Алекса Рейн
Разлом

ПРОЛОГ

Профессор Элиас Штерн не был одиночкой, запертым в подземелье. Его лаборатория занимала целый подземный комплекс уровня «Омега» – многоуровневый город науки, уходящий глубоко в скальное основание. Штат в сотни человек: физики-теоретики, инженеры по квантовым запутанным состояниям, специалисты по топологии пространства, программисты, управляющие суперкомпьютерными кластерами. Это был «Проект Элион» – самое амбициозное и финансируемое научное начинание эпохи. Их цель была грандиозна, но сугубо практична: создать технологию мгновенной материальной телепортации на межконтинентальные расстояния. Не для полётов к звёздам, а для спасения Земли. Мир задыхался от логистического коллапса, вызванного климатическими катастрофами. Арка Штерна должна была стать мостом, соединяющим разорванные цепочки поставок, спасающим регионы от голода и изоляции.

Его правой рукой и главным архитектором математической модели был его сын, Леон Штерн. Гений, опередивший время. Их команда была на пороге триумфа. Установка «Кадмей» – кольцевой ускоритель нового типа, способный создавать и удерживать стабильную кротовую нору размером с грузовой контейнер – проходила финальные тесты.

В ночь финального эксперимента главный контрольный зал, напоминающий центр управления полётами, был заполнен людьми. Элиас Штерн, седой и суровый, обходил консоли, сверяя последние данные. Леон, сосредоточенный и бледный, уже занял место у главного пульта, готовый взять на себя ручное ведение процесса в критической фазе. На огромных экранах плясали графики, модели пространственных контуров, расчёты энергобаланса. Напряжение висело в воздухе, густом, как смог.

– Все системы в зелёном секторе. Энергореакторы на 100%. Стабилизаторы поля готовы. Пульсарный накопитель заряжен, – докладывал один из операторов.

– Координаты точки выхода подтверждены, – откликался другой. – Платформа на противоположном континенте готова к приёму тестового контейнера.

Элиас кивнул, его взгляд встретился со взглядом сына. В нём была гордость, тревога и безграничное доверие.

– Леон. Начинай последовательность. Помни: если что-то выйдет за пределы синей зоны на графике 7-А – немедленный аварийный откат. Без героизма.

– Понял, отец. Запускаю.

Процесс начался с нарастающего, низкочастотного гула, от которого завибрировали стальные фермы комплекса. В центре испытательной камеры, в сердце «Кадмея», воздух заструился, заискрился. Появилось мерцание – не световое, а какое-то глубинное, как будто само пространство начало просвечивать в иное измерение.

Именно тогда датчики фиксируют аномалию. Не ошибку в расчётах. Не сбой в системе. Нечто внешнее. Позже, в уцелевших обрывках логов, находят странные сигнатуры – следы неизвестного, внесистемного поля, которое откликается на их эксперимент, словно паразитная частота, накладывающаяся на чистый сигнал. Их установка, пытаясь «пробить» тоннель, нечаянно резонирует с чем-то, что дремлет в самой подоснове реальности – с древним, нестабильным шрамом в ткани пространства-времени, невидимым и необнаружимым до этого момента.

В контрольном зале сирены взвыли пронзительно. Графики идут вразнос. На экране с изображением камеры реальность начинает таять. Пол, стены, сама установка – всё начинает терять чёткость, расплываться, как картина под струёй воды. Но это не уничтожение. Это превращение. Материя ведёт себя непредсказуемо: одна консоль превращается в облако стеклянной пыли, другая – сплавляется в металлический цветок абсурдной формы.

– Коллапс поля! Это не теория! Это что-то другое! – кричит кто-то.

– Волна искажения расходится от эпицентра! Скорость нарастает!

Элиас Штерн, подавив первобытный ужас, мозг учёного анализирует катастрофу. Он понимает главное: если этот процесс не остановить здесь и сейчас, цепная реакция пространственного распада может стать необратимой и глобальной. Теоретически, обратный импульс колоссальной мощности, направленный точно в эпицентр зарождающейся аномалии, может «заглушить» резонанс и схлопнуть её. Но для этого нужно вручную перенаправить всю энергию пульсарного накопителя, находящегося в смежном, уже деформирующемся зале, и инициировать контр-импульс. Автоматика мертва. Путь туда лежит через эпицентр нарастающих искажений.

– Леон! Держи систему на минимальном удержании! Не дай полю развалиться полностью! – кричит Элиас, уже срываясь с места. Его взгляд, полный невысказанной любви и приказа, на миг встречается с растерянным взглядом сына. Это не выбор между жизнью и смертью. Это выбор между гибелью всех и призрачным шансом локализовать ад.

Элиас Штерн бросается в агонизирующий коридор. Воздух воет. Пол под ногами то твёрдый, то проваливается в зыбкую, как желе, субстанцию. Он чувствует, как его собственное тело начинает болеть на молекулярном уровне. Он достигает зала с накопителем. Панель управления частично расплавлена, но ключевые физические соединения ещё держатся. Ценой нечеловеческих усилий, с пальцами, стирающимися в кровь об острые края деформированного металла, он замыкает цепь. В последний миг он видит, как волна окончательного распада, похожая на движущуюся стеклянную стену, накрывает его.

Не было вспышки. Был хлопок абсолютной тишины, поглотивший звук. И резкое, точечное схлопывание.

Профессор Элиас Штерн погиб, физически аннигилированный чудовищным выбросом энергии, который он сам и направил. Его жертва сработала. Рождающаяся аномалия не исчезла, но была локализована, запечатана в пределах комплекса и прилегающей территории. Она стабилизировалась в гигантский, пульсирующий сфероид искажённой реальности – первое «Зеркало». Цепная реакция остановилась, но ударная волна пространственного шока, подобная сейсмической, побежала по планете, высекая в случайных точках вторичные разломы, меньшие аномалии. Это и был «Разрыв».

Все учёные, находившиеся в комплексе, бесследно исчезли, поглощённые аномалией.

Волна «Разрыва» изменила всё. Не уничтожила цивилизацию, а сделала её прежнюю форму невозможной. По всей планете, как язвы, открылись аномальные зоны, где реальность болела и сдвигалась. Половина человечества исчезла в первые часы катастрофы – стёртая, трансформированная или заброшенная в карманы иной реальности. Выжившие, разбросанные по миру, сгруппировались в небольшие сообщества. Кто-то сумел достроить или укрепить подземные убежища – Ковчеги. Кто-то, не надеясь ни на кого, ушёл в глухие места, предпочитая одиночество и автономию коллективной борьбе за выживание.

Лира Норт вскакивает на своей узкой койке, сердце колотится о рёбра. Кошмар. Опять тот же. Не сон с сюжетом, а поток ощущений: чувство падения в бездну, которого нет; леденящий холод, исходящий не от температуры; и давящее, безмолвное присутствие, полное незавершённости и тихой, холодной печали. И сквозь это, как сквозь толщу воды, – голос её матери, Евы. Не слова, а само её внимание, острое и сконцентрированное, как будто она прислушивается к чему-то внутри этого же ледяного безмолвия.

Лира встаёт, босыми ногами касаясь холодного металлического пола. Она подходит к небольшому зеркальному щиту на стене и смотрит в него. Смотрит белыми глазами. Радужка цвета матового молочного стекла, зрачки кажутся плавающими в опаловой глубине. «Белоглазые» – так называют её и немногих других в Ковчегах. Это не слепота, а адаптация, дар и проклятие, полученные за 367 лет, прошедших с «Разрыва». Побочный эффект поколений, живших в условиях фонового излучения аномальных полей, просачивающегося даже сквозь толщу скал и стали Ковчегов. Они видят обычный мир, но поверх него, как наложенную плёнку, воспринимают смутные контуры искажений, чувствуют давление аномалий кожей и мозгом. Её мать, Ева Норт, легендарный «Компас», была такой же. Она исчезла. Оставив после себя лишь обрывочную записку, которая не даёт покоя Лире.

ГЛАВА 1

Я вскакиваю на узкой койке, сердце колотится о ребра, будто хочет вырваться. Опять он. Не сон, а поток – чувство падения, которого нет; леденящий холод, что идет не от воздуха; и это давящее, безмолвное присутствие. Оно полно чего-то незавершенного, тихой, ледяной печали. А сквозь него, будто сквозь толщу темной воды, пробивается… внимание мамы. Острое, сконцентрированное. Не слова, нет. Чувство, что она где-то там, в этом же безмолвии, к чему-то прислушивается.

