Ари Юден
СВЯЗАННЫЕ ТЕНЬЮ

Пролог

«Сердца невозможно разбить. Их можно лишь переплавить в оружие. Порой направленное даже в собственный висок».

– Ты грешен, сын мой? – звук доносился медленно, обволакивая собой каждую клетку моего тела, из-за чего ярость внутри начинала прожигать меня с новой силой.

Я не знал, для чего заявился сюда сейчас. Вера? Само мое существование шло вразрез всем религиозным догмам. Раскаяние? Угрызения совести – то, о чем я, кажется, навсегда забыл еще в детстве, оказавшись один на один с монстром – наедине с собой. Надежда на мнимое спокойствие? Навряд ли священник мог помочь мне с этим. Может я все же верил, что есть в мире что-то, что может спасти остатки моей души? Рассмеявшись собственным мыслям, я обернулся на голос за спиной.

– Грешен? Разве я похож на человека без греха? – с горькой ухмылкой спросил я священника.

– Если в твоей душе есть то, о чем ты хотел бы исповедаться мне, то…

– То я все равно не стал бы говорить вам это. Я уверен, вы слышали многое от приходящих сюда, но поверьте мне, святой отец, мою исповедь вы бы хотели услышать в последнюю очередь, – я устало выдохнул и потер переносицу.

Этот день длился слишком долго, и последнее, чем я хотел заниматься сейчас – исповедь священнику.

Холодный свет, пробивавшийся сквозь витражи, касался пустых скамей. Седовласый мужчина по-прежнему стоял напротив меня, отбрасывая тень, и заботливым взглядом давал понять, что ждет от меня продолжения. Напрасно. Искренняя заинтересованность пугала меня сильнее, чем напускная. От этого верхние пуговицы начали сдавливать горло сильнее. Или собственные мысли душили меня изнутри?

Стряхнув с брюк осевшие на них пылинки, я встал со скамьи и медленным шагом проследовал к выходу. Когда двери за спиной захлопнулись, а запах ладана перестал нарочито забивать легкие вместо свежего воздуха, мысли тут же заполонил образ.

– Нет, только не сейчас, – едва слышный шепот доносился из под опущенной головы. – Прошу, только не сейчас.

Кулак тут же встретил знакомое саднящее ощущение от холодной каменной стены. Раньше боль всегда спасала, раньше тело принимало весь удар на себя, а на утро душевные проблемы сменялись лишь физическим недомоганием.

Присев на ступени у входа в церковь, я точно знал, что содеянное несколько часов назад вскрыло глубокую рану, которая не затянется никогда. И если бы внутренняя боль была видна проходящим мимо меня, то сейчас на ступенях храма они бы видели живой труп, истекающий кровью. Потому что никакая физическая боль уже не могла перекрыть мою кровоточащую душу.

Этим трупом был я. Всю свою сознательную жизнь я шел к этому моменту. Правильнее было бы сказать, что меня вели к нему. Шаг за шагом. А научившись ходить самостоятельно, я уже не мог идти иначе. Но стоил ли этот путь того? Месть, обусловленная жертвенностью во имя тех, кого не вернуть. На кон этой глупой идеи я поставил все: на одной чаше весов лежала идея уничтожить всех, кто отнял у меня право на жизнь, на другой – остатки собственной души, которая могла продолжать жить. И сегодня я лишился и того, и другого.

Когда месть свершилась, я четко осознал, что внутри больше нет ничего: ни сердца, ни души. Есть лишь – я, истекающий кровью на ступенях человеческой святыни. Можно ли считать это бытием?

Утратив цель, я чувствовал, что потерял и сам смысл. Но будь благоразумен каждый, кто встанет на моем пути в поисках нового.

Глава 1

АРАБЕЛЛА МОРЭН

Арабелла – вымоленная у Бога. Не знаю, кто были те молившие о моем появлении на свет. Вряд ли родители. Как представительница древнего рода Морэн, я точно не оправдала их надежд.

Первый всплеск сил у таких, как мы, происходит в десять лет. У меня он не случился ни в десять, ни в четырнадцать. В шестнадцать это стало критично. Печать была не даром – скорее проклятием. Но, как ни странно, ее отсутствие имело не менее разрушительные последствия. В нашем мире женщина без силы – всего лишь аксессуар: изящная безделушка в интерьере, выставляемая напоказ гостям.

Моя мать была именно такой. Отец вряд ли знал, что она предпочитала, зато с безупречной точностью мог назвать, какое украшение на ее шее или запястье, стоимостью в несколько тысяч клеймов, произведет фурор в обществе. Нравились ли эти драгоценности ей самой? Поначалу – возможно. Со временем же замещение любви деньгами превратилось в привычку. Зачем рассчитывать на взаимность, если внутреннюю пустоту всегда проще заглушить цифрами на счете?

Поэтому кричащие газетные заголовки об изменах моего отца произвели на мать куда меньшее впечатление, чем на Министерство.

«Древний род – идеал семьи. Вы обязаны быть лицом незыблемых принципов нашего общества», – это правило я слышала с детства. Словно супружеская неверность приравнивалась к государственной измене и могла пошатнуть основы нашего «идеального» общества.

Существовало негласное правило: «Ты можешь трахать кого-угодно, главное – чтобы это впоследствии не трахнуло твой статус». Для этого следовало действовать скрытно, чего мой отец не учел.

Потому все светские рауты превратились в откровенный парад лицемерия, где несчастные семьи соревновались в том, кто из них убедительнее сыграет счастье.

Но, так или иначе, за любую оплошность и ложь приходится платить. Отец не нашел ничего лучше, чем перекрыть одну резонансную новость другой, куда более громкой. Брак между наследниками двух древнейших родов.И не ошибся. Новость ослепила всех. Газеты наперебой пестрели фотографиями Гроула Келхеда и Арабеллы Морэн.

На фоне затянувшейся войны, начавшейся задолго до моего рождения, выслуга перед Верховным стала для аристократии первостепенной задачей. У отца оставалось лишь два пути: публичное порицание или союз с не менее влиятельным домом ради сохранения статуса рода Морэн. И выбор был очевиден.

Письмо стало моей последней попыткой достучаться до родителей, объяснить им: брак по расчету уничтожит меня, выжжет изнутри.

Но, казалось, возможность упустить очередное заискивание перед Верховным пугала отца куда больше, чем потеря дочери.

Лист так и остался чистым. Руки отказывались брать перо, будто тело острее разума осознавало пугающую реальность: решение уже принято. Я стану женой Гроула.

ГРЕЙВЕНН ДРЕЙКАРН

Дружба никогда не была для меня чем-то особенным. Не могу сказать и то, что когда-либо по-настоящему считал кого-то из окружения своим другом. Дело было не в расхождении взглядов – с этим я еще мог мириться. Проблема заключалась в другом: я считал всех их недостойными узнать меня настолько глубоко, чтобы претендовать на это громкое слово «друг».

Тем не менее рядом всегда находились те, с кем можно было разделить вечер. Окринн был одним из приближенных. История знакомства была до банальности проста: если вы выходцы из древних домов, объединены одной целью и метите в Министерство, рано или поздно вас представят друг другу на одном из сотни похожих светских приемов. Он был старше меня на год, но за напускным юношеским огнем в глазах скрывалось нечто более темное и зрелое. То же, что я видел в собственном отражении. Не скажу, что встреча была выдающейся, но я отчетливо запомнил диалог с Ринном в тот вечер.

– Угощайся, – Окринн протянул мне бокал с черной жидкостью, в которой переливались фиолетовые искры. Его губы растянулись в оскале. – Вынести этот цирк на трезвую голову просто невозможно.

Я скользнул взглядом по его хаотичным кудрям, скрывающим ссадины на лбу и скулах.

– А ты, кажется, прекрасно вписываешься в эту картину и трезвым, – ответил я ровно.

– Дружище, ради кресла в Министерстве я готов вынести все, что угодно. И даже несколько часов среди этих счастливых притворщиков.

Он наклонился ближе и понизил голос:

– Но ты выглядишь так, будто вот-вот выйдешь в центр зала и объявишь, что давно раскусил каждого здесь. И на фоне тебя они все лишь сплошная никчемная субстанция, – растягивая последние слова, Окринн скривил лицо, словно сказанное вызывало чувство тошноты.

Резкая улыбка, возникшая на моем лице, выдала: он попал точно в цель.

– Окринн, на фоне остальных ты кажешься не таким уж никчемным, – я медленно обвел зал бокалом, наблюдая, как тьма в его голубых глазах отступает, уступая место юношескому блеску. – Если научишься держать некоторые мысли при себе, я даже смогу продолжить с тобой диалог на сие прекрасном празднестве.

