Олег Волховский
Царь нигилистов – 1

Глава 1

Звонил телефон.

Как не вовремя!

Саша поднял трубку.

– Коллегия адвокатов «Вердикт-12».

– Знаем, знаем, – сказал вальяжный мужской голос. – Александр Александрович, вас из ФСБ беспокоят.

Пранк?

Саша ждал продолжения.

– Вам нечего делать в Питере, Александр Александрович, – заметил его собеседник. – Дались вам эти террористы! Послушайтесь доброго совета. Останьтесь дома!

– А вам они что дались?

– Нам они не зря дались, Александр Александрович. Уверяю вас, вы многого не знаете.

– И чего же я не знаю?

– Вы же, вроде, собирались стать судьей от России? Станете.

Ну, это все открытая информация, думал Александр Ильинский, глава коллегии адвокатов «Вердикт-12». Для того, чтобы это нарыть, не надо работать в ФСБ. О том, что он подал заявку на конкурс на должность судьи Европейского суда, он сам недавно написал в своем телеграм-канале.

Вероятность успеха была минимальна. И не потому, что не тех защищает. Причина в посредственном знании французского языка, которым судья ЕСПЧ обязан владеть свободно.

С английским все было ок. А вот божественный язык особо пригодный для общения с друзьями все не было времени выучить, как следует. Надо уж, наконец, репетитора что ли нанять и сдать на этот их уровень «С2»! Но один судебный процесс без перерыва сменял другой.

И вот теперь питерские ребята.

Честно говоря, было дискомфортно. Сердце холодело и падало куда-то вниз.

А вдруг не пранк?

– У меня с французским хреновато, – пожаловался он назвавшему себя фсбшником.

– Все проблемы решаются, – сказал тот. – Подучите по ходу дела.

– Нет, не могу я их бросить! Извините.

– Причем тут бросить? – спросил собеседник. – У вас там и так два адвоката. Что вам там делать собственной-то персоной? У вас уже уровень не тот!

– Иногда надо и собственной персоной, – отрезал Саша.

– Вы же никогда не были леваком, – уговаривали на том конце. – У них взгляды такие, что вам самому дурно станет.

– Причем тут их взгляды? У них дело выдумано!

– Не делайте того, о чем вам придется пожалеть, – в голосе собеседника появились стальные нотки.

– У меня скоро поезд, до свидания!

– Все равно опоздаете, – хмыкнул фсбшник и положил трубку.

На душе было гораздо хуже, чем с французским.

«Сапсан» отходил в 21:00. Еще больше часа. Почему это он опоздает? Что тут ехать-то до Ленинградского вокзала!

Он вышел на улицу под апельсиновое закатное небо. Было жарко. Пахло флоксами и свежескошенной травой.

Чуть прищурился от яркого солнца.

До машины было метров десять. Вынул ключ и зашагал к ней.

По стеклам дверей его белой «Хонды», от багажника до капота, шла багровая надпись: «Защитник террористов».

Он нажал кнопку на ключе, машина пикнула и сверкнула фарами.

Коснулся надписи: выпуклая, жирная и еще свежая. На подушечках пальцев остались багровые следы.

Удивляться было нечему. Удивительно, что до сих пор ничего такого не написали.

Может, удастся быстро смыть? В бардачке имелся спиртовой санитайзер, купленный в разгар ковида. А то ехать по городу с таким подарком все равно, что с включенной сигналкой.

Как-то было дело. Села батарейка в ключе, он сунул его в замок, попытавшись открыть автомобиль механически – и как завыло! Проблему удалось решить только кроссом до ближайшего магазина за новой батарейкой. А так любой мент остановит…

Саша, не глядя, взялся за ручку двери.

На привычном месте ее не было, рука скользнула по металлу. Он посмотрел вниз. Ручка никуда не делась, но обнаружилась на несколько сантиметров ниже, чем обычно. А переднее колесо было спущено.

Машинально открыл дверь. Оглянулся. Диск заднего колеса почти касался земли.

Спустили или прокололи?

Да какая разница!

Он обошел автомобиль вокруг. Шины были спущены все.

Саша поднял глаза на будку охраны, до нее метров двадцать, и там камера. Но полицию ждать часа два и разбираться они не будут, даже если месяц бегать за ними с видеозаписью. Впрочем, и так ясно, кто виноват.

И охрана впустила гадов на парковку и не поморщилась!

Цена вопроса тысяч двадцать. Не столько денег жалко, сколько времени на сервис.

Он вздохнул.

Ладно! Разбираться все равно некогда.

Позвонил в «Яндекс-такси». Автомобиль обещали через пять минут.

А, может, и к лучшему. Зато парковку не искать. И не заставлять жену забирать машину.

Маша уехала в Покров, к подзащитному, должна была вернуться часов в одиннадцать, как раз бы и забрала. Только ведь усталая будет, как собака. Пусть лучше тоже на такси.

Двое адвокатов на одну семью – это, конечно, белый полярный лис: то один в колонии за тысячу километров от Москвы, то другой. Покров – это еще по-божески, Владимирская область. Зато зона там хуже некуда: зэки вскрываются, чтобы туда не попасть.

Маша начинала журналисткой в судах, где они и познакомились. А потом, насмотревшись на особенности национальной судебной системы, переучилась на адвоката. И за десять лет практики успела стать одним из самых известных адвокатов России. Или «адвокаткой»? Так сейчас модно говорить?

Таджик на «Логане» приехал минут через десять. Не пять, конечно, но почти вовремя.

У патологической Сашиной нелюбви к такси было несколько причин. Во-первых, рост. Вы попробуйте при росте в 190 см и соответствующих прочих габаритах погрузиться в таджикский пролетарский автомобиль! Голова чуть не упирается в потолок, а ноги деть совершенно некуда.

Не мотать же деньги на бизнес-класс в конце концов!

Ну, а во-вторых, вся его законопослушная адвокатская сущность протестовала против таджикского стиля вождения. Через сплошную? На красный? Мать твою!

Саша ждал, что его задержат прямо на платформе. На него ничего нет, даже налоги заплачены до копеечки. Но, кого это волнует!

Детский сад, прямо! Найдут статью. Оказал сопротивление полиции. Ругался матом в общественном месте. И полицаи как единственные свидетели.

Еще можно «Марью Ивановну» подбросить в промышленных количествах. Никто не поверит? Тогда можно патроны. Террористов же защищает гражданин адвокат: сам бог велел распихать по карманам боеприпасы. А то, что к ним пистолета нет… ну, придумают что-нибудь.

«Сапсан» был розовым в лучах заката и напоминал питона. На асфальт пали длинные тени, зажглись первые фонари. Солнце неумолимо падало за горизонт.

«Навсегда уходящее от Михаила Александровича солнце», – почему-то вспомнилось Саше. Всегда любил Булгакова.

Полиции не наблюдалось, самая обычная публика. И не так уж много, ибо не самый удобный рейс. Народ больше любит утренние. Но Саша хотел погулять по ночному Питеру и посмотреть на разведенные мосты. Он их видел лет двадцать пять назад, когда ездил туда на два дня. Но половину тогда не посмотрел, даже до Эрмитажа не добрался.

Он нашел свое место у окна. Платформа поползла назад, крыша вокзала уехала за ней, и открылось багровое небо.

Поезд несся на север. Стемнело, вдоль железнодорожного полона потянулась лесополоса. Деревья закрыли догорающее у горизонта небо.

Терроризм Сашиных подзащитных носил чисто теоретический характер и заключался в трепе в переписке и неких заметках для внутреннего пользования, от которых они, впрочем, тут же отреклись. У пензенской ячейки, правда, нашли оружие, частью официально зарегистрированное, частью страйкбольное, а частью без их биологических следов.

У питерских и того не нашли. Только дымный порох в баночке.

Пороховой заговор! 17-й век!

Из материалов дела оставалось непонятным из магазина порох или сами смешивали в кофемолке на кухне. Не удивился бы, если первое. Порох охотничий. И ГОСТ.

Подсудимый так это и объяснял: отец – охотник. Отец подтверждал, понятно.

Можно, конечно, фантазировать на тему, зачем ребяткам порох: на охоту ходить, петарды делать или для чего похуже. Но точно ничего не взорвали. Им это и не предъявлял никто.

Зато грозило им до двадцати: терроризм же!

По убеждениям «террористы» были анархистами, что не добавляло им симпатий ФСБ. Хрень, конечно, этот их анархизм! Саша и сам по молодости лет когда-то накупил трудов Бакунина и Кропоткина, но так и не нашел времени ознакомиться, с тех пор и стояли на книжной полке.

Он вздохнул и открыл ноутбук. Несомненное преимущество поезда перед самолетом: интернет доступен.

«Сапсан» немного замедлил ход. Тверь, наверное. В Твери должна быть остановка.

Вдруг стало душно. Кондиционер что ли отключили?

На лбу выступил холодный пот.

Клавиатура ноута тоже стала холодной, и похолодел экран.

Жарко не было. Но воздуха не хватало.

При этом легкие работали, но как-то вхолостую. Словно вместо воздуха закачивали инертный газ.

Он встал, попросил пропустить соседа и вышел в туалет. Умылся холодной водой. Потом еще раз. Ничего не помогало, становилось только хуже.

Еле открыл дверь, с трудом вышел.

Оперся рукой на сиденье.

Перед глазами встало лицо его дочки Анюты. Он смутно помнил, что она кажется пошла в ресторан с однокурсниками, праздновать окончание сессии.

Короткая стрижка, волосы покрашены в какой-то яркий, анимешный цвет. Сиреневый что ли? Перед сабантуем что ли перекрасилась? Он почему-то не помнил.

Лицо ее поплыло и сменилось лицом жены. Обивка кресла поползла вверх.

Он застонал. Больно не было. Было ощущение близкой смерти.

И он понял, что падает в проход между креслами.

Белый потолок с лепниной у стен и вокруг люстры. Люстра странная: плафоны похожи на керосиновые лампы из цветного синего стекла.

Стены нежно-голубые с деревянными панелями высотой метр от пола, а лепнина скромная, без наворотов, просто широкий потолочный плинтус.

Окна нет, точнее прямо в ногах кровати стоит трехстворчатая синяя ширма и сияет так, словно за ней окно.

Как он сюда попал?

Саша вспомнил, как ему стало плохо в поезде, и он, видимо, потерял сознание. Тогда почему не больница? Больше похоже на дачу средней руки предпринимателя, любящего неоклассический стиль.

Один из клиентов? Да, и такие клиенты были. Защитой бизнеса тоже занимались.

Он попытался приподняться, но голова закружилась, и комната поплыла перед глазами.

– Александр Александрович… – старательно выговорил женский голос с явным акцентом. – Слава Богу! Вы очнулись…

Саша осторожно повернулся, стараясь не вызвать снова эту беспощадную карусель.

У его постели сидела женщины средних лет в лиловом платье с кружевным воротничком, круглыми пуговками впереди, широкими рукавами и необъятной юбкой до пят.

Саша смутно припоминал, что деталь одежды, придающая юбке объем, называется «кринолин». У Маши на свадьбе было платье с кринолином.

Странная хозяйка дома похоже предпочитала неоклассицизм не только в интерьерах.

– Кто вы? – слабо спросил он.

– Александр Александрович, это я Китти, ваша nurse.

И до Саши, дошло, что собеседница говорит по-английски. Видимо, потому и дошло, что последнее слово он понял не до конца.

Медсестра? Может быть, в его состоянии. Но уж очень не похоже на больницу. Вип-палата что ли? Но запах совершенно не больничный! Мед, розы и еще какие-то травы: лаванда что ли?

И белье не больничное. Слишком тонкое. Батист не батист? И узор из мелких синих цветочков по одеялу.

– Nursemaid, – уточнила женщина.

Слово было откуда-то из викторианской литературы, читанной в юности исключительно для совершенствования в языке, и означало «няня» или «сиделка».

– Александр Александрович, вы меня совсем не узнаете?

Если «няня», тогда почему «Александр Александрович»?

Да, не узнает. Может быть, разве что, где-то глубоко в подсознании некий смутный образ…

– Китти? – переспросил он.

– Yes! Yes! – радостно закивала женщина.

– Китти, где здесь туалет? – спросил Саша.

В это самое место хотелось жутко.

Но Китти смотрела вопросительно. Странно, есть же у них это слово «toilet». Кажется, поняла, но ей нужны были какие-то дополнительные пояснения.

– WC, – с готовностью пояснил Саша. –Water closet.

– Вы слишком слабы, Ваше Высочество, – засомневалась англичанка. – Вы дойдете? Есть судно.

Саша обалдел от обращения. Первой мыслю было, что недопонял. Но «Your Highness» – это же определенно «Ваше Высочество»! Он начинал сомневаться в своем английском, чего не было уже лет пятнадцать. Но в этом странном доме был какой-то странный английский. И с произношением что-то не то…

Судно удивило меньше. Эта деталь говорила в пользу больницы и была не лишней, учитывая, что комната снова принялась вращаться.

Он ожидал увидеть белый эмалированный предмет, однако Китти достала из-под кровати фаянсовое произведение искусства, расписанное голубыми цветами. Не ночная ваза, а просто ваза. Назначение выдавала только форма: вполне классическая, причем не для судна, а для горшка.

Ладно! У богатых свои причуды. У богатых англичан – тем более.

Только, как он в Англии оказался? Ехал же в Питер.

– Китти, мы в Лондоне? – спросил он.

– Нет! Нет! Что вы, Ваше Высочество! Мы в Александрии.

Час от часу не легче!

– В Египте? – спросил он.

– Нет, – замотала головой Китти. – В нашей Александрии.

Саша не понял, что это за «Наша Александрия», но решил отложить загадки на потом и заняться более срочным делом.

Он попытался откинуть одеяло, но это оказалось довольно трудным предприятием: рука слушалась плохо, и голова опять закружилась.

Англичанка помогла, и Сашу ждало новое открытие.

На нем была белая батистовая рубашка до голеней, у которой имелся отложной воротник с оборкой и длинные широкие рукава с манжетами.

