Руна Спэйс
П-117

Глава 1.

Погода стояла сообразно старым деревенским домам – хмурая и грустная. Серая, непрерывная облачная простыня застилала небо. Внизу, под окном, смородиновый куст судорожно вздрагивал, сопротивляясь ветру, не желая отдавать листья. Воздух пах прелыми досками и далеким дымком – кто-то, невзирая на угрозу дождя, жёг в конце улицы свою ботву. Удаленность от той самой загадочной цивилизации в совокупности с мрачным видом из окна создавала у Никиты ощущение неопределенности и тревоги.

– Вот-вот, ливанёт, – пробормотал он, отходя от стекла, на котором уже появились первые жирные капли. Ветер, гулявший в щелях, заныл тоньше и злее. – Ветер поднимается, небо темное, как вести огородные дела сегодня? Не хватало заболеть – потом и вовсе всех дел не нагнать.

Он повернулся к комнате и взглянул бегло на уютную геометрию быта: массивный стол с отполированными до медового оттенка краями, застеленный выцветшей клеенкой; буфет с помутневшим стеклом, за которым стояли банки с пузатыми боками. Пахло воском от недогоревшей свечи на подоконнике и сушеным чабрецом.

– Дим, а что у нас на завтра запланировано, может, поменяем задачи местами?

Старший брат отложил книгу, корешок которой потрескался от времени, и подошел к окну. Напротив, стоял брошенный дом, когда-то добротный, с резными карнизами, теперь смотрел тоскливо пустыми глазницами окон. Сквозь дыру в облупленной кровле виднелись клубы серого неба. Возле покосившегося крыльца буйно разросся бурьян – темно-зеленая щетина лебеды и репейника хватала влагу и блестела. На единственной уцелевшей ставке, сорванной с петель и болтающейся, сидела нахохлившаяся ворона. Она каркнула разок, глухо и безнадежно, и сорвалась в низкий полет над мокрой, утоптанной дорогой.

Пейзаж за окном был фантастический в своем мрачном противоречии. Вокруг сиротливого дома, будто в насмешку или в утешение, тесным кругом стояли крепкие, могучие березы. Их стволы, белые даже в этот беспросветный день, казались колоннами какого-то живого храма. Ветвистая, хорошо развитая крона, шумела высоко над прогнившей крышей, будто ведя неторопливый и безучастный разговор с небом. Капли, скатываясь с гладких листьев, стекали за воротники облупленных стен – природа медленно и методично хоронила творение рук человеческих.

Такой контраст – неукротимой природной силы и обветшалости фасада – заставлял задуматься. Дом сдавался, втягиваясь в землю, а березы лишь набирали мощь, их корни, невидимые и цепкие, подтачивали фундамент старой жизни. Они не враги, они просто – сила. Безличная, вечная, не знающая сомнений.

– Главное не лениться и таких домов в поселении больше не станет – подумал про себя Дима. Он отвернулся от окна, и его лицо, освещенное теперь не серым светом, а теплым светом дома, стало решительным и спокойным.

– Послушай, облака-то слоистые и расположены низко, тонкие, похожи на туман, – продолжил он уже вслух, деловито подходя к столу. – Так что не выдумывай, вряд ли лить сильно будет, максимум небольшая морось. Без дела сидеть нельзя – родителей подведем.

Он потянулся за кружкой, стоявшей на тумбочке. Движения его были привычными, точными и дом, отвечал на каждое движение тихим, устроенным звуком: легким скрипом половицы под шагом.

– А мама давно ушла? Может, ей в теплице надо помочь? – Дима бросил взгляд на часы с маятником, мерно отбивавшие секунды в углу. – Потом дождь кончится, и она нам поможет с сорняками. Главное – выполнить свой план.

Пока за окном ветер гнул березы и терзал пустой дом, здесь, внутри, царил свой порядок, утверждаемый простыми действиями: наточить косу, перебрать картошку в погребе. Каждое такое дело было тихим, но несгибаемым противостоянием тому самому упадку, молчаливому и всепоглощающему.

– Тебе виднее – грустно вздохнув, ответил младший, – сначала свою работу выполни, маме помоги, потом посуду всегда младший моет, когда вокруг столько вопросов, да я бы давно что-нибудь полезное изобрел. У нас каждый день план – то сорняки, то ремонт, то уборка территории. Скорее бы уже зима – забот меньше, будет время на свои занятия. Я вообще-то, если тебе интересно, придумал приспособление для сбора плодов. В конце лета, когда надо будет урожай собирать с деревьев – я обойдусь без лестницы.

– Хватит уже страдать, – голос Димы прозвучал резко и устало. Он не кричал, но каждое слово было тяжелым, как мокрое полено. – Весь этот план кормит семью. В том числе и в зиму. Всё запланировано и отработано до мелочей не для красоты, а, чтобы выживать. Да, работать не просто. Тяжело. Но посмотри вокруг – к чему приводит лень! – Он резко махнул рукой в сторону окна, в сторону темного силуэта брошенного дома. – Наше поселение – капля в море. Исчезающая капля. Сколько городов стерто с лица земли? Сколько знаний потеряно навсегда? Ты так много книг проглотил, а простой сути не уловил: выживает тот, кто пашет. Кто не дает сорнякам душить свой порог.

Никита вспыхнул, его глаза, только что тоскливые, загорелись обидой и жаром.

– Нет же! Города стерты не потому, что сорняки не убирали! – выпалил он, и голос его задрожал. – А по совсем другим причинам. И что ты вообще знаешь о городах? Только то, что на кухне пересказывают! А они-то сами откуда знают? Ни в одной твоей умной книге по хозяйству ничего об этом нет! Мы, получается, знаем только одну сторону – ту, которую здесь приняли за правду. Неужели тебе неинтересно? – Он сделал шаг вперед, сжимая кулаки. – Чем Цивилизация опасна? Если там сплошная смерть и ужас, зачем же отряд туда выходит каждый месяц-два? И почему тогда они тащат оттуда всю эту… эту презренную и опасную технологичность? От консервов до генераторов! Двояко получается – ругаем её, а жить без неё и не можем. Так где же правда?

– Ты прав, вопросов много, – Димка вздохнул, и суровая складка между бровей немного разгладилась. – И мне тоже всё это интересно. Но нужно расставлять приоритеты, Никита. Заниматься всем сразу – результат не получится нигде, только силы растрясёшь. Поэтому и есть план. Он всё учитывает и интересы, и силы нашей семьи. Ты же сам вносил правки. Помнишь? Каждый вечер – время на саморазвитие и творчество. Вот и используй его.

Он подошел ближе и обнял брата за плечи, уже без раздражения, а с той грубоватой заботой, которую Никита знал с детства.

– Успокаивайся, умник. Моросишь вместо облаков – всему своё время. А своё изобретение для плодовых – вечером покажешь. Это здорово, что ты такой пытливый, – Димка хлопнул его по плечу, и в его голосе прозвучала редкая, скуповатая похвала. – Действительно здорово.

Чтобы избежать неловкой паузы, которая всё же повисла в воздухе после этих слов, Никита лишь коротко кивнул, вздохнул и вышел в кухню. Он остановился у стола, прислушиваясь к мерному стуку капель по жести за окном. Мысли путались, но обида понемногу отступала, сменяясь привычным, хоть и неспокойным, чувством дома. Ссора отгремела, день продолжался.

Кухня в доме Плотниковых была огромной – почти пятьдесят квадратных метров, наполненных светом, запахами и тихим гулом былой и нынешней жизни. Всё здесь было срублено из светлой, почти медовой сосны, грубовато, но на совесть: массивные лавки вдоль стен, широкий буфет, полки, гнувшиеся под тяжестью глиняной и деревянной посуды. Во всей отделке, выдержанной в пастельных, выгоревших на солнце тонах – песочном, молочном, блекло-голубом, – сквозила лёгкая, небрежная рука мастера-хозяина: где-то остался неотшлифованный сучок, где-то стык досок не идеален. Но именно это и согревало душу, как старая, поношенная, но любимая рубаха.

Эту лаконичную основу смягчали и наполняли душой детали, созданные заботливыми женскими руками: яркие лоскутные подушки на лавках, разноцветные коврики-кругляши под ногами, расшитые полотенца на вешалке у рукомойника. Они вносили в строгий интерьер тепло и цвет, как полевые цветы на опушке.

В самом центре, тяжёлый и непоколебимый, как семейный уклад, стоял мощный деревянный стол из того же массива сосны. Его столешница сияла тёплым блеском. В центре, словно символ домашнего очага, восседал дуэт заварочных чайников – один побольше, потемнее от частого использования, другой поменьше, с отбитым краем носика. Количество стульев вокруг – шесть – безмолвно говорило о полноте семьи и о том, что по вечерам здесь, под мягкий свет, собирались все для неспешных, душевных чайных церемоний, где решались дела и делились мыслями.

Традиционно, как полагается деревенскому дому, угол у восточной стены занимала печь – истинное сердце комнаты. Это была не громоздкая русская, а небольшая, аккуратная каменная конструкция, выбеленная известью. Её ровное, тёплое дыхание согревало всё помещение. Над печью был устроен дощатый настил – полати, прикрытые в данный момент пёстрыми ситцевыми занавесками в мелкий цветочек. Это было своего рода спальное место, очевидно, пользовавшееся спросом в лютые морозы или, когда кто-то болел. Сейчас на одной из занавесок беззаботно сушился вязаный носок.

А на противоположной от печи стене, где свет из большого окна падал ровнее всего, висел тот самый план, о котором с самого утра спорили братья. Это была настоящая школьная грифельная доска, аккуратно вписанная в деревянную раму. Ровным, уверенным почерком отца на ней были выведены поручения по хозяйству на неделю в столбик: «Погреб – проветрить», «Западный забор – подлатать», «Картофель – просушить и перебрать». Рядом другим, более округлым почерком, мама добавила: «Смородину собрать для варенья». По самому виду расписания – обстоятельному, детальному, без пустот – было ясно: дети привлекались к работе не от случая к случаю, а на равных, как важная часть общего механизма. Тут же располагался и календарь, на котором отмечался возможный досуг – 3-4 варианта на выбор.

Никита, стоя посреди этого продуманного, дышащего пространства, чувствовал, как внутренняя буря понемногу стихает, поглощаемая ясным, простым порядком вещей. Здесь каждый предмет, каждая запись на доске говорили не о давлении, а о заботе. О попытке удержать хрупкий мир и тепло в этом конкретном доме, пока за окном ветер и дождь вели свою вечную работу по возвращению всего сущего в прах.

Гладкая темная поверхность грифеля встретила его чистым, нетронутым перечнем дел. Ни одной галочки – день только начинался, и все задачи висели в воздухе, ожидая своего часа. Его взгляд скользнул к отрывному календарю. «25 июля 2224 года». И три пункта, написанные маминой рукой под заголовком «Досуг на сегодня»:

Саморазвитие

Миропознание

Рукоделие

Он мысленно прокрутил каждый вариант.

Саморазвитие. Это когда ты остаешься дома и сам решаешь, чем занять свободные часы. Такой досуг предпочитал отец, Роман Плотников. Для него «с пользой» значило «для дома». Его вечера проходили в небольшой пристройке на дворе – он называл это строение мастерской, где пахло деревом, олифой и паяльной кислотой. Он мастерил мебель, укреплял скрипевшую ступеньку, чинил инструмент. Но главной его страстью было техническое творчество. Он ковырялся с кусками техники, сломанными устройствами и загадочными механизмами. Творил. Аккуратно, с терпением мудрого часовщика, он разбирал, чистил, паял, пытаясь заставить забытые технологии служить простым деревенским нуждам – сделать генератор чуть эффективнее, например. Никита, с его бьющей через край фантазией, часто предлагал отцу дикие, на первый взгляд, идеи по применению той или иной детали. Одно, но, чтобы реализовать такие идеи, требовалась усидчивость, которой у Никиты был выраженный дефицит. Зато сам процесс – магия оживления железа – была по душе Димке. Старший брат меньше философствовал, но с почтительным сосредоточением водил паяльником или шлифовал металл. В такие вечера мастерская становилась местом сбора отличной, слаженной команды.

Миропознание. Это были долгие, серьёзные беседы у костра или в большом доме у старейшин. Обсуждали факты, слухи и теории о том, что привело мир к текущему состоянию. Что-то похожее на обсуждение глобальной политики и мировой ситуации, если бы политика и мир свелись к выживанию в радиусе ста километров. Мужчины из отряда приносили не только трофеи, но и новости, впечатления, обрывки знаний из той самой цивилизации. На такие собрания вход был строго с четырнадцати лет. Никита, которому до заветной цифры оставалось ждать еще целый год, представлял их себе как нечто сакральное: приглушенные голоса в дымном мареве, серьезные лица, карты, начертанные углем на камне. Он ловил обрывки разговоров потом, по отрывочным репликам отца или старших товарищей, и мысленно достраивал картину, которая от этого становилась только таинственнее и страшнее.

Рукоделие. Самый демократичный и, пожалуй, самый тёплый вид досуга. Творчество в приятной компании. Через день, обычно в том же большом доме за вышивальными пяльцами, собирались женщины, старики и дети практически любого возраста. Здесь плели корзины из ивовой лозы, шили одежду, вышивали узоры на полотенцах. За неторопливой работой велись тихие беседы, передавались семейные истории, сплетничали и смеялись. Это было место, где развивалось не только ремесло, но и доброжелательность, эмпатия, чувство общности. Никита, хоть и считал себя уже почти взрослым, иногда заходил туда – ему нравилось наблюдать за ловкими движениями рук и слушать старинные песни.

Стоя перед доской, он чувствовал, как каждый вариант досуга тянет его в свою сторону. Любопытство жгло изнутри вопросами о Миропознании. Руки чесались что-нибудь смастерить в Саморазвитии, чтобы доказать Диме свою состоятельность. А спокойное Рукоделие манило возможностью просто быть среди людей и послушать сплетни. Но сначала – этот длинный список дел на доске, где еще не стояло ни одной галочки. День требовал начала.

– Дим, ты куда сегодня вечером? – натянуто засмеялся Никита, прислонившись к косяку. – На рукоделие небось собрался – мебель делать, да девчонок слушать?

– Если задачи не выполним, – отрезал Дима, и его голос стал ровным, занудным, как скрип несмазанной пилы, – никакого досуга не будет. Точка. А ты, как я смотрю, на работу и не настроен. Продолжаешь лениться. – Он сделал шаг вперед, и его тень накрыла Никиту. – А лень, между прочим, отец всегда говорил, первый признак равнодушия. Взгляни на доску. Уже десять утра, а мы только с утренней уборкой закончили. Картошку ворочать? Крышу над сараем смотреть? Дрова? Что на тебе? Бегом давай, философ!

Он не кричал, но каждое слово падало со звонкой, ледяной четкостью. В его тоне не было злости, лишь сухое, не терпящее возражений раздражение практика, вынужденного разгребать за мечтателем. Он щелкнул пальцем по списку на грифельной доске, где пункт «Утренняя уборка» был помечен небрежной галочкой, а остальное ждало своего часа.

– Или ты вдруг решил, что березки напротив сами собой плодоносить начнут, пока ты о высоком размышляешь? – добавил он уже тише, но от этого слова вонзились еще глубже. – Беги за мешками. Погреб ждет.

К десяти утра дом Плотниковых сиял чистотой, пахнувшей не просто сыростью и деревом, но еще и свежим воском, мятным мылом и теплом от плиты. Полы, выскобленные до светлого дерева, блестели влажным блеском. На полках, где обычно копилась тонкая вуаль пыли, теперь аккуратно стояли банки с соленьями, их стекло искрилось. Посуда после завтрака была вымыта, высушена и расставлена по местам, готовая к следующей трапезе. Даже медная ручка на входной двери ловила и отражала скупой серый свет из окна.

Дима, осматривая результаты их утреннего труда, кивнул – коротко, деловито. Но в уголке его губ дрогнуло что-то, похожее на удовлетворение.

– Ну вот, – сказал он, и в его голосе уже не было ледяной строгости, лишь усталая констатация. – Тоже ведь работа. И никто, кроме нас, её не сделает. – Он посмотрел прямо на Никиту. – А теперь погреб. На размышления о вечном там, считай, идеальные условия: тихо, темно и прохладно. Можешь параллельно тренировать концентрацию. Димка подошел к стене с планом и поставил отметку напротив строки «Уборка в доме» и отправился к выходу, серьёзно, по-отечески взглянув на Никиту, который молча с улыбкой побежал следом.

В деревенском антураже их быта были свои, едва заметные постороннему глазу, но важные нюансы. Выйдя из дома на крыльцо, Дима не просто прикрыл за собой дверь. Он вытащил из незаметного считывающего устройства у косяка плоский, похожий на камень, магнитный ключ и повесил его себе на шею, заправив под рубаху. Раздался тихий, но отчетливый щелчок – электрическая цепь замкнулась. Теперь дом и вход в периметр участка были заблокированы сигнализацией. Щелчок за спиной прозвучал как точка, поставленная в утреннем домашнем уюте. Теперь начиналась другая работа.

Перед ними расстилался бесконечный огород в двадцать соток. Слева, у самого забора, начинали атаку на обоняние кусты клубники и смородины, от них тянуло сладковатым, пьянящим духом. Справа высились две длинные теплицы под мутным поликарбонатом, откуда сладкий аромат ягод и пряных трав тщетно пытался перебить крепкий, влажный и землистый запах томатных грядок. А дальше, как полагается главному кормильцу, волнами уходила вглубь участка зеленая поросль картофеля, разделяемая иногда стройными рядами капустных кочанов.

– Ну что, философ, – сказал Димка, – Начнем с самого любимого. С картошки. И давай без разговоров о вечном, а то до вечера не управимся.

Без заминок братья принялись за работу – рыхлили землю, удаляли сорняки. Трудились бережно и ответственно, словно огород главное богатство семьи. На обработку картофельных грядок ушло без малого два часа. Еще столько же – на остальные культуры, полив из тяжелых леек. К полудню, когда спины ныли, а руки были в земле по локоть, основные огородные дела были завершены.

Братья, скинув перчатки, направились к теплицам. Войдя в первую, их обволокло густое, почти осязаемое тепло и терпкий, зеленый запах томатной ботвы. Растения стояли стеной, увешанные гроздьями еще зеленых помидоров. Во второй теплице царила влажная духота, а непослушные плети огурцов вились по шпалерам, пряча в своей чаще темно-зеленые плоды. Но ни одного спелого овоща, чтобы сорвать и тут же съесть, не находилось – мама, видимо, уже успела собрать утренний урожай. Да и её самой здесь не было.

– Ушла, значит, – констатировал Димка, вытирая лоб. – Наверное, в доме дела есть. Или в мастерскую занесло что-то. Давай и мы, передохнем малость. Чайку попьем.

Вернувшись с огорода в дом браться почувствовали запах обеда. Никита побежал в кухню отмечать выполненные задачи, Дима отправился в небольшую комнату рядом с кухней, которую называли чуланом. Там была мама, довольная своим урожаем – два ведра с огурцами, корзина помидор и три ведра с ягодой.

Её русые, с проседью у висков, волосы, собранные в небрежный пучок, были слегка растрепаны. Она машинально провела по ним пальцами, приглаживая и поправляя выбившиеся пряди. Её одежда – растянутые в коленях штаны и запачканная землей футболка – могла бы создать образ неряхи, но в каждом её движении читалась такая спокойная, хозяйская уверенность, что наряд казался не признаком беспорядка, а боевым снаряжением, в котором она только что одержала очередную маленькую победу над природой.

– Димка, посмотри, какая красота, – мама с гордостью провела рукой над ящиком с ровными, румяными помидорами, которые она только что принесла. – Совсем немного, нальются еще, покраснеют. Я вечером точно дома, буду консервацией заниматься. А вы что на вечер решили? – Её взгляд скользнул с одного сына на другого, и она тепло улыбнулась. – Ну, пойдём обедать, у меня всё готово. Суп сегодня, наваристый.

Никита, не удержавшись, тут же подхватил, бросив лукавый взгляд на старшего брата:

– Мам, а Димка на рукоделие собрался, ему точно Аленка нравится! – выпалил он, явно наслаждаясь моментом.

Дима покраснел не от смущения, а от мгновенной досады. Его брови сдвинулись.

– Какой же ты болтун! – отрезал он, и в его голосе прозвучала металлическая нота, похожая на стук топора по полену. – Я дома сегодня останусь. Заготовкой дров займусь. – Он бросил на брата взгляд, полный предупреждения, и шагнул в сторону кухни.

Мама лишь покачала головой, но в уголках её глаз заплясали смешинки.

– Ну, разобрались. Значит, у нас сегодня вечером творческая мастерская, – сказала она. – А сейчас всем мыть руки. Обед стынет. Никита, позови своего друга из мастерской. И не забудь ключ у двери снять, когда зайдёте.

Отец вошел в кухню последним, и комната словно на мгновение затаила дыхание. Он сел за стол, заняв свое привычное место во главе, и этот простой жест был полон молчаливой весомости. Его лицо действительно было грубоватым и угловатым, словно вытесанным топором из крепкого дубового корня: выступающие скулы, твердый подбородок, нос с легкой горбинкой. Хмурые, широкие брови, почти сросшиеся на переносице, нависали над глазами, создавая постоянное выражение сосредоточенной, недовольной озадаченности, будто он непрерывно решал в уме сложную задачу по укреплению целого мира. Глаза, серые и холодные, как речная галька, смотрели из-под густых прядей волос с привычным прищуром – то ли от вечной усталости, то ли от привычки вглядываться в суть вещей, мимо которой другие проходили.

Ему было слегка за сорок, но седина, щедро проступившая в его коротко стриженных волосах и особенно в светлой, аккуратно подстриженной бороде, прибавляла ему лет. Эта борода была не просто растительностью на лице – она была его доспехами. Она скрывала линию губ, смягчала овал щек, пряча от остальных людей мгновенные искорки улыбки, гримасу утомления или вспышку неподдельного волнения. За ней он казался каменной глыбой – невозмутимым, непоколебимым и строгим.

Но тот, кто знал его давно, читал иное. Читал в том, как эти строгие глаза, обводя стол, на секунду дольше задерживались на сыновьях – на загорелой, напряженной шее Димы, на мечтательном лице Никиты. В них, в глубине за прищуром, жило недовольство не ими, а миром, который заставлял их так быстро взрослеть. Каждый день он видел в мальчишках новые перемены – уверенную силу в плечах старшего, пытливый блеск в глазах младшего – и с гордостью, пуще прежней, расцветала в нем отцовская любовь. Он никогда не говорил о ней вслух – не потому, что хотел казаться суровее, а потому, что слова казались ему ненадежной валютой, ведь куда важнее дела и поступки. Его любовь была в наточенной косе, что ждала Диму у порога, в странной детали от старого прибора, которую он неделю назад молча положил на стол Никиты. Её знали все без сомнений – в крепком, кратком «молодцом» после тяжелой работы, в том, как его большая, исчерченная царапинами и следами пайки рука невзначай, но точно ложилась на плечо сына, ощупывая твердость мышц, проверяя, крепко ли стоит его опора.

Он молча кивнул жене, приняв от нее дымящуюся тарелку, и его взгляд, встретившись с её, смягчился на долю секунды, став просто усталым и родным. Суровость оставалась на лице, как рабочий шрам, но в тишине, наполненной лишь звоном ложек и запахом горячего супа, его присутствие было не грозой, а крепкой, надежной стеной, за которой можно было позволить себе устать, поспорить и мечтать.

После работы в огороде у ребят проснулся волчий аппетит, и они с нетерпением ждали, когда мама накроет на стол. Делала она это безупречно и тщательно – не возникало сомнений, что еда приготовлена с любовью и заботой. На обед были ароматные щи из своей молодой капусты и свежий хлеб.

– Дима, хлеб на тебе, – сказала мама, передавая теплую, душистую краюху старшему сыну. – А я пока печенье из духовки достану к чаю. – Ее руки, ловкие и уверенные, расставляли тарелки с густым, дымящимся супом. Она кивнула головой, обводя взглядом стол, – призыв и разрешение сесть одновременно.

Устроившись на своих местах, все взялись за ложки. Только Никита слегка откладывал начало трапезы, вертя в пальцах краюху хлеба.

– Никита, а ты сам куда, сынок, собрался вечером? – спросила мама, уже присаживаясь и оглядывая его.

– А я к Древнему пойду, – тихо, почти в тарелку, пробормотал Никита. – Но я ненадолго. Можно я ему печенье отнесу с молоком? Он любит очень, – добавил он уже чуть громче, но все равно стеснительно, ожидая неодобрения или вопросов.

За столом на секунду повисла пауза, нарушаемая лишь тихим хлюпаньем супа в тарелке отца.

Свет из окна, смягчённый облаками, падал на Димку. Его лицо было светлой поляной: фарфорово-бледная кожа, сквозь которую угадывался легкий румянец, светлые, почти прозрачные русые волосы, падающие на лоб, и глаза – не ярко-зеленые, а цвета молодой прибрежной травы. Черты лица были мягкими, но уже с мужской структурой – челюсть становилась тверже, скулы обозначились. На этом светлом фоне особенно заметными казались следы бушующей юности – красноватые высыпания на лбу и щеках. Его широкие плечи и развитая грудная клетка, казалось, с трудом умещались за столом, тело перерастало само себя. Он пил бульон спокойно и неторопливо, стараясь не издавать ни звука, подражая отцовской сдержанности. Взгляд его светлых глаз был прикован к маме – он ждал, когда она начнет разговор. В его молчаливой позе чувствовалась непривычная, но уже освоенная роль: он старший, и в отсутствие отца именно он – тихая, но незыблемая опора.

Прямо напротив, будто его живая, неугомонная тень, елозил на стуле Никита. Его ноги под столом, казалось, жили своей жизнью – то раскачивались, то постукивали пятками о перекладину стула. Он пытался одновременно и есть, и смотреть по сторонам, и думать о чем-то своем, отчего из его приоткрытого рта порой вырывались беспорядочные причмокивания или вздохи. Один строгий, быстрый взгляд отца – и движения ног мгновенно замирали, а рот смыкался. Белоснежные, выгоревшие на солнце волосы и темные, как спелая черешня, карие глаза создавали поразительный контраст. В этих глазах, широко открытых и невероятно живых, буквально плескалось безмерное любопытство ко всему на свете. Казалось, его бурные мысли слышны снаружи. Для своих тринадцати лет он был худощав, жилист, но держался с удивительной, почти величавой прямотой спины – осанка выдавала врожденную уверенность, которую не могла сломить даже отцовская строгость. Он зачерпнул первую ложку супа и с силой втянул его, но тут же скривился, широко раскрыв глаза от неожиданности – суп оказался обжигающе горячим. Это на секунду охладило его пыл, заставив осторожнее дуть на ложку.

