельком увидел размашистый почерк учительницы: «Старайся! У тебя потенциал!».

– Посмотри на это. – Марина не обернулась, лишь кивнула в сторону угла у плиты.

Там от стены отстал широкий, безобразный пузырь обоев. Но страшнее были не они, а то, что открылось под ними. Сырая штукатурка была не просто серой – её испещряли чёрные точки плесени и желтоватые разводы, похожие на бледную, изъязвлённую кожу, на сплетение больных вен. Дом не просто старел. Он болел – и болезнь выходила наружу.

– Опять, – буркнул Виктор, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота.

– Да «опять». Это плесень, Виктор. Дети по ночам кашляют. Надо срывать всё до балок…

– Знаю я, что надо! – перебил он, резко щёлкая замком портфеля. Замок в последнее время тоже заедал. – Ты думаешь, я слепой? Сейчас не до…

Он открыл рот. В горле стояли слова: «Я не справляюсь. Я банкрот». Но в этот миг взгляд скользнул по стене, мимо трещины, к старой фотографии в раме – отец и дед у входа в дом, строгие, незыблемые. Слова застряли, ссохлись, рассыпались прахом. Вместо них из груди вырвалось привычное и беспомощное:

– …Не до ремонта. Разберёмся.

Марина наконец повернулась. И он увидел, что в раковине, в воде, лежала старая разбухшая папка. Она молча достала мокрый, полупрозрачный лист. Сквозь него проступали знакомые заголовки: «Романс», «Этюд № 3». Её юный, воздушный почерк стал расплывшимся призраком.

– Сегодня доставала с антресолей, – тихо сказала она. – Хотела Миле показать. А они все… промокли. Пропали.

– Купим новые, – автоматически выдавил Виктор.

– Не в нотах дело. – Она бросила мокрый комок в мусорное ведро. Звук был тихим и окончательным. – А в том, что здесь всё медленно гниёт. И музыка, и обои… И, кажется, мы сами.

Он хотел крикнуть, схватиться за что-нибудь, удержать, но мог лишь смотреть, как её пальцы – когда-то быстрые и ловкие на клавишах – теперь медленно, почти ритуально, вытирают стол.

Её сцена съёжилась до размеров кухни. Его империя – до кабинета с портретом прадеда, перед которым он вечно чувствовал себя не наследником, а несостоятельным двойником, запертым в роли, которая ему велика.

И где-то в стенах, в самой сердцевине этого болеющего дома, чёрная тень Нави зевнула от сытости, готовясь к последнему поглощению.

С детьми было ещё труднее. Младшие болели без конца, и Виктор чувствовал себя беспомощным. Виталик же вовсе превратился в чужого монстра.

Накануне Виктор зашёл к нему в комнату.

– Сын, нам надо поговорить. Учёбу ты забросил, дома почти не появляешься…

Виталик, не отрываясь от экрана компьютера, бросил через плечо:

– А тебе какое дело? Своими делами займись. Или там уже всё окончательно развалилось, и ты решил ко мне пристать?

Виктор вспылил:

– Ты как с отцом разговариваешь? – он ударил кулаком по столу. – Я здесь хозяин!

Виталик поднял глаза. В этот миг они стали абсолютно чёрными, и слова прозвучали уже чужим голосом:

– Ошибаешься. Ты здесь уже не хозяин. Это теперь не твой дом… и не мой.

Воздух в комнате стал душным, и Виктор почувствовал, что не может дышать. Он попятился и выскочил из комнаты сына в коридор.

Щур, следивший за ними из-за дверного косяка, видел, как от Виталика протянулась чёрная нить, вьющаяся к зеркалу, где отражение мальчика улыбнулось криво, хотя лицо оставалось каменным. Домовой попытался перерезать нить шепотом: «Уйди, Навь, не тронь ребёнка», но нить лишь задрожала, а Щур почувствовал укол в груди, словно тьма коснулась его самого. «Он уже здесь, в крови», – подумал Щур, отступая в тень.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.