Окринн с усмешкой выудил из кармана стеклянный флакон, откупорил пробку и добавил:

– С этим мой рот точно не закроется, но вечер и диалог станут куда интереснее.

Я вдохнул притягательный дым и запил горьковатый осадок темным ликером. Тепло расползлось по груди, мысли потяжелели, а ощущение власти этим вечером стало почти осязаемым и густым, как бархат под пальцами. Когда-то принципы не то чтобы не позволили мне прибегать к алхимическим изобретениям, но и вообще находиться здесь. Но это было настолько давно, что ту часть себя я давно испепелил.

Из воспоминаний о юношестве меня вырвала газета, с силой брошенная на стол. Заголовок «Гроул Келхед и Арабелла Морэн – самое интригующее семейное сплочение» прожигал взгляд.

– Это то, о чем я думаю? – мои пальцы машинально отбивали ритм по столу в такт шагам Окринна по кабинету.

– Да. Старик решил, что сможет замять скандал, – он резко остановился, уперся ладонями в отполированное красное дерево. – Ты ведь не оставишь это так? Из раза в раз он приносит Министерству проблемы. А теперь еще и эта чертова предательница, которой он сливал наши планы за теплое место в постели.

Голос Окринна звучал где-то на периферии сознания. Мое внимание приковала фотография девушки рядом с Гроулом: пепельные волосы и темные глаза резко контрастировали друг с другом.

– Арабелла, – я произнес имя вслух, словно то уже когда-то было знакомо мне. В памяти всплыл занимательный эпизод двенадцатилетней давности.

Двенадцать лет назад

Маска была обязательным атрибутом Верховного на всех светских мероприятиях. Но даже она не могла защитить меня от этого прогнившего общества. Аристократы обязаны быть примером, но сами же взращивают в детях убежденность, что печать – это лицензия на вседозволенность. Удивительно, как чувство собственного превосходства размывает горизонт возможных опасностей.

Ощущение пристального взгляда в спину вырвало меня из мыслей.

– Увидела что-то интересное? – я обернулся и увидел перед собой ребенка. В тот момент я пожалел, что отпустил хранителей. Они бы не подпустили ее так близко. В ее же благо.

– Я… – она замялась, опустила голову и начала нервно накручивать пепельный локон на палец.

Выжидающе наблюдая за ее неподдельным и по-детски наивным действием, я по-прежнему хотел услышать ответ на свой вопрос.

– Я уже видела их раньше, – ее взгляд скользнул куда-то позади меня, и маленький палец дрогнул в воздухе.

– Что именно? – я наклонился, чтобы расслышать тихий голосок, и этим неосознанно лишь сильнее напугал ее.

Она вздрогнула и, помедлив минуту, уверенным шагом подошла ближе, чтобы произнести то, от чего в следующую секунду только маска могла скрыть шок осознания на моем лице:

– Крылья. Я постоянно вижу такие же во сне.

– Арабелла! – истеричный голос разорвал тишину и вывел меня из ступора. – Я прошу простить мою дочь за такую дерзость, – лепетала обезумевшая женщина. В ее глазах явно читался страх, в отличие от дочери, она прекрасно знала, что подходить к Верховному без приглашения – строгий запрет.

– С вашего позволения мы сейчас же удалимся, Верховный, – кажется, она не могла опустить голову еще ниже в знак почтения. Но, скованный шоком, я лишь кивнул ей, провожая взглядом укутанную серебром макушку хранителя моего секрета.

Наше время

– У меня есть свадебный подарок для их семейства, – оскал сам появился на моем лице.

Окринн выпрямился, склонив голову в немом вопросе. В его глазах мелькнула искра безумства.

– Эта улыбка еще ни разу не предвещала ничего хорошего.

Глава 2

АРАБЕЛЛА МОРЭН

– Быстро приведи себя в подобающий вид и спускайся вниз.

Хлесткая пощечина обожгла щеку прежде, чем слова матери окончательно дошли до сознания. Ночь перед первым официальным приемом и знакомством с семьей Келхедов сложно было назвать спокойной. Мысль о том, что за ошибки отца предстоит расплачиваться мне, не укладывалась в голове. А разменной монетой становилась моя будущая жизнь – жизнь рядом с человеком, к которому я не испытывала ничего, кроме пустоты.

Душевных терзаний, как ни странно, не было. Я слишком хорошо понимала устройство нашего мира. Роль женщины без силы давно была определена: она становилась недостающим звеном в цепи продолжения рода, удобной оболочкой для фамильного имени. Беспокоило другое.

Как быстро я превращусь в копию собственной матери? Как скоро безбедная жизнь вытравит остатки чувств, оставив лишь интерес к тому, на что спустить деньги мужа?

Я промокнула слезы платком и посмотрела на отражение в зеркале. Лицо не просто выражало недовольство – оно кричало: «Вы отвратительны мне. Все до единого.»

На помощь пришла улыбка «на выход» – отточенная, натянутая, безупречная. Та самая, которую я надевала всякий раз, выходя в свет вместе с семьей. Выдавали лишь глаза: потухшие, стеклянные и лишенные всякой жизни. Но на фоне яркой, показной улыбки они терялись, и я знала, гости увидят лишь то, что должны.

Спустившись на гостевой этаж, я замерла. Шум голосов, звон бокалов, густой запах алкоголя и дорогих духов обрушились на меня лавиной. Колени невольно подкосились, и я вжалась в перила лестницы.

Я не знала никого из присутствующих, и даже члены семьи сейчас казались мне чужими: натянутые улыбки, подчеркнутая вежливость, показное радушие. От этого зрелища к горлу подступил резкий порыв тошноты.

– Это всего лишь очередной показной вечер, – убеждала я себя, вцепившись пальцами в предплечья так, что ногти впивались в кожу. – Ты знаешь свою роль.

– Если уж и решила разыграть спектакль, повторяй за окружающими чуть правдоподобнее.

Мужской голос прозвучал слева, из узкого, плохо освещенного прохода.

– То есть притвориться, что мне искренне приятна их компания? – я повернула голову, пытаясь разглядеть темный силуэт.

– А у тебя какие-то проблемы с симуляцией эмоций?

Лицо говорившего скрывала тень, но я отчетливо ощущала на себе его холодный, цепкий, словно касание льда, взгляд.

– Нет, – ответила я неожиданно смело даже для самой себя. – Раз уж согласилась на этот брак …

Я сделала паузу и добавила:

– А у тебя, как я замечу, с эмоциями проблем нет. Но почему-то искренность ты позволяешь себе только наедине с девушкой в малоосвещенном помещении. В чем тогда твоя проблема?

Из темноты донесся низкий смех. Фигура поднялась и двинулась ко мне. Воздух вокруг будто сгустился. Сердце взлетело к горлу и застряло там, мешая дышать. Я не сойду с этой лестницы живой.

– В чем моя проблема? – голос раздался слишком близко. В нем звучало раздражение, липкое и приторное. – В том, что я, как и все здесь присутсвующие, вынужден терпеть твою притворную мордашку весь вечер. Хотя мог бы провести время с парой более искренних девушек.

Пустой бокал в его руке описал в воздухе ленивую дугу, указывая на меня.

Слова застряли в горле. Вся дерзость вмиг исчезла, стоило лишь почувствовать, как надвигается тяжелое, давящее присутствие печати Верховного.

Он редко появлялся в домах знати. И никогда без последствий для присутствующих. Если он здесь, значит, уловка отца провалилась.

Верховный сократил расстояние между нами, не спрашивая дозволения, и, убрав выбившуюся прядь платиновых волос за мое ухо, наклонился опасно близко.

– И поверь, – прошептал он, – им бы даже не пришлось притворяться, что мое общество им приятно.

Резкий стук во входную дверь разорвал напряжение. Верховный отпрянул так же внезапно, как и появился, растворяясь в толпе соседнего зала.

Я осталась стоять, не в силах пошевелиться. Дыхание казалось выдумкой. Руки сжали ткань платья на груди, ногти царапали кожу. Узнай отец о моем милом разговоре с Верховным – без колебаний откинул бы волосы с моей шее на плахе, чтобы главе Круга Печатей предстал лучший вид моей казни.

Резкий рывок за предплечье вернул меня в реальность.

– Не стой столбом! – мать уже тащила меня к двери. – Гости ждут.

На пороге стояло семейство Келхедов. Страх сжался в груди еще сильнее. Как себя вести? Как ответить на чужие, слишком фамильярные объятия?

– Здравствуй, Арабелла! Рад нашей встрече, – голос Гроула звучал приторно и неубедительно. Было видно, ему, как и мне, все происходящее чуждо. Но мы продолжали разыгрывать счастье – прилежно, старательно, без права на ошибку.