А напротив них, положив руки на стол ладонями вниз, сидела мама. Она не спешила есть, а с тихим, глубоким интересом разглядывала своих мальчишек. Ей не было и сорока, и в её круглом, славянском лице со следами постоянного загара угадывалась былая красота, которую не стерли ни труд, ни годы. Её глаза, пронзительные и светлые, могли быть строгими, но сейчас в них теплилась мягкая усмешка и бездонная нежность. Несмотря на запачканную футболку и небрежный пучок волос, она сидела очень прямо, и в этой прямой спине, в спокойно сложенных руках чувствовалась не просто усталость, а глубокое, тихое достоинство. Улыбка, трогавшая уголки её глаз, вызывала ощущение не просто довольства, а настоящего, выстраданного благополучия – того, что зиждется не на вещах, а на вот этих двух непохожих мальчишках за столом и на мужчине рядом с ней, на этом тепле общего дома, которое они все вместе, каждый на своем месте, поддерживали изо дня в день.

– Почему сам не хочешь пойти на рукоделие? – скрывая тревогу, спросила мама и повернулась к Никите, – Мне кажется, там гораздо интереснее, чем у Древнего. Чем тебе интересен этот старый отшельник?

– На миропознание мне пока нельзя, – начал Никита, с возмущением отодвинув тарелку. – Как будто до четырнадцати лет человек не способен воспринимать факты! Ну, ничего. – Он обвел всех взглядом, но в итоге уперся глазами в отца, ища хоть какого-то одобрения. – Факты я и сам прочитаю. Ну, или папа расскажет, если что. – Он сделал небольшую паузу, но отец лишь медленно жевал, не меняя выражения лица. – Да и книг у нас много! – продолжил Никита уже с меньшей уверенностью, но всё ещё с вызовом. – Какие тут могут быть секреты?

Он откинулся на спинку стула, сложив руки на груди.

– А рукоделие… – тут его лицо вдруг озарила хитрая, понимающая улыбка, и он несколько раз преувеличенно взмахнул бровями в сторону Димки, сидевшего, насупившись. – Ну, знаете… не для меня. Скучно мне там. Сиди, буковки вышивай, пока кто-то одну и ту же историю перебирает. Нет уж, – он энергично тряхнул головой, – Я лучше к Древнему. У него хоть разговоры… не то что в наших книжках написано.

– Понимаю твои аргументы, – мама вздохнула, и её руки, жестикулировавшие секунду назад, замерли в воздухе, а потом медленно опустились на стол. – Но ты и слова не сказал о Древнем. Мы мало о нём знаем. Затворник, который не выходит из своего дома. Да, в совете было решено – раз в неделю доставлять старику провизию, ведь он старый. Это здорово, конечно, что ты вызвался ответственным. – Она сделала паузу, и её взгляд стал пристальным, изучающим. – Но теперь ваши встречи стали чаще и дольше. Гораздо дольше, чем нужно, чтобы просто передать хлеб и молоко.

Она замолчала, как бы собираясь с мыслями, и когда заговорила снова, её голос стал тише, но в нём зазвучала новая, щемящая нота.

– Нельзя же… нельзя надоедать человеку, сынок. Особенно такому. Он выбрал одиночество. А ты… – она искала нужные слова, – ты приходишь и, наверное, высасываешь из него истории, как мёд из сот. Он старый. У него могут быть свои причины молчать. И свои силы не безграничны. Ты думал об этом? Что он, может, просто из вежливости терпит, а сам устал?

Наступило напряженное, неловкое молчание. Никита сидел, сжав кулаки на коленях, его взгляд упирался в узор на клеенке. Он глубоко выдохнул и заговорил, не поднимая глаз:

– Да, я ничего плохого не делаю, – его голос дрогнул, но быстро набрал силу. – Мне просто неинтересен ваш запланированный досуг и люди, которые его посещают. Все одно и то же, изо дня в день. Я предпочитаю Древнего, потому что он другой. Он не живет по графику и занимается тем, что считает нужным, и молчит, когда хочет. Он многое знает – настоящие знания, а не сказки! – Никита наконец поднял голову, и его карие глаза горели обидой и непоколебимой уверенностью. – Он жил там, в цивилизации, давно, до всего этого! И он отвечает на мои вопросы. Любые. Пусть невнятно, пусть я половины не понимаю… но это в тысячу раз интереснее, чем двадцатая по счету история о том, как старейшины настраивали быт этого поселения, с которой начинается любой вечер здесь. Тридцать два человека, быт! А у него в голове – целый мир, который исчез. Неужели вы не понимаете?

Отец слушал, не перебивая. Он сидел неподвижно, лишь его большие, мозолистые пальцы медленно терли край стола. Под хмурыми бровями, в глубине прищуренных глаз, мелькнуло нечто большее, чем просто терпение. Никита, сам того не зная, ударил в самую точку. Потребность мальчика познавать, его жажда заглянуть за горизонт привычного уклада вызывали в отце не раздражение, а глухое, сдержанное восхищение. Сам отец в мастерской занимался не только ремонтом техники – мужчина много читал. Его привлекала не художественная литература, а материалы о цивилизации – документы, журналы, газеты из заброшенных домов отец собирал у себя, делал отметки, вырезки, выписки и систематизировал информацию по категориям в отдельные папки. Ребята часто проводили время в мастерской у отца – Никита читал, Дима любил работать руками.

– Нас было восемь, а теперь тридцать два – и какие ж мы молодцы, дома восстанавливали, правила полезные придумывали и как мы здорово выживаем, лучше не представить, – продолжал взволнованно парировать парень. – Только вот раньше было восемь… миллиардов людей, были роботы, машины, производящие станки! Вот что интересно! Почему людей стало мало? Почему многие вещи сломались и их не восстановили? А кто знает, может есть и другие поселения, как мы? Вы либо скрываете, либо сами не знаете ответов – продолжал на эмоциях рассуждать Никита.

– Тихо – бархатным голосом приказал отец. Не забывайся, не требуй, не ищи виноватых. У тебя есть всё, что нужно, будь благодарным.

Мама сидела напротив, и её лицо стало не просто серьёзным – оно осунулось. Кожа побледнела, будто отхлынула вся кровь, обнажив лёгкую сетку морщинок у глаз, которые теперь казались глубже. Передняя часть её шеи напряглась, кожа сморщилась тонкими вертикальными складками – безмолвный крик, который так и не вырвался. Это сочетание внезапной бледности, страха в широких зрачках и глубокой, материнской печали вокруг сжатых губ было невозможно не заметить. Она медленно развела руки в стороны, ладонями вперёд, – её характерный, безошибочный жест, означавший: «Стоп. Хватит».

Обедали в гулкой, давящей тишине. Звон ложек казался оглушительно громким. Дима упрямо смотрел в свою тарелку, его челюсть напряжённо работала. Никита, ещё секунду назад пылавший, теперь съёжился, чувствуя тяжесть своего взрыва на мамином лице. Отец, непроницаемый, методично доедал суп, но его взгляд, мельком скользнувший по жене, стал на миг мягче, понимающим. Никто не был обижен – все были поглощены обдумыванием одной и той же ситуации, только с разных, непересекающихся сторон.

И вот эту хрупкую, хрустальную тишину взорвал грохот.

Громкий, радостный галоп, топот когтей по половицам, отрывистое пыхтение – и в кухню, словно пушечное ядро, влетел маленький пузатый пёс. На каком-то повороте все четыре его лапы оторвались от пола, и всё его коренастое тело на мгновение замерло в воздухе в комичном прыжке, прежде чем с грохотом приземлиться у стола и тут же тыкаться мокрым носом в колени Никиты.

Никита, ещё секунду назад готовый расплакаться от внутреннего давления, фыркнул, затем рассмеялся – сдавленно, а потом всё громче, не в силах сдержать этот взрыв облегчения. Несколько крошек из его рта полетели через стол.

– Никита! – возмущённо воскликнул Дима, отшатываясь с выражением глубокого отвращения на лице, хотя уголки его губ тоже предательски дёрнулись.

И тогда засмеялась мама. Сначала это был просто выдох, короткий, почти неузнаваемый звук. Потом ещё один, уже с дрожью. А потом она рассмеялась по-настоящему – звонко, сбрасывая с себя напряжение, как мокрую одежду, и вытирая уголок глаза тыльной стороной ладони. Смех смешался со вздохом, в нём были и остатки тревоги, и бесконечная нежность к этому хаосу, который звался их жизнью.

– Дыня! Ну, и паразитка, нельзя так бегать по дому – обратился отец к хрипящему бульдогу и добавил, – Артистка требует свой паёк.

Тяжёлое облако разговора рассеялось, унесённое вихрем собачьей радости. И обыденность, простая и шумная, снова воцарилась за столом.

Каждый начал шутить над собакой, и атмосфера мгновенно была восстановлена. Мама подавала чай с печеньем рассуждая про себя о том, что животные не только формируют положительные качества у детей, но и снимают тревожность ситуации.

Никита молча принялся собирать посуду со стола. Тарелки, ложки – всё это было частью привычного уклада. Но когда он открыл один из напольных шкафов, встроенный в грубую деревянную обшивку, его взору предстала бесшумная, блестящая панель современной посудомоечной машины. Лёгкий щелчок, едва слышный гул – и механизм принялся за работу.

Этот контраст, как всегда, всколыхнул в нём рой мыслей. Он выпрямился, окидывая кухню новым, аналитическим взглядом. Да, здесь были массивные балки на потолке и массивный стол, который, казалось, помнил деда. Но рядом с настоящей, добротной печью, сложенной из камня, на столешнице стояла аккуратная микроволновая печь из матового пластика. На полке скромно ждал своего часа вакууматор для консервации продуктов.

Зачем? – вертелось у него в голове. Зачем нужна эта тщательно поддерживаемая иллюзия простой, почти средневековой деревенской жизни, если внутри неё пульсируют следы другого, технологичного мира? Сколько всего было изобретено, чтобы освободить человека от труда? И сколько из этого тихо работало здесь, на этой кухне, замаскированное под резные ставни и вышитые рушники?

Его размышления прервало лёгкое движение. Мама, вытирая стол, молча указала кончиком полотенца на жестяную коробку, специально отставленную в сторону, и одобрительно кивнула. В этом простом жесте – и напоминание о его обещании Древнему, и молчаливое разрешение, и забота. Сложный разговор был отложен, но не забыт. А сейчас есть простое, ясное дело: отнести старику гостинец. Никита взял коробку, и её прохладная жесть на мгновение вернула его из мира глобальных вопросов в мир тёплого печенья и маминого понимающего взгляда.

Со двора уже доносился звук тяжелого грома от колки дров и Никите захотелось чем-то помочь, хоть и все поручения из плана были выполнены на сегодня.

– Может сегодня по обмену к Смирновым сходить? – обратился к маме. Кто знает, какая погода завтра будет.

Мама согласилась с предложением и отправилась в сарай.

Воздух, ещё пахнувший дождём, теперь горьковато отдавал пылью с дороги. Отец, молчаливый и сосредоточенный, уже подготовил транспорт: к старому, но крепкому велосипеду был присоединён небольшой, самодельный прицеп на двух колёсах. Рома проверил надёжность быстросъёмного соединения на подседельном штыре, дёрнул за колёса – всё было туго и чётко. Теперь этот гибрид деревенской смекалки и уцелевших технологий стоял, готовый к загрузке.

Груз, аккуратно составленный у крыльца, был немым свидетельством трудолюбия семьи: две банки густого, янтарного мёда, три банки хрустящих солёных огурцов, целое ведро тёмной, пахнущей летом смородины, такое же ведро черники и три бутылки домашнего подсолнечного масла, чистого и ароматного. Прицеп, когда всё было уложено и прихвачено верёвками, нагрузился битком.

– Давай осторожнее, – голос отца прозвучал негромко, но весомо. Он не смотрел на сына, а поправлял узел на верёвке, но каждое слово было отчётливым. – Прямо по маршруту. Без твоих… исследовательских привалов. Всё по графику.

Семья Смирновых считалась одной из значимых в поселении, потому, что занималась мясом – соседние участки с их домом когда-то пустовали и руками главы семейства Мишки были адаптированы под животноводство из 6 коров, 10 свиней, 2 коз и уток. Основные продукты Смирновых – мясо и молоко – хочешь потребляй в первичном виде, хочешь занимайся дальнейшей переработкой.

Никита кивнул, уже мысленно прокладывая в голове знакомый путь к дому Смирновых. Он подошёл к калитке. Засов здесь был не простой – щеколда из стали. Парень снял с шеи шнурок с пластиковой картой-пропуском, потёршейся по углам, и приложил её к считывателю. Раздался удовлетворительный щелчок. Он выкатил свой гружёный состав на улицу. Как только Никита пересёк невидимый порог, за его спиной раздался мягкий, но уверенный шипящий звук, и калитка автоматически, без участия человеческих рук, плавно и бесшумно закрылась, снова превратив дом Плотниковых в неприступную крепость. Контраст был разительным: перед ним лежала пыльная, колеями изрытая деревенская улица, а за спиной щёлкнул замок, управляемый электронной логикой.

Мальчишка толкнул педаль, и велосипед, тяжело вздохнув, тронулся с места. Прицеп поскрипывал за ним, как недовольный путник. Впереди был двор Смирновых, пахнущий навозом, сеном и жизнью, а в голове у Никиты уже звенели обрывки тех вопросов, которые он заготовил для Древнего.

Глава 2.

Тихая деревенская улица лежала перед ним, безмолвная и неподвижная. Воздух, тяжёлый после недавнего дождя, словно впитал в себя все звуки, создавая звенящую, почти гулкую тишину, которую нарушал лишь мягкий скрип колёс и собственное дыхание Никиты. Он выехал на немощёную дорогу – широкую, утоптанную полосу земли, с обеих сторон стиснутую рядами домов. Большинство из них молчаливо разрушалось: оконные проёмы зияли чёрными дырами, кровли проседали, а по стенам, словно трещины по старому фарфору, ползла буйная зелень плюща и дикого винограда. Другая, меньшая половина, ещё держалась, но и в них жизнь теплилась еле-еле, будто затаившись.

Само поселение было выстроено по кругу, простому и практичному. Небольшая деревня – небольшой круг, не более пятидесяти домов, прижавшихся друг к другу в кольце забора. В самом центре этого круга, подобно оси, вокруг которой вращается вся жизнь, стояло здание для сбора и досуга – с характерным названием Центр. Массивное, с толстыми стенами и высокой трубой, оно было местом советов, праздников и того самого досуга, который так претил Никите.

А за последним рядом домов, за сетчатым забором, начинался лес. Не просто скопление деревьев, а целый мир, живой и дышащий. Оттуда доносился сплошной, многоголосый гул жизни – шелест листвы, переклички птиц, таинственный скрип ветвей. Это был оркестр живой природы, исполняющий бесконечную, воодушевляющую симфонию запахов хвои, влажной земли и цветущих трав. Лес кормил ягодами и грибами, лес давал древесину, лес скрывал от непогоды. Но чаще в поселении повторяли другое: лес опасен. Собирательством мог заниматься только отряд, обученный. Остальным выходить за ограждение строжайше запрещалось – «можно пропасть». Ходили тёмные, ни с кем не обсуждаемые вслух слухи, что пропадали не просто отдельные люди, а целые семьи, осмелившиеся нарушить запрет.

Сетчатый забор, хоть и обозначал границу, но ничего не скрывал. Он был как клетка в зоопарке, за которой можно было разглядывать дикого, прекрасного и пугающего зверя. Никите нравилось подолгу стоять здесь, прижавшись лбом к холодным металлическим звеньям, чувствуя, как его дыхание запотевает на них. Но иногда этого было мало.

Озираясь по сторонам, Никита ловко взбирался на самую верхнюю перекладину. Усевшись, он не раскидывал ноги для равновесия – он совершал выбор. Его тело становилось разделительной линией: спина и ладони, упирающиеся в перекладину сзади, принадлежали поселению, порядку, отцовскому дому. А ноги – обе ноги – он намеренно свешивал в сторону леса. Они беззащитно болтались над той самой запретной чертой. В этой позе было что-то от вызова, от молчаливого признания: я уже отчасти там. И пока он так сидел, балансируя на тонкой грани между мирами, он доставал из кармана яблоко. Откусывал. Хруст был невероятно громким в звенящей тишине, а кисло-сладкая мякоть на языке казалась в этот момент острее и слаще. Он прекрасно знал, что получил бы серьёзную трёпку от отца, узнай тот о таких «прогулках». Но именно это знание, этот риск, делали вкус яблока и вид зелёной бездны под ногами по-настоящему живыми.

Через этот лес раз в месяц-два уходил отряд. Они двигались по одной и той же, укатанной тропе, которую Никита мысленно знал наизусть. Сегодня, проезжая мимо, он замедлил ход. После дождя поверхность старой дороги была более различима – глубже проступили канавы по краям. Но сама тропа была пуста и непримечательна, лишь сплошная, вязкая грязь да мокрые колеи. Ничего необычного. Ни намёка на те тайны, что она скрывала за первым же поворотом, где деревья смыкались в сплошную, непроглядную стену.

Никита вздохнул, спрыгнул с забора и, оттолкнувшись, покатил дальше, к дому Смирновых, где пахло жизнью и домашним скотом, а не тайной. Но мысли его уже были там, в зелёной чаще, куда он так отчаянно хотел заглянуть.

Дом Смирновых стоял на самой окраине, там, где кольцо поселения размыкалось, упираясь в широкие, огороженные просторы. Ближайшие заброшенные участки давно перестали быть пустырями – они были задействованы в хозяйстве, превратившись в обширное пастбище. Оно состояло из трёх больших полей, каждое со своим, тщательно подобранным составом трав и кормовых культур. Эта система позволяла не только кормить скот с весны до осени, но и заготавливать сено на зиму, перемещая животных с одного участка на другой в разумном ритме: пока один выедался, другой восстанавливал силы.

Вся эта территория – четыре огромных участка – была обнесена невысоким, но очень крепким забором из толстых жердей, поверх которых вилась колючая проволока. Никаких магнитных замков, сканеров или сигнализаций. Смирновы, казалось, жили по иным законам. Их безопасность зиждилась не на электронике, а на чуткости и силе. О приближении любого чужака хозяева узнавали загодя – по лаю собаки, которая сама была размером с хорошего телёнка, значительно превосходящего габаритами их домашнюю Дыню. Её дружный, глухой рёв был куда действеннее любой сирены.

Никита, подкатывая к воротам, уже заранее сбавил скорость. Воздух здесь был иным – густым, тёплым, насыщенным запахами навоза, свежескошенной травы, парного молока и дыма из печной трубы. Это был запах изобилия, тяжёлый и плотный. Из-за забора доносилось мычание, хрюканье, блеяние и кряканье – целая симфония животноводства.

Он ещё не успел сойти с велосипеда, как к воротам, раскачиваясь на мощных лапах, подкатил, словно пушечное ядро, тот самый пёс – лохматый, с умными глазами и низким, предупреждающим рычанием в глотке. Никита замер, зная, что делать резкие движения сейчас – не лучшая идея.

– Цезарь, стой! Свой! – раздался из-за угла дома молодой, но уже окрепший голос.

Из-за сарая вышел Иван Смирнов, старший сын, парень лет семнадцати, широкоплечий, с руками, привыкшими к тяжёлой работе. Он щёлкнул пальцами, и пёс, послушно вильнув хвостом, отступил, не сводя, впрочем, с Никиты бдительных глаз.

– Привёз, значит, – без лишних церемоний сказал Иван, подходя к воротам и откидывая тяжелую деревянную щеколду. Его взгляд оценивающе скользнул по нагруженному прицепу. – Разгружайся у крыльца. Мамка скоро подойдёт. Молоко в погребе, мясо в леднике – соберет как надо.

Никита кивнул, катя велосипед во двор. Он чувствовал себя здесь немного чужаком – не из-за неприязни, а из-за этой грубой, неприкрытой силы, которая исходила от каждого бревна дома, от каждого животного в загоне, от самой земли под ногами. Это был другой мир, не менее надёжный, но такой отличный от их собственного быта.

Дверь распахнулась, и на пороге, заслонив собой дверной проем, появилась сама хозяйка – Мария Смирнова. Она была не просто полной, а словно высеченной из цельного доброго камня. Её широкие бедра уверенно несли округлое тело, а заметно выступающий живот говорил не о лени, а о силе, о центре тяжести всего её маленького мира. Увидев Никиту, её круглое, румяное лицо с лучиками морщинок у глаз расплылось в широкой, беззубой (с одного бока) улыбке.

– О, гостинец наш подъехал! – прогремел её густой, медовый голос, и она, не мешкая, протянула к нему свои мощные руки – ладони были широкими, пальцы короткими и сильными, исчерченными мелкими царапинами и следами труда.

Она не просто обняла Никиту – она прижала его к своему просторному, мягкому телу, от которого пахло парным молоком, свежеиспечённым хлебом и сушёным чабрецом. Похлопывание по плечу было не нежным, а увесистым, дружески-бодрящим, от которого он слегка качнулся.

– Привет, моя тростиночка! Ну заходи, заходи, рассказывай, что на этот раз изобретаешь? Чем Димка твой занят? А мать? Вечером на рукоделие пойдет кто? – Она сыпала вопросами, не требуя немедленных ответов, ведя его в дом энергичным жестом, будто подхватывая потоком. Её энергия была почти осязаемой, как тепло от печи.

Всё вокруг неё дышало уютом и сытостью. И от этого запахового и эмоционального облака у Никиты невольно пробуждался зверский аппетит, несмотря на недавний обед.

– Давай-ка, велосипед в сторону! – скомандовала она, указывая пальцем с обрубленным ногтем в сторону сарая. – И я тебя накормлю. И слушать не буду отговорок! Такие булки у меня только что из печи… – Она причмокнула губами, и её глаза хитро блеснули. – Зови ребят, давайте перекусим, дело-то не ждёт!

Спорить с Марией Смирновой было не просто бесполезно – это противоречило самому порядку вещей в её владениях. Её воля была такой же плотной и питательной, как её стряпня. И Никита, зная, что её булки и вправду были волшебными – пышными, с хрустящей корочкой и ароматом настоящего, живого хлеба, – даже не думал сопротивляться. Он лишь покорно убрал велосипед, чувствуя, как голод, подгоняемый гостеприимным радушием Марии, настойчиво заявляет о себе.

Мальчишка не противился и спокойно отправился за дом в сопровождении Цезаря – запах сдобы сменился на запах скошенной травы, а спустя некоторое время все приятные ароматы и мечты прервал характерный запах скотины – воняло навозом. В голове завертелись мысли – что же лучше, запах навоза и мясо с молоком, или три телицы с пасекой. Сложный выбор, свои нюансы. Понятно одно – в поселении трудятся все.

В семье Смирновых, как и в хорошо отлаженном механизме, у каждого была своя задача. Три сына и дочь Аленка – та самая, с которой дружил Димка. Мужская часть семьи – глава семейства Мишка и его сыновья – были целиком поглощены подсобным хозяйством: уходом за скотиной, сбором и заготовкой кормов. Женская – мать Мария и Аленка – управлялись с молоком и небольшим, но ухоженным огородом у дома.

Главы семьи в этот момент не было дома, а братья Смирновы были заняты кормозаготовкой на дальнем участке. Старшему, Ивану, было семнадцать – уже полноценная мужская сила, с тихим, спокойным взглядом. Среднему, Кольке, десять, а младшему, Игорьку, – семь. Все трое были крепкого, коренастого телосложения, унаследованного от родителей, загорелые с руками, привыкшими к любой работе. Они добросовестно трудились, перебрасывая тяжёлые охапки скошенной травы.

Первым гостя заметил младший, Игорь. Он на мгновение замер, затем, бросив вилы, радостно закричал что-то братьям и пустился бежать, его босые ноги взбивали пыль. Никита приветствовал всех широким взмахом руки. Братья, оставив работу, двинулись к нему неторопливой, но энергичной походкой.

Рядом с ними Никита, всегда казавшийся себе достаточно рослым, ощущал себя тростинкой. Они были несравненно шире в плечах, массивнее, их руки были толщиной с его лодыжки. Но в этой мощи не было ни капли угрозы. В них было столько же доброты, сколько и силы. Их улыбки – широкая, немного смущённая у Ивана, озорная у Кольки, беззубо-восторженная у Игорька – в миг наполняли пространство вокруг такой искренней радостью и бесхитростной надеждой, что даже воздух казался светлее. Мама Никиты часто говорила: «Чем больше у человека честной работы, тем он добрее – нет времени на домыслы, обиды и зависть». Дети Смирновых были живым, неоспоримым доказательством этой простой истины.

И было удивительно, как эти простые, открытые улыбки в одно мгновение могли приглушить едкий запах навоза, снять пелену усталости, развеять любое скверное настроение. Они превращали трудный, пропахший потом и землёй мир вокруг в гармоничное, ясное и по-своему прекрасное место, где всё было на своих местах, и каждый был нужен.

Старший Иван, с ловкостью сгреб в охапку инструменты и уверенным, но негромким тоном бросил:

– А ну, всё бросили! К столу, пока сдоба не остыла. Кто последний – тот доедает за хряком Пяткой.

Ребята дружно засмеялись и потянулись к дому. Никита, чувствуя себя немного не в своей тарелке, но поддаваясь общему потоку, зашагал рядом.

– А ты, Никит, на рукоделие вечером? – спросил Колька, хлопая его по спине так, что тот едва не кашлянул, – А Димка куда?

– Дима… мм… и я пойду, – неуверенно ответил Никита, и от этих слов во рту появился странный привкус. Он понимал, что конформизм пускает корни в его сознании, как плющ в щель кирпичной кладки. Повторять разговор о Древнем здесь, среди этого запаха хлеба и звуков простого труда, ему совсем не хотелось. Да и родительские слова о том, что свои мысли нельзя навязывать другим, звенели в ушах. Что значит «навязывать», Никита до конца не понимал, но ясно осознавал: мысли, которые отличаются от большинства, лучше приберечь для другого времени и места. Для темноты своей комнаты или для тишины у забора, глядя в лес.

На внутреннем дворе Смирновых, под раскидистой старой яблоней, стояла просторная открытая беседка. Из-под её прочной крыши открывался вид и на участки с неторопливо жующим скотом, и на передний двор. На щедром уличном столе красовалась гора румяных, ещё дымящихся булочек. Душистый пар от них смешивался с терпким запахом скошенной травы и сладковатым духом навозной жижи, создавая неповторимый букет деревенского изобилия. Центральную позицию на столе с достоинством занимала огромная банка с парным молоком, на поверхности которой плавали жирные, желтоватые сливки.