Ладно! Потом! Очередное чудо хотелось вытеснить куда-нибудь на периферию сознания и больше об этом не думать.

«Я сплю, – сказал он себе. – Просто еще не проснулся».

Китти помогла сесть на кровати, и ее руки казались вполне материальными. Зато кровать до жути высокой. До сих пор при его росте все они казались ужасно низкими.

Босые ноги коснулись мягкого ковра, выдержанного в такой же синей гамме, как ширма и горшок. За пределами ковра угадывался паркет, явно, дорогой. Не то, чтобы наборный, но из светлых квадратов с более темной обводкой: дуб с орехом что ли? Было как-то совершенно очевидно, что не ламинат.

– Я справлюсь, – сказал он англичанке. – Отвернитесь!

Она послушалась. Хотя требовать этого от медсестры казалось излишним. В конце концов, это условности.

Он с трудом подобрал свое длинное одеяние и даже попал в емкость, которая была значительно меньше унитаза.

Полегчало радикально. И он начал замечать дополнительные детали.

Во-первых, ступни были странно маленькими, и на привычный сорок пятый никак не тянули. Во-вторых, в том самом месте было маловато волос, и вообще все было мельче обычного.

Стоял он не очень твердо. Навалилась слабость, и он попытался вернуться в кровать, но это оказалось не таким уж простым делом.

– Китти, – позвал он. – Помогите мне пожалуйста.

Она повернулась, подлетела к кровати, виртуозно обогнув горшок и помогла ему лечь.

– Спасибо, – сказал он. – Теперь все ок. Ну, почти.

Она посмотрела на него с некоторым удивлением.

– Что не так? – спросил он.

– Ничего, все в порядке. Я сейчас вернусь, Александр Александрович, – и она подхватила «судно». – Заодно позову доктора.

От привычного обращения и упоминания врача стало немного спокойнее. Явно, больница. Иначе зачем бегать за врачом? Можно же позвонить по телефону.

Где он, кстати?

В поисках родной черной мобилы, обошедшейся, помниться, в полтинник, Сашин взгляд упал на прикроватную тумбочку. Но никаких признаков телефона на ней не было, зато стоял канделябр на пять свечей. Судя по цвету, видимо, серебряный.

Свечи имелись. Белые и со следами горения: черные фитили и наплывы парафина. Или стеарина? Или воска? Саша не разбирался в этих материях.

Ладно, дело вкуса.

Удивительнее всего было то, что над тумбочкой не было розетки. Внизу что ли?

Но он был явно не в форме, чтобы снова спускаться с кровати.

Надо спросить у Китти, куда они дели его телефон.

Глава 2

Когда Китти вернулась, с ней был высокий статный старик. Самым удивительным в посетителе была одежда: синий мундир с самыми настоящими серебряными эполетами.

Коттедж реконструкторов что ли? Богатый чудак развлекается?

Все это напоминало розыгрыш. И Саша уже ждал, что скоро балаган кончится, из-за колонны вынырнут старые друзья и поздравят с днюхой.

В эту версию не вписывалось отсутствие дня рождения в обозримой перспективе и общее дерьмовое самочувствие.

Козни ФСБ? Да ладно! Это уж совсем паранойя! Для них это слишком сложно.

– Вы меня не узнаете, Ваше Императорское Высочество? – спросил старик.

Кажется, он сказал именно это, но не точно, ибо визитер говорил по-французски, а французский Саша знал так себе.

– Нет, – ответил он по-русски. – Извините.

– Это Иван Васильевич Енохин, – слегка коверкая русские имена, представила Китти. – Лейб-медик Его Величества.

Этот новый бред вполне гармонировал со всем остальным окружающим бредом, так что Саша даже не особенно удивился.

– Будете лечить меня клизмой и кровопусканием? – съязвил он.

Енохин что-то ответил на языке Вольтера, но Саша не понял почти ничего.

– Иван Васильевич, судя по имени, вы должны неплохо знать родной язык, – заметил Саша. – Не могли бы вы перейти на русский? Ну, или хотя бы на английский? С Китти мы неплохо друг друга понимаем.

– Вы не помните, французского, Ваше Императорское Высочество? – на чистейшем русском спросил Енохин.

– Я его никогда хорошо не знал, а сейчас мне надо напрягаться, чтобы вспоминать значения слов. Я плохо себя чувствую. Здесь душно. Можно открыть окна?

Лейб-медик бросил взгляд на Китти, и она мигом скрылась за ширмой.

Потянуло холодом и влагой. Наверное, на улице шел дождь.

И еще чем-то очень знакомым. Рыбой что ли?

– Иван Васильевич, здесь рядом море?

– Финский залив.

– Мы где-то под Петербургом?

– Да. Парк Александрия.

– Плохо знаю Питер. Был здесь один раз.

Лейб-медик почему-то строго взглянул на Китти, и она немедленно испарилась.

Так что они остались одни.

– Зачем вы ее выгнали? – спросил Саша.

– Вы странные вещи говорите, Ваше Высочество.

– Это я странные вещи говорю? Мне представляют вас как врача, и вы приходите в военном мундире 19-го века. Китти сидит у моей кровати в кринолине, на мне какая-то идиотская сорочка почти до пят, сортир здесь черт знает где, и мне предлагают ночной горшок. С росписью! С росписью, мать твою! Извините за подробности, но не думаю, что я вас шокирую, если вы врач.

На лоб ему легла сухая старческая рука.

– Да нет у меня жара! – вздохнул Саша.

– А что есть? – спросил врач.

– Общая слабость и кружится голова. Подташнивает немного. Возможно, мне просто надо поесть.

– Кушать сейчас принесут.

– И объясните мне, что за маскарад!

– В чем маскарад, Ваше Высочество? Мундир на мне не военный, а придворный. Обычный мундир лейб-медика. Хотя и военным врачом служил в Крымскую. А сейчас возглавляю Петербургскую Военно-медицинскую академию. Кринолин дамы носят уже лет десять. И почему бы вашей няне Екатерине Стуттон его не носить?

– Значит, «няня» все-таки, – проговорил Саша. – А я перевел как «сиделка».

– Няня. Вы ее совсем не помните?

– Нет.

– Она ухаживала за вами с рождения.

– Иван Васильевич, а какой сейчас год?

– 1858-й. 14 июля.

– Какой странный выбор… Вроде ничем не примечательный год. Впрочем, я не историк, я юрист.

Действительно странный. Обычно для ролевых игр выбирают более яркие события. Окружающее неплохо укладывалось в концепцию ролевой игры. Фанатской такой, с полным погружением. Только Саша не помнил, чтобы он заявлялся на такую игру. Да и не играл уже лет пятнадцать. Так, увлечение юности!

– Иван Васильевич, из вас отличный лейб-медик, очень убедительный, – сказал он. – И я вам подыграю. Только верните мне сотовый телефон. Мне надо домой позвонить. Я его тут же отдам обратно, если таковы правила.

– Вернуть что?

– Сотовый телефон, ну, мобильник.

– Я не понимаю, Ваше Высочество. Что такое «телефон»? Может быть, вы имели в виду телеграф?

– Ну, какой телеграф! Телеграфом уже лет десять никто не пользуется! Есть же Интернет!

– Интер… что?

– Иван Васильевич, если вас действительно так зовут, вы отлично говорите по-французски, так, что мне до вас, как до неба, и вы хотите убедить меня, что не знаете слова «интернет»?

Врач покачал головой и нашел его запястье.

– Давление пониженное, наверное, – проговорил Саша. – Руки холодеют. Вы действительно по образованию врач?

– Пульс немного повышенный, – сказал лейб-медик.

– Еще бы ему не быть повышенным!

– Не волнуйтесь так, Ваше Высочество. Врач, конечно. Императорская медико-хирургическая академия. С отличием.

– Хм… Даже не знаю такой. У меня тоже с отличием. Юрфак МГУ.

– Что?

– Юридический факультет Московского университета.

Врач кивнул.

– Просто вы странно сокращаете слова, Ваше Высочество.

– Ну, да! Это же не принято было в 19-м веке. Сейчас Николай Павлович правит?

– Божьей милостью император всероссийский Николай Павлович преставился три года назад, – вздохнул врач и перекрестился.

– Значит, Александр Второй. Это радует. А я тогда цесаревич Александр Александрович?

– Нет, – Енохин замотал головой. – Александр Александрович, но не цесаревич. Великий князь.

– Цесаревич, ведь, – наследник престола? Я ничего не путаю?

– Да, все верно, Ваше Высочество. Но у вас есть старший брат: Николай. Он цесаревич.

– Николай… Можно мне с ним увидеться?

– Конечно. Думаю, мисс Стуттон уже всем рассказала, что вы очнулись.

Но прежде обещанного брата в сопровождении Китти появился еще один персонаж. В длинных черных брюках, красном жилете с золотой оторочкой и белой сорочке со стоечкой. В руках молодой человек держал поднос. Кажется, золотой.

На подносе стояла глубокая фарфоровая тарелка. На ней: пейзаж с неким водоемом с парусными лодками, пышными деревьями и зданием в классическом стиле.

– Не желаете ли откушать, Ваше Высочество? – с поклоном спросил молодой человек.

Над тарелкой поднимался пар и божественный запах бульона.

– Спасибо огромное! – сказал Саша. – Это очень кстати. А можно руки помыть?

Молодой человек с подносом посмотрел с некоторым удивлением, но Китти кивнула и вскоре вернулась с дивной красоты фарфоровым кувшином, не иначе из того же сервиза, маленьким тазиком аналогичного стиля и полотенцем, перекинутым через руку.

Ему помогли сесть на кровати и поставили тазик прямо на одеяло.

Это было не совсем обычно, но он был благодарен. Голова еще здорово кружилась для путешествия в туалет.

Китти полила ему на руки. Слишком маленькие для пятидесятилетнего мужика почти баскетбольного роста. Непривычные какие-то руки.

Ладно! Саша пока задвинул эту мысль куда подальше. Пожрать было актуальнее.

– Китти, а где мыло? – нагло спросил он по-английски.

«Няня» посмотрела не менее удивленно, чем официант, но мыло принесла.

Оно было травянисто-зеленого цвета, имело форму параллелепипеда, пахло оливками и лавровым листом и несло на себе надпись на некоем европейском языке, который Саша опознал как итальянский или испанский. Но кроме «olive» ничего не понял.

Мылилось вполне современно. Так что Китти израсходовала всю воду.

Подала полотенце.

Саша никогда таких не видел. Похоже на кухонное: белое, льняное. Зато с кружевной оборкой по краям и гербом в центре, а на гербе – красное животное с крыльями, золотым щитом и золотым же мечом. Первая ассоциация: червленый лев.

Но нет, у льва морда другая, и крылья, вроде, лишние.

– Грифон? – спросил он у Китти.

Та радостно закивала, а Иван Васильевич заулыбался.

Почему грифон? Если они имеют в виду, что это дворец русского императора, то двуглавый орел должен быть. Разве нет?

Если бы Саша был знатным заклепочником, он бы давно разоблачил эту банду реконструкторов. Наверняка ведь где-то прокололись!

Но заклепочником он не был, вообще никаким. А ролевик – не реконструктор. Тем более, бывший ролевик.

Наконец, ему подали бульон, который даже не совсем остыл. Он был наваристым, прозрачным как слеза и даже с приличным куском курицы. Правда без пряностей, что представляло из себя некоторый облом. Саша всегда любил пищу поострее.

Ладно! У чеснока, конечно, запах не придворный.

– Супер! – сказал Саша, полностью опорожнив тарелку. – Я бы, конечно, добавил перца, чеснока и укропа, но все равно отлично. Вы меня просто спасаете!

И правда голова почти прекратила свою карусель и встала на место. Чего нельзя сказать о мозгах.

Потому что он услышал свой голос. Точнее почувствовал себя достаточно хорошо, чтобы понять, что с голосом что-то не так: он был совершенно мальчишеским, едва начавшим ломаться.

Искажение восприятия? Как при ковиде, когда клубника может иметь вкус бумаги и пахнуть, как деготь? Есть болезни при которых искажается слух?

– Иван Васильевич, а что со мной было? – спросил он.

Врач махнул рукой слуге и Китти, чтобы они ушли, и только тогда ответил:

– Лихорадка.

– Иван Васильевич! Лихорадка – это ни о чем! Какая лихорадка? Денге? Тропическая? Грипп?

– Нет, – сказал лейб-медик. – Но название вам вряд ли что-нибудь скажет, Ваше Высочество. Это meningitis.

– Какая экзотика! Тогда меня надо поздравить с тем, что жив. Странно, у меня прививка, вроде. Но это не точно. Иван Васильевич, при менингите бывают искажения слуха?

– Бывает потеря слуха. Вы заметили что-то странное, Ваше Высочество?

– Да, мне кажется странным собственный голос.

– Болезнь еще недостаточно изучена…

– Как и все болезни мозга, наверное. Сколько времени я был без сознания?

– Трое суток.

– Серьезно. Иван Васильевич, но, если это менингококк, вы же должны мне давать лошадиные дозы антибиотиков. Где? Один бульончик! Ну, да! Еврейский пенициллин. Но как-то маловато для менингита. И даже без чеснока!

– Ваше Высочество! Можете чуть помедленнее! – взмолился врач. – Что такое «менингококк»?

– Ну, кто из нас врач! Возбудитель менингита естественно! Бактерия. Или у меня был вирусный менингит?

– Вирусный? То есть ядовитый?

– Почему «ядовитый»?

– Потому что «вирус» по-латыни «яд».

– Да? Не знал. Учил же латынь в универе! Но потом почти не пользовался. Не нужна была. В общем, позор на мою седую голову! Вирус – это одна днк в оболочке, без цитоплазмы. Мельче бактерии.

– Может быть, протоплазмы?

– Я не биолог, Иван Васильевич. Так что могу ошибаться, но, вроде цитоплазма – это все, кроме оболочки и ядра.