– Проходите, гости уже заждались нашу звездную пару, – воскликнула мать, намекнув на Верховного и его канцлера. Гроул, почти не касаясь, подтолкнул меня вперед.

Вечер тянулся мучительно долго. Разговоры сливались в гул, вкуса еды я не чувствовала, а бокал в руке оставался полным. Единственное, что не давало покоя, ощущение взгляда, прожигающего кожу. Я оглядела сидевших за столом, но не нашла, кому тот мог принадлежать.

Извинившись, я поднялась и, не раздумывая, направилась в свою спальню. Воздуха критически не хватало. Мне нужно было найти его источник вне этой душной аристократичной массы.

ГРЕЙВЕНН ДРЕЙКАРН

Пятница. Дом Морэн. И я, самый влиятельный человек общества, приехавший ради одного – наказать главу семейства или … поиграть с еще одной избалованной девчонкой. Но когда одно мешало другому?

Что я вообще забыл здесь? Неделя измотала меня, границы по-прежнему были неспокойны, а ряды хранителей несли кровавые потери ежедневно. Сейчас я явно должен находиться там с очередным военным выездом, но провожу время в обществе этих напыщенных богатеев ради другой цели. Заприметив знакомый блеск в стекле, я легким движением двух пальцев подозвал бокал в руку и встретился с верным другом – черным аметистом. Дабы не портить себе до конца и так испорченное настроение, я присел в кожаное кресло в комнате неподалеку от лестницы. Но у судьбы на мой счет и этот вечер были другие планы.

Как проходил вечер? Не учитывая, довольно занимательного диалога с главной героиней этого вечера, для меня он просто проходил. Единственное, что хоть как-то интересовало меня – запуганное создание рядом с Гроулом, которое, казалось, не испытывало никаких эмоций в этот вечер. В разговоре со мной я убивал людей и за меньшую дерзость, но Арабелла по своей глупости не знала, с кем вела разговор, а потому казнь я придержал на попозже.

Окринн пару раз кивал мне в знак солидарности, говоря этим движением: «Мы оба хотим покинуть этот парад лицемерия, потерпи еще немного». Когда светские речи стали душить меня, я решил пройтись по дому в поисках более интересных вещей, нежели обсуждение сплетен.

Дом, на удивление, был уютным, и от того становился для меня еще более ужасающим. Я не ощущал уют уже достаточно долго, а потому привык к сдержанности во всем.

Переместившись к поместью часом ранее, я не оставил без внимания небольшой балкон, выходящий на лес. Именно в его поисках я сейчас бродил этажами. Очередно открывая двери, я наконец-то добрался до цели. Балкон, где я мог освежиться, был прямо передо мной, но внимание привлек лист, лежавший на столе. Почерк однозначно был женский, а капли от слез говорили, что написанное точно мне понравится.

«Мама, я прекрасно знаю, что тебе наплевать на меня так же, как и отцу наплевать на тебя. Наверное, это и называется семьей в современном мире. Я знаю, что не оправдала ваших надежд и не стала выдающейся магической личностью нашего общества. Но я не хочу продолжать эту традицию, не хочу становиться твоей копией, которая затыкает дыру в груди деньгами. Мои слова и слезы не заставили Вас отменить свое решение в отношении брака с Гроулом, возможно мои последующие поступки заставят его изменить? Вы просто убили внутри меня надежду на нормальную жизнь, полностью уничтожили меня … тогда для чего Вам ходячий мертвец? Если я не могу изменить вопрос женитьбы, то я могу изменить ход своей жизни. По крайней мере, единственное решение, которое я до сих пор могу принять самостоятельно – жить или умереть. Я люблю…»

На этом письмо обрывалось, но его адресант, кажется, был мне знаком. Я внутренне ухмыльнулся: «Еще одна несчастная дочь богатеньких родителей. Поверь, твой уход заставит родителей загрустить лишь по одной причине – по причине того, что кровь дома Келхедов не будет смешана с вашей». Дверь в комнату открылась, и я обернулся, предчувствуя свою победу. Мне осталось лишь немного, чтобы навсегда заклеймить их дом, как дом предателей.

– При всем уважении, это мало похоже на гостевую комнату, Верховный, – испуганные глаза девушки прожигали лист бумаги в моих руках.

Проигнорировав ее вопрос, я вернул взгляд к письму и прочел строки, растягивая каждый слог.

– Вы просто убили внутри меня надежду на нормальную жизнь. Полностью уничтожили меня. Тогда для чего Вам ходячий мертвец? – наигранно покачав головой и встретившись взглядом с девушкой, я подходил все ближе. – Бедная, несчастная Арабелла, отчего же ты так мертва внутри? Разве тебе приходилось испытывать то, что чувствует каждый второй не такой как ты?

В уголках глаз девушки собирались слезы. Письмо в моих руках явно мне не предназначалось, а потому факт того, что прочитал его именно я, застал девушку врасплох, и она не нашла ничего лучше, чем попытаться вырвать его из моих рук.

Хороший план, если бы не одно но. В играх с Верховным есть лишь один победитель – и это он сам.

Жесткая хватка обрушилась на кисть девушки, и я отбросил ту с собственного предплечья, не отпуская. Запах женского парфюма заполнил мои легкие и, в сумме с выпитым алкоголем, решил сыграть со мной злую шутку. Мне вдруг резко показался знакомым ее аромат, и буквально на несколько секунд я прикрыл глаза, вдохнув его полной грудью. «Так пахла она. Так пахло прощание» – пронеслось в голове, но я тут же воздвиг стены, не дав навязчивым мыслям пустить корни.

Девушка уверенно вскинула голову и смотрела прямо мне в глаза, не проронив и слезинки. Я чувствовал ее пульс на запястье, мысленно отсчитывая в такт ему. Наконец-то отпустив тонкую руку, я поправил кожаную перчатку и направился к креслу напротив приоткрытой балконной двери. Прочистив горло и, откинув письмо обратно на стол, обратился к девушке:

– Когда был твой первый магический выброс? – меня искренне забавлял ее страх, я питался им, поглощая каждый нервный жест.

– Его не было, – сквозь зубы прорычала младшая Морэн.

Услышанное не было сенсацией: в последние несколько лет больший магический потенциал переходил к мужчинам рода.

– Ты действительно не оправдала их надежд, Арабелла, – пригвоздив ее взглядом к месту, где она стояла, я продолжил, – ни одного мальчика в семье, а единственный мужчина – и тот предатель. Сегодня мое наказание предназначалась только твоему отцу, но такое продолжение рода, – ухмыльнувшись, я прошелся взглядом по девушке еще раз. – Это уже клеймо до конца его дней. И даже кровь Келхедов не очистит дом предателей от позора.

Захлебываясь слезами младшая Морэн приблизилась к столу и сжала несчастный листок. Стоя вполоборота, она горько рассмеялась:

– Меня уже достало притворяться одной из Вас, идеальное общество, – истерический смех становился все тише, но не горечь осознания. – Меня тошнит от одной мысли, что я часть всего этого представления. Но от чего меня тошнит еще больше? Так это от того, что такой человек как Вы, возомнил себя чертовым вершителем судеб. Считаете, что Ваше благословение на этот брак будет для меня высшей мерой наказания – пожалуйста, я сама прошу его, – и резко развернувшись, она сделала шаг ближе.

Тело пробрало током от сказанного, видимо я действительно был пьян, но сказать от чего точно: виски или ее речей, было сложно. Мышцы всего тела напряглись. Эта игра изрядно поднадоела.

Встав и поправив ворот мантии, я покинул уютное кресло и приблизился к девушке, не дав той возможность доминировать надо мной даже вопросе положения во время диалога.

Арабелла снова напряглась, а мое эго торжествовало. Но сломить и так сломленного было для меня слишком просто. Изменить правила игры: дать ей и ее семейству призрачный шанс на нормальную жизнь, и только после отнять все. Все до последнего.

– Добить ваше семейство морально, означало бы дать свободу, но уверен, что брак с Гроулом заставит тебя мучаться и ненавидеть себя каждый совместно прожитый день, – я легко мазнул губами по костяшкам, обтянутым черной драконьей кожей. – А лишить себя жизни, у тебя кишка тонка, – вынув вторую руку из кармана, я повел кистью, и дверь в комнату рывком открылась.

– Проходи. У меня дела с твоим отцом, а не с тобой, – я протянул девушке руку в приглашающем жесте, но та лишь сильнее вжалась в место, где стояла. – Ну, как знаешь, – убрав руки в карманы брюк, я развернулся и последовал к выходу. На сегодня с меня хватит.