Ребята, усевшись на грубые лавки, мгновенно оживились. Они наперебой, перебивая друг друга, задавали Никите вопросы про вечерний досуг, с гордостью делились результатами своего трудового дня – сколько возов травы скосили, какую хитрость придумали для поилки. Рассказывали об особенностях своих подопечных – кто из поросят самый смышлёный, какая корова даёт самый жирный удой. Шутили, смеялись заразительно и громко, их голоса сливались в один жизнерадостный гул. В этой открытой, простой и такой искренней компании невозможно было оставаться в стороне или в плохом настроении. Встреча, наполненная добрыми эмоциями и простым человеческим теплом, была такой же питательной и необходимой, как и тёплые булки, которые они с таким удовольствием уплетали.

На небе стали появляться оттенки красного и оранжевого цвета – солнце готовилось к уходу за горизонт. Закат брал своё начало, наполняя уютом и умиротворением сердца тех, кто был занят трудом, а вечерняя прохлада напомнила мальчишкам, что пора поспешить – завершить дела и собраться на досуг, где можно будет продолжить нескончаемые разговоры обо всем.

Прицеп велосипеда уже был укомплектован, но его содержимое явно не соответствовало ожиданиям. Вместо трёх банок молока лежала одна. И вместо обещанной свинины – внушительный, но одинокий кусок говядины, туго перетянутый бечёвкой. Никита замер, широко раскрыл глаза и невольно приподнял руки ладонями вверх в недоумённом жесте.

И тут из-за угла сарая, будто отвечая на его безмолвный вопрос, раздался смущённый, почти шёпотом, голос Аленки. Она стояла, прислонившись к косяку, и её обычно весёлое лицо было серьёзным, а глаза опущены в землю.

– Скотина болеет у нас, – тихо начала она, подбирая слова. – Осталось всего две коровы да бычок-подросток. Быка и тёлку… пришлось забить на прошлой неделе. Так что из мяса – только говядина. – Она сделала паузу, глотнув воздух. – Если оставшиеся не поправятся… останемся совсем без молока. Да и мясо надолго не растянется.

Никита опустил руки, и его растерянность сменилась настороженностью. Тон Аленки говорил о чём-то большем, чем обычные хлопоты.

– Они просто… ничего не едят, – продолжала девушка, и её голос задрожал. – Стоят, опустив головы, а если идут – шатаются, будто пьяные. Шерсть тусклая, взгляд… пустой. Отец говорит, первый раз за всю жизнь с таким сталкивается. Никакие травы, никакие припарки не помогают. Как будто… напасть какая-то.

Слова повисли в воздухе, тяжёлые и зловещие. Для поселения, где каждая корова была не просто скотом, а источником жизни, безопасности и обмена, это звучало как начало беды. Никита молча кивнул, понимая, что везёт домой не просто продукты, а первые тревожные вести.

Алёнка стояла чуть позади, слегка сутулясь, как будто стараясь занять как можно меньше места. Её нескладную, ещё не сформировавшуюся фигуру скрывала просторная одежда – рубаха из грубого льна, явно на пару размеров больше, и широкий свитер, в котором она буквально тонула. Мария в её возрасте уже была пышной, поэтому дочери просто перешивали старьё, и с каждым разом наряд, казалось, становился ещё свободнее – рукава длиннее и шире. У Никиты даже мелькнула мысль пошутить потом с Димой: «Однажды на рукоделие к тебе придёт одна рубашка – и Алёнку в ней, при её-то росте, ты просто не отыщешь».

Её волосы, тёмно-русые, жидкие и тонкие, были покорно собраны в низкий хвост у затылка – шикарной шевелюры из них явно не выйдет. Но глаза… Глаза у неё были хорошие. Голубые, чистые, открытые, словно небо после дождя. В них хотелось верить. Однако взгляд невольно сползал к носу – длинноватому, с заметной горбинкой. Этот решительный центр лица словно притягивал к себе всё внимание, отвлекая от ясного, искреннего взгляда.

«Обычная девчонка, – размышлял про себя Никита, грубовато, но без злобы. – И скучная что ли. Молчунья. Чего он в ней нашёл? Мама куда красивее, да и разговорчивее. О чём с ней вообще можно говорить? Появляется раз в неделю на рукоделии, а остальное время дома торчит со своими коровами да собакой».

– Жаль, что так… – начал он вслух, спохватившись. – В смысле, не то что продуктов мало, а что скотина болеет. – Он сделал паузу, подбирая слова, чтобы поддержать разговор. – Вечером собираешься на рукоделие? Димка просил уточнить…

Смешав смущение и радость внутри себя, Алёнка лишь скромно кивнула, опустив взгляд на свои грубые ботинки. Потом резко отвернулась, будто от внезапного порыва ветра, чтобы скрыть предательскую краску, выступившую на щеках.

– Тогда до вечера, – быстро заключил Никита, чувствуя лёгкую неловкость. Он развернул велосипед, аккуратно выкатил его с гружёным прицепом на улицу и, толкнувшись от земли, быстро заспешил домой, оставив за спиной двор Смирновых с его тревожной тишиной и смущённую девушку у ворот. Ему нужно было не только доставить новости, но и как-то переварить их самому.

Мать, погружённая в свой летний ритуал, лишь мельком взглянула на принесённые продукты. Её внимание всецело принадлежало другому – процессу консервации, который она превратила в высокое искусство. На столе перед ней выстроились в ряд банки, как чистые холсты. Она с точностью укладывала в них разноцветные слои овощей, пересыпала специями, чьи ароматы – тмин, укроп, душистый перец – смешивались в густой, пряный букет. Каждое движение было выверенным, каждое сочетание – продуманным экспериментом. Превращение труда в эстетическое наслаждение.

– Продукты в холодильник убери, я позже разберусь, – проговорила она, не отрываясь от своего занятия. – Димка уже ушёл на рукоделие. Ну, а папка, как всегда, у себя. Ты, Никит, у Древнего не задерживайся, волнуюсь я. И печенье не забудь! – её голос, крикнувший из кухни, звучал привычной, смытой усталостью и заботой.

Никита, стоя в дверном проёме, почувствовал знакомый укол совести. Её переживания были такими же реальными, как банки в её руках. Он сделал глубокий вдох, выстроив на лице маску уверенности ответил:

– Не волнуйся, мам! – стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Занесу печенье, поболтаю немного и сразу на рукоделие, к Димке и всем. Обещаю.

Фраза сработала как успокоительное. Мама даже отвлеклась от своего «шедевра», вышла из-за стола, и, не глядя на свои руки в соку и специях, крепко, по-матерински обняла его, пахнущего улицей и чужим двором.

– Умничка, – прошептала она ему в макушку и, словно вспомнив про кипящий маринад, тут же побежала обратно к плите.

Воспользовавшись этой минутной передышкой в её внимании, Никита быстро и бесшумно скользнул в чулан. С полки, заставленной домашними заготовками, он прихватил небольшую баночку малинового варенья – тёмно-рубиновую, с целыми ягодами. К чаю. К разговору, – оправдал он себя мысленно. На рукоделие, конечно же, он и не думал отправляться. Обещание, данное матери, уже стало тяжёлым, невидимым грузом в кармане, но тяга к иному знанию, к разговорам, выходящим за рамки круга в тридцать два человека, была сильнее. Он бережно упаковал варенье вместе с печеньем в старую холщовую сумку. Обман лёг на душу холодным пятном, но любопытство и жажда понять этот мир горели внутри ярче и жарче любой печки.

Глава 3.

Досуг, который называли рукоделием, представлял собой по сути творчество в приятной компании.

Для таких встреч был выделен небольшой дом, который располагался за Центром и граничил с лесом. В распоряжении посетителей была маленькая кухня и две просторных комнаты, в каждой из которой собирались люди по интересам. Как правило, одну комнату занимали женщины с шитьем, вязанием, рисованием, вторую, самую большую, обустроили мужчины – она выглядела как мастерская с различными инструментами и техникой.

Вся земля вокруг дома была заселена парниками с клубникой, поэтому дом назывался в обиходе Ягодным – за час перед посиделками, большая часть посетителей досуга собирала ягоду, обеспечивала ей уход, а другая, меньшая часть, всего несколько человек, собиралась в дальности – участок граничил с лесом и там росли грибы. Спустя час все расходились по комнатам для творческого досуга, ожидая через пару часов совместного сбора за столом на маленькой кухне для чаепития с ягодой.

В теплице было много шума от непрерывного общения – слова, смех, удивление, как бурная река, носимая течением, беспощадно разрывала тишину. Грибы не приветствовали такого соседства с ухоженными ягодными грядками, и предпочитали мульчу из лесной листвы, как и грибные охотники.

Алёнка сидела, прислонившись спиной к прохладным звеньям сетчатого забора, её глаза были закрыты. Она растворялась в звуках, которые создавал ветер, – от едва уловимого шёпота, когда он только трогал макушки сосен, до мощных порывов, сгибавших ветви и рождавших глубокий, протяжный гул, который потом растекался по земле, смягчаясь и теряя силу. Рядом, на траве, стояла её плетёная корзина, полная крепких боровиков и рыжиков, пахнувших хвоей и влажной землёй.

Дима подошёл неслышно и сел рядом, не говоря ни слова. Он тоже закрыл глаза, отдаваясь тому же потоку звуков. Не было нужды в приветствиях, в пустых фразах, которые разрушили бы эту хрупкую, общую тишину. Не было и напряжения – только странное, полное понимание совместного молчания. Алёнка, не открывая глаз, поняла, кто рядом, и уголки её губ дрогнули в лёгкой, почти невидимой улыбке.

– Как думаешь, лес большой? – тихо спросила она, словно боясь спугнуть собственные мысли.

Дима не сразу ответил, позволив вопросу повисеть в воздухе, смешавшись с шумом листвы.

– Не представляю, – так же тихо сказал он наконец. – Думаю, очень. Неспроста на него запрет. Там, наверное, можно идти днями… и назад дорогу не найти.

Он услышал, как изменилось её дыхание. Ровный, спокойный ритм сменился частыми, неровными вздохами. Она пыталась взять его под контроль, делая глубокие вдохи, но тревога, будто живое существо, сидело у неё внутри, сжимая горло. Дима не стал ждать. Он молча нашел её руку, лежавшую на траве, и взял её в свою – крепко, по-братски, но в этом жесте была вся необходимая поддержка. Только тогда он открыл глаза.

Её лицо уже не было безмятежным. Брови, светлые и редкие, были сведены в одну напряжённую линию. Уголки губ, обычно приподнятые в застенчивой полуулыбке, опустились вниз. Без всяких сомнений на её лице читалась печаль – глубокая, взрослая, не по годам.

– Он… он не просто большой, – выдохнула она, наконец открыв глаза и глядя куда-то сквозь забор, в зелёную чащу. – Он… он будто живёт своей жизнью. И эта жизнь сейчас какая-то нездоровая. Как наши коровы. – Голос её дрогнул.

Она сжала его руку чуть сильнее, и в её голубых, чистых глазах, наконец-то встретившихся с его взглядом, было недетское отчаяние.

Пять месяцев назад старшая сестра Алёнки, Соня, исчезла. Ей было семнадцать, и она была иной в масштабах их семьи, впрочем, и в масштабах поселения. Её возмущали правила, давили запреты, а один вопрос не давал покоя, как заноза: «А что будет дальше? Через десять, двадцать лет?». И сама же, с горьким разочарованием, отвечала: «Всё то же самое. Скотина, урожай, зима, лето. Замкнутый круг».

Сначала она была как все: читала, ходила на рукоделие. Но с пятнадцати лет что-то переломилось. Она стала игнорировать предложенный досуг, а по вечерам уходила с блокнотом и карандашами. Её страстью стали заброшенные дома. Она не просто рисовала их – она изучала, скрупулёзно перенося на бумагу каждый узор на ставне, каждый изгиб покосившейся крыши. Делала заметки. А по вечерам шептала Алёнке выдуманные истории о живших там людях, вдыхая жизнь в пыль и прах.

В шестнадцать она стала пропускать и хозяйственные дела. Её интерес углубился, превратившись в одержимость. Теперь она рисовала не только фасады, но и «анатомию» домов – интерьеры, сохранившиеся обломки мебели, отдельные предметы: осколок фарфоровой чашки, ржавый ключ, клочок обоев с цветочным узором. А по вечерам начинался шквал вопросов, от которых у неё дрожали руки: «Кто они были? О чём думали? Почему ушли? И… почему мы остались?».

Родители, братья – вся их крепкая, единая команда – не понимали. Они видели лишь непокорность, лень, бунт ради бунта. Они пытались «достучаться», «пристыдить», «вернуть в норму». Их аргументы были просты и неоспоримы: выживание, община, традиция. Но каждый запрет, каждое наказание лишь подливали масла в её внутренний огонь. Её протесты становились отчаяннее: она могла уйти на всю ночь или не выходить из своей комнаты сутками, крича из-за двери о «личном пространстве» и «своём времени».

После буйного периода наступила неестественная, пугающая тишина. Соня словно сдалась. Она безупречно выполняла все правила и задачи – доила коров, чистила загоны, собирала корм. Но делала это молча, как автомат. Без комментариев, без прежних горящих глаз, без единого вопроса. Её послушание было настолько идеальным, что оно органично, почти цинично, вписалось в образ дружной большой семьи. Границы её комнаты больше не нарушали, задачи выполнялись, вечером она всегда была дома к ужину. Казалось, наступил мир.

Но каждый вечер, перед сном, она заходила к Алёнке. И здесь, в тишине младшей сестриной комнаты, ледяная скорлупа таяла. Алёнка принимала её без вопросов, просто слушая. И Соня говорила. Её монологи были потоком – яркие, выдуманные истории прошлого переплетались с немыслимыми теориями о прежних жителях. Каждый заброшенный дом в её устах обретал эпическую сагу: одни ушли в лес, чтобы основать там свободную общину; другие дошли до других, поселений за горами; третьи и вовсе отправились «спасать» саму Цивилизацию. В её рассказах у героев никогда не было причин вернуться. Там, за границей неизвестного, кипела жизнь: великие дела, развитие, приключения, настоящая судьба. А про отряд она говорила с холодным презрением: они, мол, знают один жалкий маршрут и боятся отклониться на шаг, прячась за правилами ради призрачной безопасности.

Алёнка не перебивала. Не задавала уточняющих вопросов, не пыталась вернуть сестру «фактами». Она просто любила её и молча, всей душой, поддерживала этот хрупкий, прекрасный и страшный мир, который Соня создавала, чтобы не задохнуться.

А потом однажды, после очередной такой истории, Соня обняла её перед сном крепче обычного и прошептала прямо в волосы:

– Я так устала быть удобной.

Утром её не было. Ни в доме, ни в поселении. В её комнате на столе лежал последний рисунок: бесконечная, почти абстрактная чаща леса, и в её безграничной, мрачной глубине – едва различимый, крошечный силуэт человека, затерянный среди чёрных штрихов деревьев.

Спустя неделю на общем собрании старейшины сухо объявили, что поиски отряда ничего не дали. Ни внутри поселения, ни в лесу по разрешённой тропе. «Сони больше нет. Пропала в лесу». А затем, как ритуал, последовала серия профилактических сборов, где снова и снова, с ледяной настойчивостью, вдалбливали правила и запреты. Ужас исчезновения попытались зацементировать новыми слоями страха и дисциплины. Лес стал не просто опасным – он стал немым укором, могилой без тела, и всеобщим табу, о котором полагалось молчать, чтобы не накликать беду на остальных.

Пережить леденящую боль утраты родителям помогали лишь два якоря: их оставшиеся дети и монотонный, поглощающий все мысли труд. Мария Смирнова больше не появлялась на общих сборах и досугах. Она не выходила за границы своего участка, будто невидимая стена выросла между её миром и остальным поселением. Каждый дом, каждый забор здесь был зарисован Соней, пропитан её взглядом и её историями. Выходить за порог означало натыкаться на эти живые, болезненные памятники. Единственным безопасным убежищем, свободным от призраков, оставался собственный дом, сараи, загоны – пространство, где память была только о живой, а не об исчезнувшей дочери.

Отец, Мишка, всегда был нелюдим, но теперь его отчуждённость обрела новый, мрачный смысл. Каждый день он начинал и заканчивал одним и тем же ритуалом: утренним и вечерним обходом вдоль всего забора поселения. В сопровождении своего пса он шагал неспешно, пристально вглядываясь в зеленую стену леса. Его взгляд был тяжёлым, в нём читалось не просто ожидание, а мучительное, почти физическое чувство безысходности. Он не ждал чуда. Он ждал хоть какого-то знака, хоть тени, хоть намёка на то, что её уход не был абсолютным, беззвучным поглощением.

Здесь же, у забора, Алёнка находила своё успокоение. Лиственный шум, шелест, гул ветра – всё это создавало особенное пространство, своего рода звуковую свободу от тяжести земли и обязанностей. В сознании всплывали яркие картинки, обрывки памяти о сестре – её смех за рисованием, её горящие глаза, когда она рассказывала очередную историю. Эти образы сменяли друг друга, уступая место не блокам фактов, а мечтам и фантазиям, которые оживали в этом нежном, безмолвном контакте с природой. Именно здесь, слушая ветер и лес, ей удавалось обуздать сжимающую горло тревожность, превратив её в тихую, печальную надежду.

– А ты не думал, – тихо начала она, всё ещё глядя в чащу, – что есть такие же поселения за лесом? Я всё думаю… а вдруг она не пропала. Вдруг нашла другое место. Других людей? Может, там… и правда есть та жизнь, о которой она мечтала?

Её слова, полные наивной веры и отчаянной попытки найти смысл, повисли в воздухе, смешиваясь с лесным гулом.

И в этот миг тишину, а вместе с ней и все хрупкие мечтания, разорвал звук – глухой, мощный удар колокола прокатился по поселению, заставив вздрогнуть не только тела, но и, казалось, сам воздух. За первым ударом последовал второй, третий – мерный, неумолимый гул, заполнявший всё пространство от забора до забора.

В уставе поселения было чётко прописано: общий сбор в Центре объявляется только по двум причинам – возвращение отряда или возникновение проблемы, затрагивающей всех.

Дима и Алёнка мгновенно встрепенулись. Её рука выскользнула из его, и она вскочила на ноги, сметая с колен травинки. В её глазах, только что таких задумчивых, вспыхнула неподдельная тревога.

– Это собрание, – прошептала она, и её голос перекрыл отдающийся в ушах звон. – Что случилось?

Дима тоже поднялся, отряхиваясь. Взгляд его метнулся к Центру, чью массивную крышу было видно над остальными домами. В памяти всплыли тревожные слова о болезнях скота у Смирновых. Могла ли эта беда выйти за пределы одного подворья?

– Не знаю, – ответил он коротко, уже начиная двигаться. —Надо идти.

Звон колокола, тяжёлый и властный, продолжал вибрировать в костях, сметая прочь и лирические мысли о лесе, и тихие надежды на другие поселения. Он взывал к дисциплине, к коллективу, к немедленному действию. Личные переживания, какими бы острыми они ни были, отодвигались на второй план. Лес, хранящий свои тайны и, возможно, Соню, мог подождать. Сейчас нужно было идти в Центр, чтобы узнать, какая новая тень легла на их маленький, хрупкий мир.

Глава 4.

Дом Древнего стоял особняком, и не только в переносном смысле. Он располагался в самом дальнем, тупиковом конце поселения, там, где тропинка, уже больше похожая на звериную тропу, упиралась в сплошную стену леса. Казалось, он был построен не просто на окраине деревни, а на самой границе мира, повернувшись спиной ко всему сообществу. Вековая тишина, тяжелее и глубже, чем в других уголках, обволакивала это место.

Когда-то здесь были и другие дома, но теперь их лишь угадывали под зловещими холмами из обломков, скрытыми буйными шапками крапивы. Природа не просто наступала – она уже поглотила соседей, и от них остались лишь призрачные очертания. Сам дом Древнего, низкий, с просевшей крышей, покрытой мхом, казалось, держался лишь благодаря упрямству своего хозяина, последним островком в море забвения.

Вечерний туман, стелящийся от леса, окутывал подступы к дому непроницаемой, сырой пеленой. Он не просто скрывал детали – он растворял контуры, делая здание похожим на мираж, на грязное пятно на фоне серого неба. В этой тишине не слышалось ни мычания коров, ни отдалённых голосов – лишь собственное дыхание и навязчивый гул в ушах. Лишь в одном окне, самом дальнем, тускло желтел мутноватый свет – не тёплый и не приветливый. Он не освещал, а лишь подчёркивал окружающую тьму.

Здесь не было ни высоких заборов, ни колючей проволоки, ни магнитных замков с их тихими щелчками. Ничто не защищало этот порог и не предупреждало о вторжении. Казалось, сама атмосфера служила лучшей охраной. От участка веяло таким глубоким, законченным одиночеством, таким безразличием к внешнему миру, что оно отталкивало сильнее любой преграды. Если верить, что дом – отражение души хозяина, то эта душа была полна тайн, запертых в немых комнатах, и холодного спокойствия, способного заморозить любое праздное любопытство. Подойти к дому значило нарушить не правило, а некий неписаный, природный закон.

Никита уважительно распахнул калитку, и та, не скрипнув, поддалась, будто ждала именно его. Он просунулся на участок, и мир за его спиной словно остался за невидимой стеной. Дорожка к дому, выложенная когда-то плиткой, теперь была разорвана сетью трещин, из которых пробивалась упрямая, низкая трава. Черное, низкое небо, казалось, давило на плечи, сливаясь по краям с темной землей, оправдывая пугающую отрешенность этого места.

Но шагая, Никита заметил то, что не видно с первого взгляда. Вдоль дорожки, в почти полной темноте, стояли кусты гортензии – пышные, тяжелые от влажных соцветий, бледные шары которых светились в сумерках как призрачные фонари. Пасмурный вечер скрывал краски, но угадывались очертания розовых кустов, стройные ряды лилий, чьи бутоны были плотно сжаты. Этот палисадник, ухоженный с почти педантичной аккуратностью, вступал в молчаливое противоречие с обликом жилища, доказывая: здесь есть не только угасание, но и чья-то регулярная, упорная забота.

Стены дома напоминали лоскутное одеяло из облупившейся краски разных оттенков – грязно-голубой, выцветший желтый, заплатки из серой мазни. Каждое пятно было молчаливой летописью сражения хозяина с разрухой и временем. Входная дверь поддалась не сразу, с протяжным, жутким хрипом, словно не желая впускать в свое забвение. Звук навязывал мысль: уют и тепло здесь врятли встретишь.

Внутри царил полумрак и запах старой бумаги, воска и сухих трав. Всего один этаж – лабиринт, полный секретов. Следуя в дальнюю комнату, где горел свет, Никита насчитал еще пару помещений, каждое не блистало порядком – на полу были разбросаны книги, фотографии, рисунки, предметы, но зайти в одну из комнат без разрешения хозяина было бы дурным тоном. Потертая мебель, ковры и всевозможные предметы, словно свидетели, ждали своего часа для открытия тайн, а пока были покрыты тонким слоем пыли времени.

Свет горел в кухне – тесной, пятиметровой каморке, где каждый сантиметр был на счету. Принять большое количество гостей здесь было немыслимо, но для тихого чаепития на пару персон место находилось. Основную часть стены занимал большой, но грязный оконный проем, затянутый паутиной и пылью, сквозь которые тускло просачивался вечерний свет. У окна стоял небольшой стол с кривыми ножками, покрытый потертой, липкой от времени клеенкой. К стене напротив примыкал самодельный буфет – несколько сколоченных досок, на которых в строгом, почти воинском порядке была расставлена кухонная утварь: жестяные кружки, эмалированные миски с отбитыми краями, два чайника.

Стены, когда-то выкрашенные в слабый, ныне выцветший голубой цвет, были покрыты трещинами и тёмными пятнами сырости, расползающимися от углов, как карта неизвестных земель. Потолок низко нависал, его штукатурка пузырилась и осыпалась местами. Пол под ногами был неровным, доски скрипели и прогибались с жалобным стоном под каждым шагом. Дефицит пространства здесь был не просто заметен – он ощущался физически, давя на плечи. Но в этой ущербности была своя, странная закономерность и даже уют: всё, несмотря на ветхость, было чистым – там, где досягала рука старика. Пыль лежала только на верхних полках, куда он уже не мог дотянуться.

И среди этого обветшания, на столе, как драгоценность, стоял скромный, но безупречно чистый жестяной чайник, две тонкие фарфоровые чашки без сколов и маленькая стеклянная розетка с засахаренным мёдом. Этот крошечный островок аккуратности и порядка, словно говорил: да, мир вокруг рушится, но пока есть силы, можно заварить чай и соблюсти простые ритуалы, противостоящие полному распаду.

Древний сидел спиной к окну, его силуэт почти сливался с сумерками. Приход Никиты он отметил лишь медленным поворотом головы. Его глаза, глубоко посаженные, блеснули в полутьме, но лицо, изборожденное морщинами, оставалось непроницаемым, как кора старого дерева.

Он сидел боком к дверному проёму, его худые ноги, скрытые в просторных штанах в полоску, были расставлены широко, будто для устойчивости. Несмотря на болезненную худобу и заметный кифоз, горбом выпирающий под тонкой рубахой, он держался с твёрдой, почти военной выправкой. Казалось, его тело забыло о молодости десятилетия назад, но дух отказывался сгибаться вместе с позвоночником.

Он был похож на старого кота, только что сытно пообедавшего – в его спокойствии чувствовалась не усталость, а глубокая, самодостаточная удовлетворённость. Лёгкий прищур, неподвижные складки лица, мудрый и неспешный взгляд, в котором читалась не доброта, а скорее, безмятежная уверенность существа, познавшего все возможные истины и разочарования. Рубашка на нём была нарочито расстёгнута, под тонкой, пергаментной кожей чётко проступали рёберные дуги, будто каркас покинутой, но всё ещё прочной крепости.

Сутуло, опираясь узловатыми руками о столешницу, он развернулся к дверному проёму. Его взгляд, медленный и тяжёлый, упал на Никиту. В нём не было ни открытости, ни привычной деревенской доброты – лишь бездонная, отстранённая ясность, словно он смотрел не на мальчика, а на явление природы – на дождь за окном или на тень от облака.

«Да уж, Древним его прозвали не зря», – промелькнуло в голове у Никиты. Глядя на это лицо, изборождённое морщинами глубже, чем колеи на просёлочной дороге, казалось, что возраст старика невозможно измерить обычными мерками. Он не просто старый – он древний. Его кожа, похожая на высохшую, потрескавшуюся глину, его руки, его седые, жёсткие волосы, – всё в нём говорило о времени, которое не считают годами, а ощущают, как эпоху. Он выглядел старше заброшенных домов, старше самого леса, возможно, даже старше тех безымянных городов, о которых шептались в поселении. Он был будто живым памятником исчезнувшему миру, и от этого становилось одновременно жутко и бесконечно интересно.