– А что такое «антибиотики»?

– Ну, ей богу! Противомикробные препараты естественно: пенициллин, ампициллин, азитромицин.

– «Пенициллин»… вы второй раз это слово произносите.

– Да, старое лекарство, конечно. Но, вроде, еще применяют.

– Это как-то связано с грибами?

Саша пожал плечами.

– Да, вроде из плесени делают.

За дверями послышались голоса, которые Саша идентифицировал как женский, юношеский и детский, и в комнату, шурша шелками вошла дама лет тридцати в сопровождении подростка лет пятнадцати и мальчика лет десяти-одиннадцати.

Дама была не то, чтобы красива, но очаровательна и очень изящна. Тонкое, чуть удлиненное лицо, тонкая талия, покатые плечи, скрытые бледно-золотистой тканью с переливами, которую Саша про себя назвал «атлас», хотя не был вполне уверен. Темные волосы собраны на голове в сложную прическу. Легкий румянец на щеках и словно прозрачная кожа. Широкие рукава, отделанные кружевом, юбка с кринолином и запах духов.

Мальчишки были под стать этой сказочной принцессе. Тот, что постарше, стройный, с правильным лицом и зачесанными набок темно-русыми волосами, был одет в мундир с двумя рядами серебряных пуговиц и воротником стоечкой, без эполетов, зато с погонами. Младший в похожем мундире, но не такой породистый, казался уменьшенной и растолстевшей копией первого.

– Ваше Императорское Величество! – с поклоном сказал лейб-медик и пододвинул гостье стул, который тут же был полностью погребен под кринолином.

И поклонился мальчишкам.

– Ваши Императорские Высочества!

Старший из «высочеств» важно кивнул, младший почти не отреагировал.

Дама взяла Сашу за руку и стала очень быстро говорить по-французски. Прикосновение было теплым, нежным и будоражило, но из ее монолога он не понял ничего, кроме своего имени. «Величество» называло его «Саша».

– Извините, – сказал он. – Я плохо понимаю французский…

Обратиться к даме «Ваше Величество» казалось смешным, поэтому он обошелся вовсе без обращения.

Прекрасная гостья посмотрела на него испуганно и перешла на немецкий.

Его он не знал совсем.

– Я не понимаю, – признался он.

Взгляд «Ее Величества» стал отчаянным.

Нет! Это нельзя сыграть. Он почти двадцать лет проработал адвокатом, и научился отличать ложь от правды. Гостья не играла.

Тогда что происходит?

– Саша! Ты совсем меня не помнишь? – с легком акцентом, по-русски спросила дама.

Язык подданных явно давался ей хуже, чем Ивану Васильевичу.

– Можно по-английски, – смилостивился Саша.

Она замотала головой.

– Не надо! Сашенька, совсем не помнишь?

– Я не хочу вас огорчать, но нет.

– А братьев? Никсу? Володю?

– Нет, – вздохнул он.

– Можно я вас представлю? – спросил гостью лейб-медик.

Она кивнула.

Было совершенно очевидно, что дама хочет расплакаться, но она только сжала губы.

– Ее Императорское Величество божьей милостью Императрица Всероссийская Мария Александровна, – сказал врач. – Ваша матушка.

– Что я должен сделать? – спросил Саша. – Поцеловать руку? Я совсем не помню придворный этикет. Вы уж меня инструктируйте, Иван Васильевич.

– Ничего, – сказал Иван Васильевич и перевел взгляд на старшего мальчика. – Его Императорское Высочество цесаревич Николай Александрович. Ваш старший брат.

Толстый мальчик оказался Его императорским Высочеством Владимиром Александровичем.

Лейб-медик снова обратился к прекрасной даме.

– Могу я просить вас об аудиенции наедине?

Императрица кивнула.

– Мне позвать Китти? – спросил врач.

– Я останусь с братом, – сказал старший юноша, он же цесаревич Николай Александрович, он же Никса.

– Я тоже, – сказал младший.

Лейб-медик кивнул, и они с «Величеством» удалились.

– У нас дико красивая мама, – сказал Саша, когда они остались втроем. – Интересно, а если бы я ей так прямо и сказал: «Мадам, вы прекрасны!» – это было бы очень по рабоче-крестьянски?

Никса расхохотался.

– Как ты сказал? По рабоче-крестьянски?

– Я, правда, не помню этикет. Веду себя, как медведь, наверное. Ты меня поправляй.

– А «медведь» тебе подходит, – сказал Никса. – Даже больше, чем «бульдог».

– Почему «бульдог»?

– Прозвища своего тоже не помнишь?

– За глаза зовут «бульдогом»?

– Бульдожкой или Мопсом. Но ты не обижайся. Володю вообще «Куксой» зовут.

Володя насупился.

– Ладно, буду знать, Никса, – сказал Саша. – Могу я тебя «Никсой» называть? Или только на «вы» и «Ваше Высочество»?

– Ты можешь. Володя может. Младшие братья: Алексей и Сергей (когда говорить научится). Сестра Маша. Мамá и Папá. Остальные: «Ваше Императорское Высочество» или на «вы» и по имени и отчеству.

– Спасибо за ликбез. Усвоил.

– Спасибо за что? «Ликбез»?

– Ликвидацию безграмотности. Похоже ваш утонченный двор для меня слишком утонченный.

Никса хмыкнул.

– Ты и до болезни утонченностью не отличался.

Володе быстро наскучил разговор, он отправился по своим детским делам, а они остались вдвоем.

– Никса, а у тебя есть ноутбук? – спросил Саша и стал следить за реакцией.

– Записная книжка? – переспросил Никса.

– Нет. Компьютер.

– Вычислитель? Арифмометр?

– Ладно! Проехали! – вздохнул Саша. – Никса, а можно эту дурацкую ширму отодвинуть? Там же окна, наверное, за ней?

«Брат» перетащил ширму к стене, и свет ударил из открытых окон, так что Саше пришлось прикрыть глаза рукой.

Глава 3

Окна были высоченные, до потолка, с синими тяжелыми шторами, слава богу, открытыми. На пасмурном небе наметились голубые просветы, и ветер гнал облака, обещая разогнать совсем.

– Никса, а сколько времени? – спросил Саша.

– Четыре пополудни.

– Здесь есть часы?

– На камине, тебе не видно.

– А можешь мне помочь до окна дойти?

Никса помог ему спуститься с кровати и подставил плечо.

И тут обнаружилась еще одна странность: Никса был выше. Он только пятнадцатилетний мальчик. Как? Саша всегда был выше всех: что друзей, что родственников.

Николай довел его до окна и усадил в кресло.

Окно выходило на цветник в регулярном французском стиле с красными и белыми розовыми кустами. За ним был парк с высокими деревьями, кажется, липами.

Он не долго любовался пейзажем, потому что возникла еще одна проблема.

– Никса, можешь довести меня до туалета? Ну, ватерклозета? До него далеко?

– Доведу. Не очень.

– Я могу так дойти или нужно одеваться?

– Сейчас.

Никса взял с прикроватной тумбочки колокольчик и позвонил.

Явился тот самый слуга, что приносил бульон.

– Митя, подай великому князю архалук! – приказал Никса.

«Архалук» оказался атласным полосатым халатом до пят и без пуговиц. Митя помог накинуть его на плечи.

Путь до туалета оказался недолгим, но Митя подставил второе плечо.

Самое удивительное, что Митя тоже был выше.

Вскоре они оказались в комнате, имевшей вид не совсем интимный: окно, столик у окна и мягким белый ковер на полу. Больше всего Сашу поразили два кресла, весьма претенциозных, обитых чуть не парчой, с кривыми ножками и деревянными подлокотниками.

Никса изящнейшим образом опустился в одно из них.

– Чему ты так удивлен? – спросил он.

– Не ожидал увидеть здесь творения мастера Гамбса.

– Почему?

– По-моему, это предмет для гостиной.

Раковины были вырезаны в сплошной мраморной столешнице и расписаны под гжель. Краны торчали вертикально над раковинами и были, кажется из золота.

Но самым неожиданном казалось то, что над раковинами отсутствовало зеркало, а вместо него висел солидным размеров летний пейзаж, и еще два поменьше – слева и справа.

Сортир представлял собой кабинку с дверью явно дорогого полированного дерева. На стене кабинки имелось кованое бра со свечой, которую услужливо зажег Митя и тут же ретировался.

Прямо напротив входа располагалось сиденье системы «в деревне у бабушки», но из того же дерева. Дырка, впрочем, открывалась не в выгребную яму, а в некое фаянсовое подобие унитаза, расписанное под гжель. Рядом с сиденьем лежала газета «С.-Петербургския ведомости» («и» с точкой в слове «Петербургския» и «ведомости» через «ять»), а по другую сторону толстые брикеты, похожие на упаковки писчей бумаги.

Брикеты были снабжены английскими надписями: «Медицинская бумага Гайетти», «Изготовлено из чистейших материалов» и «Величайшая потребность века», а также адресом в Бостоне и годом: 1857.

«Ведомости» были еще занятнее. Имелось несколько номеров от разных чисел, начиная с июня 1858-го. «Жестокое подавление восстания сипаев: зверства англичан». «Бои под Гвалиором». Знать бы еще, где это. Ну, да. Та самая Индия, те самые сипаи.

«Переговоры с Китаем. Успехи графа Путятина». «Освящение Исаакиевского собора». «Паломничество ГОСУДАРЯ и великих князей на Валаам».

Именно так! «Государь» полностью большими буквами. «Путешествие великих князей по Финляндии».

Он был прочитал все, но заставлять ждать цесаревича – это, извините, плохой отыгрыш. Да и запашок здесь был. Хотя и слабый, и старательно отбитый ароматизаторами.

Теории игры пока ничего не противоречило. Даже «Ведомости» можно распечатать на крупноформатном принтере, и историческую бумагу сделать на заказ, и мальчишку заставить убедительно изображать принца, и реконструкторку – императрицу. Только многовато деталей для обмана. Вранье, оно обычно попроще. И отыгрыш у Мамá уж слишком хороший…

Ночная рубашка вкупе с архалуком оказалась не самой удобной одеждой для использования «величайшей потребности».

Спуск представлял собой большую металлическую кнопку, но не в бочке (за его отсутствием), а рядом с сиденьем. Саша надавил на нее и был вознагражден таким грохотом воды, который наверняка был слышан на противоположной половине здания.

Никса сидел в кресле у окна и изучал свои ногти. Митя стоял за его спиной.

– Извини, что заставил тебя ждать, – сказал Саша. – Там исключительно интересные «Санкт-Петербургские ведомости».

– Ну, хоть читать ты не разучился, – заметил Никса.

– Не разучился. Но во многом знании много печали. Я тут собирался использовать по назначению статью про освящение Исаакиевского собора, но подумал, не влепят ли мне за это «Оскорбление чувств верующих»…

Никса прыснул со смеху.

– Кстати, мы там были на освящении, – заметил он. – Не помнишь?

Саша помотал головой.

– Нет такой статьи, – сказал Никса. – Есть о богохулении и порицании веры.

– И на сколько потянет? – спросил Саша.

– Ссылка в Сибирь. По уложению 1845 года. Непублично же. Ну, и лишение всех прав состояния.

– Ни хрена себе!

– Можно двумя годами отделаться, если неумышленно.

– Двушечка, мать твою! Ну, вообще это полицейская провокация такие статьи класть рядом с нужником. А газеты «Колокол» у вас там не водится? Это более верноподданнически.

– Герцена «Колокол»?

– А есть еще какой-то?

– Ты раньше им не интересовался.

– Взрослею.

– Папá читает. Правда, его запретили.

– Есть многое на свете, друг Горацио, что запретят в Российской Федерации.

– Федерации?

– Ну, империи. В этой стране меняются только названия.

Голова вдруг вспомнила, что ей положено кружиться, и Саша тяжело опустился в кресло рядом с «братом».

– Как ты себя чувствуешь? – обеспокоенно спросил Никса.

– Как дома! То есть сейчас пройдет. Мне сидеть-то можно в твоем присутствии?

– Ну, я же не император. И мы не во Франции.

– Папá меня не разочаровал. Бывают, конечно индивидуумы, которые строят свою картину мира исключительно на основании докладов из Третьего отделения и при этом берутся чем-то править…

– Это ты про деда?

– Нет. Бывает и похуже. Я про то, что истинно великий государь просто обязан читать оппозиционную прессу. Для расширения кругозора. Наверняка у папá в рабочем кабинете в ящике письменного стола, запертом на особый секретный ключ и сейчас томится в заключении последний номер «Колокола».

Никса усмехнулся.

– Да, в библиотеке лежит, я его тоже читаю.

– Поделишься?

– Ты очень изменился после болезни, – сказал он.

– Совсем опростился и говорю, как мужик?

– Мужики та-ак не говорят, – протянул Никса. – Но ты говоришь иногда странные вещи. И говоришь, как взрослый. Словно ты повзрослел на десять лет. Ты шутишь, дурачишься, а мне кажется, что это я младший брат, а ты старший.

– Никса, а у тебя есть «Уложение» 1845 года? Можно мне почитать?

– В библиотеке есть, я тебе пришлю.

– Буду благодарен. А то я чувствую у вас можно загреметь во глубину сибирских руд совершенно неожиданно для себя. Впрочем, когда здесь было иначе?

«Уложение» Саша, конечно, проходил в универе по «Истории отечественного права», но полностью не читал. Освежить в памяти было любопытно. Особенно в таком антураже.

Наконец, он смог подняться на ноги.

Митя попытался подставить плечо, но Саша остановил его.

– Не надо, я сам. Вы можете идти.

– Что ты Митьку прогнал? – спросил «брат», когда они остались одни.

– Твой лакей с какой частотой моется? Когда он подавал мне бульон, это было почти незаметно. Но опираться на него – не для моего обоняния.

И Саша подумал, что воспроизводить прошлое настолько фанатично есть некоторый перебор.

– Вообще-то он твой лакей. И раньше ты так не фыркал, – заметил Николай.