Я сползаю с койки, босые ступни касаются ледяного металла пола. Подхожу к зеркальному щиту на стене. Смотрю. Смотрю своими белыми глазами. Радужка – матовое молочное стекло, зрачки плавают в этой опаловой глубине, чужие. «Белоглазые». Так нас называют в Ковчегах. Это не слепота. Это… плата. Дар и проклятие поколений, живших после Разрыва. Мы видим обычный мир. Но поверх него, как наложенную пленку, я вижу смутные контуры иного. Чувствую давление аномалий кожей, будто перед грозой. Мама, Ева Норт, «Компас», видела так же. Она исчезла. А я осталась с ее глазами, с ее проклятым даром и с обрывком записки, который жжет меня изнутри.

Я щурюсь, пытаясь разглядеть в этом бледном отражении не свои глаза, а что-то еще. Намек, тень, ответ. Но вижу только себя. И холодное безмолвие за спиной, которое уже не сон.

Суббота. Десять утра. Час, когда по регламенту полагается тишина. Я эту тишину нарушила – щелчком включила диктофон.

«Запись номер один. Десять. Суббота. Тишина по расписанию. Я её ломаю.»

Выключила. И навалилась настоящая тишина – густая, искусственная, словно ватой забили уши. Не такая, как в маминых рассказах – не лесная, не живая, не та, что шелестит листьями и пахнет сырой землей. А мертвая. Продукт работы рециркуляторов и звукопоглощающих панелей. Иногда в этой тишине начинаешь слышать собственное сердцебиение. И тогда кажется, что это не сердце стучит, а что-то большое и медленное бьется где-то глубоко в металлических недрах Ковчега.

Шесть квадратных метров. Моя каморка, моя клетка, весь мой мир. Я провела ладонью по столу, ощущая под кожей шершавую теплоту бумаги – мой маленький, ежедневный протест против гладких и холодных экранов Совета. Бумага здесь – роскошь, почти контрабанда. Каждый листок, каждый обрывок карты добывается с риском. Но иначе нельзя. На экранах можно стереть данные одним нажатием. А чернильная линия, процарапанная на настоящей бумаге, – это уже история. Свидетельство.

Со стен смотрели карты. Лоскутное одеяло из обрывков того, что осталось снаружи. Моего мира. Мира, который я никогда по-настоящему не видела, но знала каждой клеткой своего тела, доставшимся мне странного дара.

«Сектор Бета-6. Стеклянные дюны. Ветер режет в кровь…»

«Разлом «Ревущий каньон». Только по северному гребню. Иначе не выйти.»

«Фантом «Летучий голландец». Фонит пси-полем. Держись подальше.»

Легенды, написанные её рукой. Рукой «Компаса». Моей матери.

Я сделала глубокий вдох. Воздух, как всегда, был насыщен знакомым коктейлем: едковатым озоном от генераторов, сладковатым духом рециркулированной воды и вездесущей минеральной пылью. Той самой, что вечно висит в циркуляции – микроскопические кристаллы кварца и металлическая окалина, поднятые с раздробленных, «стеклянных» пустошей снаружи. Каждый вдох напоминал, что за стенами Ковчега мир не умер – он истлел, превратившись в спекшийся ландшафт и ржавые равнины.

Иногда, в гнетущей тишине подсобки, мне чудилось, будто я слышу, как эта неумолимая пыль по крупице оседает на карты и журналы. Тихий, сухой шепот. Не голос, а сам звук забвения. Большинство здесь уверены, что планета мертва. Но они ошибаются. Я чувствую это кожей, неприятным металлическим привкусом на языке – признак фонового искажения. Она не мертва. Она изменилась до неузнаваемости, и теперь это измененное нечто – наблюдает. Дышит с нами одним и тем же пыльным воздухом и ждет.

Пальцы сами нашли свежую линию на главной карте. Красная тушь. Граница «Зеркала». Она была еще влажной, липкой, и от неё тянуло слабым запахом меди и статики.

Я провела ее пять дней назад. А она снова поползла. Быстрее, чем когда-либо. Неравномерно, будто жила своей собственной, непостижимой жизнью.

И главный вопрос – откуда Совет вообще знает, что «Зеркало» растет? Чувствует?

Вряд ли. Их приборы фиксируют аномалии, но не понимают их. Они видят симптомы: оптические искажения, скачки радиационного фона, магнитные бури там, где их быть не должно. Видят тень чудовища на стене пещеры. А я… я пытаюсь разглядеть его оскал, почувствовать жар дыхания и пустоту в тех глазах, которых нет. Я слышу тишину «Зеркала». А тишина бывает разной. Эта – настороженная. Ждущая.

Их пугает именно это – качество моих данных. Их сухие, линейные алгоритмы выдали страшное слово: «НЕЛИНЕЙНОСТЬ». То, чего вся предсказуемая система Ковчега боится пуще всего. Я – нелинейность. Мама была такой же.

Вспомнилось. Неделю назад. Сектор «Ржавые барханы». Я тогда впервые почувствовала не просто рост «Зеркала». А его дыхание.

Воздух густел на глазах, становился вязким, как сироп. Шепот Марка, моего напарника, я слышала за десяток метров так четко, будто он говорил прямо в ухо. А наши собственные шаги глушились, растворялись в нарастающей тишине, будто мы шли по вате.

– Лира. – Его голос донёсся до меня ясно, холодной иглой, хотя он даже не повернул головы. – Чувствуешь?

– Чувствую, – мысленно ответила я, зная, что он поймет. Мы давно научились так общаться на вылазках, когда лишний звук мог стоить жизни. – Оно слушает. Не смотрит. Слушает.

Марк Ганн. Человек слова, дела и здорового скепсиса. На двенадцать лет старше, с лицом, которое уже видело слишком много, чтобы легко пугаться, и слишком много, чтобы легко надеяться. Он хмыкнул тогда, низко, про себя. Но когда взглянул на многофункциональный сканер, закрепленный на его предплечье, весь его скепсис испарился, как вода на раскаленном металле. Он подошел ближе, нарушая протокол безопасности, и в его обычно каменных, профессионально-холодных глазах я увидела не оценку обстановки. А чистую, неприкрытую тревогу. Тревогу ветерана, который узнаёт знакомый, смертельный запах.

– Статический фон зашкаливает, – выдавил он уже обычным, низким, напряженным голосом. Его рука привычным, отработанным движением легла на рукоять импульсного пистолета. – Как перед ударом молнии. Давлением.

– Только гроз здесь не было лет двадцать, – закончила я мысль за него, глядя, как серая пелена «Зеркала» на горизонте будто пульсирует.

Он лишь резко кивнул, не отрывая взгляда от приборов. Потом посмотрел на меня. И в этом взгляде не было ничего личного. Ничего, кроме тяжелой ответственности старшего по смене за младшую и самого ценного, хрупкого, почти мистического актива отряда. За «Проводника». Я была его подопечной семь лет, с тех пор как мама исчезла, а мои способности проявились. Он научил меня всему, что знал сам: как чинить скафандр в полевых условиях, как определять по виду грунта уровень радиации, как не дать «тихому ужасу» подкрасться сзади. Он был моим щитом. А я – его единственными глазами в той слепоте, что ждала снаружи.

– Отходим. Немедленно, по маршруту «Дельта», – приказал он коротко, без интонаций, без права на обсуждение. – Я прикрываю.

И мы отступили. Но тот его взгляд, отца и командира в одном лице, врезался в память глубже, чем образ самой аномалии. Он напоминал мне жесткую правду: я для них не просто Лира. Я – их единственный шанс. И если мой дар дрогнет, если я ошибусь, они умрут.

Тупой, ритмичный стук в дверь, похожий на удары метронома, взорвал тишину каморки. Три удара. Без эмоций. Без ожидания ответа. Протокол.

– Иду! – крикнула я в пустоту, уже зная, что дежурный, отбарабанив положенное, развернулся и ушел. Диалог не предполагался.

Я натянула серый, потертый на коленях комбинезон – униформу «раба-специалиста». Статус, который давал доступ к вылазкам и одновременно напоминал о месте. Попыталась стереть чернильное пятно с большого пальца, только размазала красную полосу по коже. Черт. Буду как мясник с похорон.

Перед выходом замерла у стены. Среди карт, схем и предупреждающих значков – маленькая, потрепанная по углам фотография. Мама. Ева Норт. Легендарный «Компас». Её лицо, запечатленное на старом полимерном носителе, уже выцветало.

Её глаза с пожелтевшего снимка смотрели прямо на меня, сквозь годы и километры пустоты. Усталые, добрые, знающие слишком много. И легкая, грустная улыбка, которая всегда была на её лице, когда она смотрела на меня. Как будто она уже тогда видела мой путь.

– Я иду, мама, – прошептала я, касаясь прохладного, покрытого микроцарапинами стекла рамки. – Может, сегодня найду хоть ниточку.

Но внутри все сжималось в холодный, тяжелый ком. Потому что её последнее, отчаянное послание, выжженное энергетическим импульсом на чипе, который семь лет лежал у меня на шее, на грубой самодельной цепочке, говорило не о поисках. Оно кричало об одном.