– Опять ты, – просипел старик, и его голос звучал как шелест сухих листьев под ногами. Он не поднял глаз, продолжая смотреть куда-то в пространство перед собой. – И чего же ты сюда ходишь так часто, заняться что ли нечем? – слова лились тихо, почти монотонно, будто каждое из них было на вес золота и тратить их попусту он не намерен.

– Добрый вечер, Ефим Егорович. Да, я снова пришёл. Печенье и варенье принёс, угощать Вас буду, – робко, но настойчиво ответил Никита, делая шаг внутрь кухни. Он уже привык к этой холодной встрече.

Старик медленно повернул голову. Его взгляд, острый и безжалостно ясный, скользнул по жестяной коробке и банке в руках у мальчика.

– Твоя вежливость – никому здесь ненужная ерунда, – произнёс он с какой-то даже не раздражённой, а воспитательной усталостью, будто поправлял ребёнка, в сотый раз пытающегося надеть ботинок не на ту ногу. – Ты пришёл сюда не для того, чтобы угощать старика вареньем – сомнительная причина, верно? – Он коротко, сухо кашлянул. – Будь честным со мной.

Он махнул рукой в сторону стола – жест небрежный, почти отмахивающийся. Но Никита уже знал: это и есть приглашение. Старик не стал ждать, взял банку с вареньем, повертел её в костлявых пальцах, будто оценивая вес, и без церемоний отодвинул в сторону. Печенье даже не удостоил взглядом.

Никита не обиделся. Он видел, как в углу рта старика дрогнула чуть заметная, едкая усмешка – не злая, а какая-то… уставшая от всего на свете. Парень знал: эта грубость – просто стёртая монета, привычная валюта в их странном обмене. Старик отбрасывал шелуху вежливости, как сухую кожуру, чтобы добраться до сути. А суть была в том, что Никита приходил за историями, за обрывками знаний, за тем, чего не найти ни в одной книге их дома. И он был готов платить за это терпением, печеньем и игрой в честность. Он молча поставил чайник на плитку, зная, где лежит заварка, и это молчаливое действие было его настоящим ответом: «Да, я пришёл не для варенья. Я пришёл слушать».

Никита почувствовал, как у него внутри всё сжалось и не заметил, как его голос стал выше и пронзительнее, а слова понеслись быстрее, вырываясь наружу вместе с давно копившимся возмущением:

– Я прихожу, потому что мне интересно с Вами разговаривать! На разные темы! Потому что родители и другие взрослые не дают ответов намеренно, считают, что я ещё мал! – Он почти выкрикнул последние слова, его пальцы вцепились в край стола. – Я не согласен с таким подходом! Я вправе выбирать друзей, я вправе задавать любые вопросы!

Старик слушал, не перебивая. Его взгляд, неподвижный и тяжёлый, был устремлён на мальчика. Когда тот замолчал, выдохнув, в кухне повисла густая, звонкая тишина.

– Мне кажется, ты винишь взрослых, – наконец произнёс Древний. Его голос был ровным, как точильный брусок. – Ты спешишь стать взрослым, при этом перекладываешь ответственность за нехватку информации на родителей. Удобная позиция. А что если они и правда не знают? А что если берегут тебя от того, что само знание может сжечь? А что если твои вопросы – не вопросы вовсе, а просто детское «почему?», на которое и ответа-то нет? – Он слегка наклонился вперед, и его тень накрыла Никиту. – Не надо тут дуть щёки, мальчик. Ты же взрослый, как заявляешь. Взрослые ищут ответы, а не ищут виноватых.

Никита замер. Слова, точные и безжалостные, как скальпель, вскрыли ту самую, стыдную мысль, которую он сам себе боялся признать. Он сознательно взял паузу, глотая воздух, пытаясь обуздать ком, подступивший к горлу. Слегка подняв подбородок, уже без прежней дерзости, а скорее со стыдливой покорностью, он выдохнул:

– Не виню я их… – голос его дрогнул. – Скорее… не понимаю.

Он резко отвернулся, чтобы скрыть предательскую влагу, выступившую на глазах, и нервно, со звоном расставил принесённые чашки на столе. Звук вышел громким и неуклюжим, выдавая его смятение.

Древний наблюдал за этим молча. Суровость в его взгляде не исчезла, но в глубине, в складках у глаз, что-то дрогнуло – не жалость, а скорее… узнавание. Он медленно потянулся к чайнику, который уже начинал шипеть на плите.

– Ну, раз пришёл угощать, – произнёс он уже немного мягче, – так наливай чай. И сядь уже. На ногах-то спорить неудобно. Да и слёзы еще в чай попадут – испортишь вкус.

Никита выдохнул – резко, с усилием, будто выталкивая из себя обиду и досаду. Воздух вышел неровно, со свистом, и он тут же сжал губы, чтобы не выдать нового вздоха. Он быстро провёл тыльной стороной ладони по глазам, делая вид, что поправляет волосы, и опустил взгляд на чашки. Пальцы его, ещё недавно такие уверенные, слегка дрожали, когда он взялся за чайник.

Было едва заметно, что старик хотел улыбнуться. Он продолжил строго:

– Не драматизируй только, причин для горя нет. Когда станешь таким же старым, будешь видеть и думать совсем иначе. Не требуй от других ответов и объяснений, никогда – запомни это правило. Больше наблюдай, мальчик. Спрашивай конкретные вопросы – не ответят – не обижайся, ищи другие пути. – его голос был спокойным и сухим. – Читай и соотноси информацию из разных источников с фактами. Чайник подай, наконец, долго он свистеть-то будет, – голос был обычным, без намёка на предыдущую строгость. – Наливай, пока совсем горелым не стал. Варенье своё давай сюда, посмотрю.

Чуть помедлив, обдумывая речь Древнего, Никита снял чайник с плиты и размашистыми движениями налил кипятка в две заготовленные кружки. Дальше в ход торжественно пошла банка с вареньем – аккуратно, чтобы не повредить ягодки, парень добавил по ложке в каждый стакан и по кухне расплылся аромат и уют.

– В твоей голове много спешки, тревоги, эмоций – это беспорядок, – сказал старик, пристально глядя на Никиту поверх чашки. – Есть книги, записи, люди, наконец, твои собственные глаза. Это разные источники. Ты не ограничен только ответами родителей, как и моими доводами. Ты молод, и это не последняя наша встреча, мы оба это знаем. Так зачем же нервничать и терять фокус? – Он отхлебнул чаю, и его прищур стал чуть мягче. – Да, кстати, и я всего не знаю и знать не могу. В мире слишком много переменных. Расскажи-ка мне новости о поселении, пока раскрывается напиток.

Никита, почувствовав, как с него сняли невидимое бремя доказательств, сделал глубокий вдох и начал серьёзно, почти по-деловому:

– За последние три дня мы выполнили план по огороду, уборке, заготовили дрова на печь, я ещё…

– Я не сомневаюсь в тебе, парень, – мягко, но твёрдо перебил его Древний. – С домашними хлопотами ты справишься. Не надо стараться произвести на меня впечатление своим списком дел. Я же спросил не о твоих задачах. Меня интересует жизнь поселения твоими глазами. – Он отставил чашку и сложил руки на столе. – Что ты смог заметить в суете своих дел? Что встревожило тебя или обрадовало? Чем ты был расстроен, а чем смущён? Попробуй рассказать, как ты видел, а не что ты делал.

Никита замер. Вопрос повис в воздухе, неожиданный и непривычный. Его всегда спрашивали о делах, о выполнении, о результате. А тут – о впечатлениях, о взгляде. Он опустил глаза в чашку, где темнел чай, и попытался перестроить ход мыслей.

– Я… – начал он неуверенно. – Когда я вёз продукты к Смирновым, я заметил, что Алёнка… она сидела у забора. И смотрела в лес. И не просто смотрела, а будто слушала его. И на её лице была не просто грусть, а… – он искал слово, – предчувствие. Как будто она ждала, что лес что-то ответит. А ещё у них скот болеет. И она об этом говорила так, будто это не просто хворь, а что-то… большее.

Он замолчал, прислушиваясь к своим собственным словам, и вдруг осознал, сколько всего он на самом деле заметил, но не позволил себе обдумать.

– И мама моя… когда я сказал, что пойду на рукоделие, она так облегчённо вздохнула. Будто боялась, что я опять займусь своими «глупостями». А папа… папа в мастерской сегодня не паял, а просто сидел и смотрел на свои папки с вырезками. Как будто искал в них ответ, которого нет.

Он поднял взгляд на старика. Тот сидел неподвижно, но в его глазах горел тихий, одобрительный огонёк. Это молчаливое внимание давало Никите смелость продолжать.

Никита почувствовал, как спадает внутреннее напряжение, уступая место непривычному, но приятному ощущению – его не просто терпят, его слушают. В груди потеплело, будто в невидимый очаг подбросили щепотку сухих дров. Первоначальный план – выпалить все свои заготовленные вопросы о цивилизации, технологиях, прошлом – растаял, как утренний туман. Он понял стратегию старика: тому были не нужны конкретные вопросы и односложные ответы. Ему было интересно прожить, прочувствовать через рассказ мальчика кусочки его жизни, дополняя их своими мыслями прямо по ходу повествования. Это был особый обмен, похожий на товарный, но гораздо более ценный: за каждое наблюдение, за каждую эмоцию Никиты старик платил комментарием, который заставлял взглянуть на привычное под иным, неожиданным углом.

– Меня тревожит лес, – начал Никита, и слова потекли сами, выстраиваясь в честную череду. – Постоянно. Я не могу просто проехать мимо, всегда останавливаюсь у забора. Мне нравится его запах – влажный, густой, – и звуки, этот вечный, низкий гул, будто он дышит. Я как будто жду чего-то особенного из его глубин. Знака, что ли. – Он сделал паузу, собираясь с мыслями. – Но, когда сажусь на верхнюю перекладину, дыхание сводит. Я чувствую опасность не от зверей – а от того, что между мной и этой… бездной нет никакого барьера. И от этого навязчивого желания перейти черту начинает кружиться голова. Один раз я наблюдал за лесом во время грозы. Когда сверкнула молния – всё на миг стало белым, ослепительным. И две тени… они прыгали и корчились, будто живые. От этого зрелища, от чистого ужаса, у меня свело ноги. – Он глотнул остывшего чаю, чтобы прогнать ком из горла. – Знаешь, же, там пропадают люди, понимаешь? Отряд искал – никого не нашёл. Говорят, сначала целая семья из трёх человек ушла ночью и не вернулась. Потом двое из самого отряда пропали. Несколько месяцев назад – Соня, Алёнкина сестра. И что с ними? Неизвестно. Просто пропали. И всё.

Древний слушал, не шелохнувшись. Его глаза, глубоко утопленные в орбитах, были прикованы к лицу мальчика, но казалось, видят сквозь него. Когда голос Никиты смолк, старик медленно опустил взгляд на свои руки, лежавшие на столе ладонями вверх, будто взвешивая невидимую тяжесть услышанного.

– Тревога… – начал он наконец, – Это правильное слово. Но тревожишься ты не о лесе. Лес – он просто есть. Был до нас, будет после. Ты тревожишься о той пустоте, что зияет в тебе самом, когда ты на него смотришь.

Он поднял глаза. В них не было ни страха, ни утешения – лишь бездонная, отстранённая ясность.

– Пропадают не люди. Пропадает иллюзия, что этот мир создан для нас. Лес не злой. Он – безразличен. И это куда страшнее. Молния, осветившая тебе тени, – она же осветила и эту истину. На миг ты увидел мир без наших сказок, заборов и расписаний. Мир, которому до тебя нет дела. – Старик отхлебнул чаю, и его кадык медленно качнулся в тонкой, иссечённой прожилками шее. – А это желание шагнуть за черту… Оно не от глупости. Это зов того, кто устал от выдуманных границ и жаждет встретиться с настоящей реальностью лицом к лицу. Даже если эта реальность… ничего о тебе не знает и знать не хочет.

Он отставил чашку.

– Твои пропавшие… Они, возможно, и не нашли ответов. Они просто перестали спрашивать там, где им было «не положено», и пошли искать ту правду, что не вписывается в правила твоего поселения. Лес же их не съел. Он их… принял. Как принимает дождь, падающие ветки и увядшие листья. Без привета и без прощания. Гораздо интереснее почему они решили пересечь черту и уйти, – подчеркнул Древний, и в его голосе прозвучала сухая, почти учительская нота. – Но об этом не говорят. Не так ли? Всё, что мы не знаем, – страшно. Потому что в эту пустоту можно поместить что угодно: и чудищ, и божеств, и собственные самые тёмные мысли.

Он откинулся на спинку стула, и дерево жалобно заскрипело.

– Но ты начал говорить о другом. Продолжай. Что ещё видел?

Времени на раздумья не было, и Никита, почувствовав, что старик сейчас расположен слушать, почти жадно продолжил, стараясь не упустить нить:

– Я сегодня был у Смирновых. У них скот болеет. Коровы не едят, шатаются. Иван говорил, что такого раньше не было. И Алёнка… она сказала, будто это не болезнь, а напасть. Словно что-то из леса на них перешло.

Древний слушал, подперев голову костлявой рукой. Его глаза сузились, а в углу рта заплясала едва заметная, сухая усмешка.

– Болезнь скота… – протянул он задумчиво. – Любопытно. – Он посмотрел на Никиту, и усмешка стала чуть отчётливее. – Лес-то тут причем? Потому что это удобно? Потому что лес – это большое, тёмное «что-то», на которое можно свалить всё непонятное? – Он выдохнул короткий, беззвучный смешок. – А может, их отравил кто? Сосед, которому коровы по ночам мешают? А может, сами Смирновы? Устали от бесконечного труда, решили сбросить ярмо?

Никита от неожиданности широко раскрыл глаза, и чашка в его руке дрогнула, чуть не расплескав чай. Такие мысли ему даже в голову не приходили.

Древний, видя его реакцию, лишь покачал головой, и в его взгляде мелькнуло что-то похожее на снисходительное разочарование.

– Чему удивляешься, мальчик? – спросил он спокойно. – Мир не делится только на «лес» и «нас». В нём ещё есть люди. Со своими интересами, страхами, тайнами. И голод – не только в животе бывает. Бывает голод по покою, по свободе, по чёрту знает, чему. – Он отхлебнул чаю, не сводя с Никиты пристального взгляда. – Так же можно придумать десяток вариантов, один другого мрачнее. И каждый будет иметь право на жизнь, пока не найдётся правда. А правду… – он поставил чашку с тихим стуком, – её часто не ищут. Её боятся. Потому что правда может оказаться страшнее любого леса. Так что, прежде чем винить деревья, присмотрись к тем, кто рядом. Иногда самое тёмное – не в чаще, а в человеческой душе. Или в простой, глупой случайности, на которую всем наплевать, пока не станет поздно.

– Я знаю Смирновых, хорошая семья, дружная, трудолюбивая, – продолжал Никита, чувствуя, как слова выстраиваются в новую, более осмысленную картину. – Что за напасть такая – Сонька пропала, теперь скотина болеет. Осталось две коровы – да и те ничего есть не хотят, худые, помрут, наверное. Жалко мне. Я-то без молока проживу, но отчего-то грустно на душе, хочется помочь, но не знаю, как.

– На всё есть свои причины, – медленно произнёс Древний, и в его голосе прозвучал лёгкий, но настойчивый вызов. – Какие на твой взгляд?

– Я не знаю, – почти машинально ответил Никита, но старик не дал ему замолчать.

– Рассуждай. Какие варианты?

– Коровы… могут болеть, – неуверенно начал мальчик.

– Ещё. Смелее. Конкретнее. Больше вариантов.

– Грязные, потому что… Или, грустно им. Вот, Дыня, например, если долго дома сидит – выбегает на участок с такой скоростью, как будто летит. А может, они просто старые уже?

– Ну вот, причин уже несколько, – кивнул Древний, и в уголках его глаз заплясали тонкие морщинки – не улыбка, а что-то похожее на удовлетворение. – Как проверить каждую из них?

Никита замер. Он сидел напряжённо, плечи подняты к ушам. Он привык задавать вопросы и получать ответы – от родителей, от Димы, из книг. А сейчас его заставляли самому копаться в этой каше неизвестности. Сначала вопросы в голове были смутными, абстрактными. Потом их стало больше, они толпились, сталкивались с обрывками воспоминаний, с чужими репликами, с собственными ощущениями. Подключилась интуиция – смутная, но настойчивая. И вместе с ней поднялась волна смешанных чувств: страх перед непонятным, стыд от незнания, злость на свою беспомощность, тревога за Смирновых. Хотелось всё бросить, свести разговор к чему-то простому. Сказать: «Да кто их знает!»

– Как… Почему… – начал он срывающимся голосом и вдруг выплеснул: – Да что я вообще знаю о коровах! Раньше же не болели, и всем хорошо было! Раньше… – Он замолчал, и в его голове, будто щёлкнул выключатель. – Почему они не болели раньше? Что изменилось?

Он уставился в пространство перед собой, его пальцы непроизвольно постукивали по краю стола.

– Сонька пропала… весной. Один участок Смирновы забросили, да и огород у них меньше стал.

Старик, наблюдавший за ним, чуть заметно кивнул. Он был доволен. Не ответом, а процессом. Он видел, как в мальчике закипела внутренняя работа: эмоции отступили, уступив место анализу. Парень начал раскладывать события по полочкам, связывать разрозненные факты, смотреть на ситуацию не изнутри, а сверху.

– Дело точно в питании! – вдруг воскликнул Никита, и его глаза загорелись. Он даже привстал, опершись ладонями о стол. – Вот где ключ! Соня пропала весной – семье не до огорода и не до рассады было, мы помогали всем поселением. А что сегодня? Один участок забросили, да и огород меньше стал! Надо узнать, от каких культур отказались, чем питается скотина сейчас!

В его голосе звучала уже не растерянность, а азарт исследователя, который нащупал нить в запутанном клубке. В этом стремлении докопаться до сути он чувствовал себя не потерянным мальчишкой, а почти взрослым, способным если не решить проблему, то хотя бы понять её корень. И на мгновение даже тревога о лесе, о пропавших, о тайнах мира отошла на второй план перед этой конкретной, осязаемой загадкой, которую можно было разгадать.

– Суть вещей открывается не тому, кто смотрит, а тому – кто видит, – подводил итог Древний, и его голос, обычно сухой и отрывистый, на этот раз звучал умиротворённо и ровно, заполняя собой тесное пространство кухни. – Вот так, парень. Вопросы – как плиточки и камушки дороги, что ведёт к пониманию. Не бойся их задавать. Ищи – и найдёшь. Не все они просты. Некоторые повиснут в воздухе, как дым, и не дадут ответа. Но даже такие… они приблизят тебя к сути. А дальше – подключай ресурсы. Спрашивай и слушай людей. Читай книги. Плохой вопрос – не тот, что кажется глупым. Плохой вопрос – тот, что ты так и не задал, задушив его в себе из гордости или страха.

Никита слушал, и его карие глаза, обычно такие живые и непоседливые, словно померкли, утратив фокус. Они смотрели не на старика, а сквозь него, сквозь стены, покрытые облупившейся краской, в какую-то внутреннюю пустоту. Но в этой пустоте теперь клубилось не беспокойство, а новый, непривычный объём – пространство для мыслей, связей, догадок. Он видел не стены, а сам процесс мышления, и это было почти осязаемо.

В тишине, нарушаемой лишь потрескиванием фитиля в лампе, прозвучал его шёпот, тихий, но твёрдый, будто прорвавшийся из самой глубины:

– Соня сама ушла. Не пропала. У неё были свои причины. Лес… не виноват.

Он на миг закрыл глаза, словно проверяя эту новую истину на прочность, а затем открыл их с новой решимостью.

– Я разберусь. Я узнаю всё. Я сам. Я смогу.

В этих словах не было уже детского упрямства. Была тяжелая, почти взрослая ответственность. Осознание, что ответы не падают с неба – их добывают. И что иногда, чтобы понять других, нужно сначала перестать их судить.

Древний наблюдал за ним, и в его собственном, высохшем как пергамент лице, на мгновение мелькнуло нечто похожее на одобрение. Не улыбка, а легкое, почти неуловимое смягчение вокруг глаз.

– Ну что ж, – просто сказал он, отодвигая свою пустую чашку. – Тогда начинай. Но помни: дорога из вопросов – она редко бывает прямой. И не каждый камень на ней лежит ровно.

– Ефим Егорович, а что в других комнатах? Я бы хотел одолжить у вас книги – про тот мир – Никита смотрел в глаза старику, не отводя глаз, он больше не боялся задавать вопросы.

Старик поднялся из-за стола, такой худой и согнутый от тяжести лет, маленькими шагами направился в коридор. Мальчик осушил стакан в три глотка и последовал за ним.

Он шире распахнул следующую дверь, и Никита заглянул внутрь. В углу, у стены с единственным небольшим оконцем, стояла кровать. Невысокая, почти что приземистая, её матрас лежал на деревянном основании всего в тридцать сантиметров от пола.

– Здесь я сплю и читаю, – сухо прокомментировал Древний, как будто объясняя устройство простейшего механизма.

Никита сразу понял расчёт: с такой высоты старику легко лечь и встать, и упасть практически невозможно – «не разобьёшься», как говорится. Всё было подчинено функциональности и безопасности угасающих сил. Рядом с изголовьем стояла простая тумбочка с лампой, а у стены – глубокое, потрёпанное кресло с подлокотниками, обтянутое вытертым пледом. Видимо, место для долгих вечеров с книгой.

Но главное, что захватило внимание Никиты, занимало противоположную стену. Там стоял огромный, до самого потолка, шкаф из тёмного дерева. И он был полон книг. Они стояли не в живописном беспорядке, как в мастерской отца, а с почти воинской дисциплиной. Казалось, их подбирали по шаблону: на одной полке – ровная шеренга одинаковых по высоте томиков в тёмно-зелёных переплётах, на другой – аккуратная стопка более толстых книг в синей обложке, на третьей – ряд тонких, в потёртом картоне. Корешки, где сохранились буквы, были обращены наружу с педантичной точностью. Ни пылинки, ни намёка на хаос. Это была не просто библиотека, а тщательно организованный арсенал знаний, последний бастион системности в мире, который вовсю стремился к забвению. В этой комнате не жили – здесь сохраняли. Себя – с помощью низкой кровати. И память мира – с помощью этих безупречных рядов книг.

Он отворил следующую дверь, и Никита застыл на пороге – полная, оглушительная противоположность первой комнаты. Она не претендовала на звание жилого помещения – это был бунт в законсервированном виде.

Беспорядок царил абсолютный, всепоглощающий. Он не просто лежал – он жил, дышал, полз по стенам. Бумаги, исписанные плотным, убористым почерком, покрывали пол стопками и холмами. Стеллажи, согнувшиеся под тяжестью, были завалены не книгами, а предметами: странными механизмами с ржавыми шестерёнками, осколками стекла, скрученными проводами, желтоватыми фотографиями в рамах без стекла. На стенах, поверх обоев, густым лесом росли рисунки, схемы, вырезки из давно истлевших газет, карты с пометками, нанесёнными дрожащей рукой. Пахло не просто пылью, а её вековым слоем, смешанным с запахом старой бумаги, металла, воска и чего-то неуловимого – горечи, тоски по чему-то безвозвратно ушедшему.

– А здесь… моя память, – голос Древнего прозвучал тихо, приглушённо, и в нём впервые за вечер Никита уловил отчётливую, неподдельную грусть. – Это не мусор, как может показаться… большинству. Каждая вещь… позволяет вызвать призраков прошлого. Вещи – свидетели. Их, в отличие от слов, рассказами не исказишь.

Никита молчал. Он чувствовал, что другой возможности увидеть это не будет. Его взгляд, жадно-внимательный, скользил по комнате, словно фотографируя всё: разводы пыли на стекле старого телевизора, причудливую игру света от лампы на ржавых пружинах, жёлтые, почти коричневые страницы книги, раскрывшейся на середине повествования, которое уже никто не дочитает. Каждый угол, каждый предмет, каждая каракуля на клочке бумаги хранили тайну. Они не просто лежали – они наблюдали. И в их молчаливом наблюдении была история целой жизни, а может, и целой погибшей эпохи, собранная по кусочкам и сброшенная сюда, в эту комнату, как в последнее убежище от всеобщего забвения. Это был крик памяти, отказывающейся умирать тихо.

На стене висел рисунок. Взгляд Никиты остановился, и тревога тяжело вернулась на плечи мальчишки, резко сев на плечи. Это был портрет старика – без сомнений родственный тому, что стоял в проходе комнаты и ностальгировал. Явная схожесть между портретом и Древним вызвала сухой холод по спине. Так могла рисовать только она…

– Где Соня? – воспоминания стали волнами накрывать Никиту, сердце сжималось от тревоги, напряжение и страх сковал тело. Обстановка вокруг расплывалась, меняя очертания предметов вокруг, по горлу мерзко ползла тошнота, – Она была здесь, она приходила к Вам, как часто?

Старик кивнул, и глаза его покрыла пелена воспоминаний. Никита почувствовал, словно туман воспоминаний накрывает его, в какой-то момент старик стал частью тени и сердце сжималось от противоречивой информации. Вместо ответов парень услышал раскаты колокольного звона, призывающего в срочном порядке собраться в Центре. Ноги начали двигаться к выходу сами по себе, несмотря на тяжелую голову.

Знания имеют свою цену. У входа в комнату на полу небрежно лежала книга. Обложка была частично покрыта пылью, передний обрез книги был запачкан и имел волнообразный вид – книга часто видела руки и ждала, когда её, в очередной раз, схватят. Отступать он не собирался, несмотря на бурю эмоций и непослушное тело – уверенно вцепился в том, положил его под мышку и побежал на выход, позабыв попрощаться.

За его спиной, из глубины погружённого во тьму и пыль дома, донёсся голос Древнего. Без эмоций. Без упрёка. Без удивления. Всего два слова, брошенные в след, как монета в колодец:

– До встречи.

Глава 5.

Никита выбежал из дома Древнего, переполненный противоречивыми чувствами – голова была забита мыслями и воспоминаниями, которые не давали покоя – довольное лицо старика, хитрый взгляд, странные вещи, разбросанные по комнатам, Сонькин рисунок – непокорно мысли крутились в голове, развивая внутреннюю тревогу, отвлекая от обстановки вокруг.

В спешке, пробираясь в темноте с внутреннего двора к калитке, он не заметил низко стоящий садовый инвентарь. Нога жестко зацепилась за металлическую ручку лопаты, и он полетел вперёд, тяжело рухнув на колени в сырую землю около цветника. Боль острая и глупая пронзила суставы, вырвав из мысленного водоворота. Он замер, силясь перевести дух, чувствуя, как холодная влага просачивается сквозь ткань штанов.