– Наверное, обострились чувства после болезни. Могу я его рассчитать или я несовершеннолетний?

– Ты несовершеннолетний, но не в том дело. Он вообще-то крепостной.

– Ах, да! 1858-й год. Во-от! Никогда от несвободы ничего хорошего не бывает! То есть выгнать в шею, точнее послать в баню, я его не могу. А, что делать тогда?

– Выпороть на конюшне.

– Он от этого чище станет?

Николай рассмеялся.

– Ладно, придумаю что-нибудь, – пообещал Саша. – Ты никогда не замечал, Никса, что, чем человек демократичнее, тем он демофобнее? Ты не находишь, что этот народ этой страны давно надо отправить в отставку за несоответствие занимаемой должности? Причем он всегда такой!

– С тобой стало гораздо забавнее, – заметил «брат».

Мыло, слава Богу имелось, и Саша вымыл руки и умылся.

Полотенца были такие же льняные, как то, которое ему подали в спальне.

– Никса, какое мое?

– С твоим вензелем.

– Ты думаешь, я его помню?

– Подумай.

Саша нашел полотенце с двумя переплетенными наклонными буквами «А».

– Это?

– А говоришь, что не помнишь!

– Я угадал.

Саша оглядел комнату. Большое зеркало было, но совсем в другой ее части, у окна.

И Саша подошел к нему.

Лучше бы он этого не делал!

Из зеркала на него смотрел некрасивый подросток лет тринадцати. С круглым лицом, слегка вздернутым носом и немного лопоухий. Так что стало совершенно ясным происхождение прозвища «Мопс». Физиономия эта больше подошла бы приказчику в лавке, а не принцу.

Он снова почувствовал слабость и оперся о зеркало рукой.

Подросток по другую сторону стекла соединил с ним ладонь: рука к руке.

Этого не могло быть никогда! Это не укладывалось ни в концепцию ролевой игры, ни в версию розыгрыша, ни в теорию заговора реконструкторов.

Разве что его обкололи наркотиками. Только голова была светлая, как стеклышко, несмотря на слабость.

– Саша, что с тобой? – услышал он голос Никсы, звук отодвигаемого стула и его шаги.

– Я не узнаю себя в зеркале, – тихо сказал Саша и сжал руку в кулак.

Брат встал за его спиной.

Почти то же лицо, только красивое. Надо же, ведь совсем немного надо исправить: сделать тоньше нос и правильней овал лица, и получится принц, у которого пятнадцать поколений предков на лбу написаны.

– Я тоже тебя не узнаю. Тебя как подменили.

– Ты беспощаден.

– Я честен.

– Принц и нищий, – прокомментировал Саша отражение.

– Это цитата? Ты все время что-то цитируешь, но я не всегда понимаю, что.

– Это название книги. Был такой американский роман про то, как английский принц, а потом король Эдуард шестой поменялся местами с нищим, и там есть сцена, где они стоят вдвоем перед зеркалом.

– Никогда не слышал. Эдуард шестой? Чем он знаменит?

– Отменил наиболее идиотские законы, попытался примирить католиков с протестантами и, не дожив до шестнадцати лет, умер, по-моему, от туберкулеза.

– Стоит прочитать?

– Еще бы! Мастрид. Особенно для тебя как наследника. Парень побывал в шкуре нищего, чуть не угодил на виселицу и в результате стал править милосердно и разумно.

– То, что ты говоришь, напоминает мне Кавелина. Не помнишь его?

– Нет.

– Мой преподаватель истории и права, впрочем, он тебя не учил. И у меня преподавал только полгода.

– Он тебе не нравился?

– Мне он очень нравился, но «Современник» опубликовал его «Записку об освобождении крестьян», и Кавелина отстранили.

– За либерализм?

– Да.

– Эта страна отличается удивительным постоянством. Меняются только технические детали: сегодня свечи, завтра – электричество. А профессоров, как выгоняли за либерализм, так и будут выгонять. Я не знаю, что было в его записке, но попомни мое слово: через три года папá будет гораздо радикальнее.

– Почему через три?

– Потому что сейчас 1858-й год. Так ведь?

– Да, и?

– Значит, через три года освободят крестьян.

– Саша, нам надо поговорить. Пойдем.

– Я наговорил на пятнадцать лет каторги?

– Ты наговорил на вечную, но я тебя не выдам, – усмехнулся Никса.

Он опустился в то же гамбсовское кресло и указал Саша на второе.

– Садись.

Саша послушался.

– Ты очень изменился, – начал Никса. – Раньше тебя интересовала рыбалка и походы в лес, ты был довольно ленив, и тебя редко можно было увидеть за книгой, а теперь кажется, что всю предыдущую жизнь, ты вообще не вылезал из библиотеки. Ты цитируешь Шекспира и помнишь какого-то Эдуарда шестого, которого даже я не помню. Ты говоришь, что забыл французский и немецкий и просто сыпешь французскими и немецкими словами, на ходу переделывая их на русский манер, так, что я едва успеваю переводить.

– Французский немного помню, – заметил Саша. – Еще немного помню латынь. Но так на уровне пословиц, говорить не смогу. Потолковать о Ювенале, в конце письма поставить vale. Не более того.

– Ну, эту цитату я опознал, – улыбнулся Никса.

– Молодец.

– При этом ты не помнишь ни где ватерклозет, ни где уборная, ни имени своего лакея, ни даже того, что он твой лакей. Ты не узнаешь ни меня, ни своего младшего брата, ни мать. Как ты можешь это объяснить?

– Никак. Я не знаю. У меня было несколько версий, но ни одна не выглядит непротиворечивой.

– Версий? Это от французского version?

– Наверное.

Саша пожал плечами.

– Я хотел сказать, что у меня было много предположений, много теорий, но я отмел их все одну за другой.

– Может быть, последствия болезни?

– Самое простое. Только какой? Я почти уверен, что это отравление, а не менингит.

– Енохин – очень хороший врач.

– Мне так не показалось. Такое впечатление, что он даже не знает, что инфекционные болезни вызывают бактерии, а лечат их антибиотиками.

– Инфекционные – это заразные?

– Да.

– Я тоже не знаю.

– 1858-й…

– А ты откуда знаешь?

– Никса, я могу надеяться, что то, что я сейчас скажу, останется между нами?

– Разумеется, – сказал Никса. – Я умею хранить тайны.

– Понимаешь, мне кажется, что, когда я был без сознания, я видел будущее. Может быть, это не так, обычный горячечный бред, но в нем слишком много деталей. Я не просто видел будущее, я прожил там жизнь. И здесь я не просто потерял часть памяти, вместо нее я получил другую память, из будущего.

– Знаешь, я готов поверить, что на эти три дня ты спускался в ад.

– И кто из нас уедет на 15 лет за богохульство?

– Ты очень повзрослел.

– Я постарел. Там мне было чуть больше пятидесяти.

– Очень похоже. Только невозможно.

– У всех версий свои недостатки.

Никса усмехнулся.

– Что ты там видел? – спросил он.

– За один вечер пятьдесят лет не перескажешь. Ты спрашивай, буду отвечать, как дельфийский оракул с треножника. Но постараюсь быть поконкретнее.

– Ты видел там меня?

– Нет Никса. Тебя я не видел в будущем.

– Был царь Николай Второй?

– Да, но это не ты.

– Почему ты так думаешь?

– Помню портрет. Лицо другое. И время не совпадает.

– Значит, я не буду править…

– Не знаю. Может быть, все еще можно изменить. Не относись к этому слишком серьезно. Подумаешь какие-то сны Веры Павловны!

– Что еще за Вера Павловна?

– Героиня романа Чернышевского «Что делать?» Видела сны о будущем. Ничего не сбылось!

– Чернышевский пишет романы? Он разве не только публицист?

– Может быть, он его еще не написал.

– Тоже мастрид?

– Нет, очень слабенькая вещица. Не читай, скукотища.

Никса расстегнул мундир, потом ворот на сорочке.

– Здесь очень жарко, – сказал он.

На шее под воротом горела лиловая язва.

– Что это у тебя? – спросил Саша.

– Тоже забыл? Золотуха.

– Как жаль, что я не король Франции!

– Не издевайся. Крайне мерзкая вещь.

– Извини.

– Значит, править будешь ты, – заключил Никса.

– Не думай, что мне очень хочется сесть задницей на этот вулкан.

– Почему вулкан?

– Никса, скажи, ведь есть уже какой-нибудь комитет по крестьянскому вопросу?

– Главный.

– Значит, папá уже ступил на эту кривую дорожку реформатора в России. Точнее зыбучие пески.

– Почему так мрачно?

– Потому что, если ты реформатор, то под дверью справа тебя будет ждать господин консерватор с табакеркой, потому что ты, мерзкий либерал и национал-предатель окончательно погубишь милую старину, традиционные ценности, скрепы и Россию вместе с ними. А слева тебя будет ждать гражданин прогрессист с офицерским шарфом, потому что ты, отпетый консерватор, не реформы проводишь, а половинчатую муть, а на каждый шаг вперед – на два отступаешь.

Никса усмехнулся.

– Это не смешно, Никса, – заметил Саша. – Как бы совсем. Потому что это еще не все твои радости. Потому что прямо по курсу, за дверью, тебя будет ждать товарищ революционер с браунингом в одной руке, а в другой – ну, естественно, с бомбой. Потому что народ и сам, без тебя, знает, какие ему нужны реформы, а ты, проклятый тиран, только мешаешь жить. И хрен ты с ним, что сделаешь, потому что он фанатик и человек обреченный. И петля твоя для него вроде Святого Георгия.

– Саша, потише! Что такое «браунинг»?

– Пистолет, – с некоторым удивлением пояснил Саша. – Американский, вроде…

– Может быть, Кольт?

– Пожалуй. Кольт – даже более революционное оружие, ибо делает людей равными.

– Крестьян не надо освобождать?

– Надо. Примерно сто лет назад.

– Папá убьют?

– Я постараюсь сделать все, чтобы этого не случилось.

– О нем помнят в будущем?

– Да. В основном, в положительном ключе. Но дьявол в деталях. Так что смотри выше.

– А о тебе что говорят? Каким запомнился император Александр Третий?

– Либералы кроют матом, консерваторы возносят на пьедестал.

– По-моему, это не ты, – заметил Никса.

– По-моему, тоже. Никса, знаешь, я сделаю все, чтобы императором стал ты. Я дров наломаю. К тому же ты гораздо харизматичнее. В будущей российской истории слишком много ужасного, чтобы позволить ей идти по проторенной дорожке. Ну, если только ты не влюбишься в какую-нибудь прекрасную полячку, не заключишь морганатический брак и не пошлешь нас всех на хрен.

Раздался мелодичный звон, и Никса вынул из кармана часы на цепочке. Откинул золотую крышку.

– Что докладывает твой недремлющий брегет? – поинтересовался Саша.

Глава 4

– Через полчаса семейный обед, – сказал Никса. – Половина шестого.

– Интересное время для обеда.

– При дедушке был в четыре.

– Одобряю Николая Павловича. С петрашевцами он, конечно, зря так, там вообще не было ничего, кроме разговоров, причем даже не особенно революционных. И декабристов мог бы не вешать по два раза, несмотря на завиральные идеи господина Пестеля. И бюрократию не разводить в таких количествах, и освободить крестьян всего на 70 лет позже, чем надо, а не на сто. А так и упрекнуть не в чем.

– В случае с декабристами было явное государственное преступление, – заметил Никса.

– Не спорю. Попытка насильственного захвата власти. Хотя, хотя… Ну, вышли, ну постояли. Ничего не сожгли, ничего не испортили. Каховский был неправ, конечно. Но в остальном – митинг, а не бунт.

– Угу! Вооруженный до зубов!

– До чего с тобой приятно дискутировать, Никса! Ты сразу видишь суть. Да, не по американской конституции. Собираться можно мирно и без оружия. Но сами брутальные америкосы на это плюют и могут собраться даже с автоматами и минометами… это оружие такое, потом объясню.

– Саша, войска, без приказа покинувшие место дислокации с оружием в руках, – несомненные мятежники. И отказ присягнуть законному государю – очевидный мятеж.

– Формально – да. Но, если подумать не декабристы виноваты и даже не Николай Павлович. А то, что Александр Павлович сначала обнадежил общество перспективой реформ, а потом отказался от модернизации.

Образованный класс оказался впереди власти и вошел с ней в клинч. Власть огрызнулась, распределила недовольных по сибирским рудникам и окончательно отказалась от модернизации. И государство объявило себя единственным европейцем в стране. Ну, да, в европейской ее части. Может и хотели бы устроить модернизацию – но не с кем. Результат: поражение в Крымской войне. Николай Павлович видимо понял, что он здесь не совсем ни при чем и устроил себе Endura.

– Что это?

– Ну, вот это я думал, что ты знаешь. Как бы не самоубийство. Альбигойцы морили себя голодом или ложились почти без одежды на холодный каменный пол, чтобы вызвать воспаление легких. По одной версии, Николай Павлович вышел в мороз принимать парад в летнем мундире и в результате смертельно заболел, по другой – принял яд.

– Ты не помнишь, как дедушка умирал? – спросил Никса.

– Нет, я ничего не помню. Мы при этом присутствовали?

– Да, мы стояли на коленях возле кровати. Он сказал отцу: «Сдаю тебе дела не в том порядке, в каком бы хотел». А мне: «Учись умирать!» И я до сих пор слышу его голос.

– Я дурак, – сказал Саша. – Прости. Только языком трепать умею.

– Тебя стало интересно слушать. А по поводу самоубийства до меня доходили слухи, конечно. Но было не так. Дедушка был болен гриппом, но сначала болезнь не казалась серьезной. И он поехал в манеж, чтобы проститься с полком, который уезжал на Крымскую войну. Да, доктор Мандт предупреждал его, что он очень рискует, на что дедушка сказал: «Вы исполнили свой долг, предупредив меня, а я исполню свой, простившись с солдатами, которые уезжают, чтобы защищать нас». Разве он не должен был сделать это?