– Грейвенн, что с тобой? – Окринн столкнулся со мной на последних ступенях лестницы.

– Мы уходим, – я похлопал его по плечу и продолжил путь к выходу. Крепкая рука перехватила меня и заставила остановиться.

– Что произошло наверху? Ты оставишь старика без наказания? – голос канцлера заметно грубел.

– Всего лишь узнал, что брак с Гроулом для младшей Морэн хуже смерти и клейма предателей.

– Поэтому мы уходим? Что ты задумал?

– Пускай семейство Морэн готовится к свадебному торжеству. Наш сегодняшний подарок не дотягивает до уровня, который эти предатели заслужили. Оставим развязку трагедии на десерт, – я вскинул головой, и задержал взгляд на этаже выше, словно ожидая кого-то.

Глава 3

ГРЕЙВЕНН ДРЕЙКАРН

– Чтоб тебя, Грей, что ты опять задумал?

Окринн ворвался в кабинет как всегда без стука. Эта привилегия была дарована ему мной же, и временами я начинал жалеть об этом решении. Шаги канцлера эхом отразились от каменных стен, нарушив редкую тишину, в которой я работал.

– Прекрати врываться, словно ополоумевший, – я снял маску и аккуратно отложил перо в чернильницу. Чернила еще дрожали, расходясь по бумаге тонкими жилками.

– Прошу прощения, Верховный, – его голос был натянут, как струна. – Не соблаговолите ли объяснить, почему я, как генерал, узнаю о том, что Гроул Келхед перенаправлен в самую кровавую точку фронта за день до собственной свадьбы?

Он ударил ладонью по столу. Маска, отложенная в сторону, вспыхнула едва заметным алым светом. Тонкая трещина, тянущаяся от лба до подбородка, засветилась, сигнализируя о том, что мое терпение на исходе.

– Я же обещал оставить самое интересное на десерт, – произнес я спокойно и выпустил дым из стеклянного флакона памяти одного из хранителей. В густом мареве проступили два лица представителей древнейших домов: Морэн и Келхед.

– К твоему сведению, на границе разломов был замечен не только Морэн, но и отец будущего супруга Арабеллы. Совпадение, подумал я, – короткая пауза и голос стал заметно грубее. – Но мои хранители работают лучше твоих доверенных, Окринн.

Канцлер провел рукой по кудрям с легкой проседью. Пальцы дрожали.

– Не могу поверить… Значит, они оба заодно с этими крысами.

– Именно, – дым медленно рассеивался. – Но знаешь, что удивило меня больше всего? В обществе они никогда не демонстрировали тесного общения. Даже на помолвке собственных детей. Все делалось тихо. За моей спиной. В надежде остаться незамеченными.

Я встал, взял маску со стола и, надев ту, чтобы скрыть раздражение, продолжил:

– Они решили, что свадебная суета отвлечет всех. Ошиблись. Потому что наказание понесут не только они, но и весь их род.

– Если дерево заражено, все плоды будут ядовиты, – глухо произнес Окринн, глядя в одну точку, будто переосмыслял что-то внутри себя.

– Верно.

Последняя картина в дыму рассеялась: Гроул стоял у разлома, оглядываясь в поисках хранителей поблизости.

– И свадьба по-прежнему в силе? – канцлер потер переносицу. – Новости не дошли?

– Мы как раз направляемся туда, чтобы их сообщить.

Осколочные вихри взвились вокруг нас, воздух лопнул, и в следующее мгновение мы оказались у поместья Морэн. Лес вокруг шумел. Тяжелый, влажный, пахнущий смолой и гниющей листвой. До церемонии оставалось слишком много времени, и с каждой минутой мой план становился все более изощренным.

– Верховный, мы бесконечно рады, что Вы решили разделить с нашей семьей этот день… – мать Арабеллы, не успев открыть дверь до конца, уже провоцировала во мне новую волну ярости.

– Я бы хотел лично поздравить невесту, – перебил я, не оставляя места для возражений.

– Арабелла на втором этаже, – женщина указала на лестницу, натянув самую фальшивую улыбку из всех, что мне доводилось видеть.

Лестница скрипела под ногами. С каждым шагом в легкие проникал до боли знакомый аромат – тонкий и едва уловимый, но настойчивый. За дверью раздался всхлип. Затем еще один, более приглушенный и надломленный.

«Мне наплевать на слезы. Я питаюсь болью» – отозвался голос в голове. Открыв дверь без стука, я стал свидетелем до ужаса ожидаемой картины боли и разочарования, причиной которой отчасти был сам. Арабелла сидела в углу комнаты, сжав фату в руках. Ткань была влажной от слез.

– Извини, мама, я уже спускаюсь, – она не поднимала глаз, будто надеялась, что если не смотреть, реальность исчезнет.

– Виновник торжества задерживается, – произнес я. – Причины обсудим позже.

Грубость в голосе заставила девушку отвлечься от беззвучных рыданий и поднять голову. В ее глазах не было страха. Только густая и бездонная пустота.

– Пришли убедиться, мучаюсь ли я? – девичий подбородок взлетел вверх, словно щит.

– Мне не нужно видеть тебя, чтобы знать это, – я снял маску и устало опустился в кресло. – Я слишком хорошо знаю судьбу непроявленных, чтобы быть уверенным в твоих нескончаемых душевных муках.

Внимание привлек сверток алхимических порошков из лавки «Сафорт» на столе, и я протянул руку, чтобы потешить себя мыслью, что девчонка уже глушит боль внутри дурманящими рецептурными смесями. «Для сна» – надпись огорчила меня, но проблемы девушки со сном уже говорили о зреющих проблемах с психикой, и это не могло меня не радовать.

– Беспокойные сновидения? – спросил я, перекатывая мешочек между пальцами, вспоминая ее детские признания о ночных кошмарах двенадцатилетней давности.

Она резко шагнула ко мне, пытаясь вырвать его. Но мое внимание привлекло ее перевязанное запястье, с проступающими следами крови.

Я откинул сверток и схватил ее за предплечье, задрав рукав свадебного платья. Свежие и старые шрамы красовались на месте, где уже должна была проявиться печать. Внутри что-то неприятно кольнуло.

– Ты действительно такая идиотка, что готова расстаться с собственной жизнью? – я встряхнул ее, усиливая хватку. Она не вырывалась, хотя, казалось, надави я чуточку сильнее, услышал бы хруст костей.

Вместо этого очередная сумасшедшая улыбка, присущая тем, кому нечего терять.

– Верховный, – ее ладонь легла мне на грудь. – Вы плохо играете роль палача, – ее глаза казались острыми клинками, впивающимися в мою плоть с каждым произнесенным словом.

– Вас выдает не сердце. Его здесь давно нет, – она указала на область, где когда-то еще было сердце. – Вас выдает то, что каждый раз, приближаясь, вы тут же отступаете. – она подняла кисть, зажатую моими пальцами.

– Даже сейчас ослабили хватку. Вы правда хотите причинить мне боль, или это Ваша жалкая попытка самоутвердиться за счет еще одной непроявленной?

Победа и жалкий проигрыш. Последнее явно относилось ко мне. Девчонка из пятилетнего загнанного создания превратилась во всадника, без размышления воткнувшего в мое эго клинок правды. Ее слова резали по живому, но Верховный никогда не примет смерть от чужой руки. Я должен был наказать ее за правду, за смелость прочитать меня и выплюнуть всю мою сущность мне же в лицо. Но все это только после прилюдного наказания ее семьи за предательство.

– Когда-нибудь ты поймешь, что совершила ошибку, сказав мне все это, – пугающе спокойным голосом произнес я и отшвырнул ее в угол комнаты.

– Помнится, еще год назад ты просила меня о высшей мере наказания, считай это моим свадебным подарком, – с абсолютным безразличием в голосе произнес я. – Помнишь нашу первую встречу?

Слова, произнесенные из ее уст в следующее мгновение, были объявлением триумфа, но, к сожалению, не моего.

– Главное, чтобы ее помнили Вы, Верховный.

Разница в воспоминаниях была лишь в том, что он говорил о событиях двенадцатилетней давности. А она? Она помнила лишь прибытие Верховного на помолвку.

Шаги в сторону двери дались с трудом, руки все еще покалывало от сдерживаемой магии. Желание расправиться с каждым в стенах этого дома не отступало, но я надел маску абсолютного спокойствия и равнодушия к происходящему. Открыв дверь, я не спешил выходить.