«ОНИ НЕ ПУСТОТА ОНИ ПАМЯТЬ БЕГИ»

Беги. Оставь все. Сейчас. Не оглядывайся.

Почему я все еще здесь? Из долга? Из страха? Или из той же упрямой надежды, что и она, – найти в этом хаосе смысл, ответ, может быть, даже… жизнь?

Коридор встретил меня навязчивым, низкочастотным гулом вентиляции и плоским, безжалостным светом панелей, встроенных в потолок. Запах стал резче, многокомпонентнее – озон, химический антисептик, человеческий пот, переработанная еда из общего пищеблока. Люди шаркали мимо, уткнувшись взглядами в пол или в планшеты. Некоторые кивали сжато, молча. Большинство делали вид, что не замечают. Я создавала дискомфорт просто своим существованием.

Я для них – аномалия внутри аномалии. Живой детектор угроз, ходячее предупреждение. Белая ворона, чье чутье спасает жизни и одновременно предвещает смерть. Чудачка с призрачными, слишком светлыми глазами, которая видит и слышит то, на что нормальным людям лучше бы не смотреть и не слушать. Меня ценили. Меня боялись. Меня терпели, пока я была полезна.

У лифта на большом настенном экране бежали новости Ковчега. Урожай в гидропонных секторах «стабилен и удовлетворительно». Ремонт систем фильтрации в Блоке Гамма «успешно завершен». Разведгруппа «Вега» вернулась из сектора Дельта «без потерь и с полезными образцами».

Ни слова о «Зеркале». Ни слова о том, что граница этой мертвой зоны за неделю сдвинулась на триста метров к стенам Сектора Альфа. Ни слова о «Пустотниках» – молчаливых, истонченных фигурах, которых вчера видели у самых дальних сенсоров. Информация – это власть. А власть – это контроль. Страх – плохой советчик, но отличный инструмент управления.

Иллюзия, – пронеслось в голове, пока я нажимала холодную металлическую кнопку вызова. Тонкий, прозрачный лед. И все танцуют на нем, стараясь не топать и громко не смеяться, чтобы не треснул.

Лифт, шипя гидравликой, потащил меня наверх в административный сектор. В отражении на полированных стальных стенах кабины мое лицо казалось бледным пятном, призраком. Светлые, слишком большие для моего худого лица глаза, которые многие за спиной называли «глазами мертвеца» или «окаменевшего ужаса». Иногда я и сама чувствовала, что смотрю на мир сквозь дымку, сквозь тонкую, болезненную пелену. Будто мое зрение – не совсем зрение, а какой-то хрупкий, доставшийся по наследству дар, который видит не столько глазами, сколько всем телом. И за это приходится платить постоянной мигренью и ощущением, что кожа горит под невидимым излучением.

Двери открылись с тихим шипением. Длинный, белый, стерильный коридор с высокими потолками вел прямиком к массивным дверям из темного полированного сплава. К Залу Совета. Туда, где решали судьбы секторов, ресурсов и людей. Туда, где из меня, Лиры Норт, сделают «Проводника» – официальный термин, красивая вывеска для живого инструмента. Инструмента, который отправят туда, куда не рискнет сунуться ни одна машина и ни один нормальный человек.

Я сделала глубокий вдох, пытаясь унять дрожь в коленях, но здесь воздух был стерильным, почти безвкусным, лишенным даже намека на ту металлическую пыль, что была внизу. Слишком хорошо, слишком старательно работали фильтры, отсеивая не только яды, но и все следы внешнего мира. Здесь царила иллюзия полной безопасности. И она была страшнее любой открытой угрозы.

И все же… где-то на самом дне сознания, в том месте, откуда исходил мой дар, тонкой, назойливой струной дрожало знание. Снаружи мир ждал. Не мертвый, нет. Измененный, страшный, но живой. Он дышал своим токсичным ветром. И смотрел на нас, на нашу запертую в металле и страхе цивилизацию, своими слепыми, бездумными, всепоглощающими белыми глазами «Зеркала».

А я шла навстречу людям, которые смотрели на меня не лучше. Как на ресурс, подлежащий оптимальному использованию. Как на ключ к выживанию, который можно сломать, пытаясь открыть неподходящую дверь. Как на ходячую странность, аномалию, которую нужно держать под контролем и использовать, пока она не сломалась окончательно.

Рука сама потянулась к нагрудному карману комбинезона, к твердому, острому очертанию чипа под грубой тканью. Материнский приказ.

Единственное наследство.

«БЕГИ»

– Скоро, мама, – прошептала я себе под нос, делая первый шаг по холодному, идеально чистому полу, отражавшему безликие светильники. – Возможно, очень скоро.

Но куда бежать, когда весь Ковчег – одна большая, сложно устроенная клетка, а за его герметичными шлюзами ждет только другая, бескрайняя и безжалостная? Идеальный замкнутый круг. Ловушка, в которой я родилась. В которой, кажется, мне и суждено умереть. Если только «Зеркало» не придет за нами первым.

ГЛАВА 2

Коридоры Ковчега-7 всегда казались мне живым существом – огромным, спящим зверем из стали и бетона. Оно дышало через решетки вентиляции с густым, ритмичным гудением и пульсировало в такт работе генераторов где-то в глубине. Стены, выбеленные до болезненной, слепящей белизны, не просто ограничивали пространство. Они впитывали в себя всё: звуки шагов, обрывки разговоров, тихий страх ночных дежурств, усталость после смен. Они были молчаливыми свидетелями, поглотившими слишком много историй. Гул вентиляции – это саундтрек нашего существования, фоновая музыка перманентной агонии. Его не замечаешь, пока он не замолкнет. Тогда начинается тишина. А тишина в Ковчеге страшнее любого шума – она значит, что где-то что-то сломалось.

Воздух… я закрыла глаза на секунду, анализируя его, как учила меня мама. Сложный, многослойный коктейль выживания. Верхняя нота – резкий, чистый озон от работающей электроники, будто после грозы, которую никто из живших здесь не видел. Ниже – сладковатый, искусственный привкус рециркулированной воды. Мы пили свою же мочу, очищенную до состояния безвкусной стерильности. Все об этом знали. Все делали вид, что забыли. Это знание висело между нами незримой пеленой, превращая каждый глоток из фонтанчика в акт молчаливого самоуничижения. Ещё глубже – едкая, навязчивая нота антисептика, которым протирали всё, до чего могли дотянуться дрожащие руки санитаров. И под всем этим, как твёрдое, неизменное основание, – густой, влажный, почти жирный запах. Запах грибных ферм на четвертом уровне, где в вечном полумраке росли бледные, лишённые хлорофилла сапрофиты. Запах гидропонных плантаций, где под фиолетовым светом агонизировали жёсткие, генномодифицированные злаки. Запах искусственной утробы. Металлической, стерильной, тёплой. Утробы, из которой мы боялись родиться, потому что снаружи ждал не мир, а бесконечный, холодный пост-родовой кошмар.

Люди в коридорах двигались по своим маршрутам с потупленными взглядами, как кровяные тельца по сузившимся сосудам. Техники в комбинезонах, вечно пропитанных машинным маслом и усталостью. Агрономы с бледными, почти прозрачными пальцами, испачканными в биогелье неестественного аквамаринового цвета – их руки казались чужими, частью механизма, а не тела. Женщины с глазами, в которых погас последний огонёк, вели за руки детей в одинаковой серой форме – поколение, родившееся в этих стенах. Они никогда не чувствовали настоящего ветра на коже, не знали, каково это – задрав голову, теряться в бескрайности неба, а не в метре от перфорированного потолка.

Пробегая мимо распахнутой двери столовой блока «Дельта», я на мгновение замедлила шаг. Гул десятков голосов, лязг посуды, шарканье табуретов – всё это было привычным фоном, белым шумом жизни. Но сегодня в эту какофонию вплелись новые, острые ноты. Тревожные. Надтреснутые. Как стекло, по которому провели гвоздём.

«…механик с третьего дозора, Сандерс, клянётся, что слышал, как они между собой переговариваются… не просто рычат, а именно говорят… и оружие у «Пустотников» теперь не самоделки из водопроводных труб… что-то посерьёзнее, с энергетическим наведением, чёрт знает откуда…»

«…Ирма, говорят, совсем сдаёт. На планерке вчера заснула на десять минут. Прямо за столом. Будто её выключили…»

«…а я вот думаю… может, и правда стоит послать сигнал «Атланту»? Пусть оценивают. У них технологии. У них дисциплина. У них нет этих вечных очередей на замену фильтров и дефицита антирадов…»

«Атлант». Это слово висело в спёртом воздухе последние недели, как запах грозы – тяжёлый, давящий, насыщенный озоном и обещанием бури. Корпоративный орден с севера. Железная дисциплина, технологии Старого Мира, доведённые до совершенства, ясная, как математическая формула, иерархия. И полное, тотальное растворение личности в системе. Добровольное рабство в обмен на гарантированную безопасность. Сладкий, смертельный соблазн. Особенно когда твой собственный, хрупкий мир даёт трещины по всем швам, когда «Зеркало» ползёт к самым стенам, а в лазарете шепчутся о конце запасов широкого спектра.