– Нет, Никса. Его жизнь была ценнее красоты поступков. Когда ты бежишь от долга, какая разница, куда? В деревню, в глушь, в Саратов, за границу или на тот свет.

– Дезертирством считаешь?

– Я бы не был столь категоричен. Возможно, он считал, что так будет лучше для всех. Бывают же альтруистические самоубийства.

– Про яд точно клевета.

– Способ не так важен. И разве это клевета? Он был человек чести. Да и не в том дело. А в том, что в этой стране история вечно идет по одной дурной спирали. Начало модернизации, надежды образованного класса, нерешительность модернизации, рост протестных настроений, отказ от модернизации, политический кризис, контрреформы, поражение в войне или еще какая-нибудь гадость – начало модернизации, и далее по тексту.

– Ты в который раз говоришь «эта страна». Ты совсем не любишь Россию?

– Если бы я не любил Россию, я бы сидел у подножия Альп где-нибудь в славном городе Зальцбурге, попивал баварское пивко, закусывал венским шницелем и издалека радовался успехам русского оружия, потому что там великолепный горный воздух и лакеи не вонючие. «Эта страна» – не от ненависти, а от боли. Я не люблю не Россию, а ее золотушные язвы.

Брегет прозвонил во второй раз.

– Все, Саша, – сказала Николай. – А то я тут с тобой окончательно опоздаю.

– Хорошо. Спасибо за урок.

Никса хмыкнул.

– Взаимно.

– Там будет папá?

– Да.

– Очень ругает за опоздания?

– Просто крайне невежливо опаздывать.

– Да? Все-таки мне у вас нравится. Ок, замолкаю, чтобы в путь до Нерчинска не махнуть.

– А это откуда цитата?

– О! Это одна из высот русской литературы. Безусловный мастрид. Пушкин Александр Сергеевич «Сказка про царя Никиту и сорок его дочерей».

– Никогда не слышал.

– Так она не издана. Но рукописный вариант наверняка лежит у папá в самом дальнем углу самого тайного ящика письменного стола, прямо под тем, в котором «Колокол». Но пойдем. А то, если я тебе буду про царя Никиту пересказывать, ты не только на обед опоздаешь, но и ужином манкируешь. Ко мне ведь обед не относится, я правильно понял?

– Ты просто болен, думаю, тебе принесут.

– Ты меня проводишь до спальни?

– Ну, не брошу же!

Пока они шли, Саша думал о том, почему раньше не увидел себя в зеркале. Зеркал было не так уж много, ни одного бального зала, но они присутствовали: в основном над каминами. Видимо, плохо себя чувствовал, и было не до того, и обстановка за окном интересовала больше, чем в комнатах.

Обед действительно принесли. Довольно приличный: жаркое с картошкой и квас. Всё пресноватое, но ничего, есть можно.

Принес тот же Митька. Саша уж собирался послать его в баню, но решил, что пока не в состоянии, плюнул и отложил воспитательное мероприятие до утра.

Думал, что после политсрача с цесаревичем еще долго не заснет, но болезнь и усталость взяли свое и заснул, отгородившись синей ширмой от лучей заката.

Естественным следствием раннего засыпания явилось то, что он проснулся в семь утра. Обстановка 19-го века никуда не делась, но самочувствие было гораздо лучше.

На стуле, где вчера сидела Китти, дремал человек лет сорока с простым лицом и усами с первой проседью, одетый, как лакей, но вместо брюк короткие штаны с чулками и башмаки.

Саша очень тихо спустился с кровати, стараясь не разбудить слугу, и, накинув архалук, смог самостоятельно добраться до туалета.

Дворец еще спал.

На фарфоровом подносе имелось даже три зубных щетки с позолоченными ручками и явно натуральной щетиной, как у кисточки для рисования. И все с вензелями, так что Саша без труда нашел свою.

Зато зубной пасты не было.

Зато имелась квадратная металлическая коробочка с надписью «Tooth powder», содержимое которой Саша ожидаемо опознал как зубной порошок. Он даже был привычно белым и пах травами.

Саша был не уверен, что этот зубной порошок его, но коробочка была одна, и он тщательно вымыл щетку и обмакнул в порошок. Он оказался крупноват, но в общем вполне работал.

Саша подошел к зеркалу, в котором вчера увидел себя вместе с Никсой. Ничего не изменилось. Из зеркала смотрел широкий в кости некрасивый подросток.

Четыре дня болезни не прошли для мальчишки даром, и волосы были не вполне чистыми.

Интересно, где здесь душ? И где взять полотенца? А чистое белье?

Не будить же Никсу ради этого. Вы не знаете, как бы это мне помыться, Ваше Императорское Высочество?

Когда Саша вернулся, проблема решилась сама собой, ибо новый лакей стоял возле кровати и явно был растерян, не найдя господина.

– Ваше Высочество! – воскликнул он.

– Кто вы? – спросил Саша.

– Вы меня не помните? Я Кошев – ваш камердинер.

– Нет, но вы очень кстати, – сказал Саша. – А по имени-отчеству?

– По имени-отчеству? – удивился Кошев. – Прохор Захарыч.

– Прохор Захарыч, не могли бы вы приготовить мне все для мытья и проводить в душ? – спросил Саша.

– Здесь нет, Ваше Императорское Высочество, – сказал камердинер. – Только ванна.

– А где есть?

– У государя, на первом этаже. В его покоях.

– Понятно, – сказал Саша.

И решил, что обойдется.

– Еще есть лечебный, – добавил Прохор. – В мыльне, у государыни, вашей матушки.

– Это далеко?

– Версты две, возле Монплезира.

Саша плохо понимал, как версты переводятся в километры, но все равно предприятие представлялось слишком геморройным.

Он вздохнул.

– Ладно, пусть будет ванна. И приготовьте мне чистое белье и чистый архалук.

– Будет исполнено, Ваше Высочество.

Ванная оказалась отдельной комнатой, рядом с уборной и с туалетом. Собственно, ванна была медной, немного утопленной в пол и отгороженной от остального помещения занавеской. В комнате имелись, понятно, гамбсовские стулья, зеркала, туалетный столик и высокое окно. Пол был паркетный.

Больше всего Сашу порадовали сложенные на стуле и повешенные на спинку полотенца. О радость! Они были махровыми. По краям шел витиеватый восточный узор, вызывающий в памяти роспись купола голубой мечети в Стамбуле.

Над ванной низко располагались позолоченные краны и никаких признаков душа, так что Саша не сразу сообразил, как тут вообще мыть голову.

Мыло было, такое же итальянское, как вчера. Зато шампуня не наблюдалось.

Ну, Прохор и разгильдяй!

Саша зло и настойчиво позвонил в колокольчик.

Камердинер явился и вопросительно посмотрел на полуодетого господина.

– Прохор Захарыч, а где шампунь? – возмущенно спросил господин.

Слуга вытаращил глаза.

– Я не понимаю, Ваше Императорское Высочество. Что? Шалунь?

– Шампунь – это жидкость для мытья волос. Чем у вас голову моют?

– Мылом. Ну, бабы еще яйцом. Или крапивой.

– Ну, принеси хоть яйцо.

По рассказам мамы, яичным желтком голову мыла прабабушка, и это было все-таки чуть понятнее, чем крапива.

Пока Саша мрачно размышлял о невыносимом быте 19-го века, в хрустальном стаканчике прибыл яичный желток.

Вода было уже налита и температуру имела вполне приемлемую. Так что, оставшись один, Саша погрузился в ванну. Это несколько примирило его с действительностью.

В прошлой жизни в последний раз он принимал ванну, кажется, еще учась в универе. Потом было совершенно всегда совершенно некогда, так что приходилось обходиться душиком.

Мыть голову под краном с мылом и яйцом было не так удобно, как под душем, но куда денешься, а натуральная губка даже порадовала.

Белье было сложено на другом гамбсовском стуле, и здесь Сашу ждала новая неожиданность. Собственно, в комплекте недоставало трусов. Вместо них имелись белые полукальсоны. А также белая сорочка и белые брюки. Архалук имел чередующиеся зеленые и малиновые полосы, что показалось Саше несколько спорным, но вообще он был довольно равнодушен к одежде.

Вернувшись к себе, он приказал Прохору подавать завтрак.

– Кофе с молоком, круассан и ветчину, если можно, – уточнил он.

Но все оказалось не так просто. Собственно, ушел за завтраком камердинер, а вернулся лакей, тот самый Митька, и пах по-прежнему.

Зато принес все в точности. Причем кофе был явно сваренным в турке, а не привычным растворимым. И этот аромат воскрешал в памяти воспоминания о маленьких парижских кафе.

– Митя, вы не могли бы сегодня тоже помыться? Здесь есть баня?

Лакей явно чему-то удивился, но ответил на заданный вопрос.

– Да, в городе. Прямо сейчас, Ваше Высочество?

Саша подумал, что надо бы еще пообедать. А откуда возьмется обед без Митьки? Эта зависимость начинала его бесить.

– После обеда, если это возможно.

– Как прикажете Ваше Ампираторское Высочество!

– Императорское, – машинально поправил Саша.

После того, как с завтраком было покончено, лакей понадобился вновь, и Саша позвонил в колокольчик.

– Митя, теперь письменные принадлежности, – приказал он.

И подумал о том, как быстро научился гонять лакея.

«Письменный прибор» представлял собой хрустальную чернильницу с золотой крышкой с круглыми дырочками, в одну из которых было вставлено самое настоящее гусиное перо.

Бумага была вроде обычная, даже довольно белая.

Саша положил лист на тот самый круглый столик, на котором завтракал, и вынул из чернильницы перо. С него тут же стекла здоровая чернильная капля и шмякнулась на бумагу, растекшись жуткой кляксой и грозя просочиться на скатерть.

Саша поморщился и взял другой лист.

С огромным трудом написал: «План действий».

И посадил очередную кляксу.

Вздохнул и позвонил в колокольчик.

Лакей явился.

– Что прикажите, Ваше Амператорское Высочество?

– Императорское, – вздохнул Саша. – Митя, а карандаши есть?

– Да, Ваше Амператорское…

– Митя, опускайте лучше это трудное слово, если не можете его правильно произносить. А то уши вянут. Давайте карандаши.

Пока лакей бегал за карандашами, Саша размышлял о том, как он ненавидит народ. Почему-то курьеры из «Перекрестка» и таджички из клининговых фирм раздражали не в такой степени. Подобные же чувства в прошлой жизни он испытывал только один раз, когда сцепился на тему политики со своей офисной уборщицей.

Интересно, это взаимно? То есть ненавидит ли его Митька столь же чисто и беспримесно? И Саша вспомнил известное высказывание Вольтера: «Если мой лакей узнает, что Бога нет, он тут же меня убьет».

Карандаши прибыли, и с карандашами прибыл толстый том в кожаном переплете.

– Вам государь цесаревич велел передать, Ваше… Высочество, – доложил Митька.

«Уложение о наказаниях уголовных и исправительных», – гласило название тома.

Он! Николаевский кодекс 1845-го.

– Передайте Его Императорскому Высочеству мою благодарность, – кивнул Саша и отпустил слугу.

С карандашами дело пошло на лад, и «План действий» обрел несколько пунктов:

«1. Изобрести шампунь. Для этого выйти на производителей мыла.

2. Душ. Выйти на производителей сантехники, которые делали душ для императора и императрицы.

3. Нормальная туалетная бумага. Выйти на производителей бумаги.

4. Изобрести нормальную авторучку. Производители железных перьев?»

Тут он подумал, что авторучка – это все равно полумера, и дописал: «5. Печатная машинка. Выйти на производителей музыкальных инструментов. Пианино».

Он с тоской вспомнил свой ноутбук, но решил, что на окружающем уровне развития производительных сил это вряд ли возможно.

Пробежал список и вернулся к первому пункту. Он казался самым реалистичным.

Позвонил в колокольчик.

– Митя, у нас на кухне есть терки? – спросил он явившегося лакея.

– Терки?

– Обыкновенные. Для морковки, для сыра. Чем мельче, тем лучше.

– Да, Ваше… Высочество.

– И еще сухой кусок мыла и стакан.

Пока Митька исполнял приказ, Саша почти с благоговением открыл «Уложение».

Но толком изучить не успел, потому что прибежал слуга.

Принесенная им терка напоминала черепаху, ибо стояла на ножках и была, вроде, из бронзы.

Саша взял кусок мыла и попробовал потереть. Получалось недостаточно мелкодисперсно, но хоть что-то. Пересыпал получившееся в стакан.

Он где-то читал, что первые шампуни были порошковыми.

И вернулся к чтению творения Николая Павловича. Точнее его юристов.

И тогда Митька явился сам.

– Ваше Ампираторское Высочество! К вам Иван Васильевич Енохин и Иван Михайлович Балинский. Не соблаговолите ли принять?

– Балинский – тоже врач?

– Да, Ваше… Высочество.

– Соблаговолю. Пусть заходят.

Саша не был уверен, что комильфо принимать гостей в халате, но да ладно – все-таки врачи. Он переставил на подоконник терку, недотертый остаток мыла и чернильницу с пером. Потом переложил карандаши и «План действий».

Спутник Енохина был раза в два его моложе, наверное, едва за тридцать, носил усы и бородку и имел высокий лоб, плавно переходящий в нарождающуюся лысину. Одет был в штатское: сюртук, жилет и галстук, больше напоминающий шейный платок. Впрочем, все сдержанных темных тонов.

– Садитесь, господа! – предложил Саша. – Чай? Кофе?

Господа предпочли кофе, Саша тоже решил повторить, так что пришлось снова вызванивать несчастного Митьку.

– Митя, принесите нам пожалуйста кофе и что-нибудь к нему, – попросил Саша. – Ну, там, булочки, круассаны.

На него уставились две пары удивленных глаз.

– Что-то не так, господа? – спросил Саша. – Все-таки чай?

Глава 5

– Нет, все хорошо, – кивнул Балинский.