Прошло несколько минут. Глаза постепенно привыкли к темноте. Сначала он различал лишь смутные тени, но вскоре очертания стали чётче. Рядом валялись лопатки, маленькие грабли, пустые глиняные горшки – обычный инвентарь. А чуть дальше, недалеко от самого входа в дом, он разглядел деревянный ящик без верхней крышки. И прямо рядом с ним – ведро, из которого поднимался в ночной воздух скромный, но явственный букет полевых цветов. Они стояли там, как тихая, приготовленная заранее просьба или обещание, потерявшие в суматохе дня того, кому были предназначены.

Никита осторожно подошел ближе. Букет в ведре был удивительно свежим, будто его срезали всего час назад. Белые розы, темно-синие ирисы и яркие лилейники – все они были аккуратно собраны и перевязаны широкой атласной лентой. Это был не просто пучок цветов, а настоящая композиция, символ чьей-то продуманной заботы. Мальчик нахмурился, вспоминая обстановку в доме старика: там не было ни ваз, ни горшков с растениями, ни малейшего намека на что-то столь же хрупкое и живое.

Его взгляд переключился на открытый деревянный ящик. Внутри лежали предметы, казавшиеся чужеродными в этом царстве пыли и воспоминаний: чистая тетрадь в картонной обложке, её страницы имели форму волн от влажности; простой, хорошо заточенный карандаш; стопка картонных карточек с наклеенными на них вырезками – то ли фотографиями, то ли иллюстрациями из старых журналов; и небольшое устройство с двумя потёртыми кнопками.

Затем Никита взглянул на книгу, которую вынес из дома. Обложка была прочной, но страницы… Он осторожно раскрыл её наугад. Бумага внутри чуть шершавая, с полями и едва заметной синей линейкой. Листы были аккуратно, один за другим, вклеены в прочный переплёт, а на них – ровные строчки, выведенные карандашом. Слова местами стёрлись, местами отпечатались на соседней странице, но они жили. Это не была просто книга. Это были чьи-то воспоминания, мысли, наблюдения, вручную перенесённые на хрупкую бумагу, чтобы пережить своего создателя.

Взгляд Никиты метнулся к пустой тетради в ящике, потом – к карандашу, потом – снова к книге в его руках. В голове, с почти физической ясностью, всё сложилось в единую картину. Вот как это работает: мысли рождаются здесь, в тишине этого дома, и ловятся на лету карандашом, заполняя страницу за страницей. Потом эти исписанные листы аккуратно склеиваются, превращаясь в новый том. Книга – не предмет. Книга – процесс. Вечность, собираемая по крупицам, чтобы однажды попасть в чьи-то руки и заговорить.

Парня охватило странное, щемящее восхищение. Можно быть одиноким стариком на краю света, можно жить среди призраков прошлого, но при этом… вести безмолвный диалог с будущим. Делиться с невидимым читателем не только секретами, но и самим ходом своих мыслей, сомнений, открытий. Эта ящик с заготовками был не складом хлама, а мастерской, тихой кузницей бессмертия. И эта мысль оказалась одновременно пугающей и невероятно прекрасной.

Никита обернулся и посмотрел на закрытую дверь дома, тусклый свет в единственном окне теперь казался далёким и недоступным. Он вспомнил, как выскочил, не попрощавшись, – его уход был сумбурным, неловким, почти бегством. Вспомнил и о колоколе – нужно спешить на сбор, иначе родители устроят трёпку.

В душе было беспокойно, он хотел сказать старику многое – благодарность за мудрость и поддержку, за тайны, которые он сможет сберечь и понять. Но слова застревали где-то в горле, неуклюжие и громкие.

Тогда он опустился на колени рядом с ящиком. Взял карандаш – тот самый, острый, с гранями, стёртыми от долгого держания в пальцах. Открыл чистую тетрадь на пятой странице – не на первой, не на последней, а где-то посередине, как будто оставляя место и для прошлого, и для будущего. И вывел старательно: «Я Никита. Я буду приходить и стану Вам другом.»

Подпись была детской, прямой, без поклонов и церемоний. Но в её простоте была вся искренность: желание установить связь, разбить одиночество, в котором, как ему теперь казалось, жил старик. Рядом, в уголке страницы, он схематично, почти неумело, нарисовал чайник – такой же простой и немного грубоватый, как тот, из которого они сегодня пили.

Он представил, как Древний, в один из своих вечеров, сядет с этой тетрадью и карандашом, чтобы зафиксировать очередной день или мысль. Его палец, шершавый и мозолистый, скользнёт по страницам, и вдруг наткнётся на эту. И он прочтёт. И поймёт, что есть кто-то – не призрак из прошлого, а живой мальчишка из настоящего, – который готов не только брать, но и отдавать. Который предлагает дружбу. Не из жалости, а из признания.

Сердце Никиты наполнилось тихой, светлой радостью – той, что бывает, когда делаешь что-то по-настоящему важное, не для отчета, а для души. Он аккуратно положил тетрадь обратно в ящик, рядом с карандашом и странным устройством. С виду она оставалась пустой. Но теперь в ней хранилось семечко. Семечко надежды на новый разговор.

Никита уже хотел бежать дальше, но устройство в ящике притянуло его взгляд. Оно было небольшим, в потёртом пластиковом футляре, с двумя кнопками. Одна казалась запавшей, неподвижной. Он осторожно нажал на вторую.

Кнопка мягко ушла вниз, раздался тихий, но чёткий щелчок. И из маленькой решётки на корпусе полился звук. Тихий, чуть шипящий, но удивительно ясный. Это был голос Древнего, но не тот сухой, отрывистый голос, который Никита слышал час назад. Он звучал спокойнее, проникновеннее.

«Еще один солнечный день. Пусть одинокий, но я справлюсь. Пойми, мы можем жить иначе. Ты можешь жить по-настоящему, нет нужды в виртуальной работе и развлечениях. Настоящий мир, реальное общение, мирские хлопоты не так скоротечны, как в виртуальности, но в этом сила – всё в твоих руках. Мир этот более глубокий и наполненный, если ты примешь его правила и определишь приоритеты. Представь: ты решаешь, какие цветы посадить, готовишь почву. Ты, а не бездушная алгоритм, который подбирает их к твоему настроению и меняет убранство комнаты, цвета вокруг, чтобы сгладить твой стресс. Посмотри, какие цветы! Я видел, как они росли, и я приложил много усилий, чтобы порадовать тебя.»

Голос сделал паузу, будто давая слушателю вдохнуть. Никита замер, не в силах пошевелиться, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Старик говорил с кем-то.

«Так же и с отношениями, любыми. Ты можешь посадить и ждать розовую розу, а получишь красную. Не всегда всё можно подчинить себе, и это не проблема. Пробуй снова. У нас столько общих секретов, столько несказанных слов… Ты справишься с правилами поселения. Но второго шанса не будет. Нельзя оставаться в мире равнодушных долго, иначе поглотит виртуальный мир.»

Запись оборвалась на полуслове, оставив после себя лишь лёгкое шипение, которое тоже быстро стихло. Кнопка сама выскользнула из паза с тихим щелчком.

Никита стоял, не дыша. Украденная книга под мышкой внезапно стала тяжелее во сто крат. Тетрадь с его детской надписью теперь лежала рядом с этим ящиком, полным боли и тайн, обращённых в никуда. Вдруг из глубины дома, сквозь закрытую дверь, донёсся приглушённый гул. Старик разговаривал с кем-то. Слова невозможно было разобрать, но тон был необычным – не сухим и отрывистым, а… взволнованным. Низкий, ворчащий монолог, прерываемый паузами, будто он ждал ответа, которого не могло последовать.

Сердце у Никиты ёкнуло. Он почти бросил устройство обратно в ящик, поправил тетрадь и, не оглядываясь, зашагал к калитке, стараясь ступать как можно тише. Мысли неслись вихрем.

Мальчишка мчался, вдавливая педали изо всех сил, и колючий ветер свистел в ушах. Никита чувствовал, как пот стекает по спине холодными ручейками под промокшей насквозь рубахой. В груди колотилось что-то тяжёлое и живое, а в голове, поверх собственного тяжелого дыхания, непрерывно звучали обрывки голоса старика: «шанса не будет…», «поглотит виртуальный мир…». А вдруг он и правда сумасшедший? Зачем ему всё это – записи, цветы…

Добравшись до центральной площади, он чуть не врезался в столб, резко затормозив. Бросил велосипед у крыльца Центра, даже не поставив на подножку. Внутри уже сгущался густой гул десятков голосов, перемешанный с запахом влажной одежды и тревоги. Пробираться сквозь толпу к передним рядам не потребовалось – он сразу увидел Дима и Алёнку. Они стояли в самом конце зала, у самого выхода, будто только что вошли или уже собирались уйти. Пришли последними. Значит, собрание ещё не началось. Он успел.

Никита, ещё не отдышавшись, протиснулся к ним, поймав на себе быстрый, оценивающий взгляд брата. Дима молча кивнул, его лицо было напряжённым, но в глазах промелькнуло облегчение – видимо, уже думал, куда Никита мог пропасть. Алёнка стояла, сжавшись в комок, её взгляд был прикован к полу. Она даже не подняла глаз. Книга под мышкой Никиты внезапно показалась невероятно заметной, кричащей, будто все вокруг видят её сквозь ткань. Он прижал локоть к боку ещё сильнее, чувствуя, как твёрдый переплёт впивается в рёбра – болезненное, но ясное напоминание. Тайна была при нём. И что бы ни случилось дальше, обратного пути уже не было.

– Где тебя носит? Почти все уже собрались, – строго, сквозь зубы прошипел Дима, хватая Никиту за плечо, когда тот протиснулся к ним.

Никита, вытирая потный лоб тыльной стороной ладони, метнул взгляд по заполненной людьми комнате, пытаясь разглядеть в толпе родителей.

– Я что последний? Отец меня искал?

– Скажи спасибо ей, – буркнул Дима, кивнув на Алёнку, которая стояла, съёжившись, рядом. – Она тебя прикрыла. Сказала маме, что забыла свою корзинку и ты пошёл за ней.

Младший брат послушно, с чувством вины, кивнул Алёнке в знак благодарности. Девушка лишь чуть мотнула головой, не отрывая взгляда от пола.

– А что за повод? – тихо спросил Никита, понизив голос. – Случилось чего?

– Отряд вернулся, – так же тихо ответил Дима. – Ждём, когда все соберутся.

– Кого не хватает-то, Дим?

– Дяди Миши еще нет. Мутные опаздывают.

Сердце Никиты сжалось, когда он разглядел в тусклом свете беспокойство на лице Алёнки. Она была неестественно бледна, губы плотно сжаты, а тонкие пальцы, переплетённые перед собой, заметно дрожали. Он наклонился к ней, почти шёпотом:

– Где твой отец-то?

– Дома был… – её голос сорвался, стал едва слышным. – Может, не услышал… опоздает.

– А остальные что?

– Мама сказала, он на вечерний обход пошёл… Она не стала ждать, подумала, что он сразу сюда… – она не договорила, сглотнув ком в горле.

Тишина, повисшая между ними, была красноречивее любых слов. Страх, холодный и цепкий, как корни повилики, пополз от одного к другому, пробираясь всё глубже. Каждый знал: колокол слышно на всю округу. Его низкий, набатный гул проникал в каждый дом, в каждую щель, добирался даже до дальних загонов. Пропустить его было нельзя. Не услышать – невозможно.

Что-то случилось.

Время тянулось невыносимо медленно. Каждая секунда, отбиваемая старыми часами на стене, была слышна в гробовой тишине и падала на сознание, как густая, вязкая смола.

Наконец дверь со скрипом отворилась, и в зал, словно впуская вместе с собой клубок холодного ночного воздуха, вошли опоздавшие. Это были мужчина и женщина. Определить их возраст было невозможно. В поселении их помнили ещё подростками – тихими, неотличимыми от других. Потом они как-то будто разом, минуя обычные этапы, стали взрослыми, и время перестало над ними работать. Сейчас им могло быть и тридцать, и пятьдесят – их лица, застывшие в бесстрастной маске, не выдавали лет.

Мужчина, лет на сорок внешне, имел глаза, словно выжженные изнутри долгим созерцанием чего-то невыносимо яркого. Они глубоко запали в орбиты и потухли, в них не читалось ни тревоги, ни любопытства, лишь пустота и усталость от самого света. Женщина, казавшаяся моложе его на десяток лет, была ещё призрачнее. Взгляд её был настолько бесцветным и расфокусированным, что на бледном лице в первую очередь бросались в глаза не глаза, а тёмные, почти фиолетовые синяки под ними, будто от хронического недосыпа или непролитых слёз.

Две фигуры, такие чужеродные остальным, походили на изгнанников, случайно забредших в чужой мир. Они напряжённо, почти болезненно оглядывались по сторонам короткими, резкими движениями головы. Их одежда – простая, затёртая, лишённая даже намёка на индивидуальность – кричала лишь об одном: они не привыкли к мероприятиям, к «выходу в свет». К близости других людей. На сбор они пришли вынужденно – колокол звонил для всех, и явка была непререкаемым законом, даже для тех, кто в остальные дни жил в добровольном затворничестве, не покидая пределов своего участка.

Их и называли «Мутными» – потому что о них никто ничего не знал. Ни прошлого, ни занятий, ни мыслей. В поселении обсуждали лишь их взгляд – всегда туманный, всегда устремлённый куда-то внутрь или в никуда, и леденящее душу одиночество, которое витало вокруг них аурой.

Они осторожно, почти крадучись, проникли вглубь помещения, сутулые и настороженные, точно загнанные звери, ищущие в человеческом жилище временное убежище от невидимого, но неотступного преследования. Заняв свободные места в самом дальнем, тёмном углу зала, Мутные замерли. Казалось, они всей кожей чувствовали десятки взглядов, уставившихся на них, и ждали лишь одного – когда же это внимание переключится на что-то другое.

Тишина, царившая до их прихода, начала кусочками распадаться. Сначала где-то сзади послышался сдавленный кашель, затем шорох, и вот уже по залу, словно ядовитый дымок, пополз осуждающий, недобрый шёпот.

– Ух, блин, мурашки по коже, – прошептал Никита, следя глазами за фигурами, проплывшими в дальний угол. – Они как будто призраки, правда?

Алёнка, погружённая в свои мысли, отреагировала не сразу. Её взгляд был рассеянным, будто она мысленно перебирала обрывки тревожных догадок.

– Да уж, не поспоришь, – тихо отозвался Дима, не отводя глаз от «Мутных». – Синяки такие под глазами… И этот взгляд. Как будто они вообще не спят. Или чем-то тяжёлым болеют. Не пялься на них так.

– Или страдают, – негромко, но чётко добавила Алёнка, и в её голосе прозвучало неожиданное сочувствие.

Никите стало не по себе. Он продолжил, понизив голос ещё больше:

– И ведь никто о них ничего не знает. Уму непостижимо. Годами тут живут, а будто и не существуют.

Алёнка лишь пожала одним плечом, её мысли явно были далеко.

– Выбор каждого, – с лёгкой досадой сказал Дима. – Если они не хотят ни с кем общаться, заставлять их, что ли? Ты же сам, когда хочешь побыть один – не лезешь к людям. Твоё решение.

– Сравнил тоже! – вспыхнул Никита. – Я говорю о другом! У меня, у нас – есть причины. Настроение, усталость, обида… Информация есть. А эти… год за годом в своей реальности. Каждый день как отшельники. Зачем им вообще поселение? Могли бы где угодно жить, вдвоём – хоть в лесу!

Дима резко повернулся к брату, и его взгляд стал колким.

– А твой старый друг, – выпалил он, сдерживая голос, но не скрывая раздражения, – ничем не отличается. Тоже как призрак – сам по себе на своём участке. В поселении его не встретишь. И выглядит, между прочим, куда опаснее этих. – Он сделал паузу, давая словам впитаться. – Так что с такими посещениями пора завязывать. Прикрывать тебя постоянно я не намерен.

Алёнка вздрогнула от этого перехода, её взгляд наконец сфокусировался – сначала на Диме, потом на Никите. В её глазах мелькнуло понимание и новая тревога. Разговор внезапно перестал быть абстрактным. Он стал о границах, о тайнах, и о том, что некоторые отшельники хранят не просто молчание, а что-то такое, из-за чего даже старший брат, обычно непоколебимый, говорит со сдавленной злостью.

Неприятно и обидно – такие ощущения сжимали грудь Никите, и он никак не помог понять почему. Такой обычный разговор вызывает дискомфорт, и такое происходит не первый раз. Ему не нравится скрывать свои встречи с Древним, словно в этом есть что-то плохое, постыдное, и еще больше, ему так хочется поделиться с кем-то информацией с этих встреч. Но мешает чувство вины, или скорее желание отмыться-оправдаться за тот обман, которым он покрывает встречи. И почему так сложно, почему надо соответствовать ожиданиям родителей? Почему нельзя интересоваться тем, что интересно? Ну, ведь можно прямо обозначить, в чем опасность и тревога?

Никита нахмурился, его взгляд стал твёрдым и отстранённым. Он посмотрел прямо на брата, и в его глазах вспыхнул недетский вызов.

– Я сам разберусь, – отрезал он, коротко и твёрдо, давая понять, что разговор окончен. По крайней мере, сейчас, при Алёнке. И, демонстративно отвернувшись, направился в дальний угол зала – туда, где притаились «Мутные». На зло. На зло брату, для которого всё неизведанное – лес, Древний, эти люди – было лишь источником опасности и раздражения.

Он подошёл к ним не как мальчишка, а с преувеличенно прямой спиной, с подбородком, выставленным вперёд.

– Добрый вечер! – произнёс он громко, чётко, нарушая гнетущую тишину вокруг них.

Он присел на корточки неподалёку, не вторгаясь в их личное пространство, но и не отступая. Ждал.

Мутные молчали. Мужчина медленно повернул голову. Его взгляд был лишён всего – любопытства, злобы, даже удивления. В этой ледяной напряжённости, в его замороженной позе, был такой мощный сигнал стоп, что у любого взрослого пропала бы охота продолжать. Женщина отвернулась ещё больше, сжавшись в комок, но Никита успел уловить мимолётный взгляд, полный такой глубокой, бездонной печали, что у него внутри всё сжалось. В нём читалось не просто смущение, а чёткое, мучительное осознание: ей некомфортно, страшно, и её мир сейчас трещит по швам.

И тут он понял ещё одну вещь. Они не были парой. Не супруги, не брат с сестрой. Они держались рядом, но между ними не было тепла, не было даже молчаливого понимания. Они были как два чужих друг другу человека, которых на время согнали под одну крышу, связав невидимой, но прочной нитью общего горя и мальчишка почувствовал себя вторгнувшимся в чужое горе. Ситуация казалась безвыходной, словно тупик на узкой дороге.

Мутных видели редко. Они жили затворниками на самой окраине, там, где забор поселения уже смыкался с дремучей стеной леса. Их участок был ухожен с педантичной, безрадостной аккуратностью, но системой обмена они почти не пользовались – будто могли прожить на одном воздухе и тишине. Однако общий сбор, особенно когда возвращался отряд, они посещали исправно, появляясь, как тени, и исчезая сразу после. Соблюдали все правила – безмолвно, автоматически.

Поговаривали, что их когда-то, много лет назад, их нашли подростками в самой глубине Зоны равнодушия – там, где царил не хаос, а что-то худшее: полная, всепоглощающая тишина и безнадёжность. Отряд, рискуя жизнями, вывел их оттуда. Социум поселения, несмотря на все усилия, так и не смог принять их. Они были как инопланетяне, застрявшие в чужом мире, чья душа навсегда осталась там, за границей.

Никита, глядя на них, чувствовал, как в нём закипает не просто любопытство, а настоящая, жгучая потребность понять. Они тоже жили там. За границей. Они помнят. Они знают. Искра этого осознания вспыхнула в его глазах, но следом пришла и щемящая, холодная тревога. И Древний жил там. И он тоже отшельник. Невидимые нити начинали сплетаться в пугающий узор.

Их обособленность, отсутствие детей, их ледяная, чужая друг другу близость – всё это вызывало в поселении не столько сочувствие, сколько глухое осуждение и суеверный страх. Старейшины, как могли, гасили эти разговоры, напоминая на сходах усталыми голосами: «Мы должны быть благодатны друг к другу, люди бывают разными – не каждый может позаботиться о других». И так Мутные жили своей немой, параллельной жизнью, а поселение молча, исподтишка, презирало их, боясь признаться в этом даже самим себе.

Собравшиеся в зале смотрели на них с опаской, будто ожидая подвоха или вспышки безумия, что нарушит привычный порядок вещей. Мужчину вроде бы звали Петром, женщину – Анной. Имена эти звучали на собраниях старейшин, когда речь заходила о распределении участков или учёте населения, но в живой речи их никогда не использовали. Оттого и не помнили. Вот такое вот благородство – каждый в поселении внутренне верил, что совершил когда-то подвиг, приютив в поселении этих «убогих», сделал доброе дело. По факту же никто и никогда по-настоящему не интересовался их жизнью, не пытался заглянуть за высокий забор их участка. Оттого их существование и было похоже на толщу мутной, стоячей воды – с виду спокойной, но скрывающей в глубине нечто неопределённое и, возможно, опасное.

Мужчина, Пётр, впрочем, иногда проявлял себя. Он был неплохим электриком. Несколько лет назад именно он, без приглашения, молча подошёл к отцу Никиты, когда тот возился с электричеством в доме. Не сказав ни слова, Пётр взял инструмент, его длинные, тонкие пальцы двигались с неестественной, почти машинной точностью. Он подключил и проверил контуры, всё сделал безупречно. А затем так же молча, не взяв даже предложенную в благодарность банку солений, растворился в сумерках. Такую молчаливую помощь он оказывал многим и её принимали как нечто само собой разумеющееся – странный, но полезный навык.

Анна, чьё имя никто толком не знал, была и вовсе призраком. Казалось, она никогда не покидала их дом на окраине. Или её просто не замечали, не хотели замечать – бледную, бесшумную тень за окном, мелькавшую иногда, когда Пётр уходил по своим редким, молчаливым делам. Она стала частью ландшафта, как старое покосившееся дерево, на которое перестают обращать внимание.

И теперь, глядя на них, Никита чувствовал не просто любопытство. Он чувствовал тяжесть этого коллективного молчания, этой удобной слепоты. Они были живым укором, напоминанием о том, что можно жить бок о бок, быть даже чем-то полезным, и при этом оставаться абсолютно, беспросветно одиноким. И его собственный громкий, наивный «добрый вечер» повис в воздухе, как луч, направленный в глухую, мутную толщу. Страшно и горько.

С течением времени прозвище «мутные» стало неотъемлемой частью их жизни, въелось в саму ткань их существования, как ржавчина в металл. И дети, и взрослые шептались об опасности, что исходила от них – неявной, как запах озона перед грозой, – и призывали друг друга держать дистанцию. Так день за днём, год за годом, жизнь мутных продолжалась в своей тихой, замкнутой реальности, отгороженной не только забором, но и прочным, невидимым барьером всеобщего страха и нежелания знать. Никто не знал их прошлого, никому не была открыта причина их молчания. Они стали живым воплощением тайны, порождающей отчуждение, которое, увы, всегда оказывалось сильнее мимолётных порывов благородства.

Тягучую, неловкую тишину в зале прервали шаги – неспешные, твёрдые, отмеряющие время, как маятник. В зал вошли старейшины. Их было трое: двое мужчин и женщина, каждому далеко за шестьдесят. Последние два десятилетия они занимали этот пост, определяя правила и судьбы, унаследовав от своих родителей не только инструменты, но и тайные, нигде не записанные знания об управлении этим хрупким миром.

Их власть была особой – ненавязчивой, неочевидной, напоминавшей не грубый нажим, а тонкое плетение из множества нитей: родства, долга, мелких услуг, контролируемого доступа к ресурсам и знаниям. Старейшин было несколько, что исключало откровенный авторитаризм, но делало их влияние ещё более всепроникающим. Их авторитет вытекал не из силы, а из глубокого, выстраданного доверия поселенцев и признания их незаменимости. Возраст их внушал почтение – большинство жителей были моложе, разумеется, кроме Древнего, чья древность уже переходила в иную, мифическую категорию.

Старейшины, словно опытные ткачи за невидимым станком, умело управляли потоком информации. Они знали, что кому сказать, а о чём промолчать. Их речи на собраниях всегда были выверены, подчеркивали заботу об общем благе, а принимаемые решения преподносились как беспристрастные и единственно верные, продиктованные суровой необходимостью выживания. Весь этот коктейль мудрости и благодати был щедро приправлен общим, культивируемым страхом перед миром за пределами забора. Именно они напоминали о пропавших, о коварстве леса, о незыблемости правил, обеспечивающих безопасность.

Теперь они заняли свои места в центре зала – не на возвышении, а среди всех, но так, что всё внимание невольно стягивалось к ним. Три фигуры. Три кита, на спинах которых покоилось хрупкое равновесие всей жизни в поселении. Их лица были испещрены морщинами, как картами прожитых лет, а глаза, уставшие и проницательные, медленно обводили собравшихся, вычитывая в позах и взглядах невысказанные тревоги, обиды, надежды. В их молчаливом присутствии уже заключалось решение – пока не озвученное, но уже предопределённое. Они были живым воплощением порядка, традиции и той самой границы, за которую нельзя было переступать. И все в зале, от мала до велика, затаив дыхание, ждали, что скажут эти три человека. Какое новое правило, какое предупреждение или, боже упаси, дурное известие сплетут они сегодня из невидимых нитей своей власти.

Первый, кого все взгляды встречали с почти инстинктивным облегчением, был невысокий, коренастый старик. Его лицо, изборождённое добрыми морщинами, казалось, излучало собственный, мягкий свет. Лучезарный, тёплый взгляд, всегда готовый встретить вопрос или беду. Это был Учитель. Его мудрость была не отстранённой, а деятельной, живой. Он обучал не только детей азбуке и числам, но и взрослых – севообороту, основам механики, звёздам на небе. Он был живым источником, к которому шли не за приказом, а за пониманием. Его уважали без тени страха, с ним стремились провести время, ведь в его присутствии мир казался познаваемым и полным чудес. Он пробуждал любознательность, находил в каждом искру таланта и раздувал её. Но эта же доброта была и его оружием – тем, кто учился у него, было сложнее усомниться в системе, которую он, казалось бы, просто объяснял.

Рядом с ним стоял второй мужчина – худой, ничем не примечательный на первый взгляд. Его сила была не в лице, а в голосе. Когда он начинал говорить, всё вокруг замирало. Его речь была гипнотической, обволакивающей, она плела зачарованный круг, из которого не хотелось выходить. Это был Оратор. Он собирал данные, записывал истории, и его версии событий становились каноном для всех. У него был ответ на любой вопрос, объяснение для любой трагедии. Он мог заставить поверить в прошлое, которое никто не видел, и принять настоящее, каким он его описывал. Он не приказывал – он убеждал, и после его речей любое решение старейшин казалось не просто правильным, а единственно возможным, освящённым самой логикой истории.