Я притормозила ещё больше, делая вид, что поправляю затяжку на ботинке. Голоса доносились из-за полуоткрытой бронированной двери склада расходников. Двое техников, мужчина и женщина с лицами, вымытыми до серости вечной усталостью, курили самокрутки из сушёных листьев технического табака. Дым был едким, с горьким привкусом пластмассы и отчаяния.

– Говорят, у них, у «Атланта», есть термоядерные мини-реакторы на поездах, – сказал мужчина, и его голос звучал хрипло, простужено, хотя все здесь давно переболели всем, чем можно. – Могут сто лет работать без перезаправки. И еду они не из грибов делают, а синтезируют. Натуральную. Говядину, курицу… представляешь?

– И что? – женщина хрипло кашлянула, прижимая костлявый кулак к груди. – Ты хочешь, чтобы наши дети вместо имён получали номера? Чтобы за опоздание на пять минут не лишали пайка, а отправляли в дисциплинарный отсек на «коррекцию»? Я слышала, что там такое с психикой делают, что человек потом и кукарекать разучивается. Он машиной становится. Удобной, послушной.

– Я хочу, чтобы они дожили до своих «пятнадцати», Карен! – грубо оборвал он, и его пальцы сжали хлипкую самокрутку так, что та рассыпалась. Он с проклятием швырнул окурок на пол, растёр его подошвой. – А с тем, как дела идут… шансов всё меньше. Ты сводку по периметру видела? Два дозора. Шесть человек. Не вернулись с запада. Ни сигналов, ни тел. Просто испарились. Как тогда, год назад, помнишь? Трое вышли, один вернулся – и тот через два дня в душевой на собственных портянках удавился. Нашёл, блять, способ сэкономить паёк.

Они замолчали, заметив меня в конце коридора. Не потому что я шумела. Просто почувствовали взгляд. Их лица застыли, глаза метнулись друг к другу, полные внезапной, животной вины, будто они были не техниками, а диверсантами, а я – офицером охраны. Я прошла мимо, ускорив шаг, глядя прямо перед собой. Но их слова, как острые осколки, впились в мозг. «Испарились». «Удалился». «Способы». Каждый такой разговор – это микротрещина в монолите Ковчега. И трещин становится всё больше.

«Атлант» был силён. Это был факт. У них были не просто обрывки знаний, а целые работающие институты. Их дисциплина была не из-под палки, а добровольной анастезией от страха. Но цена… цена была душой. Правом сказать «нет». Правом на тихую истерику в углу, на плохую поэзию, на глупую, никому не нужную любовь. Всем, что ещё тихо теплилось в нас, вопреки логике, под слоями усталости и страха.

Я почти физически чувствовала тяжёлый, пристальный взгляд на спине. Оглянуться – показать слабость. Я шла дальше, к лифту, но в голове уже крутился навязчивый мотив: а что, если они правы? Что если наше упрямое цепляние за какие-то призрачные «принципы» и «свободу» – всего лишь эгоизм, обрекающий наших детей на смерть в этой консервной банке? Мама ненавидела «Атлант». Но она исчезла. А они – остались. И процветали.

У лифта я столкнулась с Вэнсом. Молодой солдат из охраны, лет двадцати двух, с ещё не загрубевшим от постоянного напряжения лицом. Он нервно переминался с ноги на ногу, будто ждал кого-то.

– Норт, – кивнул он мне, и в его глазах мелькнуло что-то вроде облегчения. – Тебя как раз ищу. Марк сказал, если встречу – передать, чтобы ты зашла в ангар после Совета. Говорит, по «Броневику» вопросы.

– Вэнс. Спасибо, – сказала я, нажимая кнопку вызова. – А что сам не отпросился на вылазку? Говорят, на запад нужны люди.

Он покраснел, будто я угадала его тайную мысль. – Да я… Марк говорит, я ещё зелёный. Для таких маршрутов. Сайласа взяли, а меня – на внутренний периметр. – Он помолчал, глядя на свои ботинки. – Страшно там, на западе?

Вопрос был наивным, почти детским. Но именно поэтому честным.

– Страшно везде, – ответила я, и лифт прибыл с тихим щелчком. – Но на западе… там тишина другая. Она обманчивая.

Он кивнул, не совсем понимая, но доверяя тону. – Удачи в Совете.

Лифт понёс меня вверх. Разговор с Вэнсом, такой простой и человеческий, на секунду отвлёк от гнетущих мыслей. Эти парни, Сайлас и Вэнс… они были просто детьми, выросшими в стали. Их страхи были проще, конкретнее. Им не хватало цинизма старших, и от этого они были ещё уязвимее.

Дверь зала Совета была иной – не просто преградой, а символом. Массивный сплав времён Старого Мира, покрытый матовым, поглощающим свет полимером. Ни щелей, ни глазков. Гладкая, холодная, безликая глыба. Казалось, она не открывается, а на мгновение растворяется, пропуская избранных внутрь и выбрасывая обратно использованный материал.

Я приложила ладонь к сканеру. Пластина жужжала, сканируя не только отпечаток, но, как я подозревала, частоту пульса, состав пота на коже – признаки лжи или паники. Щелчок. Тяжёлые, масляные засовы, скрытые в толще стали, отодвинулись с глухим стоном.

Зал был круглым и тесным, спроектированным так, чтобы любой, кто стоит в центре, чувствовал себя на ладони у гиганта. В центре – дугообразный стол из тёмного, отполированного до зеркального блеска металла, который, как шептались, был частью обшивки орбитального командного модуля. За ним, спиной к огромной, затемнённой карте того, что раньше называлось континентом, сидели пятеро. Совет. Мозг и совесть Ковчега-7.

Ирма Вейл, Глава. Женщина, чей возраст был государственной тайной, но чьё лицо было открытой книгой катастроф. Каждая морщина – глубокая, как расщелина, – рассказывала историю голода, потери, невозможного выбора. Седые волосы, собранные в тугой, неумолимый узел, казалось, стягивали не только их, но и всю кожу на черепе, обнажая чёткий, жёсткий каркас. Её руки, лежащие на столе, были руками не администратора, а механика – крупные, с узловатыми суставами и бледными шрамами от ожогов и порезов. Руки, которые держали гаечный ключ, когда от этого зависела жизнь блока. Теперь они держали судьбы тысяч. Она не смотрела на меня. Её взгляд был направлен куда-то в пространство за моим плечом, изучая данные, риски, вероятности. Не человека. Переменную в уравнении.

Рядом – Келлер, отвечающий за то, что осталось от внешних связей. Его левая рука от локтя была искусной титаново-полимерной конструкцией. Он почти не двигал ею, но его механические пальцы вечно постукивали по столу тихой, нервной дробью – тик, который сводил с ума всех, кто сидел с ним дольше пяти минут. Память о секторе «Холодные болота», где «что-то» подкралось бесшумно и отхватило ему кисть вместе с предплечьем, прежде чем он успел вскрикнуть. Он выжил. Но с тех пор говорил только по делу, а его глаза стали похожи на стеклянные бусины – блестящие и пустые.

Аргон, начальник охраны. Гора мышц и подавленной ярости. Бык, загнанный в клетку из титулов и протоколов. Его взгляд, холодный и методичный, сканировал меня сейчас, оценивая не как человека, а как потенциальную угрозу или инструмент. Он видел мир как шахматную доску, где все фигуры, включая короля, можно пожертвовать ради победы.

Лина Со, главный агроном. Сухая, костлявая, её кожа казалась пергаментом, натянутым на острые скулы. Для неё мы все были биомассой, требующей оптимального количества калорий для поддержания работоспособности. Сострадание, утешение, надежда – это были непозволительные излишества, трата психической энергии, которую можно было направить на увеличение урожайности штамма «Гамма-7» на полтора процента.

И старый Элиас, хранитель Архива. Самый тихий из них. Его присутствие часто казалось формальностью, но я знала – его знания были глубже, чем у всех остальных, вместе взятых.

Я села на единственный свободный стул в центре комнаты, почувствовав, как пять пар глаз впиваются в меня с разных сторон, словно щупы, ищущие трещины в материале.

– Проводник, – голос Ирмы скрипел, как ржавый подшипник. В нём не было ни приветствия, ни предисловий. – Время – невосполнимый ресурс. Начинаем.