Митька пошел исполнять приказание, и Саша временно остался с эскулапами наедине.

– Как вы себя чувствуете, Ваше Императорское Высочество? – спросил Енохин.

– Гораздо лучше, чем вчера, Иван Васильевич, спасибо. Мне Никса… государь цесаревич очень помог. Мы с ним вчера проговорили часа два и едва смогли расстаться, так что, если он все-таки опоздал к обеду, это я виноват. Благодаря нему я многое вспомнил.

– Хорошо, – кивнул лейб-медик. – Я не все понял в нашем вчерашнем разговоре, так что потом по памяти частично его записал. Могу я задать несколько уточняющих вопросов?

– Конечно. Ваш коллега тоже придворный врач?

– Нет, Ваше Императорское Высочество, – ответил Балинский. – Меня пригласили только для консультации.

Он вынул из кармана сюртука вполне обычную записную книжку и карандаш.

– Если вы позволите, я тоже буду записывать.

– Разумеется, записывайте. Вы инфекционист, Иван Михайлович?

Молодой эскулап слегка задумался, видимо, споткнувшись на незнакомом слове, и что-то записал.

– Специалист по заразным болезням, – терпеливо пояснил Саша.

– В том числе, – сказал Балинский. – Почему вы так решили?

– Потому что Иван Васильевич говорил о менингите. Кстати, я ведь до сих пор могу быть опасным…

И он отодвинулся от стола вместе со стулом.

– Господи, где была моя голова, когда я вчера ходил в обнимку с цесаревичем и болтал без перерыва! Ну, все! От всех полтора метра, от Никсы – три. На всякий случай. Господи, Митька же еще! Иван Васильевич, это точно был менингит? Сколько он остается заразным после относительного выздоровления?

– Неизвестно, насколько он вообще заразен, – сказал Енохин.

– Я, конечно, не врач, Иван Васильевич, но такие элементарные вещи знаю. Вы, видимо, еще нет.

И он взял «План действий» и прокомментировал:

– У меня тоже есть шпаргалка.

И записал: «6. Доказать, что болезни вызывают бактерии».

– С Никсой… с цесаревичем все в порядке? – спросил он. – Какой у менингита инкубационный период?

– Какой период? – спросил молодой доктор.

– Записывайте: «инкубационный». Время от заражения до начала проявления болезни. Кстати, почему неизвестно, что заразен? Эпидемии были?

– Да, – сказал Балинский. – Например, в войсках Наполеона. Так что все может быть.

– Эпидемии от миазмов, – заметил Енохин.

– В смысле от плохого воздуха? – спросил Саша.

– От ядовитых испарений, – пояснил Балинский.

– Я тут читал юридический шедевр моего деда, – заметил Саша. – Там очень продвинуто про карантины. Смертная казнь за нарушение. Мера, конечно, спорная, но в данном случае даже возразить трудно.

– Что за «юридический шедевр»? – спросил Балинский.

Саша взял с подоконника, и, было, протянул ему «Уложение», но остановил руку.

– Иван Васильевич, менингит через предметы передается?

– Не известно, – ответил врач.

– Тогда лучше перебдеть, – сказал Саша.

Открыл «Уложение» на первой странице и показал эскулапам.

– Мудрость законодателя проявилась уже в названии, – прокомментировал он. – «Уложение о наказаниях уголовных и исправительных» отражает полное понимание того факта, что каторга никого не исправляет. Да, здесь есть, конечно, на что наехать, но для своего времени просто великолепно. Думаю, все последующие российские кодексы будут беззастенчиво сдирать именно с него.

– Как вы сказали, Ваше Императорское Высочество? Наехать? – переспросил Балинский.

– Придраться. Да, преклоняюсь перед Николаем Павловичем, но, как всегда у нас в России, новый надо было принимать примерно вчера. Пару разделов я бы отсюда вообще выкинул.

– Какие? – поинтересовался молодой доктор.

– Прежде всего, конечно, второй "О преступлениях против веры".

– Почему? – спросил Иван Михайлович Балинский.

– Потому что должна быть свобода вероисповедания.

Эскулапы дружно побледнели.

Пришел Митька с подносом с кофейными чашечками и горой круассанов на широкой тарелке.

– Тогда раздел перестанет быть актуальным, – пояснил Саша. – А все, что там было разумного, вроде законов против расхитителей могил, раскидать по другим разделам. Кстати! Что бы я без вас делал, господа!

И он взял свой список и добавил туда еще один пункт: "Новый УК".

– Ну, и раздел третий "О государственных преступлениях".

Гости побледнели еще больше.

– Нет, все я там выкидывать не собираюсь. Но ведь половина статей про словоблудие. Плюнуть и забыть. Максимум штраф в особо патологических случаях.

– А какие случаи особо патологические? – с дрожью в голосе спросил Енохин.

– Прямые призывы к насилию. Например: "Вставайте люди русские, жгите помещичьи усадьбы, убивайте проклятых бар, а их имущество поровну делите между собой". Но, если кто-то действительно пошел, и что-нибудь сжег, то это уже подстрекательство. И не здесь. А в разделе про преступления против собственности.

– Мы не юристы, – заметил Енохин.

– Да, было бы интересно, с кем-нибудь из профессиональных юристов поговорить. У Никсы был какой-то учитель, но его, к сожалению, выгнали за либерализм. Господа, знали бы вы, как мне надоела эта дурная бесконечность! Кстати, хорошо, что вспомнил!

И он взял "План действий", перевернул страницу и записал: "Что почитать?"

– Господа. В "Современнике" недавно была опубликована некая "Записка об освобождении крестьян". Не помните автора? То ли Ковалев, то ли Каваев…

– Кавелин, – подсказал Балинский.

– Спасибо. Точно!

И записал фамилию.

– Что будет с автором? – поинтересовался Балинский.

– Автор будет безжалостно прочитан, – сказал Саша. – Публикация в легальном "Современнике", как я понимаю, не криминал, это же не "Колокол". Хотя и "Колокол" не должен быть криминалом. Цензуры вообще быть не должно.

Эскулапы испуганно замолчали.

– Еще в кодексе Николая Павловича мне крайне не нравится формулировка 241-й статьи, – продолжил Саша и отпил кофе. – Это про злоумышление против государя и членов его семьи. Там есть замечательная фраза про любые другие попытки ограничить власть императора. И за все смертная казнь. Я, конечно, понимаю, откуда ветер дует, но сейчас под эту статью формально можно подвести любые конституционные проекты, потому что конституции ограничивают власть монархов. Надеюсь, что эта статья все-таки так не применяется. Но любое висящее на стене ружье, как известно, когда-нибудь стреляет. Минуту…

И он взял свой план и написал: "Набросать проект первой российской конституции".

За столом повисла гробовая тишина.

– Ну, и так по мелочи, – продолжил Саша. – Здесь замечательное приложение о тех, кого нельзя подвергать телесным наказаниям. Кого только нет: и женщины, и дворяне, и купцы, и почетные граждане, и выборные. Больше всего мне понравились лица, окончившие с отличием какое-либо учебное заведение. Настоящий социальный лифт! Но вот человека лишают всех прав состояния, и весь этот список можно выкинуть на помойку. И пороть тебя можно: женщина ты, почетный гражданин или отличник. По-моему, лучше сразу на помойку.

– Пороть можно всех? – спросил Балинский.

– Пороть нельзя никого, – сказал Саша.

Кофе безбожно остыл, но Саша всё-таки допил чашечку.

– Кофе замечательный! Как в Париже, – сказал Саша. – Мертвого поднимет. Вам понравилось, господа?

– Да, конечно, Ваше Императорское Высочество, – сказал Балинский. – Вы бывали в Париже?

– Да, не один раз. Но больше люблю Вену и Прагу. Париж все-таки грязноват. Во Франции мне больше нравится глубинка: Реймс, Пуатье, Макон.

– Вы там бывали?

– Конечно. Еще Луара, особенно на закате, дворец в Блуа, замки вдоль берегов. Приходилось бывать?

– Нет, – сказал Балинский.

– Доедете до Франции – обязательно побывайте, нельзя ограничиваться только Парижем, это не почувствовать атмосферу страны.

– Я тоже не был, – улыбнулся Енохин. – Только в Польше.

– Ну-у, Польша… Катовице, конечно, вполне европейский городок, такой совсем немецкий, а больше там, по-моему, и смотреть нечего.

Балинский что-то записал в альбом. «Катовице» что ли?

– А Варшава? – спросил Енохин.

– Меня не впечатлила, – сказал Саша. – Но, возможно, чего-то не увидел. Я был там всего сутки, проездом.

– Вы хотели бы вспомнить французский язык? – спросил Балинский.

– Конечно. Я его, кстати, не то, чтобы совсем забыл. Правила чтения помню, грамматику помню. Мне бы какие-нибудь стихи, легкие и простые, вроде народных песен, например, Беранже. Или Гюго. Все-таки жаль, что Виктора Гюго у нас воспринимают только, как прозаика. Я читал несколько его стихотворений в переводе на русский – очень даже. Хотя стиль более тяжеловесный, чем у Беранже.

– А что еще из Гюго читали? – спросил молодой врач.

– «Собор Парижской Богоматери», конечно. Ну, я банален. «Отверженных» начинал читать, но не осилил. Надо бы к ним вернуться.

– На французском читали? – спросил Енохин.

– Нет, в переводе, к сожалению. Надо бы, конечно, в оригинале прочитать. Но у него столько описаний! О соборе – на страницу. Так что лучше начать с Беранже.

– А как с немецким? – спросил Балинский.

– Никак. На уровне смутных воспоминаний о чудесной букве, похожей на «бету» и читающейся как двойное эс. Так что немецкий надо сначала.

– А можно поинтересоваться, что у вас в стакане? – спросил Иван Михайлович.

Саша взял стакан с мыльным порошком и поставил на стол.

– Дело в том, что здесь почему-то нет шампуня…

– Простите, чего? – спросил Балинский.

– Шампуня, средства для мытья головы, – пояснил Саша. – Мыло для этого очень неудобно. Но я где-то читал, что первые шампуни были порошковыми, вот и попытался восстановить рецепт. Вроде бы, еще травы туда добавляли.

– Вы стерли его на терке? – спросил Енохин.

– Конечно. Не знаю, что из этого получится.

– Ваше Высочество, вы вчера упоминали какой-то телефон? – спросил старший эскулап. – Что это?

– А! Ну, что такое телеграф, вы знаете?

– Да, – кивнул Балинский.

До юридического Саша отучился два курса в МИФИ, а потом грянул август 1991-го, и стало совершенно понятно, что можно и всякой гуманитарщиной заниматься, не кривя душой. Зато физика закончилась где-то в середине века, и вряд ли светит открыть что-то новое, так что из инженеров-физиков начался исход в экономисты, юристы и социологи.

Саша сначала задумался, потом слегка бросил учиться, потом пошел торговать духами у метро Каширская, но состояния не сделал, зато загремел в армию. Так что юридический случился еще через два года.

Зато смутные воспоминания о строении телефона в голове сохранились, ибо экзамен сдавал.

И Саша взял листок бумаги и нарисовал на нем динамик.

– Вот! – сказал он, показывая листок. – Я точно не помню, как эта штука устроена, так что очень приблизительно. Здесь мембрана, к которой прикреплен магнит. Электрический сигнал с телеграфного провода изменяет намагниченность катушки, она периодически притягивает магнит вместе с мембраной, и получается звук. Но не ручаюсь за точность конструкции, это только примерный принцип. Таким образом можно говорить по телеграфу голосом, это и есть телефон.

– Вы спрашивали про свой мобильный телефон, – заметил Енохин.

– Да, в бреду мне казалось, что у меня такая штука есть. Теперь понимаю, что нет здесь никаких телефонов. А мобильный отличается тем, что работает без провода, по радио.

– Что такое радио? – вздохнул Балинский.

– Способ передавать информацию на расстоянии без проводов. Вот, смотрите…

И он взял еще один листок и нарисовал два стержня одинаковой длины, разрезанных посередине.

– Если к первому стержню присоединить электрическую машину и пропустить через него ток, то пролетит искра. Тогда и во втором пролетит искра, без всякой электрической машины. На этом основана работа радио.

– Ваше Высочество, а можно нам взять ваши записи? – спросил молодой.

– Берите, конечно, если менингита не боитесь. Но я снимаю с себя ответственность.

Балинский сложил листки и убрал в карман сюртука.

– Вы мне напомнили историю о Наполеоне, который входил в чумные бараки и пожимал руки больным, вызывая восхищение подданных, – сказал Саша. – Бубонная чума, конечно, через рукопожатие не передается. А насчет менингита я не знаю. Но вам виднее, вы специалисты.

– Ваше Высочество, вчера еще о каком-то лекарстве шла речь, которое из плесени делают, – сказал Иван Васильевич Енохин.

– О пенициллине. Я попытался вспомнить после нашей беседы. Вроде бы из плесени обыкновенной, которая на хлебе растет. Но голову на отсечение не дам, я не врач и не фармацевт.

– Ваше Высочество, а у вас не было впечатления, что вас все обманывают, что все, что вокруг вас происходит, это какая-то театральная постановка, а в реальности все иначе? – спросил Балинский.

Саша уронил кофейную ложечку так, что она зазвенела по блюдцу.

– Ролевая игра, – сказал он. – Все оделись в костюмы другой эпохи и изображают владетельных особ. Да, в первый момент после того, как я очнулся, я так и подумал. Все казалось очень странным, и я никого не узнавал. Но я уже понял, что ошибался. Это все-таки реальность.

– Почему вы пришли к этому выводу? – спросил Балинский.

– Потому что так играть невозможно, Иван Михайлович. Вы слишком натурально бледнеете.

– А вы слишком неосторожны, Ваше Высочество, – заметил Енохин.

– Если у вас есть вопросы к миру, на которые хочется получить ответы, надо дергать мир за хвост, Иван Васильевич. Да, иногда это рискованно, но иначе просто ничего не узнаешь. Да, честно говоря, не думаю, что, если я действительно сын Александра Второго, мне что-нибудь грозит.