– Совет на будущее, не открывай другим правду о них самих, если не хочешь потерять свою свободу… или свою жизнь, – дверь за мной закрылась, а я не знал, для чего сделал акцент на двух последних словах. Мне было наплевать на ее жизнь, единственное, что было важно сейчас – отплатить предателям их же монетой, и выяснить, свежи ли детские сновидения, о которых Арабелла, по собственной наивности, поведала мне будучи ребенком?

Я поспешил вниз и, заприметив Окринна, двинулся вглубь постепенно заполняющегося зала.

– Как обстоят дела с невестой? – он улыбнулся и отпил золотистую жидкость, плескавшуюся на дне бокала.

–Так как и должно, у непроявленных женщин в нашем обществе лишь два исхода, – Ринн отвел бокал в сторону и пронизывающим взглядом пытался вытянуть из меня подробности.

Я закипал, кровь в жилах превратилась в тягучий раскаленный металл, когда я смотрел на лица двух глав этого дома, но маска ни за что бы не позволила окружающим узнать об этом.

Дом резко стих, как только я вышел в центр церемониального зала. Долгая пауза прервалась.

– Предметом встречи должно было стать радостное событие, но вынужден сообщить вам две прискорбные новости, – в доме послышались испуганные перешептывания. – Канцлер, прошу, – Ринн вышел ко мне и продолжил.

– Гроул Келхед был отправлен на северный фронт, где отряд, куда входил и он, был полностью уничтожен.

– Нет, не может быть. Мой сын он… он должен был переправлять снаряжение на западные базы, – молодая женщина в ужасе прикрыла рот ладонью и сжала кулак где-то в области груди. Лишь легкая проседь в ее волосах говорила, что та, очевидно, была матерью Гроула. Гулкий стук от падения разбавил рыдания, вырвавшиеся из ее груди. В зале послышались тихие перешептывания.

– А вторая? – отец Арабеллы прервал череду вопросов.

– Простите? – Окринн развернулся на голос обратившегося.

– Верховный сказал о двух новостях. Значит, должна быть и вторая, – отец Гроула поддержал главу дома.

– Ах, да, – с напускной иронией и показной незначительностью следующих слов канцлер добавил, – вычислить локацию отряда стало возможно благодаря утечке разведданных. Мы поймали ту, кто затерялась в наших рядах и раскрывала данные.

На лестнице послышались быстрые шаги, и позади толпы я увидел Арабеллу. Теперь ее взгляд немного отличался от того, что я видел некоторые время назад. Глаза с трепетом ищущие новую порцию информации. Девушка не видела меня, потому я мог в полной мере созерцать ее лицо.

– Мисс Кэроу… поделилась с нами весьма интересной информацией, – я специально сделал акцент на фамилии, наблюдая за реакцией главы дома. – И сейчас я даю возможность некоторым из Вас раскаяться и сознаться в содеянном, – шум в зале стал усиливаться, и смятение резко сменилось раздражающим шевелением.

– Мистер Келхед, куда же вы? – раздался голос Ринна по правую руку от меня, и я заметил легкое движение его руки, которое точно задавало конечную точку этого вечера.

Не успел Келхед старший преодолеть толпу, заполнившую зал, и достичь выхода, как пуля пронзила его голову. Использование магии в подобных ситуациях было почти гуманно, лишая виновника осознания собственной никчемности. Человеческое оружие ,в свою очередь, – знак порицания. Оно даровало виновному последние секунды, за которые тот был способен осознать произошедшее.

Сила гравитации была быстрее его совести, поэтому глава дома Келхед с грохотом упал к ногам невесты. Кровь быстро достигла фаты, а за ней и платья.

– Что касается вас, мистер Морэн, вы оставили своей дочери не лучшее приданое. Непроявленная до сих пор, а теперь и с клеймом предателя, – расстояние между нами сокращалось по мере того, как я говорил.

– Верховный…, – он в слезах упал на колени. – Грейвенн, прошу …

– За грехи родителей, будут платить их дети, Морэн, – эти слова были адресованы главе дома, но произнесены, глядя в глаза Арабелль.

– Постановление Круга Печатей. Обвиняемый – Меррик Морэн. Преступление – государственная измена, предательство долга и нарушение клятвы Печати. Круг Печатей, действуя от имени Верховной Власти, постановил признать Меррика Морэн виновным в измене.Избранная мера наказания – казнь через повешение. Все имущество семьи Морэн переходит во владение Министерства. Жена, Эванжи Морэн, и дочь, Арабелла Морэн, клеймятся знаком «предатель» и подлежат бессрочному домашнему заключению. Дети рода Морэн при достижении 18 лет обязаны пройти обучение в Академии Печатей по направлению «Хранители» для возможности искупить имя. – Окринн поднял глаза от свитка в руках и, помедлив, продолжил. – Лишь кровью и верностью они смогут очистить поруганное имя. С этого мгновения и до вечности приговор утвержден. Печать поставлена. Имя твое стерто. Слово Круга –закон.

Канцлер, озвучив приговор, свернул пергамент, и оскал на его лице напугал толпу не меньше зачитанных ранее слов. Люди расступились и, покорно склонив головы, провожали нас, вслушиваясь в эхо удаляющихся шагов.

Прежде чем покинуть поместье, я встретился с непонимающим взглядом Арабеллы, как вкопанной стоявшей в лужи крови.

– Ты была бы прекрасной невестой, Арабелла. Жаль, что сегодня подол этого шикарного платья украшен кровью. Прими мои искренние… поздравления, – на последнем слове она подняла на меня глаза, в которых не было ничего, кроме чистой ярости. Я прошел мимо невесты и вышел из поместья предателей.

Глава 4

АРАБЕЛЛА МОРЭН

Мы прибыли последними. Еще один штрих к нашему публичному унижению.

Площадь была переполнена, а люди продолжали стекаться со всех улиц, будто на праздник, и в этом было что-то особенно отвратительное. Запах пота, магической пыли и холодного камня смешивался с ожиданием казни очередного аристократа.

За последние семнадцать лет это событие стало одним из немногих, удостоенных такой огласки. Глашатай иллюзий, должно быть, был в восторге от масштаба публичной порки.

Хранители вели нас с матерью под руки, рассекая толпу зевак. Люди расступались, образуя живой коридор. Кто-то плевал нам под ноги, кто-то шептал проклятия, кто-то просто смотрел с ненасытным любопытством.

К моему большому удивлению, мама держалась как и прежде: величественная аристократичная осанка и вздернутый подбородок. Создавалось впечатление, будто вели ее не на казнь мужа, а на светский прием, представить главе дома одного из знатных родов.

Над головами пронеслись стеклянные осколки. Они звенели, сталкиваясь друг с другом, отражая свет и искажая пространство. Значит, глашатай иллюзий уже здесь. Конечно, Верховный не упустил бы шанс продемонстрировать силу всему магическому обществу.

Глашатай Амалрик склонил голову, а значит, происходящее на площади начало транслироваться на все стеклянные поверхности.

– Не дай им увидеть в тебе уязвимость, Арабелла, – впервые с дня свадьбы мама обратилась ко мне. Ее голос был тих, но тверд, как сталь. – Иначе однажды они ударят именно туда. И бить начнут с сегодняшнего дня.

Я проследила за ее взглядом, устремленным на фигуру отца, стоящего на помосте. Не связанный. Не сломленный. Он не выглядел побежденным – скорее, застывшим в собственном упрямстве. В детстве я всегда помнила его таким: человеком, не признающим вины, даже если истина лежала перед ним открыто.

Он посмотрел на мать. Она ответила ему тем же долгим взглядом, наполненным тем, что нельзя произнести вслух. Ее веки дрогнули, в глазах на миг блеснули слезы, но она не позволила им упасть. Легкий кивок, и осознание о безмолвном прощании родителей. Оно происходило прямо сейчас, и никто из присутствующих даже не догадывался, о чем говорили их взгляды другу другу.

В мою сторону отец так и не взглянул. Будь возможность, я бы тоже простилась с ним. Но и этой привилегии меня лишили.

Круг Печатей взошел на помост, прервав мои терзания. Они сняли капюшоны. В центре неизменно находился Верховный. Маска оставалась на его лице, скрывая проявление любых эмоций. Отличный щит от чужих взглядов.

Толпа неистовствовала: крики, оскорбления, хохот Все это продолжалось ровно до того, пока черные глаза Верховного не скользнули по площади.

Канцлер шагнул вперед и, приподняв руку открытой ладонью чуть выше уровня клинка на бедре, начал прилюдное оглашение приговора. Его голос, усиленный иллюзиями, прокатился над площадью и эхом отразился в каждом доме, трактире, Академии.