– Получен очередной пакет от представителей «Атланта», – начал Келлер, не меняя выражения лица. Его протез отстукивал на столешнице сложный, навязчивый ритм. – Шифровка уровня «Гамма-дельта». Формально – предложение о проведении совместных учений по отработке действий при прорыве периметра.

Экран за его спиной вспыхнул, выдавая ровные строки безупречного канцелярита. «Выражение глубокой озабоченности…», «Готовность оказать технологическое содействие…», «Совместная оценка угроз для стабильности региона…». Красивые, отполированные слова, за которыми читался простой смысл: «Ваш корабль тонет. Наша субмарина рядом. Но место в ней только для экипажа. Пассажиров и балласт – за борт».

– Они хотят поглощения, – сказала я ровно, без интонации. Мои слова упали в тишину зала, не вызвав возражений, лишь лёгкое, почти незаметное движение век у Ирмы.

– Они предлагают то, на что у нас нет адекватного ответа, – поправила она. Её взгляд, наконец, сфокусировался на мне, стал острым и тяжёлым, как ломик. – Но их разведданные о консолидации «Пустотников»… совпадают с нашими. Это уже не банды мародёров. Это формируется армия. С идеологией. Новой, дикой верой, которая видит в «Разрыве» не конец, а начало. А в нас – гнилой плод старого мира, который нужно сжечь. И вера, Лира, даёт бессмертие. Не физическое. Идейное. Убеждённый фанатик не боится смерти. Он её желает, если это приближает его рай. Наши стены выдержат артиллерию. Выдержат ли они напор тех, кто идёт на смерть с улыбкой?

Внутри всё похолодело. Она говорила не об обороне. Она говорила о тотальной войне. О войне, где мы, запертые в нашей металлической скорлупе, уже по определению проигрываем.

– Что вы хотите от меня? – мой голос звучал чужим, плоским эхом в круглой комнате.

– «Зеркало», – прогрохотал Аргон. Его кулак, размером с мою голову, мягко стукнул по столу. – Скорость его расширения перестала укладываться в какие-либо прогнозы. За последние семьдесят два часа – скачок на сорок метров. Не плавно. Скачком. Как будто оно… сделало вдох. И двинулось. Нам нужно не просто наблюдение. Нам нужно предсказание. Или ключ.

Тихий, знакомый ужас, холодный и скользкий, пополз от копчика вверх по позвоночнику. Они просили невозможного. Они хотели, чтобы я не просто подошла к краю пропасти, а спустилась в неё, чтобы описать вкус мрака.

– Дистанция? – бросила я, уже зная, что ответ мне не понравится.

– Точка назначения – бывший геодезический маяк «Вершина» в семистах метрах от текущей границы по данным утреннего обзора, – отчеканила Лина Со, будто зачитывала инструкцию по посадке репы. – Полное картографирование периметра с погрешностью не более пяти метров. Забор проб: грунт (поверхностный и с глубины до метра), воздух на разных высотах, любые биологические или аберрантные образования. Фиксация всех аномальных явлений с привязкой ко времени и координатам. И… – она сделала едва заметную паузу, – попытка установления контакта.

В воздухе повисла абсолютная, звенящая тишина. Даже пальцы Келлера замерли.

– Контакта, – повторила я без эмоций. – С аномалией класса «Зеркало». Чей побочный эффект – стирание сознания и переписывание материи на фундаментальном уровне.

– Гипотезы из архивов «Омега», а также некоторые рассекреченные данные «Атланта», указывают на наличие в подобных образованиях слабых, но повторяющихся паттернов, – тихо, но очень чётко сказал Элиас. Все взгляды, включая ледяной взор Ирмы, устремились на него. – Если «Зеркало» – не просто физический феномен, а проявление некоей… «памяти пространства», травмы реальности, то в его ядре может существовать некий протокол. Закономерность. Тот, кто её расшифрует…

– Получит рычаг, – закончила за него Ирма. Её глаза впились в меня. – Или доказательство, что рычага не существует. В любом случае – ясность. А ясность сейчас дороже кислорода.

Всё стало на свои места. Холодная, беспощадная логика. Я была не просто проводником. Я была разведчиком, которого посылают на минное поле, чтобы понять схему минирования. Ценой своего рассудка, своей жизни.

– Риск превышает потенциальную выгоду, – произнёс Аргон. Но в его голосе не было заботы. Была констатация факта, словно он говорил о вероятности поломки дрона. – Нужна группа прикрытия. Полноценная. С тяжёлым вооружением.

– Марк, – отрезала Ирма. – Он идёт с ней. Оператор «Гром-2», опыт – двенадцать лет, знает её методы. Дисциплинирован. Не склонен к панике. И, что важно, не задаёт вопросов, на которые нет ответов в уставе.

Марк. Его имя, произнесённое в этом зале, прозвучало как приговор. Для них – просто фамилия в списке, эффективный специалист. Для меня – единственная постоянная в этом хаосе. Стена, за которой можно было на секунду спрятаться. Теперь эту стену посылали вместе со мной в самое пекло. И это было в тысячу раз страшнее, чем идти одной.

– Выход? – односложно бросила я, сжимая руки под столом, чтобы они не дрожали.

– Завтра. 05:30. Шлюз «Альфа-3», – сказал Аргон. – Техника готова. Снаряжение по списку «Дельта-экстрим» будет выдано за час до выхода.

– Почему я? – сорвалось у меня, хотя я знала, что это глупо, бесполезно. Но я смотрела прямо на Ирму, пытаясь пробить броню её усталости. – Брайн более опытен. У Миры – выше стабильность показаний. У них…

– Они видят аномалии как погоду, Лира, – перебила она. И в её голосе впервые за всё совещание появились какие-то отзвуки, похожие на человеческие. На сожаление. – Как дождь или град. Ты… ты чувствуешь их намерение. Их настроение. Ты не просто картографируешь мёртвые зоны. Ты составляешь путеводитель по аду. Кроме того… – она сделала паузу, и её взгляд стал тяжёлым, невыносимым, – ты – дочь «Компаса». И ты уже ходила туда, куда другие боятся смотреть. К «Гнезду». И ты вернулась. Не просто живой. С данными. Ты единственная, у кого есть не просто шанс выжить. У тебя есть шанс понять. А нам сейчас отчаянно нужно понимание. Иначе мы будем вести слепой бой со слепым же противником на краю пропасти.

Её слова повисли в воздухе. Приговор был окончательным и не подлежащим обжалованию. Инструмент получил задание. Высокую честь стать разменной монетой в игре богов.

Я молча кивнула, поднялась. Мои ноги были ватными, но держали. Пять пар глаз, холодных, оценивающих, проводили меня до самой двери. Я вышла, и массивная створка захлопнулась за мной с тихим, но окончательным щелчком, отрезав меня от них и от всего, что было в этой комнате.

Я прислонилась к холодной стене коридора, давящей на плечо всей своей белой, бездушной тяжестью. Сердце колотилось где-то в висках, учащённо и глухо. «Вершина». Семьсот метров. Контакт.

В памяти всплывали не отчёты, а обрывки воспоминаний. Мамины глаза, когда она вернулась с первой разведки у границы. Не страх в них был. Пустота. Как будто кто-то вынул оттуда самое важное и оставил лишь холодный, ясный разум. И её слова, сказанные уже потом, тихо, ночью: «Оно не злое, дочка. Оно просто… другое. И очень, очень одинокое. И от этого одиночества всё вокруг умирает».

«ОНИ НЕ ПУСТОТА. ОНИ ПАМЯТЬ», – шевельнулись губы беззвучно.

Возможно, мама видела то, что не могли или не хотели видеть другие. Возможно, «Зеркало» и было гигантским, искалеченным воспоминанием планеты о самой себе. Сломанной записью, которая, проигрываясь, стирала всё вокруг, накладывая свой белый шум на реальность. Но Совету не нужна была поэзия. Ему нужны были частоты, коды, точки входа и выхода. Ему нужен был выключатель для солнца, которое светило слишком ярко и слепило их приборы.

Оттолкнувшись от стены, я пошла, но не в сторону жилого сектора. Ноги сами понесли меня вниз, по служебным лестницам, туда, где пахло машинным маслом, озоном и мужским потом. В ангар. Мне нужно было увидеть Марка. Не завтра, на пороге шлюза, когда всё будет по уставу и по графику. Сейчас. Пока ещё была какая-то иллюзия, что это просто ещё одна вылазка. Хоть и очень опасная.

Ангар встретил меня рёвом тестового двигателя «Броневика» – уродливого, угловатого гибрида вездехода и танка.

Марк что-то проверял, склонившийся над открытым люком в полу машины. В свете переносной лампы его спина, напряжённая в серой потной майке, казалась каменной. Его движения были точными, экономными, без единого лишнего жеста.

Он почувствовал мой взгляд, не оборачиваясь.

– Уже проинформировали? – спросил он, его голос заглушал гул мотора.