– То есть это не очевидно? – спросил Балинский. – Вы считаете себя другим человеком?

– Считал. Адвокатом из будущего, из 21-го века. Простым адвокатом, не Наполеоном, не Александром Македонским, не Юлием Цезарем. Насколько это типично, Иван Михайлович? Вы ведь психиатр?

– Да, я психиатр, Ваше Высочество.

– Ну, в общем не удивляюсь, решению господина Енохина вас пригласить. Типичная картина, наверное. Вы мне какой диагноз поставили, Иван Михайлович? Шизофрения?

– Шизофрения? Расщепление?

– Я не помню, как переводится, может быть.

– Мне неизвестна такая болезнь, – сказал психиатр.

– Наверное, сейчас по-другому называется.

– Ваше Высочество, вы, видимо, действительно больны.

– Да, я не против психиатрической помощи. Но давайте так договоримся, вы мне даете две недели на то, чтобы прийти в себя. И пока без лекарств. Если улучшений не будет – ладно, буду принимать все, что скажете.

– Хорошо, – кивнул Балинский.

– Что вы сейчас используете? Нейролептики?

– Нет, – сказал Балинский. – Позвольте, я запишу. Нейролептики?

– Да. Конечно. Так мы договорились? Мне кажется улучшения уже есть. Я стал что-то вспоминать: расположение комнат, ощущение от этого фарфора, от белья, от скатерти на столе. Словно вспоминает тело, а не мозг. Есть же мышечная память?

– Возможно.

– У меня рука вспоминает, как писать пером. Думаю, смогу научиться заново.

– То есть вы пишете карандашом, но не можете писать пером? – спросил Балинский.

– Да, пером сложнее. Карандашом привычнее.

– Мы с Иваном Васильевичем еще посоветуемся по поводу лекарств, – сказал психиатр. – Теперь разрешите откланяться, Ваше Высочество?

– Да, конечно.

– Вы не против, если я навещу вас еще?

– Нет, конечно, я же сказал. С вами было очень приятно беседовать, Иван Михайлович, хотя нельзя сказать, что последняя часть разговора меня порадовала.

Енохин и Балинский спустились на первый этаж, в кабинет императрицы.

Он состоял из эркера, разделенного тонкими колоннами на три высоких окна под готическим расписным потолком. Кованые ширмы, увитые живым плющом, отделяли эркер от остальной комнаты. На широких подоконниках стояли китайские вазы и миниатюра с портретом очаровательной маленькой девочки в голубом платьице.

Императрица Мария Александровна принимала за столом, покрытым зеленой скатертью.

– Садитесь, господа! – сказала она.

И эскулапы расположились за столом и отразились в зеркалах слева и справа. Лакеи придвинули им стулья.

– Что с Сашей? – спросила Мария Александровна.

Глава 6

– Ваше Величество! – начал Енохин. – Говорить будет в основном Иван Михайлович, которого я пригласил с вашего разрешения. Он лучше разбирается в душевных болезнях. Я разве что слово вставлю.

– Иван Михайлович, – обратилась к Балинскому императрица, – что вы думаете о болезни моего сына?

– Ваше Величество… это… – замялся Балинский.

– Говорите, Иван Михайлович! Саша будет жить?

– О, да! – выдохнул психиатр. – Конечно. Угроза жизни миновала.

– Чем же еще вы можете меня напугать?

– Ваше Величество! – собрался с духом Иван Михайлович. – Это деменция прекокс… скорее всего.

– Он безумен? – почти спокойно спросила императрица.

– Да, Ваше Величество. Симптомы довольно типичны и их много.

– Что именно, господа?

– Он говорит, как взрослый образованный человек, – сказал Балинский. – Просто удивительно для тринадцатилетнего мальчика. Очень логично. Прекрасно строит фразы и выражает мысли…

– Что же не так, Иван Михайлович?

– Он говорит странно. Во-первых, искажает слова. Например, говорит «кофе» вместо «кофей».

– Как и «чеснока» вместо «чесноку», – добавил Енохин. – «Перца» вместо «перцу» и «укропа» вместо «укропу».

– Я помню, Иван Васильевич, – кивнула государыня, – вы мне говорили. Может быть, это простонародное, он любил подслушивать у солдат.

– То, как он говорит, меньше всего похоже на народную речь, – заметил Балинский. – Он заимствует очень много иностранных слов и приделывает к ним русские окончания, словно так и должно быть. Мне приходилось записывать, чтобы подумать и понять, откуда это.

– Он забыл немецкий, Иван Михайлович, – сказала императрица. – Может быть, он помнит отдельные слова.

– Немецкий присутствует, – подтвердил Балинский. – Как и французский. И английский.

– Английский он помнит, – заметила императрица.

– Но все равно заимствует слова, – сказал психиатр. – Из латыни тоже.

– И сходу понимает медицинскую латынь, – добавил Енохин.

– Мальчикам не преподавали латынь, – вздохнула императрица. – Тем более медицинскую. Николай Павлович, к сожалению, вычеркнул ее из списка предметов.

– Тем не менее, великий князь знает, по крайней мере, отдельные слова. И греческий – тоже. Ваше Величество, великих князей учили греческому?

– Нет. Может быть, где-то вычитал…

– Может быть, – кивнул Балинский. – Например, слово «шизофрения», которое он употребляет вместо «деменция прекокс» в значении «психическая болезнь». Это из греческого: от «расщеплять» и «ум». Может и вычитал, но мне такая терминология не известна.

– И «нейролептик», – добавил Енохин.

– Да, «нейролептик», – кивнул психиатр. – Тоже из греческого: «нерв» и «втягивать». Он считает, что так называются лекарства от психических заболеваний. Спросил, будем ли мы их применять и очень просил этого не делать.

– Таких лекарств нет? – спросила Мария Александровна. – Саша их выдумал?

– Лекарств с таким названием нет, – кивнул Балинский. – Видимо, выдумал. Но очень логично. И вообще не задумываясь.

– Вы ему сказали о вашей медицинской специальности, Иван Михайлович? – спросила государыня.

– Он догадался, Ваше Величество.

– Пока все, что вы рассказываете похоже на описание очень умного мальчика, а не сумасшедшего, – заметила императрица. – Даже слишком умного. Саша таким не был.

– Деменция прекокс – очень странная болезнь, – сказал Балинский. – И часто идет рука об руку с гениальностью. Деменцией прекокс страдали Исаак Ньютон, Жан Жак Руссо и, видимо, Николай Гоголь. Возможно, Жанна д’Арк. Она с тринадцати лет начала слышать голоса. Так что возраст начала болезни тоже довольно типичен. Хотя бывает и значительно позже. Например, у Карла Шестого Французского первый приступ был в 24 года.

– Саша слышит голоса? – спросила государыня.

– До голосов мы не дошли. Там и без того довольно. Когда я спросил его, не думает ли он, что окружающие его обманывают и он находится внутри театральной пьесы, где все выдают себя за других, он отреагировал так нервно, что дальше можно было не спрашивать. Сказал, что сначала ему так и показалось: «Ролевая игра, все оделись в исторические костюмы и пытаются изображать владетельных особ». Но потом он понял, что это все-таки реальность.

– Последнее говорит о выздоровлении? – спросила Мария Александровна.

– Не обязательно, Ваше Величество. Скорее, о попытке скрыть болезнь. Он считает себя пришельцем из будущего и очень сомневается в том, что он сын своего отца. И при этом иногда говорит очень рискованные вещи. Не обращайте внимание, это болезнь.

– Например, Иван Михайлович?

– Кто-то ему дал читать «Уложение о наказаниях» покойного императора Николая Павловича. Великий князь сначала сказал, что это «юридический шедевр» и все последующие российские кодексы будут с него списаны, а потом, что он бы выкинул оттуда главу о преступлениях против веры, потому что должна быть свобода вероисповедания. И значительно переделал главу о государственных преступлениях, потому что там, в основном, «словоблудие», а должна быть свобода слова.

– Странный выбор чтения для тринадцатилетнего мальчика, – заметил Енохин.

– Здесь я не согласен с Иваном Васильевичем, – сказал Балинский. – В рамках его безумия совершенно логичный. Если он правовед из 21-го века, для него довольно естественно интересоваться варварскими кодексами века 19-го. Этак свысока посмеяться. Что он и сделал.

– Он может выздороветь? – спросила императрица.

– Может даже само пройти, – сказал Балинский. – Деменция прекокс часто протекает приступами. Психоз, потом затишье лет на 15-20, но потом опять психоз. И так несколько раз. Но во время психоза надо быть очень осторожными. Карл шестой чувствовал приступы заранее и спешил в Париж, чтобы его там заперли. Но в промежутках между ними, в периоды просветления, вполне мог управлять государством. Пока приступы не стали слишком частыми.

– Саше не править, – заметила Мария Александровна. – Он может быть опасен?

– Вряд ли, Ваше Величество. Он внушил себе, что менингит передается от человека к человеку и очень трогательно старался нас не заразить. Но все может быть. Я бы рекомендовал убрать оружие из его комнаты.

– Его отселили от брата на время болезни, и сейчас там оружия нет, – сказала императрица. – Но мы уже хотели возвратить его к Володе.

– Подождите, Ваше Величество, – сказал Балинский, – и не только из-за оружия. Владимиру Александровичу сейчас 11 лет, ведь так?

– Да, – кивнула императрица.

– А Александр Александрович иногда ведет себя странно. Например, сегодня, при нас с Иваном Васильевичем, великий князь сказал лакею «вы».

– Деменция, – вздохнул Енохин.

– Очевидно, – кивнул Балинский. – Но я боюсь насмешек со стороны его младшего брата, ему сложно будет объяснить состояние Александра Александровича, все-таки Владимир Александрович еще мал. А подобные насмешки могут ранить больного и совсем не пойдут ему на пользу. С другой стороны, общение Великому князю нужно, но очень осторожное и деликатное. Он привязан к старшему брату. В разговоре с нами он очень хорошо говорил о Николае Александровиче, а Владимира Александровича не упоминал вовсе. Так что, возможно, его лучше поселить сейчас со старшим братом.

– Николай – цесаревич, – заметила императрица.

– Я понимаю, что это против правил, – кивнул Балинский. – Но это временно. Николай Александрович все-таки постарше, и его можно будет предупредить, что с братом надо обращаться бережно и никак его не задевать.

– Иван Михайлович, вы говорили, что менингит заразен? – спросила Мария Александровна.

– Это говорил Великий князь.

– А медицина?

– По-видимому, нет, – проговорил Балинский. – Были эпидемии, но, скорее всего, это другая форма менингита.

– Эпидемии от миазмов, – сказал Енохин. – Грязь, бедность, гниение.

– Но во время эпидемии холеры тридцать лет назад в России ввели карантины, и людей погибло меньше, чем в Европе, – заметил Балинский. – Так что все может быть…

– Сколько менингит может быть заразен? – спросила Мария Александровна.

– Не известно, – сказал Иван Михайлович. – Даже если он заразен, вряд ли больше недели. Александр Александрович хорошо себя чувствует. Но осторожность не может быть лишней. Так что пусть пока спит в отдельной комнате. Я понимаю ваши опасения, Ваше Величество. Для взрослых он точно не так опасен, так что со слугами и гувернерами пусть общается.

– Когда ему можно будет вернуться к учебе?

– Пока не надо, Ваше Величество. Мозг лучше не перегружать. Можно заниматься музыкой и рисунком, но только столько, сколько захочет, не надо заставлять. Он хочет вспомнить французский, назвал несколько авторов, которых хочет прочитать: Беранже, Гюго. Пусть, но опять-таки, сколько захочет, иначе можно спровоцировать приступ.

– Он сам сказал, что хочет читать по-французски? – спросила императрица. – Саша?

– Да, Ваше Величество.

– Это очень на него не похоже, – заметила Мария Александровна.

– Болезнь многое меняет, Ваше Величество. К тому же больные не всегда способны действовать по плану. Он может попросить книги и не прочитать их. В его состоянии это бывает. Но, если просит – лучше дать. И я бы рекомендовал пока отказаться от строгостей военного воспитания. Это сейчас совсем не для него.

– Я поговорю с государем, – пообещала императрица.

Балинский кивнул.

– И нужны лекарства, Ваше Величество, если позволите, я выпишу рецепт.

– Да, Иван Михайлович.

Лакей принес бумагу, чернильницу и перо, и психиатр написал название лекарства и с поклоном отдал его императрице.

– Хорошо, Иван Михайлович, я пошлю за лекарством, – сказала она. – Благодарю вас. Но помните, что болезнь Саши должна остаться в тайне.

– Конечно, Ваше Величество, – кивнул психиатр.

Кошмар ГГ: он в дома умалишенных.

Лейб-медик и психиатр шли по аллеям парка Александрия к железнодорожной станции Новый Петергоф. В спины им дул легкий ветер с Финского залива, шумели кроны столетних лип, солнце било сквозь листву, бросая тени на дорожки, пахло свежескошенной травой.

– Несчастная женщина! – тихо сказал Енохин. – Вы видели детский портрет на подоконнике?

– Да, конечно, Иван Васильевич, – сказал Балинский. – Белокурая девочка в голубом платье. Это Великая княжна Александра Александровна?

– Да, Иван Михайлович. В семье ее звали Линой. Не дожила до семи лет. Менингит. Государь до сих пор носит браслет с ее портретом. И вот теперь Великий князь. Такой славный мальчишка! Простой, не заносчивый, без аристократической надменности. Какой-то, по-настоящему, русский.

– У Александра Александровича очень странная болезнь, – заметил Балинский.

– Но вы же поставили диагноз?

– Странная – не значит, что ее нет. У Карла Шестого Безумного она тоже была странная. Больше сорока приступов за 30 лет. Это очень много и очень нетипично. Даже предполагали отравление.

– Вы думаете?

– Нет. Причина очевидна – последствия менингита. И некоторые симптомы, как по учебнику. А некоторые не похожи ни на что. Вы заметили слово «глубинка» в значении «провинция»? Вы раньше такое слышали?