– Мы, Круг Печатей, объявляем: Меррик Морэн признан изменником, предателем рода и нарушителем клятвы Печати, – каждое слово било, как молот. – За свое преступление он приговаривается к смерти через повешение. Его тело будет оставлено на площади до заката, дабы всякий, кто помыслит о предательстве, знал цену измены. Круг сказал. Слово Круга – истина. Печать поставлена.

Как только Окринн развернул руку обратной стороной и скинул ее к земле, показался силуэт Верховного, шагнувшего вперед. Он не удостоил моего отца даже взгляда. Его глаза безошибочно нашли меня в толпе. Я почувствовала это даже сквозь иллюзии и расстояние. Ни одно слово не покинуло его рта, но под маской, я чувствовала это, скрывалась самодовольная ухмылка. Круг Печатей соединили руки так, что одна ладонь покоилась на другой, образуя переплетение пальцев на печатях. Верховный поднял руку, и кровавая печать отразилась на его ладони.

– Исполнить, – короткая реплика, определившая судьбу сразу трех присутствующих на этой площади. Одно слово, имеющее силу больше тысячи длинных предложений.

Амалрик вскинул руки, и иллюзии стали вязкими, удушающими, а значит он задействовал главное оружие пропаганды – эмоции. Я была уверена, все, кто смотрел трансляцию, почувствовали себя на месте моего отца. Казалось, глашатай задыхается, горло его сжималось, лицо краснело. Идеальная имитация. Убедительная ли? Когда собственное дыхание начало сбиваться, а в голове послышался утихающий сердечный бой, я могла смело ответить на этот вопрос – убедительно. В какой-то миг мне показалось, что я стою на помосте вместо отца. Что петля уже касается моей шеи. Что война, о которой так много говорили, перестала быть абстрактной – она поселилась внутри каждого присутствующего.

«Блестящий политический спектакль, Амалрик» – мелькнула мысль.

Лица членов Круга подтверждали: они чувствовали то же. Все, кроме одного. Верховный не отводил от меня взгляд и беззвучно повторял: «Имя твое стерто».

Силуэт его удаляющейся спины стал последним образом того дня, сохранившимся в моей памяти.

Глава 5

АРАБЕЛЛА МОРЭН

Быть вдали от этой притворной массы самых благородных из нас? Поначалу это даже казалось мне воодушевляющей возможностью. Но дни сменяли друг друга так неторопливо, что заточение в доме стало ощущаться как сосуд, закупоренный так крепко, что даже крупица воздуха не могла проникнуть в него, а внутри все сохранялось неизменным. Невозможность выйти в сад собственного поместья вбила последний ржавый гвоздь в дубовую пробку этого сосуда.

Скитания по дому в поисках собеседника увенчались провалом: мама не появлялась ни на завтрак, ни на ужин, заперевшись в собственной спальне на долгие недели. Единственным собеседником на это время для меня стала библиотека. По крайней мере, я сама могла выбирать, с кем вести диалог – с историей нашего магического общества, или даже изредка заглядывать в запретную секцию библиотеки, где хранились реликвии другого мира, когда системы, общества и сами люди еще не делились. Когда-то папа скупал их как ценные реликвии, это было задолго до моего рождения и затянувшейся войны.

Эта часть дома жила своей жизнью, а точнее дремала. В легкой полудреме она сохраняла ход времени, но ощущалась в нем какая-то отсутствующая заинтересованность. Свет от горящих свечей мягко кутал полки со старинными пергаментами, а в воздухе витал запах чернил.

Я мягко скользила пальцами по корешкам книг в поисках собеседника на тот вечер, но рука машинально остановилась на старом томе без названия. Словно что-то удерживало руку в попытке коснуться чего-то кроме нее.

Стянув ту с полки, я обнаружила, что книга была вполне обычной: потертый кожаный переплет, страницы, потрепанные временем и где-то виднелись слегка жженые уголки. Легкая дрожь в пальцах манила раскрыть книгу и нещадно изучить, что та скрывала на своих страницах. Но они внезапно зашуршали сами, предвидев ее мысли, словно дыхание старого зверя переворачивало страницу за страницей. Отшатнувшись и выронив книгу, я продолжала смотреть на распахнутый портал, зазывающий к безмолвному диалогу.

Неуверенно присев у книги, я осторожно провела пальцем по странице, и темные линии откликнулись на мои прикосновения легким переливом чернил. В груди сжалось странное чувство: смесь ужаса и притяжения. Книга будто шептала: «Ты можешь молчать. Но я все равно слышу каждое твое слово». И, не нарушая безмолвия, я жадно вбирала в себя каждое слово, запечатленное на страницах.

ЗАПИСЬ I

«Они считают, что я обезумел. Может быть. Но в отличие от них, я осознаю степень собственного безумия, что делает меня, очевидно, самым вменяемым из всех. Преподаватели смотрят так, будто вот-вот попытаются вскрыть мне череп и заглянуть внутрь. Я бы позволил, если бы там осталось хоть что-то, способное их напугать. Но внутри все выжжено. В буквальном смысле.»

ЗАПИСЬ II

«Сегодня меня пытались пробить на занятиях по сопротивлению ментальной магии. Смешно. Когда в тебе выгорает все человеческое, становишься идеальным сосудом для силы. Профессора этого боятся, но слишком жаждут использовать. Каждый из них уверен, что приручит меня. Каждый из них забывает, что я уже был приручен однажды. И что стало с тем, кто рискнул меня приручить?»

ЗАПИСЬ III

«Если бы человеческие боги действительно существовали, они бы стыдились смотреть на то, что сотворили с моей жизнью. К счастью, их нет. Зато есть я.»

ЗАПИСЬ IV

«Я снова видел ее сегодня. Огненные волосы, шаг навстречу… И тень растворилась в пламени. Если это иллюзия, значит, мое собственное подсознание объявило мне войну.»

На этой записи Арабелла заметила, что почерк был рваным, а чернила размазаны. Будто писавший эти строки отчаянно желала перенести воспоминания из своей головы куда угодно, даже на лист бумаги, но только подальше от себя.

ЗАПИСЬ V

«Если кто-нибудь когда-нибудь прочтет эти строки, знай: я не писал их, чтобы меня поняли. Я писал их, чтобы помнить. А память, пожалуй, самая жестокая из существующих печатей.

Это глупость, дневник будет уничтожен сразу же после окончания Академии…»

Книга захлопнулась с глухим звуком, и несколько частичек пыли взмыли ввысь, играя в туманном переливе свечи. Я на миг застыла и уставилась в никуда. Если это дневник одного из учеников Академии, как он мог сказаться здесь? Вопрос оставлял после себя еще большую пропасть к разгадке.

– Думай, Арабелла, – книга мягко покоилась на коленях, пока в голове множились варианты, а стрелки часов неумолимо отсчитывали минуты.

Сумрак, окутавший библиотеку, стал свидетелем осознания, что день давно позади, а я, так и не приблизившись к разгадке, оставила встречу с книгой до утра.

С первыми оскорблениями, брошенными прохожими в окна поместья, я встретила новый день. Впрочем, так начинался каждый из них. Пение птиц, первые лучи солнца, пробивающиеся через окна? Нет, хлесткие словесные пощечины – вот, что стало персональным будильником.

Мысли о странной находке в библиотеке не давали сна в эту ночь, потому наутро я была решительно настроена воплотить в жизнь свою задумку.

Перо в руках дрожало, а строки адресованы в пустоту, без надежды быть прочитанными.

Дневник предательницы

«К твоему великому сожалению, кем бы ты ни был, дневник не был уничтожен. Скажу больше – он попал в дом ныне предателей, а потому отныне будет пристанищем и моих мыслей.

Месяц под арестом спровоцировал меня заниматься такой чушью, как эта. Мама не произнесла ни слова с момента казни отца. Как бы смешно не было, мы должны были найти утешение друг в друге, но кажется, стали еще более далеки, чем раньше.

Печать «род предателей» по-прежнему украшает нашу дверь так, что ее свечение видно с самой площади казни. По крайней мере, мне так кажется. Не мог ведь глашатай иллюзий не использовать такую возможность в своей пропаганде. Если бы у него была возможность поставить печать предателя на наши лица, он сделал бы это в первую очередь. Но даже без них дом стал местом, проходя мимо которого, люди каждый раз перешептываются.»

Слова лились так естественно, словно какая-то невидимая сила вытягивала их из меня. Спокойствие и тишина, возникшие внутри, как только я поставила точку, были свидетелями того, как остро я нуждалась в возможности выговориться, даже не будучи услышанной.

Когда-то я могла разделить свои мысли с Мемфис. Она была моей няней с пеленок, поэтому ее привязанность ко мне держала ту в особняке до последнего. Но рано или поздно, я должна была отпустить и ее. Арест предназначался только мне и матери, и никакая привязанность не должна заставлять человека идти на жертвы. Даже если из привязанности и рождается любовь.