– Да, – сказала я, подходя ближе. Запах солярки, горячего металла и его – простого, человеческого, знакомого – на секунду перебил все запахи Ковчега. – «Вершина». Семьсот метров.

Он выпрямился, наконец повернулся ко мне. Его лицо, покрытое тонкой сетью морщин у глаз и шрамом через бровь, было спокойным. Только в глазах, серых и проницательных, плавала та самая тяжесть, которую я видела в «Ржавых барханах». Ответственность не перед Советом. Передо мной.

– Знаю, – коротко кивнул он. – Получил техзадание. Идиотский риск. Но приказ есть приказ. «Гром» готов на девяносто процентов. К утру будет стопроцентно. Проверю всё дважды.

– Марк… – я не знала, что сказать. «Прости»? «Спасибо, что снова идешь со мной в ад»? «Боюсь»?

Он смотрел на меня, и в его взгляде не было ни жалости, ни страха. Было понимание. Полное, безоговорочное. Он видел ту же трещину на стене, тот же сдвиг в данных, ту же тень будущего. И он, как и я, был солдатом в этой войне. Только его оружием были гаечный ключ и импульсная пушка, а моим – мои нервы и моё проклятое чутьё.

– Снаряжение проверю сам, – сказал он, переведя взгляд обратно на «Броневик». – И твой скафандр. Особенно систему фильтрации и пси-экраны. На «Вершине» фон был всегда высоким. Сейчас, наверное, зашкаливает. Есть данные по последнему обстрелу периметра? «Пустотники» активизировались именно с той стороны.

Это был его способ поддержки. Не объятия, не пустые слова. Дело. Конкретика. То, что он умел и что давало ему иллюзию контроля.

– Будут к полуночи на моём терминале, – ответила я, чувствуя, как какая-то дикая, иррациональная волна благодарности к этому молчаливому, грубому человеку подкатывает к горлу. – Спасибо.

– Не за что, – он махнул рукой, словно отмахиваясь от чего-то неважного. – Иди отдыхай. Завтра в пять – подъём. Буду будить, если проспишь.

– Не просплю, – сказала я, и в голосе прозвучала тень улыбки. Это была наша старая шутка. Я никогда не просыпала вылазок. Но он всегда говорил эту фразу.

– Вот и славно. Теперь иди. Мешаешь концентрации.

Он просто кивнул, снова склонившись над двигателем. Разговор был окончен. Всё, что нужно было сказать, было сказано без слов.

Я вышла из ангара, оставив его с его машиной и его тихой, яростной решимостью. Теперь – архив. И Элиас. Если где и были ответы, то только в пыльных папках, которые он охранял как дракона.

ГЛАВА 3

Воздух в коридорах после Зала Совета казался гуще, тяжелее, будто впитал в себя холодное послевкусие принятых решений. Я не пошла прямо в свою каморку – вместо этого ноги сами понесли меня вглубь жилых секторов, туда, где жизнь Ковчега пульсировала в своём самом неприглядном и самом настоящем виде.

Здесь стены не были выбелены до стерильной белизны. Они были серыми, покрытыми слоями пыли и случайными царапинами, оставленными за десятилетия перемещений тележек, детских рук, плеч усталых людей. Воздух висел плотной, тёплой пеленой, насыщенный запахами варёной чечевицы, дешёвого мыла, пота, влажной ткани и чего-то сладковато-кислого – запахом хронического стресса и тесноты. Это был запах человечности, выживающей в металлическом коконе, и мне нужно было вдохнуть его полной грудью перед тем, как снова столкнуться с тем, что человеческим уже не было.

Я шла медленно, позволяя звукам омывать меня. Из-за одной из одинаковых стальных дверей доносился сдавленный плач ребёнка – не истеричный, а усталый, монотонный, словно малыш уже смирился с тем, что его мир ограничен этими стенами. Из-за другой – приглушённые голоса и ритмичный стук – возможно, кто-то чинил что-то, находя утешение в повторяющихся действиях.

Я свернула в сторону мастерских. Длинный, высокий зал, заставленный станками, верстаками, сварочными аппаратами. Воздух здесь резко менялся – пахло машинным маслом, окисленным металлом, раскалённым железом и едкой смазкой. Звуки были другими: лязг, шипение, рёв точильных кругов, отрывистые команды. Здесь шла своя война – война с энтропией, с износом, с неизбежным распадом. Лица рабочих, освещённые вспышками электросварки, были сосредоточены не на страхе, а на действии. Они верили, что каждый отремонтированный фильтр, каждый укреплённый шов на внешней стене, каждый собранный аккумулятор – это шаг вперёд. Или, может быть, они просто не думали ни о чём, погружаясь в монотонную, утомительную работу, в ритм станка, в мысленное повторение заученных движений.

На мгновение я задержалась у открытого шлюза, ведущего на нижние уровни – в царство ферм и рециркуляционных установок. Оттуда поднимался тяжёлый, влажный, тёплый воздух, пахнущий грибами, влажной землёй (искусственным субстратом), химикалиями и – странно – чем-то сладким, почти цветочным. Это были гидропонные плантации, где под фиолетовым светом светодиодов росли генномодифицированные культуры, лишённые запаха, но богатые белками. Там, в этом искусственном подземном раю, царила своя жизнь – тихая, непрерывная, лишённая страха перед внешним миром. Иногда я завидовала агрономам. Их враги были понятны – плесень, вредители, поломки систем полива. Неприменимые к реальности.

С силой оторвавшись от этого портала в иную, более простую реальность, я направилась обратно к своему сектору. Пора было готовиться. Ритуал выхода требовал времени, сосредоточенности и одиночества.

На обратном пути я завернула в общую столовую. Не потому что была голодна – пайки я получала отдельно, – а чтобы в последний раз перед вылазкой увидеть жизнь в её самом простом, бытовом проявлении. Длинный зал с рядами столов, забитых людьми в перерыве между сменами. Воздух гудел от разговоров, звенела посуда, смешивались запахи дезинфекции и дешёвой питательной пасты.

– Эй, Норт! – окликнул меня молодой голос.

Это был Вэнс. Он сидел за столом с Сайласом, оба склонились над одинаковыми серыми мисками. Я подошла.

– Присаживайся, – Сайлас подвинулся, освобождая место на скамье. – Слышал, завтра у вас вылазка. Серьёзная.

– Слышал от кого? – спросила я, садясь.

– От Марка. Он в ангаре как скоморох бегает, всё проверяет. Говорит, чтоб мы, молокососы, не мешались, – Вэнс хмыкнул, но в его глазах читалась неподдельная тревога. – Правда, что к самому «Зеркалу»?

Я кивнула, глядя, как он отодвигает недоеденную пасту. У него дрожали руки.

– Чёрт, – прошептал Сайлас. Ему было лет двадцать три, но сейчас он выглядел на шестнадцать. – Мы с Вэнсом на западный периметр заступаем. Тоже весело, да? Говорят, «Пустотники» там стаями ходят.

– Держитесь вместе и слушайте старших, – сказала я автоматически, но потом добавила, смягчая голос: – И не геройствуйте. Самое важное – вернуться.

– Легко сказать, – Вэнс посмотрел на свою миску. – А если они… ну, настоящие? Не просто бандиты, а с этой… их верой?

– Тогда бегите, – ответила я просто. – И кричите по рации. Никакой чести в том, чтобы умереть молча.

Они переглянулись. Этот простой, негероический совет, казалось, немного успокоил их. Здесь, в Ковчеге, слишком много говорили о долге и жертве. Слишком мало – о простом выживании.

– Удачи вам там, на «Вершине», – сказал Сайлас, и в его голосе прозвучала искренняя надежда, что наше везение как-то перейдёт и на них.

– Спасибо, – я встала. – И вам тоже. Вернитесь целыми.

Я ушла, оставив их доедать свой безвкусный ужин. Этот короткий разговор напомнил мне, что мы все – просто люди, пытающиеся прожить ещё один день. Даже Совет, даже Аргон… все они когда-то, наверное, боялись так же, как эти два мальчишки.

Теперь – архив. И Элиас. Если где и были ответы, то только в пыльных папках, которые он охранял как дракона.

Архивный сектор пах иначе – пылью, тлением бумаги, слабым запахом озона от древних деионизаторов и ещё чем-то неуловимым – знанием, которое ждало своего часа. Элиас сидел за своим столом, освещённый мягким светом настоящей лампы накаливания – невообразимая роскошь. Он читал, но, увидев меня, отложил книгу.

– Я ждал тебя, – сказал он просто. Его голос был тихим, но заполнил собой тишину архива. – Они приняли решение.

– Да, – я подошла к его столу. – «Вершина». Контакт.

Старик закрыл глаза на секунду, словно помолился. Потом открыл их, и в них была бесконечная усталость.