А между ними, будто тёмный, необходимый баланс, стояла женщина. Низкая, грузная, с грубыми, мощными чертами лица, увеличенными толстыми стёклами очков. Она внушала самый настоящий, первобытный страх. Её авторитет был тяжёл, как свинец, и неоспорим, как закон тяготения. Дело было не в её внешности, как шутил отец Никиты, а в том, что её разум был на «ты» с самими основами материи. Она превращала травы и коренья в лекарства, спасающие от лихорадки, а те же вещества в иной пропорции – в яд, способный очистить поле от саранчи. Она одна могла разобраться в странных артефактах, которые приносил отряд, определить, что есть пища, а что – смерть. Она была как древняя ведьма, владеющая силами, которые могли как исцелить, так и испепелить. Её боялись, её уважали через этот страх, и её необходимость была абсолютной. Она олицетворяла ту самую грань, где знание перетекает во власть – тёмную, безличную, но жизненно важную для выживания.

Её звали Елизавета Сергеевна, но для всех, от мала до велика, она была прежде всего Кислоткой. Это прозвище, данное ей давным-давно ещё первыми учениками, прилипло намертво, словно едкий реагент, разъедающий не только металл, но и душу. К нему она, казалось, привыкла – или просто смирилась, спрятав обиду за ещё более толстым слоем ледяной сдержанности.

Она учила детей азам химии «в охотку» – то есть редко, сухо и только тех, кто проявлял хоть какую-то упрямую способность к логике. Желающих посещать её уроки было мало. Она не располагала к себе: её суровая наружность отталкивала с порога. Строгие, с проседью волосы, всегда стянутые в тугой, неумолимо гладкий пучок. Очки в грубой чёрной пластмассовой оправе, за которыми скрывался взгляд проницательный, требовательный и абсолютно лишённый тепла. На её лице никто и никогда не видел улыбки – лишь плотно сжатые тонкие губы и морщину глубокой концентрации или вечного недовольства между бровей. От неё хотелось держаться подальше, как от токсичного испарения.

И именно с ней, по самым живучим и мрачным слухам, была связана главная тайна Мутных. Говорили, что это она, Елизавета Сергеевна, вырастила их, взяла под свою холодную опеку после того, как отряд привёл скитальцев из цивилизации. Этот факт, словно чёрная, не выводимая метка, лежал на её и без того безупречно-строгой репутации. Существование этих странных, отчуждённых людей на окраине было тайной, покрытой мраком, и общественное мнение без колебаний назначало виновного. Конечно, кто же ещё мог так изуродовать души, если не она? Её характер, тяжёлый, как свинец, холодный и неприступный, как лабораторное стекло, якобы и наложил свой неизгладимый отпечаток на Петра и Анну, сделав их ещё более «убогими», замкнутыми, лишёнными дара простого человеческого общения. Она была живым объяснением самой мрачной аномалии в их среде. И этот шепот за спиной был, пожалуй, единственной неувязкой в безупречном, пугающем порядке её существования.

Авторитет Елизаветы Сергеевны был непоколебим ещё по одной, самой веской причине. В совете старейшин был четвёртый – непостоянный, но самый значимый. Руководитель отряда. Тот, кто добывал провизию, оберегал границы от невидимых угроз. Им был её сын.

Он возглавил отряд меньше года назад. А до него – десятилетиями – отрядом безраздельно командовал её муж. Его фигура была не просто значимой, а легендарной. Он возвращался всегда – своевременно, с трофеями, провизией, скупыми, но отчётами. Для поселения он был героем, живой стеной между ними и хаосом. Но дома, за общим столом, этот титан превращался в спокойного, немного усталого человека. Он избегал разговоров о подвигах и рисках, предпочитал тишину. И странно для такого сурового человека – обожал готовить. Его руки, привыкшие к оружию и инструментам, с удивительной нежностью месили тесто или снимали пробу с бульона. Это был его способ возвращаться – через простые, земные запахи, через процесс созидания, а не защиты.

Но в этом году случилось то, чего все боялись, хотя ждали этого в другом месте и в другое время. Он исчез.

Исчез не в гуще леса, не во время вылазки отряда. Всё произошло в обычное, ничем не примечательное утро, когда отряд уже неделю как отдыхал, а жизнь в поселении текла своим накатанным, безопасным руслом. Был запах кофе – того самого, крепкого, горького, который варил только он. Были привычные звуки за окном. А потом – тишина. Не просто отсутствие шума, а глухая, звенящая пустота, когда все разом поняли: его нет. Ни на участке, где он проверял инструменты, ни в мастерской, ни у дальнего забора, где он часто стоял, вглядываясь в лес.

Короткая, сухая записка, без объяснений гласила: «Иду по следу Сони. Один.»

И всё. Ни прощаний, ни просьб, ни планов. Он нарушил главный, нерушимый закон – никогда не ходить за границу в одиночку. С одной стороны, в этом был свой жестокий смысл: он не ставил под угрозу жизни других, взяв весь риск на себя. С другой – своим поступком он подрубил саму основу порядка, дисциплины, того самого, что держало их мир от распада. Он был не просто главой отряда – он был символом её прочности. И этот символ вдруг взял и растворился в тумане.

Он не вернулся. Его исчезновение стало не просто потерей. Оно стало трещиной. Молчаливым вопросом, который теперь висел в воздухе: если даже он, оплот их безопасности, счёл возможным нарушить правило и уйти в одиночку – то что держит здесь остальных?

В тот день Оратор был на высоте. Его слова, отточенные и тяжёлые, как надгробные плиты, падали в гробовую тишину зала. Он говорил о долге, о самопожертвовании, о величии духа, что сильнее страха. Каждое предложение было выверено, чтобы ранить – не врага, а самих слушателей, чтобы разорвать сердце каждого жителя гордостью и болью одновременно. Мужество. Преданность. Жертва ради всех. Эти слова висели в воздухе, и люди верили им, потому что хотели верить, что его уход – не безумие, а высший акт героизма.

Елизавета Сергеевна стояла неподалёку. Не проронила ни звука. Ни одна слеза не пересекла границу её щеки. Она была монолитом. Её осанка, взгляд, скрещенные на груди руки – всё кричало об одном: её утрата была платой, которую она внесла за безопасность всех. И теперь все остальные были в неоплатном долгу. Это понимание висело в воздухе тяжелее слов Оратора.

Затем слово взял Учитель. Его голос, обычно мягкий, теперь звучал сдержанно и сухо, как скрип пергамента.

– Место в отряде не может пустовать, – объявил он, обводя зал взглядом, не терпящим возражений. – Его займёт Олег. Сын нашего пропавшего брата. Он молод, но готов. Был ближе всех к отцу. Знает дело.

Имя «Олег» прорезало тишину, и по залу прокатилась волна сдавленных перешёптываний. Несколько голосов – в основном молодых – выкрикнули одобрение. Но большинство жителей переглядывались, и в их взглядах читалось не восхищение, а тревога и сомнение. Слишком молод. Неопытен. Слишком много на него сразу. Шёпот нёсся по рядам: «Как же она держится?», «Не каждый смог бы так». Взгляды, украдкой бросаемые на «Кислотку», были полны странной смеси: ледяного уважения, суеверного страха и щемящей жалости, которой она, казалось, презирала больше всего на свете.

К тому времени в поселении пропало уже около четырёх человек разного возраста, и тихое беспокойство начало перерастать в ропот. Жители всё чаще собирались кучками, требуя понять причины исчезновений, искать закономерности, а не просто списывать всё на «волю леса». Тогда Плотниковы, обычно державшиеся в тени на общих собраниях, не выдержали. Роман, отец семейства Плотниковых, встал, и его обычно спокойное лицо было искажено глухой яростью.

– Мы же не можем жить так, как будто ничего не случилось! – его голос, непривычно громкий, дрожал не от страха, а от давно копившегося возмущения. – Нельзя без конца жертвовать отрядом, отправляя людей в ту же самую чащу, откуда никто не возвращается! Надо менять стратегию! Искать ответы, а не новые тела!

В зале повисла шоковая тишина. Так открыто против слова старейшин ещё никто не выступал. Дебаты были долгими, напряжёнными, полными укоров и попыток призвать к «разумности». А затем слово взял Оратор. Он не повышал голоса. Не нужно. Каждое его слово падало, как отточенный лезвием камень.

– Власть, – произнёс он чётко, без эмоций, – определяет правила выживания. Они написаны не нами. Они продиктованы реальностью за нашим забором. Если вы с ними не согласны… вам следует подумать о смене самой системы.

Он сделал паузу, давая угрозе просочиться в сознание каждого.

– Но помните: это опасно. Для всех.

Так власть, не сломив открыто, снова диктовала свою волю. И большинство приняло – не от согласия, а от усталости. Жить спокойно, пусть и подчиняясь чужой воле, оказалось удобнее, чем бороться и рисковать не только свободой, но, как ясно дали понять, и жизнью своей и близких. Внутри каждой семьи остались свои взгляды, свои сомнения, свои тихие вечерние разговоры за закрытыми дверями. Так и жили – на лезвии, внешне подчиняясь, внутренне надеясь на перемены, которые не смели приблизить.

Так, в глухой тишине своей мастерской, Роман Плотников и собрал ту самую систему безопасности в их доме. Это дело было не для защиты от внешних врагов или лесных тварей. Это был щит от той самой системы. От её возможной «профилактики» и контроля. Для подключения Роман, почти не задумываясь, привлёк Мутного. Тот просто проходил мимо. Плотников встретил его взгляд и коротко кивнул, втягивая внутрь тишины и работы. И этот странный человек без лишних слов вошёл, влился в процесс. Делал на совесть, будто собирал защиту для самого себя, вникая в каждый контакт, в каждую спайку. Они не обменивались словами, только деталями и пониманием.

Оратор сделал шаг вперёд, его голос, низкий и поставленный, легко наполнил собой пространство зала, заглушив последние перешёптывания.

– Друзья! Мы собрались, чтобы встретить наш отряд. Они прибудут с минуты на минуту. Помните: важно знать, что дома тебя ждут, что каждый на счету. – Он обвёл зал медленным, тяжёлым взглядом, будто сверяя присутствующих с невидимым списком. – Наш Олег доложит обстановку. Завтра, как всегда, разделим припасы, по справедливости. Но прежде – все ли в сборе?

Он намеренно сделал паузу, дав тишине стать ощутимой. Десятки глаз невольно забегали по рядам, выискивая знакомые лица.

– Где, – продолжил Оратор, и его голос стал чуть резче, – Миша Смирнов?

Вопрос повис в воздухе, обретая неожиданную весомость. В первом ряду Мария Смирнова выпрямила спину, её лицо оставалось каменным, но пальцы, вцепившиеся в складки платья, побелели.

Этим моментом воспользовался Учитель. Он не повышал голос, но его слова, произнесённые с отеческой, но неумолимой строгостью, прорезали нарастающий гул тревоги:

– Напоминаю всем. Сбор – обязанность каждого. Не проявление воли, а долг. Те, кто пренебрегает им… – он сделал ещё одну, более долгую паузу, – могут попасть в беду не только сами. Мы должны быть едины. Не отворачиваться друг от друга в трудную минуту.

Заговорила Елизавета Сергеевна. Её голос был сухим и безжалостным, как скрип морозного льда:

– Равнодушие – страшнейшая хворь. Она разъедает изнутри. Только общий труд и совместный досуг – надёжная противоядие от неё. – Её взгляд, будто случайно, скользнул по бледным лицам Мутных в дальнем углу, а затем вернулся к месту, где должна была быть семья Смирновых. – Одиночество… это первый и вернейший признак надвигающейся беды.

Её слова, холодные и точные, упали в уже готовую почву всеобщей тревоги. В зале снова пополз шёпот, но теперь в нём слышались не вопросы, а страх и смутное осуждение. «Где же он? Почему не пришёл? Не заболел ли?»

Никита, стоя рядом с братом, невольно прижал локоть к боку, ощущая под тканью твёрдый угол украденной книги. Её вес казался сейчас невероятным. В этих речах о единстве и долге он слышал что-то иное – предупреждение, обращённое не только к отсутствующему Мише, а ко всем, кто посмел бы усомниться, уйти в себя, задать лишний вопрос. Система, умело сплетая заботу и контроль, снова напоминала о своих границах. И отсутствие одного человека на общем сборе превращалось из бытовой оплошности в зловещий симптом, в повод для тихого, но беспощадного суда. До мальчишки дошло, почему общение с Древним вызывает тревогу у мамы. Надо поговорить открыто и всё объяснить, ведь их общение уже исключает одиночество.

– Мы должны, – продолжил Оратор, и его голос зазвучал мягче, – мы обязаны присматривать друг за другом. За соседом, за другом, за тем, кто поник. Наставлять на истинный путь, если кто-то собьётся. У всех бывают слабости, тёмные часы, сложности, которые хочется нести в одиночку. Но! – он поднял палец, и жест этот был подобен поднятому факелу. – Но правила созданы не для стеснения. Они – плотина, что держит наше благополучие. Они должны исполняться. Неукоснительно. Во благо всех. Во благо каждого в этом зале и тех, кого мы любим.

Он сделал паузу, долгую и выразительную, позволяя своим словам просочиться в сознание, осесть там, как пыльца страха и долга. Его взгляд, обводя зал, казалось, останавливался на каждом лице, проникая в самые потаённые мысли.

– Одиночество, – повторил он, и теперь его голос стал тише, интимнее, как будто он делился страшной тайной, – оно никогда не заканчивается добром. Запомните это. Надо об этом помнить каждый день. – Он медленно перевёл взгляд на родителей, стоящих с детьми. – Вести расписание. Контролировать. Знать, где твой ребёнок, с кем он говорит, о чём думает. Беречь своих детей – это не просто накормить и одеть. Это – вписать их в расписание. Сверить их жизнь с общим графиком. Отмечать их присутствие. Правила наши просты. И тот, кто их соблюдает – живёт под нашей общей, крепкой защитой. А тот, кто отходит в сторону… – Он не договорил, лишь развёл руками в красноречивом, скорбном жесте, давая додумать каждому самое страшное.

Его речь прервал резкий, чёткий стук – сухой, отрывистый ритм шагов. Он нарастал от входа, неумолимый и слаженный, каждый удар по деревянному полу врезался в гипнотический поток слов Оратора, разбивая его на осколки.

Все головы разом повернулись к двери.

В зал, строем, вошли пять мужчин. Они шли нога в ногу, не глядя по сторонам, их движения были отточенными и уставшими одновременно. Их одежда – серая, из грубой ткани – была мятой, в пятнах земли и чего-то тёмного. У одного на плече зияла аккуратная, но свежая дыра, рукав был порван до локтя, обнажая забинтованный, проступивший сукровицей участок предплечья. Они пахли. Пахли дымом костра, сырой землёй, потом, металлом и чем-то ещё – острым, чужим, лесным.

Неделю их не было дома. И их вид кричал об этом громче любых отчётов. Это не были прогулки по окрестностям. По их скулам, впавшим щекам, по застывшей в глазах концентрации, смешанной с пустотой, читался настоящий поход. Поход туда, откуда можно не вернуться.

Впереди шёл Олег. Сын Кислотки. Наследник исчезнувшей легенды. Он казался старше своих лет. Его лицо было бледным под слоем дорожной грязи, а во взгляде, скользнувшем по залу, не было ни торжества, ни облегчения – лишь холодная, отстранённая ясность и глубокая усталость. Он остановился перед старейшинами, и его молчание было красноречивее любой пламенной речи Оратора.

В зале воцарилась абсолютная, леденящая тишина. Давление речей и правил на мгновение рухнуло, раздавленное грубой, неприкрашенной реальностью, что вошла в дверь на своих усталых ногах.

Глава 6.

Когда отряд занял центральное место в помещении, тишина опустилась на всех, словно плотный бархатный занавес и в воздухе повис густой коктейль из страха и любопытства. Каждый поселенец рассматривал отряд, словно пытаясь разыскать в каждой морщинке тайный смыл, скрытую эмоцию в каждом движении бровей. Доклад отряда – поворотный пункт в жизни каждого, который может изменить всё, либо в очередной раз отпустить на несколько месяцев в мирскую жизнь, до того момента, пока снова не возникнет необходимость выйти за границы поселения.

Во главе стоял молодой руководитель – Олег, ему было около двадцати, не больше. Сын Кислотки был её полной противоположностью внешне, будто природа, устав от уродства матери, вложила всю красоту рода в него одного. Статный, с ослепительной улыбкой и ясными, как горные озёра, глазами, он покорял с первого взгляда. Но в этом взгляде, за холодным блеском, таилась тень.

Он стал для Кислотки поздним, выстраданным шансом. После тщетных попыток вылепить людей из тех самых «мутных», она родила его в зрелом возрасте, чтобы наконец получить идеального наследника – чистого, красивого, податливого. Лидером он был прирождённым – властным, как она. Его душа с самого рождения жаждала внимания, требовала выделяться и доминировать. Однако строгая, холодная Кислотка подавляла в нём всякую эмоциональность, заковывая чувства в лёд. И этот лёд временами трескался, выпуская наружу мелкую, но едкую злость – он мастерски совершал пакости, оставаясь при этом безупречным в глазах большинства.

Но его отец, Иван Владимирович, с тихой любовью и спокойной мудростью, был для Олега другой вселенной – полной, но строгой справедливости. Если Кислотка требовала результата и подавляла волю, то отец терпеливо разбирал причины и следствия, втолковывая сыну механику ответственности и самоуважения. Каждое событие в жизни мальчика он превращал в подробный разбор, урок, фундамент для будущей самодостаточности.

И Олег, этот красивый, жаждущий признания ребенок, оказался на растяжке между двумя полюсами силы. Он ловил взгляд матери – холодный, оценивающий, одобряющий лишь безупречность. И ловил взгляд отца – теплый, аналитический, одобряющий правильный поступок. Он метался, стараясь угодить обоим, выпрашивая своей душой их внимание, их редкое и ценное одобрение. Но постепенно до него стала доходить горькая правда: оба родителя были увлечены в первую очередь им как проектом, полем битвы за влияние. Мать видела в нём свое идеальное продолжение – властное и безупречное. Отец – шанс вырастить человека по своему образу и подобию: мудрого и справедливого правителя. Их схватка велась не за его душу, а за его будущую сущность. И Олег, с детской горечью, а затем и с холодной расчётливостью взрослеющего юноши, начал понимать, что его внутренний мир – его страхи, стремления, сокровенные желания – не интересует их по-настоящему. Каждый родитель был слеп и глух к нему самому, видя лишь чистый холст, на который нужно было нанести свой эскиз будущего.

Авторитет Ивана Владимировича в отряде был непререкаем. Десятки лет во главе – не срок, а эпоха, выстроенная не на силе, а на кристальной последовательности, знании и железной надёжности. Он был для них скалой, о которую разбивались любые трудности. Никто не сомневался: «Вано всё просчитал». Его гений был в умении видеть людей, распределяя задачи так, что каждый чувствовал себя незаменимым винтиком в безупречном механизме.

Но мало кто знал, что механизм этот был спроектирован и заведён его женой.

Тихо, в тени своей комнаты, она была тем самым часовщиком. Она готовила план, где каждая мелочь была учтена. Она комплектовала рюкзаки, подбирая инструменты. А по возвращении отряда требовала подробный доклад – сперва от мужа, а затем, заняв место старейшины, и от каждого отрядного. Под лучом настольной лампы её карандаш бежал по бумаге, не записывая, а вскрывая события. Она впитывала факты, вытягивала детали, а дома наслаивала на эту схему личные наблюдения мужа: самочувствие, жесты, страхи и желания. Её анализ был рентгеном, обнажающим скрытые связи. Она знала местность, не видя её, и читала людей, как открытые книги. Вано был лицом, волей и сердцем отряда. Кислотка же была его живым, аналитическим, беспощадным мозгом.

Семь дней. Именно такой срок определила она для похода. Не округлённая неделя, а жёсткая математика выживания: три дня на дорогу, четыре – на работу с запасом. Максимальный срок, за который группа, даже потеряв всё, могла вытянуть на её порошках и знаниях. Химия, травы, физиология – её ум превращался в аптечку и стратегический штаб. Каждый грамм в рюкзаке, каждый час маршрута, каждый возможный исход – всё было просчитано до холодной ясности.

Но эту сторону жизни семьи – титаническую работу ума, обеспечивавшую саму возможность их существования, – никто не видел и видеть не хотел. Людскому восприятию, склонному к сплетням и простым ярлыкам, было не под силу разглядеть этот гений за неприглядной оболочкой. Их занимала одна неразрешимая загадка: как такой статный, уважаемый, интересный мужчина мог выбрать себе в жёны вот эту… Кислотку. Женщину, от которой, по общему мнению, веяло таким морозом, что рядом хотелось кутаться в одеяло. Которая одним своим видом отталкивала и будто ставила невидимый щит. «Как он к ней подходит? – шептались за спиной. – И как он с ней… делит постель? Это же должна быть пытка, а не жизнь».

Они были разными, как огонь и лёд, собранные в одном доме. И если люди втайне восхищались теплом и светом Вано, то его союз с вечным холодом жены не понимал никто. Из уважения к нему, этого открытого разговора никто никогда не заводил.

Что же касалось сути вопроса, всё было до примитивного просто. У Вано попросту не было других вариантов, вернее сказать, вариантов пути. Он знал её, Кислотку, всегда – сначала как дочь самого влиятельного человека в поселении, чей властный отец не просто руководил, а выстраивал саму ткань их общей жизни, её законы и иерархию. А потом – как единственную ровню, чей ум и воля даже в юности не шли ни в какое сравнение с его собственной.

Вано не мучился выбором. Он, от природы стремившийся к порядку, справедливости и значимому месту в этом порядке, видел в этом союзе не брак, а стратегическое принятие реальности. Женитьба на ней была естественным, почти неизбежным шагом вверх по той лестнице, которую для всех них вытесал её отец. Он не выбирал жену, он заключал союз с будущим. Уважение к ней родилось не из страсти, а из понимания: её гений был фундаментом, на котором держалась и его будущая власть.

Для членов отряда существовало одно незыблемое правило: максимальная самоизоляция от остального населения. Досуг совместно с прочими жителями не разрешался. Общаться можно было только с сослуживцами или с семьёй – узким, проверенным кругом, в котором не возникало лишних вопросов.

Это был вопрос управления информацией. Каждый понимал с холодной ясностью: «Информация – оружие. В неверных руках оно убьёт сначала порядок, а потом и нас самих». Под влиянием старейшин, особенно непреклонной в этом Кислотки, у всех отпечаталась в сознании простая истина: стоит информации о мире цивилизации вырваться наружу, как поселение поглотит паника. Слухи поползут, как чёрная плесень, отравляя умы и разрушая хрупкий уклад изнутри.

Попасть в отряд было непросто. Мало кто был готов на добровольное отшельничество, а служба требовала железной дисциплины и выдержки. Предпочтение отдавалось одиноким – тем, у кого не было на стороне близких, кому можно было бы по неосторожности проговориться. С сослуживцами же, в условиях полного отсутствия иного общения, быстро выстраивались не просто связи, а братство, спаянное взаимным доверием и вынужденной откровенностью. Они становились друг для друга единственным миром. В исключительных случаях, по личной рекомендации действующих членов, в отряд могли принять родственников – брата, сына. Но это было редкостью. Отряд был не просто службой. Он был кастой, альтернативной семьёй и крепостью одновременно, а доступ в него оплачивался полным отречением от внешней жизни. Их сила была в секретности. А их жертва – в добровольном одиночестве посреди толпы.

Вано считал, что подготовка к качественной преемственности начинается рано. Просвещать сына в тайны отряда он начал с четырнадцати лет. Возможно, он искренне хотел быть рядом, или стремился держать чадо под контролем. Но его жена понимала главное: стратегически это решение было идеальным. Будущий лидер, взращённый внутри системы с подросткового возраста, становился её плотью. А это гарантировало авторитет семьи на десятилетия вперёд, ведь половиной состава старейшин поселения становились они: она, её муж и, в будущем, их сын.

Подготовка началась в том возрасте, когда ум подростка ещё не мог осознать, от чего ему предстоит отказаться навсегда. Ему давали не право выбора, а иллюзию исключительности. Сначала мать скрупулёзно объясняла Олегу процесс подготовки, логику каждой застёжки, вес каждого предмета. Затем, под её пристальным взглядом, он сам начинал руководить сбором отряда. Его юный ум автоматически перебирал вариации, выстраивал логистику. Он собирал отряд безупречно.

Но это была не игра и не обучение. Это был процесс по замещению его собственных, ещё не сформированных желаний – алгоритмами семьи. В очередной раз, не спрашивая и не вслушиваясь, родители решали его судьбу.

В пятнадцать лет Вано взял сына на первую вылазку. По возвращении, две долгие недели Олег не покидал своей комнаты, пытаясь осмыслить контраст между размеренной жизнью поселения и реальностью цивилизации с бесконечностью вопросов, на которые не было ответов даже у его матери. Ему так хотелось поделиться своими впечатлениями с друзьями, похвастаться, выговориться. Но правило изоляции, наложенное на отряд, действовало безоговорочно с первых минут пересечения границы поселения. Олега ломало в размышлениях на предмет выбора между верностью отцу и желанием нормальной жизни. Так постепенно он начал злиться на поселение, будто оно каким-то образом виновно в его положении. Появилось желание доказать всем свою исключительность, показать, что они недостойны его внимания.

Две недели после первой вылазки поставили точку. Правила были приняты, дорога назад – отрезана. Олег инстинктивно прилип к отцу, как тень, бездумно копируя его повадки, чтобы хоть как-то заполнить пустоту внутри новыми, чужими шаблонами. Так он и получил позывной, который преследовал его: «Тень». Это прозвище жгло его самолюбие. Он ведь принёс в жертву целый мир – разве этого недостаточно для имени-легенды, а не для удела того, кто вечно следует?

Каждый последующий день был точной копией предыдущего: тренировки, изучение карт и отчётов. Олег лез из кожи вон, пытаясь заслужить крупицу настоящего признания, а не просто одобрения за хорошо выученный урок. Но по-настоящему живым он чувствовал себя только ночью, глядя в звёздное небо. Именно тогда его настигало острое, почти физическое одиночество. Он тосковал по хаотичному смеху, по глупому азарту, по разговорам, где можно было мечтать, а не просчитывать риски. По той свободе, которую он, четырнадцатилетний, даже не успел по-настоящему осознать, как уже навсегда потерял.

В семнадцать наступил рубеж. Горькая, кристальная ясность накрыла Олега: он осознал последствия выбора, который за него сделали. Чувство колоссальной несправедливости и потери привело его на открытый, холодный разговор с родителями. Он предъявил им обвинение, выговаривая каждое слово с ледяной точностью: «Вы лишили меня права на выбор. Вы воспользовались моей юностью. Вы обрекли меня на изоляцию».