Из воспоминаний о наших разговорах вырвало немыслимое – движение черных строк, появляющихся на страницах книги.

«Либо ты настолько безрассудна, что решила прочесть мои мысли и сообщить об этом. Либо настолько же отчаянна.

Но больше меня интересует лишь один вопрос – КАК МОЙ ДНЕВНИК ОКАЗАЛСЯ У ТЕБЯ, ПРЕДАТЕЛЬНИЦА?»

Кровь отлила с лица, а возможность дышать казалась шуткой. Новые строки появлялись по мере того, как я успевала прочесть предыдущие. Проведя пальцами по строкам в надежде, что те исчезнут, и это все окажется лишь игрой моего воображения, строгий ровный почерк так и оставался на пергаменте, словно был выжжен в нем.

Рука выхватила перо и зависла над страницей, от чего жирные черные капли падали вниз, оставляя грязные круги на бумаге.

«Я уже ответила на твой вопрос – книга была одной из множества других в библиотеке поместья. Потому твои размышления о моем безрассудстве или отчаянии настолько же беспочвенны, как и право обращаться ко мне, как к предательнице.»

Почерк резко контрастировал на фоне записей, оставленных мной выше, потому что сейчас строки были резкими и размашистыми, подтверждая нервозность, которую вызвал во мне его ответ.

– Чушь, это все полная чушь, – я захлопнула книгу и отшвырнула в угол. Руки продолжали дрожать и, вскочив с кресла, я выбежала из библиотеки, не оглядываясь.

Я так отчаянно нуждалась хоть в чьей-то поддержке, что мой разум стал играть против меня, создавая иллюзию услышавшего с той стороны страниц.

Дверь в комнату мамы была слегка приоткрыта, и заглянув, я надеялась, что смогу обсудить увиденное с ней. Три месяца без сплетен, украшений и светских мероприятий, и она окончательно сошла с ума. Порой мне казалось, что большую боль она испытывала не от потери мужа, а от потери статуса. Все, что она делала на протяжении дня: прятала оставшиеся украшения по всему дому, а после следила за охраной, приставленной к нашему дому. Они охраняли общество от нас, а мама свои украшения от них. Равноценная работа.

От картины того, как она снова и снова перекладывает украшения, оторвал звонок в дверь. Сегодня нам должны были доставить ежемесячную корзину с продуктами. Приоткрыв дверь, на секунду я позволила себе задержаться у двери и полной грудью вдохнуть свежий воздух. С доставкой продуктов, не осознавая того, Круг Печатей давал мне мимолетную возможность ощутить себя обычным человеком, наслаждавшимся свежим воздухом. Но как только хранители замечали мою медлительность, следовал резкий хлопок закрывшейся перед носом двери. Записка в корзине никогда не менялась «Роду предателей Морэн от Круга Печатей». Впрочем, как не менялось и ее наполнение: продуктов хватало ровно на месяц, без излишеств, без вкуса, без возможности насладиться хоть чем-то.

Я почти привыкла к тому, что еды всегда мало. Что мама постепенно придумывает еще более изощренные способы показать свою неуравновешенность. На прошлой неделе она попыталась спалить это место дотла, и если бы не защитные чары, то мои мысли и чувства были бы сожжены вместе со мной, даже не успев попасть на страницы той книги. Единственное к чему я так и не привыкла – к одиночеству. Некогда живой и шумный дом превратился в сплошное безмолвие. Больше всего я скучала по Мемфис.

Недели тянулись мучительно долго, и если первые несколько дней я старалась игнорировать желание вернуться в библиотеку и убедиться в том, что запись оставленная в том дневнике – не выдумка моего больного воображения. То сегодня собственное эго уступило этой безумной мысли.

Книга покоилась на моих коленях, пока голова была откинута на спинку кожаного кресла. Я боялась открывать ее, потому что, исчезни те записи, я стала бы такой же как и мама: отчаянно упускающей нить здравомыслия сквозь пальцы. Вернувшись в библиотеку, я четко осознавала, что ничем не примечательная книга должна была лежать где-то в углу библиотеки, но та покоилась на кресле. Проведя пальцами по шелковой закладке, я слегка потянула ту, и книга открылась, словно последний диалог заждался моего ответа. Перелистывая страницу за страницей, я убеждалась именно в этом. Мне не показалось. Десять страниц после моего ответа были исписаны все тем же строгим почерком.

«Ты сама назвала себя так, а теперь запрещаешь мне играть по твоим же правилам? Как же мне обращаться к тебе?…

…Удивительно, как легко ты смогла посеять в моей голове зерно сомнения – не играет ли со мной мое сознание, и исчезнуть на несколько недель. Если это потому что, я назвал тебя предательницей, то приношу свои извинения…»

«…Отлично, раз я вернулся к монологу с самим с собой, то, казалось бы, могу продолжить свои мысли, но меня не покидает чувство, что ты еще вернешься и опять влезешь туда куда не следовало лезть с самого начала. Поэтому я начал искать причину, по которой эта книга смогла оказаться сразу у двух владельцев. Обещаю рассказать, как только ты скажешь, с кем я веду эту увлекательную (пока что одностороннюю) беседу?»

«Признаю, не по-джентльменски ждать ответ от незнакомки, не представившись самому. Следуя первой записи, раскрытие твоего имени повлекло бы за собой ряд проблем, в силу того что ты … определенных причин. Так что предлагаю назвать условные имена. Можешь называть меня Кайлвен.

Наверное все это глупо, но книга и история ее возникновения смогла хоть немного отвлечь меня.

Как ни удивительно, у меня она появилась тем же путем, что и у тебя. Экономка в моем доме вынесла ее из библиотеки, когда я отправлялся в Академию. Старая и тяжелая, с темной как ночь кожей, но белоснежными страницами внутри. Название отсутствовало, но, заглянув в мои глаза, экономка прошептала мне вслед: «Пиши историю не чернилами, пиши выбором».

И, клянусь, я не вспоминал о книге до того момента, пока что-то внутри меня не начало сжигать все мои чувства. С каждым новым испытанием, я переставал не только испытывать эмоции, но и помнить некоторые события прошлого. Тогда я решил сохранить их хотя бы на страницах дневника, и писал до тех пор, пока не заметил, что с каждой новой записью страницы обугливались. Словно все чувства перенесенные в слова были настолько разрушительны, что даже бумага была не в силах выдержать их.

Когда я увидел новую, чужую запись, я догадался, что обычная книга на самом деле была резонансным артефактом. Но мне нужно было подтверждение и я отправился к одному человеку, который видел во мне потенциал, несмотря на то, что я тоже когда-то был клеймен предателем.

Он дал мне книгу. Опасную, не потому что та несла в себе разрушающую мощь, а потому что рассказывала о временах настолько далеких, что нашему обществу было проще отказаться от подобных знаний, чем верить в них. В ней рассказывалось, что подобные артефакты были созданы не человеком, а самой магической тканью времени.

Подобные вещи фиксируют диалог между частотами, и от части я рад, что это прочитала ты, а не переродок или обычный человек.

Книга своего рода живой сосуд памяти, способный собирать мысли и чувства, а затем передавать их через время. Поэтому возьму на себя предположение, что одно из ее свойств некая петля времени. Текущий временной промежуток – зима, 1288 год. Подтверди мое любопытство и хотя бы намекни, в одном ли мы времени?

И еще, книга сама выбирает владельца, но нигде не сказано, что сразу двух одновременно.»

Я перечитывала запись несколько раз и вопросов становилось лишь больше. Резонансный артефакт? Он тоже был предателем? Разница между нами практически восемнадцать лет? Сердце бешено ударило в голову, от чего руки непроизвольно потянулись к вискам. Стоит ли мне отвечать?

Грохот распахнутой двери, следовавший откуда-то снизу, заставил выбежать из библиотеки и сорваться вниз по лестнице. Если я думала, что мое одиночество было несоизмеримо велико до этого, то сейчас оно стало практически осязаемым.

Мамы больше нет. Эти идиоты из министерства додумались поставить защитные чары на особняк, но не на его обитателей.

Спустившись в тот день с лестницы, моему взору открылась картина, врезавшаяся в память сильнее, чем казнь отца.

– Теперь ее украшения точно спрятаны надежно, – сказал один из хранителей, забежавший в дом и нависающий над телом обезумевшей женщины, которая сочла самым ценным не свою жизнь и даже не меня. Жемчужная нить с вкраплениями красных брызг свисала с приоткрытых губ.