– Глупость, граничащая с самоубийством. Но я не смог их остановить. Страх – это яд. Он парализует волю и разъедает разум. Они боятся «Атланта» больше, чем «Зеркала». И этот страх заставляет их совершать безумства.

– У вас есть что-то, что может помочь? – спросила я. – Не официальные отчёты. Что-то личное. Безумные гипотезы. Всё, что не вошло в протоколы.

Он долго смотрел на меня, взвешивая. Потом медленно, со скрипом отодвинул стул, встал и подошёл к одному из дальних стеллажей. Там, за неприметной панелью, которую он снял ловким движением, был сейф. Старомодный, с механическим замком. Он повернул комбинацию, щёлкнул, открыл тяжёлую дверцу.

Оттуда он вынул не папку, а старый, потрёпанный блокнот в кожаной обложке, которую время превратило в нечто хрупкое, похожее на лист сухой коры.

– Дневники моего… предшественника, – сказал Элиас, осторожно протягивая его мне. – Учёного, который был здесь до Катаклизма. Он работал на этом объекте, когда он был ещё не Ковчегом, а исследовательской станцией. Он изучал первые проявления… того, что потом стало «Зеркалом». Он называл это «феноменом зеркальной памяти пространства». Он считал, что реальность – это слоёный пирог. А катастрофы – это ножи, которые режут эти слои, смешивая прошлое, настоящее и возможные будущие. «Зеркало», по его теории, – это шрам. Место, где эти слои слиплись неправильно. И оно «протекает». Он вёл записи до самого конца. До того дня, когда станция стала убежищем. Большая часть его трудов утеряна. Это – всё, что осталось.

Я взяла блокнот. Он был неожиданно тяжёлым в руке. Не физически. Исторически.

– Почему вы… почему вы даёте это мне? – прошептала я.

– Потому что ты, как и он, смотришь не на цифры, – тихо ответил старик. Его рука легла на мою, и его пальцы были холодными, но твёрдыми. – Ты смотришь на суть. Он пытался говорить с «Зеркалом». Не сканерами. Собственным сознанием. Он считал, что раз это память, то с ней можно… найти общий язык. Установить протокол. Он оставил… методику. Безумную. Опасную. Возможно, смертельную. Но если ты идёшь на «Вершину»… тебе следует знать все возможные варианты. Даже самые безумные.

Он замолчал, и в его глазах я увидела не профессиональную озабоченность архивариуса, а личную, глубокую тревогу. Почти отеческую.

– Спасибо, – снова сказала я, и слова казались слишком маленькими, слишком незначительными для того, что он только что сделал.

– Возвращайся, Лира, – сказал он, и его голос дрогнул. – Возвращайся. Чтобы кто-то, кроме меня, помнил, что мы когда-то были не просто выживальщиками в банке. Чтобы кто-то помнил вкус настоящего яблока, а не питательной пасты со вкусом «яблока». Чтобы кто-то ещё мог смотреть на карту звёздного неба не как на схему секторов, а как на обещание. Возвращайся.

Я кивнула, не в силах выговорить ни слова, спрятала блокнот под комбинезон, прижав его к телу, к тому самому чипу на шее. Два послания из прошлого. Одно от матери: «БЕГИ». Другое от незнакомого учёного, который, возможно, нашёл способ не бежать, а говорить.

Я вышла из архива. Коридор казался ещё белее, ещё бездушнее. Но теперь у меня под комбинезоном лежала не просто папка. Лежала ересь. Надежда. Или инструкция по самоубийству. Разницы я пока не чувствовала.

Моя каморка встретила меня знакомой, удушающей теснотой. Карты на стенах, которые ещё утром казались мне окнами в иные, пусть и страшные, миры, теперь выглядели как решётки на окнах тюремной камеры. Каждая линия, каждый значок, каждая красная пометка «ОПАСНО» или «НЕ ВХОДИТЬ» – всё это были границы дозволенного. Весь мой мир, вся моя вселенная, была сплошным «нельзя», «опасно», «избегать». И я, картограф, была тюремным архитектором, скрупулёзно описывающей каждую решётку, каждую цепь, каждую охранную пушку на башне.

Я села на край кровати и бросила взгляд на фотографию в тонкой рамке. Мама.

Мои глаза – это её глаза. Точнее, мне досталась их форма, их разрез. Но в моих глазах не было той мягкости. В них был только постоянный, немой вопрос и вечный, фоновый страх.

Я достала и папку от Элиаса – записи доктора Виктора Штерна, учёного, изучавшего «Зеркало» до Катаклизма. Его гипотеза: пространство обладает памятью, а аномалии – её «протечками». «Зеркало» – не просто шрам, а дверь. И за ней кто-то есть. Кто-то, кто помнит всё.

Штерн упоминал «Проект ЭЛИОН» – попытку создать ключ к этой двери силой. Он считал это ошибкой. Ключ, писал он, нельзя создать. Его можно только найти. В тех, кто может слышать шёпот мира сквозь рёв хаоса.

Перед самым рассветом, когда тишина в коридорах стала особенно звонкой и хрупкой, в дверь постучали. Не три официальных удара дежурного. Два коротких, чётких, затем пауза, и один долгий, глухой. Наш с Марком код. Значит, он тоже не спал. Значит, он тоже чувствовал этот камень на душе перед выходом.

Я открыла. Он стоял в полумраке, уже полностью экипированный. Его комбинезон из прорезиненной ткани был тёмного, почти чёрного цвета, с потёртыми нашивками Ковчега на плечах. На широком ремне висели инструменты, фонарь, кобура с пистолетом. Его лицо, освещённое только тусклым аварийным светом из коридора, казалось вырезанным из старого дерева – все линии были жёсткими, угловатыми, но в глубине карих глаз, цвета жжёной земли, я увидела отражение собственной тревоги. Он держал в руках мой комплект снаряжения и его собственный, тяжёлый, видавший виды рюкзак.

– Готовься, – сказал он просто, без лишних слов. Его голос был низким, с лёгкой хрипотцой, знакомой после многих бессонных ночей. – Выход через сорок минут. «Броневик» заправлен. Заскочил в столовую, взял тебе паёк на дорогу. Знаю, свою ты не ешь.

Он протянул мне небольшой свёрток – два белковых батончика и пакетик с витаминным гелем. Это было нарушением правил – пайки выдавались строго по расписанию. Но Марк всегда умел договариваться с поварами.

– Спасибо, – прошептала я, беря свёрток. Такие маленькие жесты заботились от него значили больше, чем громкие слова.

– Всё проверил. Твой скафандр в идеальном состоянии, фильтры новые, – он вошёл в комнату, поставил рюкзак на пол. Его взгляд скользнул по стенам с картами. – Ты взяла блокнот Штерна?

– Взяла, – кивнула я, касаясь нагрудного кармана, где лежали потрёпанные страницы.

– Хорошо. Может, пригодится. Теперь слушай, – он пристально посмотрел на меня. – Я получил данные с периметра. «Пустотники» действительно активны на западе, но есть следы и в секторе между нами и «Вершиной». Небольшая группа. Возможно, разведка. Мы пойдём не прямым путём, сделаем крюк через старые туннели. Дольше, но безопаснее.

– А если туннели завалены? Или заражены?

– Тогда будем пробираться поверху. Но сначала попробуем туннели. Решение приму на месте. Теперь одевайся. Я подожду в коридоре. У тебя есть десять минут.

Он вышел, закрыв за собой дверь. Я осталась одна, но теперь уже не чувствовала той леденящей пустоты. Была задача. Было доверие Марка. И был маленький свёрток с едой, который согревал ладонь.

Я начала переодеваться. Ткань полевого комбинезона была грубой, но привычной к телу. Она пахла машинным маслом и чем-то ещё – едва уловимым запахом страха всех предыдущих выходов, въевшимся в волокна. Надевая его, я как бы облачалась в кожу другой Лиры – Лиры-Проводника, отключая на время Лиру-дочь, Лиру-человека, которая боялась и сомневалась. Эта кожа была прочнее, но и холоднее.

Я проверила снаряжение в рюкзаке, сверяясь с мысленным списком. Пайки на трое суток (хотя мы оба знали, что в случае серьёзных проблем нам хватит и одних). Фляга с водой – дистиллят с минеральными добавками, на вкус как тёплая металлическая пыль. Аптечка, упакованная с армейской аккуратностью. Инструменты: нож, плоскогубцы, изолента. Запасные фильтры для дыхательной маски. Стерильные контейнеры для проб. Рации, фонари, запасные батареи. Патроны для моего «Глока-19» – скромного, но безотказного пистолета, который Марк подарил мне на двадцатипятилетие со словами: «Чтобы не только чувствовать опасность, но и отвечать». И главное – планшет с электронными картами и блокнот с чистой бумагой и набором карандашей. Моё настоящее оружие. Оружие против хаоса – попытка навязать ему хоть какую-то форму.