Никакие доводы – ни логика отца, ни холодная стратегия матери – не смогли поколебать его убеждений. Но когда Олег, с горьким вызовом, затронул тему, о которой они в своём планировании как-то забыли, – тему его собственной семьи, любви, девушки, – в душе родителей что-то надломилось. Они словно потеряли опору. Их железная логика дала сбой перед этой простой человеческой мечтой, которую они не учли в своих расчётах.

Они продолжали выполнять обязанности, но стали отдаляться друг от друга, погружаясь в тяжёлое, невысказанное молчание. Олег, видя их растерянность, не почувствовал победы – лишь новую волну одиночества. Он последовал их примеру, уходя в свою комнату, предпочитая тишину любым разговорам. Так изоляция, навязанная извне, породила изоляцию внутреннюю, семейную.

К девятнадцати годам Олег превратился в образцового, надежного члена отряда. Но чувство чуждости к собственной семье стало лишь глубже. После каждой вылазки он сухо, по форме, докладывал матери о результатах. Факты, цифры, потери. Ни слова лишнего. Затем так же молча поворачивался и уходил в свой дом, тщательно выстраивая маршруты, чтобы лишний раз не пересекаться с родителями. Он стал идеальным солдатом их системы. Но перестал быть их сыном.

Единственным настоящим другом и соратником для Олега стал Женя, присоединившийся к отряду в свои двадцать лет. Родители Жени пропали, когда он был маленьким и его воспитывала бабушка. Она была против службы в отряде и сдерживала его порывы вступить в изоляцию, как могла – обозначая свою слабость, угрожая кончиной, давила на жалость, диктовала условия. Старушка пыталась донести до внука – не познал ты еще жизни, чтобы от неё так легко отказываться в пользу уединения. Она призывала его завести отношения, найти спутницу, но Женя не был очарован девушками. Его душа пылала жаждой приключений, тягой к неизведанному.

И эта упрямая тяга объяснялась простой, детской верой: Женя отказывался признать, что с родителями могло случиться непоправимое. «Они просто заблудились, – твердил он себе, засыпая в пустой комнате. – Всему есть объяснение. Они вдвоём выживают, и я их обязательно найду». Отряд стал для него не службой, а шансом. Единственным билетом в тот иной мир, где, как он верил, всё ещё могли отыскаться их следы. В этой мечте он и прожил своё детство и юность, согреваясь её навязчивым теплом сквозь постоянную пелену грусти.

Когда умерла бабушка, последняя нить, привязывавшая его к старой жизни, оборвалась. Женя, словно сбросив оковы, пришёл к старейшинам с просьбой, которая звучала как обет: принять его в отряд. Кислотка, слушая его, оценивала не только слова, но и возраст. Её взгляд, холодный и расчётливый, мгновенно сопоставил его годы с годами Олега. В её уме щёлкнул замок, завершилась молниеносная стратегическая цепочка. Ослабевший духом, но физически крепкий юноша, одержимой личной целью – идеальный компаньон для её сына, дополнительный щит и лишняя пара глаз. «Хорошо, – произнесла она, не меняя выражения лица. – Ты будешь напарником Олегу. С завтрашнего дня». Она укрепляла отряд, но в первую очередь – укрепляла будущее своего сына, встроив в него живого, мотивированного человека-напарника.

Первые выходы в «другой мир» оказались похожи на сон наяву – ошеломляющий, нелепый и серый. С каждой вылазкой надежда Жени таяла, как первый снег под внезапным дождём. Мир за забором оказался не загадочным – он был пустым, поглощающим, равнодушным к любым историям. Отчаяние, которое он так долго сдерживал, начало прорываться наружу тихим, но настойчивым голосом: ответов здесь не было. Была только безмолвная пустота.

«По двое безопаснее», – сухо заметила тогда Кислотка, прекрасно зная, что друг её сыну необходим как воздух. Олег был тих, замкнут, погружён в себя, предпочитая книги и ночные прогулки живому общению. Женя же горел авантюрным огнём и навязчивой мечтой найти родителей. Такой друг не только скрасит одиночество, но и станет живым укором, напоминанием: бесценный дар – это когда родители рядом. Кислотка надеялась, что этот дуэт, собранный из противоположностей, как реагенты, нейтрализует «едкость» друг друга. Кислота встретится со щёлочью, и вместо ожога получится нейтральный раствор – предсказуемый, управляемый, безопасный.

Она верила в них. Не просто как в тактическую единицу, а как в начало дружбы, которая поможет обоим пройти путь с честью.

Вместе они действительно стали эффективной парой на вылазках. А в свободное время, втайне от старейшин, экспериментировали с химикатами и артефактами, решив, что не все находки должны отправляться в общий котёл. Женя стал для Олега настоящей опорой, живым щитом от всепоглощающего одиночества. Он был единственным, кто слушал. Слушал, кивал, поддерживал – но до конца понять эту боль сына, добровольно заточенного в золотой клетке, так и не мог. Его собственная потеря была абстракцией, мечтой. Страдания Олега были конкретны, как замок на двери его дома для родителей. Они находили спасение в дружбе, но даже в этой близости каждый оставался пленником собственного, особого одиночества.

И вот, в этом году, в свои девятнадцать, Олег стал руководителем отряда. Странное дело, всего неделю назад отряд возвращался из очередной вылазки, и ничто не предвещало перемен. А на следующее утро отец исчез, оставив лишь короткую, туманную записку, смысл которой каждый волен был толковать по-своему.

Пропажа Вано всколыхнула всё поселение – но не души его жены и сына. Они собрались на холодный, деловой разговор. Олег согласился возглавить отряд, но выдвинул условие: он станет не просто командиром, а полноправным старейшиной, отвечающим за безопасность во всех её проявлениях. Мать молча кивнула – в её глазах мелькнуло нечто, похожее на удовлетворение, – и тут же приступила к реализации. Её аргументы перед остальными старейшинами были железными: преемственность, опыт, воля покойного. Сопротивляться было бессмысленно.

На следующий день Оратор, чьё красноречие всегда было на службе у сильнейших, собрал общее собрание. Он говорил о Вано как о легенде, о его мудрости и жертве, мастерски обернув исчезновение в героическую тайну. И будто между делом обронил, что покойный лично завещал отряд сыну. Учитель, человек прагматичный и избегающий конфликтов, не возразил. Противостоять Кислотке и её амбициозному сыну значило обречь себя на бесконечные склоки, а он желал лишь тишины и порядка.

Так, без лишних споров и внешних потрясений, Тень стал главным. Власть перешла к нему не в порыве эмоций, а в результате холодного, безошибочного манёвра. И поселение, обманутое красивыми словами, даже не заметило, как реальное влияние окончательно сосредоточилось в одних руках.

Мысли Жени, как всегда, крутились вокруг тайны исчезновения. Он даже попытался найти слова, подступился к Олегу с тем, что считал искренним сочувствием и полным пониманием.

«Теперь мы братья по несчастью», – сказал он тихо, надеясь, что эта общая боль хоть как-то сблизит их, сделает потерю Олега хоть чуть менее чужой для него самого.

Олег холодно, почти безразлично, взглянул на него.

«Жетон, – поправил он, и в его голосе не было ни злобы, ни боли, только плоская констатация. – Мы просто как братья. Без всякого “несчастья”».

Но Женя, упрямый в своей вере в то, что все потери должны объединять, не сдавался.

«Олег, мы найдём их. Обязательно найдём. Твой отец… он же подготовленный. Он оставит знаки. Он выживет».

Пламенные, искренние речи Жени разбивались о ледяную гладь Олега, не оставляя даже ряби. Он не собирался искать отца. Вместо ожидаемой пустоты или боли, в его душе росло странное, тихое чувство облегчения. Теперь не будет этих тягостных попыток поговорить «по душам», неловких пауз, невысказанных претензий. Дверь захлопнулась. Навсегда.

Отец исчез, и с ним исчезла необходимость что-то доказывать, что-то прощать. На их месте теперь была власть. Чистая, ничем не обременённая сила. И личные границы, наконец-то ставшие неприкосновенными. Родителей он не простил и не простит никогда. А мать… она стала чем-то вроде соседа по коридору власти. У неё свои дела, у него – свои. Они больше не мешали друг другу. И если исчезнет она, ему будет только легче дышать. Если исчезнет он – она, не моргнув глазом, продолжит управлять поселением, не потратив и минуты на притворные страдания по семье.

Со временем Женя оставил свои бравады на тему пропавших родителей. Теперь его мысли занимало нечто более реальное и тревожное – перемены в Олеге. Глядя на друга, Женя чувствовал, как в душе растёт холодное, тяжёлое беспокойство.

Олег изменился. С тех пор, как он стал лидером отряда и вошёл в совет старейшин, в нём появилось что-то натянутое, почти оторванное от реальности. Он жаждал признания, ловил каждый взгляд, искал в нём восхищение. Он хотел стать легендой, как отец, но торопился, словно боялся, что тень Вано настигнет его раньше, чем он успеет её перерасти. И каждый мог видеть, как в каждом его жесте, в каждой команде проскальзывала неуверенность – будто юный актёр играл роль мудрого правителя, не понимая её сути, лишь заучив громкие слова и властные позы.

Женя пытался достучаться. Говорил, что настоящая сила – не в самоутверждении, а в спокойной уверенности, в умении слушать и понимать. Приводил в пример самого Вано, его непоколебимую надёжность, которую нельзя было симулировать. Но Олег был глух к этим словам. Он не хотел слышать об отце, не хотел думать о времени, которое нужно для завоевания истинного уважения. Он хотел всего и сразу. И с каждым днём его разочарование в себе и в мире становилось лишь горше.

Единственным утешением для Олега оставались ночные прогулки. Когда поселение замирало в тёмной тишине, а холодный свет луны отбрасывал длинные, чёткие тени, он мог наконец сбросить маску. Он бродил по пустынным улицам один, и в этой безлюдной тишине ему не нужно было никому ничего доказывать.

И вот, в очередной раз, вернувшись из отряда, он занимал центральное место, словно магнит, притягивавший к себе все взгляды. Молодой, крепкий парень с ровной, сияющей улыбкой был одет в простой серый холщовый костюм – практичный, не промокаемый, не приметный. Красота его была настолько ослепительной, что невозможно было оторвать от него взгляд.

Но стоило ему только открыть рот, как всё волшебство образа таяло мгновенно. Его желание возвысить самого себя, преувеличить свою значимость с незрелостью в силу возраста не вызывали отклика в слушателях, и каждый ждал, когда же слово, наконец, перейдет к другому члену отряда. Ему не верили.

Все присутствующие с трудом скрывали нетерпение, ожидая, когда же слово перейдёт к кому-то, кто способен сказать что-то, по существу. Красота молодого лидера, столь ослепительная на первый взгляд, обнажала свою оборотную сторону – за ней чувствовалась пустота, не заполненная ни опытом, ни подлинной уверенностью.

Молодой зазнайка, хмуря брови для важности и уперев руки в бока, начал свой доклад с пафосной паузы:

– Мы вернулись. Это главное. Но мир вокруг меняется, и я, как старейшина, обязан говорить вам правду. Мы тоже должны меняться, чтобы выжить. Нравится нам это или нет.

Его слова, отчеканенные ложной уверенностью, эхом прокатились по залу, но не нашли отклика – лишь тихое напряжение.

– Мир за пределами поселения становится хуже, – продолжил он, подчеркивая каждую фразу. – Мы не нашли молочный порошок и питательные смеси там, где раньше добывали. Нас либо заметили, либо разруха поглощает уже не только людей, но и технологии.

Он сделал паузу, обводя зал взглядом в поисках сомнений, но нашёл лишь испуг.

– Нам пришлось уйти дальше обычного. Город стоял пустой. Клубы пыли, застывшая тишина. Мы наблюдали сутки – ни движения на улицах, ни света за стеклами. Возможно, равнодушные притаились и готовят новую беду. Смена обстановки означает, что и нам нужно уйти в тень. Ждать, пока ситуация прояснится…

Он видел, как в глазах людей загорается паника, но продолжил, словно ледяной ветер, пронизывающий до костей:

– Мы не нашли еды и неизвестно, сможем ли. Теперь важно разумно расходовать запасы и работать больше, чтобы пережить зиму. Нужно больше заготовок, беречь скот, а от бесполезных домашних животных – избавляться. В каждой семье должна быть птица или скотина!

Теперь его речь набирала силу, голос звучал властно и почти наслаждался тем, что он диктует условия:

– Я обращаюсь к старейшинам: необходимо ввести регулярный сбор с каждого хозяйства. Пусть небольшой, но постоянный. Эти средства пойдут на общее благо – на содержание пожилых и больных.

Его взгляд скользнул в угол, где сидели Мутные.

– В тяжёлые времена именно солидарность и взаимопомощь помогут нам выстоять.

Последние слова столкнулись с гулом негодования. Люди не хотели верить, не хотели делиться, не хотели меняться. Они застыли в оцепенении, будто застигнутые врасплох. Но они поверили. Впервые. Не его авторитету – а его страху, который он так мастерски им передал. И в этой вере, вынужденной и горькой, рождалась его настоящая, зыбкая власть.

Олег наблюдал за ними, ловя на лицах смесь страха, злости и растерянности, и чувствовал странное, щемящее удовольствие. Теперь ограничения, жёсткие рамки и этот вечный холодок страха наконец-то касались не только его и отряда – но и всех. Каждого. Это согревало душу мрачным теплом. Плохо было не только ему.

– Тихо, я сказал! – его голос, резкий и настойчивый, прорезал гул. – Нельзя поддаваться панике и эгоизму. Нужно думать о будущем. О детях. Как никогда, нам важно держаться правил. Мы скрыты лесом – и не должны привлекать к себе внимание.

В зале повисла гнетущая тишина. Он сделал паузу, давя этой тишиной, выпрямился во весь рост, подчёркивая своё новое положение.

– Но опускать руки тоже не время, – продолжил он уже твёрже, почти победно. – Мы собрали аккумуляторные блоки. Много. Часть принесли, часть оставили в надёжном месте, в схроне. Холода мы точно переживём – технари разберутся. С голодом не столкнёмся, если будем умными. Но не до праздности. Каждый должен это услышать!

Он обвёл зал взглядом, цепляясь за глаза, которые не решались отвести.

– Собственные хозяйства надо увеличивать. Огороды, теплицы, скот. Не время лениться. Не время ждать, что кто-то решит всё за вас.

Он говорил уверенно, его голос, окрепший за месяцы командования, заполнял пространство, каждый слог был отчеканен и пропитан демонстративной ответственностью.

– Ещё раз: больше сажать. Развивать птицу и скотину. Пока не ясно, что творится вовне, мы не можем рассчитывать на старые источники. Наш рацион – в наших руках.

Иллюзии о скором возвращении к «нормальной жизни», которые ещё теплились в самых упрямых умах, растворялись, как дым, вытесняемые холодной, практичной тревогой. Незнание рождало страх. А страх, как знал Олег, – лучший фундамент для порядка. Его порядка.

Если Олег нервничал, постукивая пальцами по поясу, Жетон стоял позади товарища невозмутимо и не стремился завладеть вниманием. Ему не нужны были слова поддержки, одобрения. Он продолжал мечтать, ждать следующего путешествия, как будто это было самым естественным делом на свете.

Для отряда вылазка была опасной работой – добыть провизию и вернуться живыми. Суровая арифметика выживания. Для Жени же это было иным – путешествием, квестом, где за каждым поворотом могло ждать чудо. Он ждал знака. Встречи. События, способного перевернуть его мир с ног на голову и вернуть ему то, что было утрачено.

Жетон был приятной наружности, крепкий, с широкими плечами, но слегка сутулился – будто стеснялся своей мощи, пытаясь сделать себя меньше, незаметнее. Он инстинктивно пятился назад в толпе, желая слиться с тенями, избежать оценивающих взглядов. На собрании он кивал на каждой фразе Олега – это было и поддержкой друга, и тактикой: кивок избавлял от необходимости вступать в диалог, от прямого контакта с публикой.

Отряд состоял из пяти человек. На вылазке делились на пары – для безопасности и взаимной поддержки. Каждая связка переживала одно и то же, но при докладе важны были только факты, очищенные от эмоций и домыслов. Поэтому от каждой пары выступал один. В их связке с Олегом никогда не возникало вопроса, кто это будет. Докладчик – Тень. Он командир. Он старейшина. Он – глас отряда. Женя же оставался тенью в тени – молчаливым свидетелем, чьи наблюдения и надежды растворялись в сухих, отчеканенных фразах напарника.

Жетон посмотрел в сторону старейшин. Мать Олега, когда тот закончил, повернулась в сторону слушателей, взгляд её скользил по собравшимся, пронизывая их холодным огнём. Молчание в зале было плотным, прерываемым лишь тихим сдержанными кашлем. И зал неуверенно оказал поддержку словам молодого командира.

Рядом с ним стоял мужчина, лет пятидесяти, с безучастным видом, словно бронзовая статуя, застывшая во времени. Его взгляд, глубокий и проницательный, выказывал несокрушимую стойкость, как будто он уже видел всё, что могла предложить ему жизнь. В нём читалась холодная отстранённость, граничащая с презрением ко всему происходящему вокруг. Он представлял вторую связку и продолжил доклад командира своей историей:

– Я направился по второстепенной улице, – начал он, и его голос, хриплый от усталости, повис в тишине зала. – Заброшенной. Безжизненной. Строения вокруг… жуткие. Без окон, без дверей. Холодный монолит. Чувствуется механическая сущность того мира. Даже воздух там густой. И пахнет… химией.

По его лицу, вымотанному до предела, было ясно – лучшего дозорного не найти. А лучший дозорный тот, кто не спит. Его позывной был Сова. Он представлял вторую связку отряда – более зрелую, закалённую ещё бок о бок с самим Вано. Вторым в паре был Лимон – человек с вечно недовольным лицом, которое сулило прозвище «Кислый», но Вано когда-то решил, что «Лимон» звучит уважительнее, сохраняя при этом суть. Он был сух, невысок, ему пятьдесят второй год.

Под глазами у Совы, будто синяя тёмная пыль, лежали глубокие тени, безмолвно кричавшие о бессонных ночах и постоянной готовности. Поселенцы, затаив дыхание, вслушивались в каждое его слово. Его монотонный рассказ вырисовывал безликий пейзаж: город из бетона и труб, где небо навсегда затянуто смогом, а солнце – лишь блёклое пятно в серой мгле. В воздухе висело не ужас, а тяжёлое, глухое недоверие – к этому миру, к его неестественной тишине, к тем угрозам, что могли таиться за каждым углом без окон и дверей.

В сознании людей, привыкших к размеренному течению жизни, не укладывалось, что запасы продуктов могут сократиться, они как будто ждали страшных рассказов о болезнях, о жестокости и разрушениях, о злом мире, поработившем человечество. Они готовились к тому, чтобы услышать о потерях, о страданиях, о безысходности. Но рассказчик говорил о чем-то другом – о холодной, бесстрастной системе. Никто в зале до конца не понимал проблему.

Сова продолжал, и его голос стал глуше:

– В этот раз мы прошли дальше. Туда, где раньше не осмеливались. Там… туман был густой, как грязь. Дышать тяжело. У меня началось головокружение. Если бы не Олег, неизвестно, как бы я закончил.

Он тяжело вздохнул, и в этом вздохе было больше, чем усталость – было признание. Признание того, что даже с его опытом, с его годами, смерть может подстерегать в виде клочка густого воздуха. Ледяной, пронзительный страх всё ещё цеплялся за рёбра, но он был солдатом. Исполнителем. Его задача была проста: добыть провизию и вернуться. Ему не нужны были слава, власть или одобрение. Ему нужна была тишина. И дом, где ждут жена и дочь.

Сова сжал кулаки, вновь собирая себя воедино, и продолжил ровнее:

– Лимон шёл позади. Выдерживал дистанцию – чтобы наблюдать, но не мешать. Мы увеличили радиус, чтобы ничего не упустить. И… в один миг земля под ним провалилась. Он с криком рухнул. Это была яма – злая, с мусором и торчащими спицами. Руку порезал сильно. Это… такое стечение обстоятельств, в конечном счёте, мне жизнь спасло. Пока он кричал и выбирался, я продолжил осмотр. А Тень с Жетоном уже были рядом – оказывали помощь в радиусе моего обзора.

Он умолк, дав залу прочувствовать тишину, которая наступает после описанной катастрофы, которой удалось избежать. Благодаря дисциплине. Благодаря тому, что они были не просто группой людей, а отлаженным механизмом, где даже несчастье одного становилось тактическим элементом для других.

– Прошло не больше двадцати минут, как тишину разорвал шум. Треск, шорох, бряканье. Я интуитивно развернулся обратно. Дым уже не щадил, головокружение поглощало. Это была чья-то ловушка.

Он говорил медленно, каждое слово давалось с усилием, будто он снова переживал каждый шаг.

– Я бежал. Ноги словно чужие. Каждый вдох – борьба. Отряд, к которому я стремился, казался мне недосягаемым. Я кричал. Но не слышал сам себя. Потом падение. Холод земли.

Сова замолчал, его взгляд был прикован к чему-то в прошлом, что ещё не отпустило.

– Очнулся ночью. От того, что захлёбывался раствором. Тень вытащил меня. Мне не отблагодарить его никогда. Снадобья из наших рюкзаков сыграли роль – раствор, такой кислый… Вливали в меня, пока я бредил.

Он приложил руку к груди, будто до сих пор чувствовал там жжение.

– Прошло не больше двадцати минут, как тишина разорвалась шумом – треском, шорохом, бряканьем, я интуитивно развернулся обратно, не теряя ни минуты. Дым не щадил и головокружение поглощало меня. Это была чья-то ловушка. Я бежал, ноги словно чужие, а каждый вдох превращался в мучительную борьбу за воздух. Отряд, к которому я стремился, казался недосягаемой мечтой, ускользающей сквозь туман боли и страха. Я кричал, громко, молил о помощи, но не слышал сам себя. Я падал, теряя равновесие, холодный пол земли подступал ко мне, обещая вечный покой. Потом я попал в бездну неизвестности … – медленно продолжал Сова.

– Я очнулся ночью от того, что захлебнулся раствором. Тень вытащил меня из зоны поражения, и мне не отблагодарить его никогда. Снадобья, которые мы носим в рюкзаках, сыграли свою роль – раствор такой кислый, вливали в меня на протяжении шести часов, пока я бредил. Я до сих пор чувствую эту отраву внутри меня – слабость, как будто поглощает моё тело, а еда не принимается организмом.

Олег, чувствуя, как в зале нарастает нездоровая паника, резко перебил рассказчика, стремясь вернуть контроль над ситуацией.

– В неприятности мог оказаться любой из нас, – голос его прозвучал жёстко и властно, как удар молота по наковальне. – Мы ко всему готовы. А вот для остальных покидать поселение – верная смерть. Берегите друг друга. И помните – ваш мир здесь.

Но монотонный, настойчивый голос Совы, полный неподдельной усталости, вновь вклинился в наступившую тишину. Он не собирался сдавать позиции.

– Я не закончил, – сказал он тихо, но так, что каждое слово стало слышно. – Когда я отступал, в этом грохоте… я видел фигуру. Невысокую. В длинном плаще. Лица не разглядеть. Ростом с ребёнка, мне бы по пояс. Мы не встретились взглядами, но ощущение… что он смотрел. Оно до сих пор со мной.

В зале пронёсся встревоженный шёпот. Кто-то нервно шикнул, чтобы все замолчали и дали договорить.

– Может, это был обман. Туман … – Сова медленно покачал головой, его взгляд был обращён внутрь себя. – Но этот образ… как ядовитая заноза. Я его чётко вижу, когда закрываю глаза. Мне не показалось.

Он сделал паузу, дав собравшимся время оценить разницу между бредом и леденящим фактом. Лица людей исказились от смеси страха и недоверия.

– Я думаю… мы не одни, – тихо, но чётко произнёс он.

Сова глубоко вздохнул, и в этом вздохе прозвучала не только усталость, но и тяжесть решения, которое он вынашивал долго.

– И ещё… Мой возраст подошёл к пределу. Я чувствую это в каждой кости. Мои глаза, привыкшие видеть в темноте, тускнеют. В этой вылазке я видел то, чего не видели другие, но и видеть это снова – я больше не хочу. Руки… – он с трудом поднял ладонь, и все заметили лёгкую, но неумолимую дрожь в пальцах, – не слушаются. Дрожат. Я больше не могу выполнять свою миссию. Прошу… найти мне замену. Я обучу его. Подготовлю. Всё, что знаю.

Последние слова Совы прозвучали в натянутой тишине зала как выстрел. Напряжённое молчание сменилось сдержанной вознёй – шепотом, шорохом одежды, приглушённым покашливанием. Он видел, как люди переглядывались, как на их лицах сменялись выражения: удивление, недоумение, сожаление, тревога. И вот, среди этой обезличенной толпы, он выхватил взглядом их – жену и дочь. Тех, кому он всегда обещал вернуться. Он не мог оторвать от них взгляда, нервно моргая, словно боялся, что это мираж, который испарится в мгновение ока. В их глазах он прочитал не панику, а тихий, всё понимающий ужас. Ужас от того, что он сказал это вслух.

Со стороны старейшин не последовало немедленной реакции. Они были застигнуты врасплох. Такой сценарий не был просчитан. Кислотка сидела неподвижно, её лицо было каменной маской, но в глазах, сузившихся до щелочек, метались молниеносные расчёты: потеря опытного бойца, смена баланса в отряде, недовольство, которое может использовать Олег… Олег, стоявший у центрального стола, слегка отклонился назад, будто от физического толчка. Его брови на мгновение поползли вверх, выдавая растерянность, которую он тут же подавил, сведя их в привычную властную складку. Он не ожидал такой прямой уязвимости, такого публичного признания слабости от человека из своей же команды. Это выбивало почву из-под ног, ломало образ непоколебимого отряда. Учитель лишь тяжело вздохнул и медленно потер переносицу, всем видом показывая, что предвидел неизбежное, но не рад его наступлению.

Затянувшаяся пауза старейшин говорила красноречивее любых слов: они не были готовы. Не готовы к тому, что инструмент, годами работавший безупречно, вдруг заявит о своем износе собственной волей. И теперь им предстояло не просто принять отставку, а признать: даже самая надёжная шестерёнка имеет свой предел. Тишина в зале становилась всё тяжелее, наполняясь весом непредвиденного, но уже принятого решения.

Словно нож сквозь масло, её голос прорезал напряжённую тишину, восстанавливая жёсткие границы порядка:

– Продолжим. Все вопросы будут рассмотрены после доклада. Соблюдаем регламент. Юрий, тебе слово.