– Нет. Но я слышал, что сумасшедшие часто искажают слова.

– Искажают. Но не так! Пропускают буквы, переставляют, переиначивают. Без всякой логики. А здесь логика железная. Одна «шизофрения» чего стоит! Остроумно ведь: расщепление ума!

– Переселение душ, – хмыкнул Енохин.

– Ну, я в такие штуки не верю, – сказал Балинский. – Должно быть рациональное объяснение.

– Он о Франции рассказывал, словно он там был, а ведь императрица пока не вывозила детей за границу.

– Мог читать об этом.

– Мог, – кивнул Енохин. – Географию он всегда любил. Но знаете, я долго пробыл в Польше с покойным императором Николаем Павловичем и никогда не слышал о городе Катовице.

– Карту надо посмотреть. Может, найдется.

Они подходили к вокзалу – изящному готическому строению архитектора Бенуа, скопированного им с какого-то католического храма.

– А знаете, что самое удивительное? – спросил Балинский. – Когда общаешься с душевно больными, после этого чувствуешь себя, словно тебя выжали, словно из тебя выкачали душу. А здесь такого нет. Александр Александрович не отнимает, он дает. И глаза у него не такие, как у моих пациентов в клинике. Эти глаза ни с чем не спутаешь. Иван Васильевич, у него взгляд здорового человека.

– И что же вы ему выписали?

– Лауданум.

– А! Ну, от лауданума хуже не будет.

– Заедете ко мне в Петербурге, Иван Васильевич? Я хочу вам кое-что показать.

У вокзала в северной столице врачи взяли пролетку и заехали на квартиру Балинского.

Хозяин приказал слуге подавать чай и принес для коллеги толстенный том из своей библиотеки. «Systema mycologicum» – гласило название.

– Откройте, где закладка, – сказал психиатр.

Енохин открыл. Ну, да! Описание грибов рода «Penicillium».

– Откуда он знает о них интересно? – проговорил он.

Балинский пожал плечами.

– Не думаю, что Великим князьям так подробно преподавали ботанику.

– Но о лекарственных свойствах здесь ничего нет.

– Мне кажется, я это тоже где-то видел, – сказал Балинский. – Чуть не у Парацельса. Не об этих грибах, а о плесени вообще.

Принесли чай с вишневым вареньем. Енохин отпил из чашечки.

– Ну, что? Катовице поищем, Иван Михайлович? – предложил он.

Атлас открыли после чая. Города Катовице в Польше не было.

– Ну, я же говорил, – вздохнул Енохин.

– Погодите, погодите, – сказал Балинский.

И стал изучать соседние страницы.

– Вот! – наконец сказал он. – Все есть. Правда, не Катовице, а Каттовиц. Только это не Польша. Верхняя Силезия. Пруссия!

– Милый немецкий городок, – хмыкнул Енохин. – «А больше и смотреть нечего»!

– Не городок, Иван Васильевич. Небольшая железнодорожная станция.

– И что вы об этом думаете?

– Думаю, что Пирогову надо написать.

– Он в Петербурге?

– Нет, он сейчас в Киеве.

Три года назад знаменитый хирург вернулся в Петербург после Крымской войны и был принят новым императором Александром Николаевичем. Балинский точно не знал, что такого Пирогов наговорил Его Величеству, однако после аудиенции хирург оказался очень далеко от столицы, в Одессе, хотя и с пожизненной пенсией.

Догадаться было можно. Ни сдержанностью, ни деликатностью, ни способностями придворного Николай Иванович никогда не отличался. А положение в русской армии и в ее медицинской части в Севастополе было прямо скажем не самым блестящим.

В начале года Пирогову был пожалован чин тайного советника и Киевский учебный округ в управление, однако в Петербург его это не вернуло.

– Вы помните, что мы не должны никому говорить о болезни Великого князя? – заметил Енохин.

– Да, конечно. Я его не назову.

За письмо Балинский сел, когда Енохин ушел.

Ну, и что писать Пирогову? Что один из сумасшедших утверждает, что грибами можно менингит лечить?

«Ваше превосходительство! – начал он. – Могу ли я с вами проконсультироваться? До того, как я начал читать курс лекций по психиатрии в Медико-хирургической академии, сферой моих интересов были детские болезни, в том числе менингит. Недавно я услышал о том, что из плесени вида «Penicillium» можно выделить лекарство от менингита и других заразных болезней. К сожалению, я связан словом и не могу назвать имя человека, от которого я это узнал.

Николай Иванович, не слышали ли Вы о таком лекарстве?

Если нет, можно ли проверить это предположение? Например, не подходит ли плесень этого вида для обеззараживания ран?

Я бы попробовал сделать это сам, но сейчас всецело занят устройством психиатрической клиники во 2-м Военно-сухопутном госпитале.

Ваш покорный слуга,

Иван Балинский».

Иван Михайлович посыпал бумагу песком, положил письмо на стол и задумался.

Содержание ему не нравилось.

Что за абсурд проверять бред сумасшедшего?

Вынул из кармана два листочка с рисунками Великого князя и его пояснительными надписями. У слов «провод», «принцип», «динамик» и «магнит» на конце не было буквы «ер».

И он взял еще один лист бумаги.

Глава 7

«Всемилостивейшая Государыня! – написал Балинский. – Сегодня утром, во время нашего разговора Великий князь Александр Александрович сделал два рисунка электрических приборов. Один он назвал «динамик», а второй «принцип работы радио».

К сожалению, я не в состоянии оценить, насколько разумны эти рисунки. Поэтому я покорнейше прошу Ваше Величество разрешить мне переслать эти схемы академику Якоби. Имя Великого князя обещаю не называть.

Ваш верноподданный,

Иван Балинский».

Уже вечером он получил от государыни записку: «Я сама ему пошлю».

После ухода эскулапов Саша попросил камердинера принести ему свежие «Ведомости» и сел читать у окна. Номер был не таким интересным, как те, что в туалете, видимо, июль – мертвый сезон. Он просмотрел всю газету, но заинтересовался только одной статьей.

Так что отвлечься от черных мыслей ни хрена не удалось.

Вероятное объявление сумасшедшим ему крайне не нравилось. Что здесь делают с безумцами? На цепь сажают?

Номер газеты был действительно свеженьким, напечатанным на беленькой бумажке, явно не из архива, но на бумажке газетной. Можно такое на широкоформатном принтере напечатать?

Число было правильное: 15 июля 1858-го. Только совершенно невозможное.

Собственный, набросанный им план действий снова казался глупостью.

Кто как отреагировал, кто от чего побледнел – это слишком эфемерно.

Единственное железное доказательство – его отражение в зеркале. Он где-то читал, там в будущем, что есть такой метод лечения шизофрении: больному дают вылепить свой автопортрет, чтобы вернуть себе себя.

Саша встал и подошел к зеркалу над камином, тому самому, что не заметил в первый день, потому что его загораживала ширма. Каминные часы показывали половину первого.

Из зеркала на него смотрел все тот же нескладный подросток. На этот раз он показался Саше не таким уж некрасивым. Не Аполлон, да! Но и уродцем не назовешь – мальчишка, как мальчишка. Крупный, высокий для своего возраста, глаза живые.

Надо почаще сюда смотреть, это как якорь, который не дает свихнуться окончательно.

За дверью послышались шаги. Саша обернулся.

В комнату вошел высокий подтянутый офицер лет шестидесяти. С очень правильными чертами лица и седыми усами. В молодости, наверное, был красавцем.

– Александр Александрович! – обратился к нему офицер.

– Да?

– Не узнаете меня?

Саша помотал головой.

– Николай Васильевич Зиновьев, – представился тот. – Ваш воспитатель.

– И, наверное, многие годы? Простите, Николай Васильевич, я никого не узнаю.

– Давайте присядем, Александр Александрович.

Саша вернулся за стол у окна, Зиновьев сел напротив.

– Вы читаете «Ведомости»? – спросил воспитатель.

– Скорее, просматриваю.

– Что-то вас заинтересовало?

– Статья про прокладку трансатлантического телеграфного кабеля, – улыбнулся Саша. Представляете, его парусником тянут! Парусником, Николай Васильевич!

– А что в этом удивительного?

– Разные эпохи. Парусники – это одна эпоха, а телеграф – другая. Парусники – прошлое, а телеграф – будущее. И вот они сошлись на одной газетной странице. А что пароходов еще не придумали?

– Есть пароходы.

– Тогда почему не пароходом? Мне кажется, у него ход ровнее. Парусник гоним ветром, который может стать слабее, сильнее, направление сменить. Вот у них и рвется кабель все время, уже несколько раз обратно возвращались. Ну, и конечно: у них трансатлантический кабель, а у нас крепостное право.

– Я отпустил своих крестьян, Александр Александрович, – сказал Зиновьев.

– Да? Здорово! Николай Васильевич, расскажите мне о себе. Я же ничего не помню.

Саша не понимал, насколько его вопрос бестактен. Конечно, надо знать о человеке по возможности все, чтобы понимать, с кем имеешь дело. В прошлой жизни проблема решалась элементарно: набираешь имя, фамилию и отчество в «Яндексе» или «Гугле» и читаешь ссылки, сколько влезет: от соцсетей до Википедии. Если фамилия слишком распространенная, можно еще что-нибудь прибавить для более точной идентификации: вуз, место работы, профессию.

Здесь с этим был некоторый облом.

В будущем он бы не решился на прямой вопрос, но тут не было другого выхода. Теоретически человеку должно быть приятно, что им интересуются.

– Даже не знаю, с чего начать, – улыбнулся Николай Васильевич. – Воевал, участвовал в осаде Варны.

– Варны? Русско-турецкая война?

– Да.

– В каком году?

– В 1828-м.

– Странно, мне казалось, что она была позже. Значит, Болгария – независимое государство?

– Нет, это часть Турции. Варна – турецкая крепость.

– Турецкая? Такой милый город. Бургас – тоже турецкая крепость?

– Бургас мы взяли, но он остался Турции по мирному договору.

Саша с тоской вспомнил свою квартиру на Солнечном Берегу. Двушка. С дизайнерским интерьером, всего в трехстах метрах от моря. Три года расплачивался.

– У вас что-то связано с этим городом, Александр Александрович?

– Не с ним. Там севернее есть маленький городок Несебр. Он на полуострове, а рядом – залив и огромные песчаные пляжи на несколько километров. Дальше на Север – Стара Планина, а у подножия – другой маленький городок Свети Влас, а еще дальше местечко Елените. И там все время ветер, и потому не жарко. Такой же приятный климат, как в Константинополе, и пахнет степными травами и морем.

– Откуда вы знаете болгарский, Александр Александрович?

– Болгарский? Я его не знаю, Николай Васильевич. Так, отдельные слова.

– Несебр звучит очень по-болгарски, но я не знаю такого города.

– Наверное, сейчас он называется «Месембрия» или «Месамбиря», это по-гречески. «Несебр» – действительно болгарское название.

– Про Месембрию слышал. Маленький рыбацкий городок.

– И, наверное, между ним и Свети Власом ничего нет, разве что деревни в горах и дюны на побережье.

– Не помню, – признался Зиновьев. – Александр Александрович, вы говорите так, словно вы там были!

– Не был, да? Значит так и есть. Что можно об этой войне почитать? Исторические исследования, дневники, мемуары? А то еще немного, и я начну путать Отечественную войну с Троянской. Уже не первый раз стыдно за последние двое суток.

– Вы были больны.

– Это не оправдание. Надо исправлять ситуацию. Но на нежной любви к Болгарии, думаю, мы с вами сойдемся. Вы видели, как они церкви строят? Им же турки не дают, строить так, чтобы церковь была выше ворот и было видно, что это церковь. Входишь на церковный двор и спускаешься по лестнице, потому что церковь стоит ниже уровня земли.

– Да, я видел, Александр Александрович.

– Мне кажется, они не должны быть под турками. А, когда мы их отвоюем, я построю дворец как раз посередине между Несебром и Свети Власом, – улыбнулся Саша. – Все у них хорошо: и климат, и горы, и песочек, и море теплое, а красивых парков нет. Надо будет разбить, как у нас в Крыму. И набережную построить, как в Ницце. Правда, у них в Болгарии пальмы не выживают, так что таких здоровых пальм, как в Ницце не получится, но придумаем что-нибудь.

– Вы никогда не были в Ницце, Александр Александрович, – заметил Зиновьев.

– Да? Ну, значит, не был. Наверное, видел ее набережную где-нибудь на картинке и запомнил. Она очень красивая. Есть, что сдирать. Так что после освобождения Болгарии буду баллотироваться в цари. Как вы думаете, Николай Васильевич, есть у меня шансы на выборах?

– Будут, лет через десять, – усмехнулся Зиновьев.

– Может быть даже позже, Николай Васильевич. Ну, если конечно Никса не будет против. Он, кстати, как? Я его со вчерашнего вечера не видел.

– Слава Богу! Все хорошо с Николаем Александровичем.

– Знаете, я бы хотел поехать прогуляться. Здесь ведь рядом Петергоф?

– Это и есть Петергоф.

– А есть железнодорожная станция?

– Да. Ближе всего Новый Петергоф.

– Отлично! Можно туда съездить?

– Конечно. После обеда.

– А Никса поедет?

– Я у него спрошу.

Обед принесли сюда же, в комнату, которую Саша уже считал своей. Зиновьев остался обедать с ним.

К радости Саши подали борщ.

– Вау! – воскликнул он. – Как я его люблю!

К борщу прилагался пахнущий кориандром черный хлеб и сметана.

– Есть в жизни счастье, – прокомментировал Саша.

Зиновьев тоже принялся за борщ с явным удовольствием.

– А что в Болгарии еще томатный суп с крутонами подают? – спросил Саша.

– Да-а…

– А также картошечку с брынзой и знаменитый шопский салат?

– Александр Александрович, откуда вы все это знаете? – спросил Зиновьев.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.