Теперь я действительно одна. Теперь я не уверена, смогу ли вынести пугающий холод безмолвия, притаившийся в каждой комнате этого дома.

Еще несколько недель настоящего одиночества позади. Мне все также доставляют еду. Но надобности наслаждаться свежим воздухом больше нет. Кажется, больше нет никакой острой нужды ни в чем. Теперь я стала все больше походить на маму – также болтаю с пустотой. Схожу ли я с ума? Какая уже разница, через месяц я отправлюсь в Академию, где не протяну и дня. Сумасшедшая предательница Морэн, навряд ли она станет гордостью выпускников Академии Печатей.

Книга должна была покоиться в библиотеке, но в одну из ночей, открыв глаза, я обнаружила, что та лежит на прикроватном столике, а ее страницы трепещут. Скинув одеяло, я приблизилась к артефакту и, прикоснувшись к нему, взвизгнула от боли. Книга была раскалена настолько, что на руке тут же возник красный след ожога. Но любопытство превысило инстинкт самосохранения и, обернув ту краями ночной рубашки, я увидела, что часть новых страниц были исписаны не чернилами, а кровью.

«Очевидно, мой монолог действительно продолжится лишь наедине с собой. Но знаешь, я не перестаю убеждать себя в том, что эти записи возможно находят своего слушателя по ту сторону. И поэтому ты не пишешь – чтобы обезопасить себя.

Когда я вошел в Академию, то понял свой первый урок: не верь никому, кто улыбается. Здесь улыбки – это самая удобная форма лжи. А преподаватели – группа престарелых эмоций, которые уверяют, что молодость обязана их слушать. Удивительно, чем слабее маг, тем громче его голос.»

Перевернув страницу, я увидела алые следы на подушечках пальцев от кровавых строк.

«Огонь. Снова и снова огонь. Поглощающее пламя, сквозь которое я вижу ее. Она зовет меня по имени. Но я не могу обернуться, не могу увидеть пустоту, которую сам же создал. Они все всерьез думают, что магия – это судьба. Глупцы, это расплата! И я плачу ее ежедневно. А самая опасная магия та, что заставляет вспоминать.»

Она слишком долго молчала, а он продолжал ждать, что с той стороны его кто-то услышит. Взяв перо, я впервые за месяц ответила ему.

«Как прозаично, взять себе псевдоним алхимика душ из легенды. Даже если ты вдохновился его возможностью разделять сердца и оставлять одного из возлюбленных в вечном ожидании ушедшего, то это по-прежнему до ужаса банально.

Но если мы играем на твоем поле, то можешь называть меня Сиринель. Признаюсь, твое расследование о книге напугало меня. И на ряд вопросов я не смогу дать ответ. Но утолю твое любопытство крупицей логических выводов. Ты упомянул про переродков и людей, в моем времени они тоже присутствуют, а война продолжается. Я не знаю, на чьей стороне ты мог бы оказаться в будущем, будучи уже однажды заклеймен, как предатель, потому оставлю тему с разговорами о времени закрытой.

Кайлвен, я чувствую в твоих строчках то же одиночество и отчаяние, что и внутри себя. Последняя запись, написанная кровью, напугала меня. Но насколько мне страшно, настолько хочется и утешить тебя. Воспоминания – это действительно магия, но опасна она лишь тем, что не дает нам возможности переписать ход времени. И поэтому учит принятию неизбежности того, что уже случилось.»

КАЙЛВЕН: Ирония твоя почти достойна признания, Сиринель – жемчужина, которая рождается в море скорби и уносит чувства всех, кто к ней прикасается. Разочарую, но во мне не осталось ни капли чувств, которые ты смогла бы понять и принять.

Приятно удивлен, что собеседник из будущего, такой же предатель как и я, рассуждает о том, чью же сторону я смогу занять в будущем. Хотя судьбы наши предопределены, ведь я уже в Академии, а ты явно скоро в нее попадаешь, как там говорят: «…чтобы кровью очистить род предателей».

Отвечая на твой вопрос – одинок ли я? Моя семья казнена, мои друзья предатели, и все, кого я когда-то любил, мертвы. Моя печать больше, чем магия и она опасна для всех, кто рядом. Поэтому – да, я выбираю одиночество.

С той ночи их переписка стала более близкой, почти сокровенной. Темнота обнажала чувства и мысли. Он рассказывал ей об испытаниях и Академии, она внимала каждое слово. Обоим было достаточно тех ночных строк, появлявшихся как по расписанию.

В одну из таких ночей строки стали чем-то большим для них обоих.

СИРИНЕЛЬ: Ты никогда не рассказываешь мне, почему потерял всех.

КАЙЛВЕН: Говори прямо, Сири. Тебя интересует не это. Задай вопрос правильно.

СИРИНЕЛЬ: Почему ты стал предателем?

Строки на миг прервались, и он начал свой рассказ.

КАЙЛВЕН: Я воспитывался в семье древних аристократов, имевших уважение в обществе, ровно до того момента, пока мой юношеский максимализм не привел меня к радикальным мнениям о том, что мир не должен делить людей, и все мы можем сосуществовать. Вздор. Теперь я прекрасно понимаю это. Но тогда я решил, что обладая силой, смогу помогать нуждающимся: людям и переродкам, не участвующим в этой войне. В одной из гуманитарных вылазок я встретил девушку… Прости, я буду краток в отношении нее. Мы вместе помогали людям в надежде, что приближаем мир среди слоев. Но протянув руку помощи, мы сами оказались в ловушке этой войны. Люди и переродки всегда будут желать силы, которая не дана им. В лаборатории, где мы лечили раненых, нас ждала ловушка. Им не нужна была помощь, им нужны были мы и наши печати. А забрать силу можно лишь убив носителя печати. Ее забрали первой и я… я видел, как ее тело изогнулось, что даже люди рядом обезумевши вскрикнули. Одна из моих печатей вкупе с гневом активировала выплеск энергии такой силы, что от лаборатории не осталось ничего. И обернувшись на место, где когда-то стояла она, я увидел только оседающий пепел. Все было в огне. Все кроме меня. Осознание, что я отнял у нее возможность жить, приковало меня к полу. Не знаю, как долго я просидел там, но вскоре появились хранители. Мы перенеслись в столицу, где мне сообщили, что мои мать и отец были казнены за то, что я перешел на сторону противника. Мне они даровали призрачную возможность на искупление, так как выплеск уничтожил одну из главных лабораторий врага. Так я клейменный предателем оказался в Академии.

Ты когда-нибудь думала, что предательство – это всего лишь выбор стороны, а не отсутствие верности? Клянусь, я был верен всем, кого любил.

СИРИНЕЛЬ: Вернись обратно, думаешь, мог спасти ее?

КАЙЛВЕН: Мне жаль, но я бы научил ее не любить меня. Это было бы гуманнее.

СИРИНЕЛЬ: Ты все время говоришь «жаль». Ты будто живешь этим словом.

КАЙЛВЕН: Да. Это единственное, что я могу позволить себе чувствовать. В последнее время, меня стали вызывать все чаще. Тот мужчина, который помог мне с книгой. Он сказал, что видит во мне потенциал. Я не могу рассказать многого, но все чаще мне кажется, что я меняюсь. Исчезает все, что заставляет меня чувствовать.

СИРИНЕЛЬ: Это звучит, как начало клетки.

КАЙЛВЕН: Это начало короны, Сири. А она тяжелее всех оков.

СИРИНЕЛЬ: И тебе достаточно этого?

Ответ не последовал ни через день, и даже ни через неделю. Арабелла прервала тишину первой.

СИРИНЕЛЬ: Ты стал писать реже. Все в порядке?

КАЙЛВЕН: Я стал чаще думать о последствиях. И чувства, которые вызывает эта переписка это всего лишь побочный эффект одиночества. Чувства – плохая привычка. От них избавляются.

Слова били наотмашь, от чего Арабелла на момент выпрямилась как натянутая струна.

СИРИНЕЛЬ: ТЫ ЖЕСТОК. ЧТО С ТОБОЙ?

Буквы вонзились в пергамент с такой силой, что продавливали следы на следующих страницах.

КАЙЛВЕН: Я стал честен, Сиринель. Последнее испытание… ритуал, он было тяжелым. Меня поставили перед выбором, я видел все это так четко. И теперь я чувствую мир, как через стекло. А каждое твое слово как трещину в этом стекле.

Трещина? То есть все это было лишь ошибкой? Я была ошибкой?

СИРИНЕЛЬ: Объяснись, я была честна с тобой на протяжении всей переписки. Поэтому будь смел высказать мне все в лицо, если для тебя я была всего лишь ошибкой. Я чувствую… чувствую, как ты отдаляешься каждый день.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.