Кислотка, стоявшая чуть позади ряда старейшин, невозмутимо окинула взглядом зал. Её тёмные очки, словно чёрные дыры, поглощали любопытные и испуганные взгляды, гася самую возможность хаоса. «Они боятся, – холодно констатировал её рассудок. – Это хорошо. Замену найдём. Во всём разберёмся». Её лицо оставалось неподвижным, будто высеченным из гранита.

Юрий говорил редко, отрывисто и всегда неприятно. Он вёл жизнь отшельника, сторонился всех и вся. Но его отшельничество не было тихим – оно было тяжёлым и угрюмым.

Мужчина был огромен – высокий, складный, с силой, которую было не скрыть. И хуже силы была та грубость, то ледяное презрение, что исходили от него ко всему живому. Казалось, он ненавидел сам воздух, которым дышат другие. Часто эту ненависть он глушил самогоном, отчего становился только злее и опаснее.

Единственной его отдушиной, странной и пугающей, было птицеводство. Он вёл своё хозяйство с каким-то мрачным, исступлённым усердием, в полном одиночестве. Разводил птицу. Много птицы. И руки его, огромные, как кузнечные молоты, могли с нежностью поправить кормушку, а в следующий миг – сломать кость. Под горячую руку к нему лучше было не попадаться. Да и в холодную – тоже. С ним просто никто не связывался.

Прозвище прилипло к нему само, отразив самую суть: Гасила. Оно вмещало в себя и грубую силу, и то, как он мог «загасить» любой спор, любую надежду, одним лишь своим видом. Он был не проблемой, которую нужно решить, а стихийным бедствием, которое терпели, потому что он, в своей мрачной эффективности, был полезен. И потому что все знали: рано или поздно такая сила обязательно найдёт себе применение – или цель.

В отряд он пришёл давно. Ещё с самим Вано в одной связке, с самого основания. Он прикрывал спину самому уважаемому командиру. В его сухой, немногословной надёжности была та самая непререкаемая сила, которая пережила даже своего командира.

Когда Вано пропал, а власть перешла к Тени, молодой командир сразу же пересобрал свою связку, взяв в напарники Жетона. Гасила же оказался не у дел – формально третьей связкой, состоявшей из одного человека. Молодым дорога, – промелькнуло у него в голове с тяжёлой, едкой горечью. Он стоял в стороне, как каменная глыба, и наблюдал, как Олег, с ещё неотточенной, но уже властной интонацией, раздавал указания.

Свой век он отслужил. Это было ясно. Но уйти – не уходил. Не из чувства долга, нет. Скорее из мрачного, почти хищного любопытства. Кто-то же должен остаться и смотреть. Смотреть, как эти мальчишки будут набивать шишки, как их уверенность будет давать трещины. Он будто ждал этих ошибок, первых серьёзных провалов, чтобы в глубине души, где тлела старая злоба на весь мир, наконец почувствовать леденящее удовлетворение: Я же говорил. Все вы ничего не стоите без Гасилы.

Так он и остался в отряде – не стражем тыла, а немой, угрюмой тенью прошлого. Он отвечал за базу и схрон, но делал это с таким молчаливым презрением, будто охранял не общее добро, а собственную, личную территорию, на которую пока что пустили незваных гостей. Он ждал. Просто ждал, когда мир докажет его правоту.

Ему было сорок три – возраст, уже не юный, но ещё не ставший грузом для тех, кто привык полагаться на свои ноги и хладнокровие. Гасила был простоват, не любил длинных рассуждений. Он и сейчас доложил в своей сухой, костной манере, будто отчитывался о состоянии огорода:

– Вышек стало больше. Появились новые, выше старых. Трава вокруг сухая, следов нет и быть не могло. Никого не видел. Следов жизни – тоже. Ничего не растёт.

Он сделал короткую паузу, будто перебирая в памяти детали.

– Нашёл небольшую свалку. В основном пластик. Принёс рюкзак приборов – может, что пригодится. Нет – расплавим, в дело пойдёт. В рюкзаке ещё рисунки нашлись. Из еды – ничего. У меня всё.

Он отступил на шаг, закончив. Его слова повисли в тишине – ни тревоги, ни пафоса, только констатация фактов, жёстких и безрадостных, как камни.

В дело вступил Оратор. Он мастерски взялся подводить итоги, словно опытный ткач, вышивающий узор из отполированных фраз. «Внутри поселения безопасно, – возвестил он, разворачивая ладони к толпе, – пока мы соблюдаем правила». Голос его звучал уверенно, почти бархатно, но в этой уверенности не было силы – лишь привычная, натренированная вибрация.

Он говорил о том, что город далёк, что новые вышки – всего лишь безжизненные конструкции, не представляющие угрозы. Но слова его были пустой, отточенной болтовнёй, похожей на заученные мантры. Он подтвердил необходимость смены стратегии, пересмотра состава отряда, изучения новых технологий. Однако его речи, некогда способные зажигать сердца, теперь не рождали в душах ничего, кроме тихого раздражения.

В глазах поселенцев витала только усталость. Глубокая, костная. Люди хотели тишины и сна. Их взгляды потухли, стали пустыми, они смотрели сквозь Оратора, будто он был лишь помехой между ними и долгожданным концом собрания. Его слова падали в зал, как камни в болото, – без всплеска, без эха, медленно погружаясь в толщу общего безразличия. Ритуал был соблюдён, но вера в магию слов – исчерпана.

Наконец, он закончил свою тираду. «На сегодня всё, – объявил он, словно даровал поселенцам милость. – Вопросов не будет, ибо мы не уложились вовремя. Через неделю – повторный сбор. Готовьте вопросы, а мы подготовим стратегию для обсуждения. Доброй ночи».

Его слова прозвучали как отбой, и люди, словно марионетки с ослабевшими нитями, послушно поднялись и потянулись к выходу. Молча.

Вечер повис в воздухе тяжёлый, как туча из свинца. Столько информации. Столько неясного, липкого страха. Отряд, который ещё недавно казался несокрушимой стеной, на глазах дал трещину. Провизия таяла, как последний снег, а перспективы… перспектив не было. Только пустота, да холодный ужас где-то под рёбрами.

Люди расходились, каждый поглощённый своей тихой паникой. Тяжёлые шаги глухо отдавались в пустых коридорах, будто сердце поселения перестало биться. Никто не спрашивал. Никто не говорил. И никто не заметил, как у дальней стены застыла румяная, всегда такая живая женщина – теперь неподвижная, как статуя. В её позе читалось невыносимое напряжение, будто внутри неё нарастал крик, который уже нельзя было сдержать, но тело отказывалось его выпустить. Она просто стояла, глядя в никуда, а в её широко открытых глазах плескалась бездонная, немая тревога.

Она была одна. Та самая Смирнова, чья семья считалась оплотом стабильности – крепкий, надежный муж, всегда видный в толпе с двумя сыновьями-подростками, – сегодня стояла в одиночестве. Её обычно румяное лицо было бледным, а в глазах читалась такая безысходность, что на них больно было смотреть. Каждый её вздох казался прерывистым, пропитанным мучительной, тлеющей тревогой. Слова докладчиков о провизии, потерях и угрозах пролетали мимо, не задевая сознания. У неё была своя катастрофа.

Но одна фраза, брошенная сухим голосом Гасилы, вонзилась в душу, как раскалённый гвоздь. «Рюкзак… рисунки…» Всё внутри оборвалось.

Слёзы хлынули внезапно, горячие и не останавливаемые, заливая лицо и размывая мелькающие перед глазами спины уходящих соседей. Кто-то крепко взял её за плечи, а потом обнял, пытаясь укрыть от всего мира. Обернувшись сквозь водяную пелену, она узнала старшего сына, Ивана. Его лицо было напряжённым и взрослым не по годам. Не говоря ни слова, он бережно, но решительно повёл её к выходу, прочь от этой давящей тишины и равнодушных спин.

Их семья, этот живой символ порядка и тепла, тихо треснула прямо на общем собрании. Но никто не увидел. Никто не обернулся. Все были слишком поглощены грузом собственных страхов, чтобы заметить, как рушится чужой, казавшийся незыблемым, мир.

– А рюкзак… забрали? И где папа? – всхлипывала Алёнка, цепляясь за рукав брата.

Колик тяжело вздохнул, понизив голос до шёпота: – С утра так и не видели. Ищем и будем искать. Но всем говорим – приболел. Поняла? – Он посмотрел сестре прямо в глаза, жёстко и без колебаний. Она кивнула, снова подавив рыдание. Очередная беда. Неизмеримая.

Мир закружился перед глазами, желудок свело резкой судорогой, и её вырвало прямо у обочины тропы. Братья не сказали ни слова, просто один поддержал её, пока другой быстро засыпал небрежно песком следы её горя.

Смирновы двинулись к дому, шагая медленно, словно несли на плечах не только свой груз, но и тяжесть всего рушащегося мира. Рыдания женщин срывались с губ неконтролируемо, но рядом шли трое братьев – их шаркающие, усталые шаги намеренно заглушали эти звуки, пытаясь утопить в обыденном шуме и боль утраты, и леденящий страх за будущее целой семьи. Это была не просто дорога домой – это был марш молчаливого отчаяния.

Люди с собрания разбежались по своим домам быстро, словно тараканы от внезапного света. Огни в окнах гасли почти сразу – демонстрация покоя, ритуал обычной жизни. Но спала в эту ночь едва ли половина поселения. Ночь тянулась, бесконечная и густая, как смола. И каждый, глядя в потолок, знал: рассвет не принесёт ответов. Только новые, ещё более неудобные вопросы.

Люди с собрания разбежались по своим домам быстро, словно тараканы от внезапного света. Огни в окнах гасли почти сразу – демонстративный ритуал покоя, попытка вернуться к обычной жизни. Но спала в эту ночь едва ли половина поселения.

Ночь тянулась, бесконечная и густая, как смола. Она не приносила утешения, лишь растягивала время, наполняя его тяжёлым, невысказанным гулом. В домах, за закрытыми дверями, люди лежали в темноте, уставившись в потолок. В неизвестность. Они не говорили друг с другом, боясь произнести вслух то, что витало в воздухе: отряд слабеет, еды меньше, мир за стеной безмолвен и враждебен, а те, кто должен вести вперёд, либо уходят, либо говорят пустые слова.

И каждый, слушая в тишине собственное сердцебиение, знал: рассвет не принесёт ответов. Он лишь осветит старые трещины на стенах и лицах, и заставит задать новые, ещё более неудобные вопросы. Вопросы, на которые, возможно, уже не будет правильных ответов. Только выбор – и его последствия.

Глава 7

Семья Смирновых вошла в дом, не произнеся ни слова. По дороге всхлипывания матери и Алёнки постепенно стихли, сменившись густым, свинцовым молчанием. Но сам путь, мерный шаг и холодный ночной воздух сделали свое дело – острая паника отступила, уступив место онемевшей, привычной тяжести.

Каждый из них, как заведённый механизм, совершил один и тот же ритуал: тяжёлый вздох у порога, затем – медленное опускание за кухонный стол. Взгляд каждого невольно скользнул к окну. Густые, непроницаемые шторы, давно ставшие правилом, надежно скрывали внутреннюю жизнь дома от чужих глаз.

Полгода назад они сидели за этим же столом, когда не вернулась Соня. Тогда отец, собрав всю свою волю, произнёс долгую, обстоятельную речь. Он призывал к спокойствию, к порядку, к методичным поискам. Он обещал найти дочь. Его слова тогда были якорем, который не давал семье разбиться о скалы отчаяния.

Теперь не вернулся он сам. И якоря не осталось.

Многое изменилось. Мать, сквозь слёзы и опустошение, смогла – не смириться, а приспособиться. Вернуться к кругу повседневных забот, как возвращаются к работе после тяжелой болезни – медленно, через боль, но возвращаются. Отец же застрял. Он не жил эти месяцы – он отбывал срок в собственной голове. Чувство вины стало его клеткой. Он винил себя за каждое резкое слово, за каждый лишний запрет, за все те моменты, когда отгораживался стеной «взрослой правды» вместо того, чтобы просто обнять её и выслушать. Он потерял дочь и только тогда с ужасом осознал, что всё могло быть иначе. Его поиски были уже не просто миссией – они стали навязчивой идеей, попыткой искупить вину, заслужить у судьбы или у самой Сони последний шанс всё исправить.

Глава семьи Смирновых проводил много времени в комнате старшей дочери – читал её книги, записки, изучал вещи. И как дрожал он над её рисунками! Он садился в её кресло и перебирал пожелтевшие листы снова и снова, каждый рисунок трепыхался в его руках. Любая линия и тень на листе досконально рассматривались им в поисках скрытого смысла. Отец искал подсказки, пытался понять, старался узнать дочь лучше. И с каждым шагом горько понимал, что упустил время и возможность признать её талант.

Мужчина помнил слезы, скандалы и её тишину, когда она решила покориться.

В памяти всплывала её ярость – не подростковый бунт, а отчаянная, одинокая война против стен, которых никто, кроме неё, не видел. Её скандалы гремели не просто громко – они методично раскалывали тишину семейного мира, как молния сухое дерево.

«Люди здесь не те, за кого себя выдают! – выкрикивала она, и глаза её становились мокрыми от непролитых слёз. – Никто не видит. Проще не видеть! Удобно!»

Она говорила захлёбываясь, торопясь вывалить наружу всё, что копилось:

«Жить по правилам, да? Не задавать вопросов. Это для нашей безопасности, так? А кто эти правила придумал? От какой такой опасности мы прячемся, если нам по большому счёту наплевать друг на друга?! Если можно просто исчезнуть, и всем будет всё равно!»

Её голос дрожал от гнева и обиды. В её словах была не просто злость – была мольба. Она ждала, что её остановят, обнимут, скажут: «Мы тебя слышим». Но в ответ – только каменное молчание. И тогда её тон менялся, становился ниже, пронзительнее:

«Мы в изоляции. Добровольной. Мы сами сузили свой мир до границ огорода. Каждый день – одно и то же. Поливай, корми, убирай, повторяй. Вся жизнь – рутина. А я… а если я не хочу этого? Не хочу этой дружбы по принуждению, этой любви по расписанию?»

Она делала паузу, давая своим словам повиснуть в тяжёлом воздухе. А потом шёпотом, уже почти без надежды:

«Где те, кто ушёл? Они же тоже общались, дружили, жили по правилам… а потом взяли и ушли. Почему? И почему все молчат?..»

И наступала кульминация – не крик, а горькое, леденящее понимание:

«Все молчат. Потому что снова удобно. Ваше молчание… страшнее крика».

Её истерика всегда заканчивалась не взрывом, а сдуванием. Голос переходил в шёпот, полный усталости и ледяного отчуждения:

«Если я пропаду… ничего не изменится. Вообще ничего».

И тогда она замолкала. Тело обмякало, рыдания стихали. Взгляд становился пустым и далёким – будто она уже мысленно ушла туда, куда всем так страшно было заглянуть. А в комнате оставалась лишь гулкая, беспощадная тишина, которая, как она и предсказывала, никогда не давала ответа.

Сонины зеленые глаза, когда-то сверкающие озорным огнем, всё чаще были затуманены солеными слезами. Они утверждали с безжалостной ясностью: она одинока. Копна рыжих волос, словно возмущалась вместе с ней – небрежно взъерошенная, с торчащими во все стороны прядями, она была полным отражением бури, бушующей в ее душе. Коса или пучок – внешний вид её не волновал, мнение окружающих казалось пустой болтовней – куда важнее замечать суть людей, их внутренний мир, нежели придерживаться каких-то условных стандартов порядочности и красоты.

Отец обычно сидел за столом с невозмутимостью гранитного валуна, спокойно попивая чай из любимой кружки. Он был глубоко, безмятежно доволен. Большая семья, крепкое хозяйство, всё идёт своим чередом – что ещё нужно для счастья? Ему были чужды тревоги и подвиги; он предпочитал гасить любые всплески эмоций тяжёлым, одобряющим молчанием, веря, что все сложности с дочерью – всего лишь гормональный шторм, который нужно переждать. «Ничего, образумится», – думал он, отодвигая от себя тревожные мысли, как крошки со стола. Главное – не раскачивать лодку, не нарушать хрупкий, но такой прочный баланс его мира. Как жестоко он ошибался, понял он лишь тогда, когда исправлять что-либо было уже поздно.

Рядом с ним, как тень, сидела мать – всегда кроткая, всегда согласная. Она никогда не перечила мужу, считая, что ей невероятно повезло. Не у каждой в поселении была пара, свой дом, возможность создать такую большую, на первый взгляд дружную семью. Дочь? Дочь просто бунтует. Всё встанет на свои места, когда у Сони появится своя семья – вот тогда она и поймёт, ради чего всё это. Женщина была свято убеждена, что жизнь, как река, сама несёт всех к правильному руслу, сглаживая по пути любые пороги и неровности.

Со стороны их семья была образцово-показательной. Пять детей – почти как по нотам: послушные, улыбчивые, работящие. В доме – уют, на столе – достаток, во дворе – образцовое хозяйство. Идиллия. Лишь Соня выпадала из этой слаженной картины ярким, тревожным мазком. Но и эту трещину мать упорно не желала замечать, убаюкивая себя той же мантрой, что и отец: «Всё наладится. Само собой». Их уверенность была крепостью, возведённой на песке детского отчаяния, но они так и не услышали, как под ней уже зашумела вода.

Сыновья были отрадой матери – три добродушных красавца, чья любовь и поддержка казались незыблемым фундаментом семьи. Во время скандалов они интуитивно окружали её: обнимали за плечи, касались руки, кивали с понимающим, чуть печальным выражением лиц. Иногда один из них пытался вставить своё слово: «Сонь, да успокойся ты…» – но она будто не слышала, прошивая их своим взглядом насквозь.

Нельзя было сказать, что братья слепо разделяли родительскую позицию. Слова сестры, её отчаянная, искренняя ярость, находили в их душах глухой, беспокойный отклик. Каждый втайне ловил себя на мысли, что в её бунте есть доля страшной правды. Но в момент конфликта было важнее другое – демонстрация лояльности. Поддержать мать. Не раскачивать лодку. Быть «на правильной» стороне. Их солидарность была не столько убеждением, сколько защитным ритуалом, привычкой, которая казалась безопаснее любой искренности.

Алёнка вела себя иначе. Она, не вставая со своего стула в углу, наблюдала за бурей, будто из-за толстого стекла. Не вмешивалась, не осуждала, не пыталась никого утешить. Во время самых яростных всплесков её взгляд опускался на собственные руки, скрученные на коленях, будто она пыталась прочесть ответ на ладонях. Её молчание было удобной пустотой, которую каждый заполнял своим смыслом: родители видели в нём одобрение, братья – нейтралитет, а Соня, возможно, – предательство. Но никто так и не спросил Алёнку прямо. Спрашивать было не принято. Лишние вопросы нарушали хрупкий покой, вскрывали то, что все предпочитали не замечать.

А её сердце в эти моменты сжималось в комок ледяной боли. Она видела не просто истерику сестры – она видела, как та бьётся головой о невидимую, но невероятно прочную стену. Правила поселения. Правила семьи. Они опутывали всех, как стальные прутья решётки, делая любое искреннее движение болезненным, а любое искреннее слово – опасным. Вмешаться было бесполезно. Можно было только наблюдать и молчать, чувствуя, как вместе с голосом Сони в комнате глохнет и что-то внутри неё самой.

За пару месяцев до исчезновения в Соне что-то переломилось. Яростный огонь в её глазах погас, сменившись плоским, безразличным стеклом. Она стала тихой. Покорной. Передвигалась по дому бесшумно, как тень, выполняя всё, что её просили, без единого возражения. Все вздохнули с облегчением – наконец-то эта бесконечная буря утихла. Спокойствие вернулось в дом, и все приняли его за победу, за долгожданную «нормальность».

В какой же момент она сломалась? – этот вопрос теперь грыз отца, сильнее любой физической боли. Глядя на пустое кресло дочери, он с ужасом понимал: эта неестественная, мёртвая тишина и была главным криком. Последним, отчаянным сигналом, который он не услышал. Он так жаждал покоя, что принял отчаяние за смирение.

А ведь могло быть всё иначе. Он мог бы просто подойти. Посмотреть, как она, сгорбившись, водит карандашом по бумаге. Увидеть, как морщит нос, обдумывая штрих, как её лицо на миг оживает в сосредоточенности. «Важна каждая деталь», – говорила она когда-то. Её руки двигались с гипнотической уверенностью, будто не рисовали, а расшифровывали невидимый мир. Он мог бы спросить. Просто спросить: «Что ты рисуешь?» Вместо этого он видел лишь спину, отгородившуюся от всех, и тихо радовался, что её крики прекратились. Он упустил не просто моменты – он упустил последние нити, ещё связывавшие её с ними. И теперь в его памяти остались лишь обрывки: ярость, которую он игнорировал, и тишина, которой он обрадовался. Два лица одной пропасти, в которую она шагнула, пока он пил чай и верил, что всё налаживается.

Каждый вечер, когда сгущались сумерки, он брал собаку и шёл по пустеющим улицам поселения. Именно в этот час любила рисовать Соня. Может быть, поэтому её рисунки такими и вышли – тёмными, залитыми синевой теней, пронзительно одинокими. Как же она ушла? – вопрос, который он задавал себе снова и снова, заставляя ноги нести его вдоль высокого забора. Он останавливался и вглядывался в сторону леса, в тот непроглядный мрак меж стволов, словно ждал, что из темноты ему что-то ответят.

Лес она рисовала постоянно. Если сложить её рисунки в серию, как папку с отчётами, можно было проследить чёткую, леденящую душу логику. Сначала лес был далёким силуэтом на горизонте. Потом ближе. Потом ветви уже упирались в линии забора. На некоторых листах была изображена только чаща, будто художник смотрел на неё в упор, прижавшись лицом к ячейкам сетки – максимальное приближение к краю дозволенного.

А потом забор на рисунках исчез. Осталась только колея проселочной дороги и он, лес, во всей своей безмолвной мощи. При разной погоде, в разное время суток – но всегда один и тот же ракурс: вид оттуда, с той стороны. И два финальных рисунка, выбивавшихся из ряда. На первом – две фигуры, разделённые забором. Та, что со стороны поселения, не изображена, лишь угадывается по перспективе. А вторая, женская, уже по ту сторону ограды. На втором – эта же фигура, маленькая и одинокая, растворяющаяся между деревьями.

«Зачем?» – шептал отец, вцепившись пальцами в холодные прутья забора. Лес молчал, поглощая его слова, его боль, его поздние догадки. Он стоял там, на безопасной территории, а где-то там, в этой непроглядной чаще, возможно, всё ещё блуждала его дочь. И тишина леса казалась ему не пустотой, а соучастием – он хранил её тайну, и в шорохе листвы отцу чудился теперь не просто ветер, а приглушённое эхо её шагов, которые он когда-то не расслышал.

Жена с горькой, бессильной тоской наблюдала, как Смирнов, по её мнению, медленно сходит с ума. Она видела, как он часами сидит над рисунками, как бормочет что-то, глядя в лес. Ей отчаянно хотелось проникнуть в его мысли, разделить этот груз, понять. Но она удерживала себя. Проникнуть в эту пучину – значило рухнуть ей самой. Неоправданная, опасная надежда, как и безнадёжное отчаяние, могли сломать её окончательно. Ради других детей, ради хрупкого распорядка, что ещё держал дом на плаву, ради самой себя – она должна была держаться. Она снова, как заклинание, повторяла про себя старую, проверенную мантру: нужно просто продолжать жить. И всё как-нибудь само уладится. Даже если для этого нужно было отвернуться от мучающегося мужа и сделать вид, что его тихое безумие – это всего лишь ещё одна форма горя, с которой ничего нельзя поделать.

Остальные дети интуитивно считывали беду, нависшую над семьёй тяжёлым, невидимым пологом. Они жалели родителей – мать с её вымученным спокойствием, отца с его беззвучным исступлением, – но продолжали жить по инерции, не задавая вопросов вслух. Каждый втайне переживал за Соню, лелеял смутную надежду на её возвращение, но эти мысли так и оставались личными, невысказанными островками в общем море молчания.

Вечер медленно густел в непроглядную ночь. Факт был неоспорим: отца сегодня никто не видел. Значит, он ушёл прошлой ночью. И все понимали – не «пропал», а ушёл. Сознательно. Целенаправленно. Почему именно сейчас? Этот вопрос висел в спёртом воздухе комнаты, давящий и неразрешимый, отравляя даже тишину. Казалось, вместе с отцом из дома выветрилась последняя, слабая искра надежды – не на возвращение дочери, а просто на то, что жизнь когда-нибудь снова станет хоть отдалённо нормальной.

Все сидели за столом, скованные напряжением, будто боялись, что любое неловкое движение или слово окончательно сорвут хрупкую плёнку, которая ещё как-то удерживала их вместе. Кто-то должен был взять на себя ответственность. Объявить план. Произнести вслух то, что все и так знали. Взгляды, тяжёлые и ожидающие, медленно обратились к старшему – Ивану.

Парень сидел, бледный как лунный свет, просачивающийся сквозь щель в шторах. Он чувствовал, как под этим молчаливым давлением на его хрупкие, семнадцатилетние плечи опускается неподъёмная тяжесть. Теперь он – глава семьи. Это означало не просто разобраться в случившемся. Это означало – обеспечивать, решать, защищать, быть опорой там, где сама опора ушла в тёмный лес. В его глазах мелькал немой ужас, но под столом его пальцы медленно сжались в кулаки.

Ему было до смерти страшно от этой ответственности, что свалилась на плечи внезапно и без спроса. Иван никогда по-настоящему не чувствовал её тяжести – все решения, большой и малые, всегда принимал отец. Его слово было законом, его авторитет – незыблемой скалой, о которую разбивались любые сомнения. Братья и сёстры слушались Ивана не потому, что видели в нём лидера, а потому, что так велел отец: «Старший за главного, когда меня нет». И теперь, в этой звенящей тишине отцовского отсутствия, Иван боялся, что стоит ему сделать один неверный шаг, произнести одну неуверенную команду – и эта хрупкая конструкция послушания рухнет. Все увидят, что он не скала, а такой же испуганный мальчишка. И это станет самым страшным предательством – разочаровать отца, даже если того нет рядом.

Соня… Соня никогда не воспринимала брата всерьёз. Они были погодками, и она с детства видела его насквозь – знала его мягкость, его нежелание давить. Она не бунтовала против него открыто, нет. Она просто… ускользала. Игнорировала его осторожные указания с лёгкой, почти незлой улыбкой. Иван всё понимал. Он не пытался её ломать, потому что в глубине души даже уважал. Ей хватало духу противостоять отцу – монолиту, которого сам Иван боготворил и боялся. Теперь, глядя на её пустой стул, он чувствовал не только потерю сестры, но и потерю того единственного человека, кто видел в нём не «будущего главу семьи», а просто Ивана. И это делало его новую роль ещё невыносимее.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.