Потом я подошла к маленькой раковине в углу комнаты. Холодная вода, подаваемая по пять минут в час, была роскошью. Я умылась, постаравшись смыть с лица следы бессонной ночи. Вода стекала по коже, оставляя ощущение свежести, которое, я знала, продлится недолго. Потом я заплела волосы в тугой, практичный узел – на случай, если придётся надевать шлем.

Когда я была готова, я в последний раз обвела взглядом свою каморку – клетку, убежище, склеп воспоминаний. Карты на стенах смотрели на меня молча. Я надела капюшон, затянула ремни рюкзака, ощутила его привычную тяжесть на плечах. Затем вышла, прикрыв за собой дверь. Не на ключ. Это было частью ритуала. Если не вернусь – пусть кто-то другой, если найдёт смелость, возьмёт мои карты. Возможно, они ещё пригодятся.

Марк ждал в коридоре, прислонившись к стене. Увидев меня, он кивнул одобрительно.

– Похожа на бойца. Теперь пошли. Сайлас и Вэнс уже в ангаре, помогают с последними приготовлениями.

– Вэнс? Я думала, он на западном периметре.

– Перенёс дежурство. Уговорил Аргона. Говорит, хочет быть в группе прикрытия. Глупость, конечно, но… парень решительный. Сайлас конечно же не оставил его одного.

Мы зашагали по коридору. Предрассветная тишина была звенящей, почти невыносимой. Где-то в системе вентиляции щёлкнул клапан, и воздух с шипением пошёл по трубам. Жизнь Ковчега продолжалась, не обращая внимания на то, что двое его обитателей готовятся шагнуть в мир, который мог их поглотить без следа.

Я шла за Марком, глядя на его широкую спину в потертом комбинезоне. Он был моим щитом, моим проводником в этом безумии уже семь лет. И в этот момент, несмотря на весь страх перед «Вершиной», я чувствовала странное спокойствие. Потому что знала: что бы ни случилось там, снаружи, он не оставит меня. И я не оставлю его. Это было простым, человеческим обещанием, которое значило больше, чем все приказы Совета.

Мы спустились по служебной лестнице в нижние уровни. Воздух становился холоднее, пахло металлом и машинным маслом. Где-то вдалеке загудели двигатели системы циркуляции. Ещё несколько минут – и мы будем у шлюза. Ещё несколько минут – и клетка откроется.

Но теперь я была готова.

ГЛАВА 4

Мир за толстым стеклом «Броневика» не был мёртвым – вот в чём главное отличие от учебных картинок и пропагандистских роликов Ковчега. Он был другим, глубоко и безвозвратно иным. Там теплилась жизнь. Своя, чуждая, непонятная, но жизнь.

Первые километры мы двигались в почти полной темноте, разрываемой только лучами фар. Марк вёл машину с сосредоточенной осторожностью, объезжая видимые неровности, прислушиваясь к гулу двигателя и скрипам подвески. Сайлас и Вэнс в заднем отсеке молчали – лишь изредка доносился приглушённый шепот или звук перекладывания снаряжения. Я сидела, уставившись в экран детектора, где абстрактные паттерны медленно пульсировали, как сердцебиение спящего гиганта. Пока всё было спокойно. Слишком спокойно.

Через час пути Вэнс не выдержал тишины.

– Сколько ещё ехать? – его голос прозвучал из-за спины, глухо, сквозь шум мотора.

– До конца «ржавой пустоши» часов шесть, – ответил Марк, не отрывая взгляда от дороги. – Потом пешком. Если, конечно, не напороться на что-нибудь интересное.

– А что считается «интересным»? – спросил Сайлас. Я слышала, как он щёлкает затвором своего автомата, проверяя оружие. Нервная привычка.

– Всё, что двигается не так, как должно. Или не двигается, когда должно. Или просто… смотрит на тебя, – сказал Марк. – Лира, как показания?

Я перевела взгляд с экрана на мир за окном. Рассвет уже разлился по небу грязно-розовыми и сизыми тонами, выхватывая из тьмы уродливый, гипнотический пейзаж.

– Фон ровный. Но есть пятна… как мурашки на коже мира. Впереди справа, метрах в трёхстах. Небольшая зона искажения. Лучше обойти левее.

Марк плавно повернул руль. «Броневик» с глухим урчанием сменил направление.

– «Мурашки на коже мира», – пробормотал Вэнс. – Поэтично. Страшно, но поэтично.

– Заткнись, Вэнс, – сказал Сайлас, но без злости. – Лучше проверь, как там наши пайки лежат. А то трясёт так, что всё перемолотит.

Когда первые лучи истинного рассвета окрасили восток, мир начал проявляться во всей своей уродливой красе. «Ржавая пустошь» оказалась не просто выжженной равниной. Это был ландшафт хронической болезни. Грунт, где не росла чахлая медно-цветная трава, был покрыт тонкой, блестящей коркой – не почвой, а чем-то вроде спекшегося шлака, испещрённого трещинами, из которых сочился слабый, едва уловимый пар. Воздух над этими участками дрожал, как над раскалённым асфальтом, искажая очертания далёких скал. Время от времени из трещин с шипением вырывались пузыри какого-то газа, и тогда в салон, даже сквозь фильтры, пробивался сладковато-гнилостный запах, от которого щипало глаза.

– Метан с примесями сероводорода и чего-то ещё, – пробормотал Марк, глядя на показания газоанализатора. – Концентрация в пределах нормы для дыхания, но долго тут находиться нельзя. Отравление накопительное.

Я кивнула, не отрывая глаз от окна. Моё внимание привлекло движение. Стая мелких существ, напоминающих стрекоз, пронеслась над дюной шлака. Их полет был неестественно плавным, синхронным, лишённым суетливости насекомых. Они двигались строем, и вдруг, без видимой причины, весь строй на мгновение сбился в идеальную, математически выверенную геометрическую спираль, сверкнул на косых лучах солнца ослепительной, слепящей вспышкой и снова рассыпался, продолжив путь.

– Видел? – спросила я тихо.

– Видел, – отозвался Марк. – «Зеркальные мотыльки», по твоим же картам. Не агрессивны. Но их стаи иногда создают эффект линзы – фокусируют солнечный свет в точку. Прожигают обшивку. Держались на почтительном расстоянии.

Сзади послышался возглас.

– Смотрите! – это был Вэнс. Он прильнул к узкому иллюминатору. – Там, у тех камней… оно движется!

Марк резко притормозил. Все замолчали, вглядываясь в указанном направлении. Из-под груды покрытых ржавой окалиной балок – остатков какой-то давней конструкции – выползло приземистое существо. Длиной около метра, с телом, покрытым пластинчатым панцирем цвета окисленной меди. Шесть коротких, мощных лап с когтями. Оно не обратило на нас внимания, методично раскапывая грунт мощными мандибулами.

– «Степной ползун», – сказала я, ощущая, как внутренний компас слабо вибрирует, но не сигнализирует об опасности. – Неагрессивный падальщик. Питается чем-то в этих шлаках. Можно ехать дальше.

Марк снова тронулся с места, но теперь все мы молча наблюдали за существами, которые называли этот выжженный мир своим домом. Жизнь цеплялась. Приспосабливалась. Но это была не наша жизнь. Это был мир, который учился жить по новым, безумным правилам, написанным болью «Разрыва». А мы в нашем грохочущем, воняющем соляркой «Броневике» были в нём чужеродным, шумным, наглым включением. Нарушителями спокойствия.

Через семь часов езды, когда солнце уже стояло высоко, но светило холодным, рассеянным светом, мы достигли границы «ржавой пустоши» и начали подниматься в пологие, холмистые предгорья. Давление в висках, которое я поначалу списывала на усталость и стресс, не ослабевало. Оно нарастало. Превращалось в тупую, ноющую боль за глазами. Мы приближались к «Зеркалу».

– Марк, – сказала я, закрывая глаза, чтобы лучше сосредоточиться. – Левее нашего курса, пять сотен метров. Нестабильная точка. Не на земле. В воздухе, на высоте примерно двух метров. Обходим широко. Любая вибрация может её активировать.

– Понял, – немедленный ответ. Машина плавно качнулась, взяв левее.

Сайлас сзади тяжело вздохнул.

– Как ты это чувствуешь, Норт? – спросил он, и в его голосе было не только любопытство, но и смутная надежда, что есть объяснение, которое сделает этот мир чуть менее безумным.

– Не знаю, – честно ответила я, открывая глаза. – Как зуд под кожей. Как… эхо от крика, которого никто не слышал. Так меня учила мать.

– Жутко, – пробормотал Вэнс. – Но полезно.

Марк сбросил газ, когда «Броневик» начал взбираться на очередной крутой увал.

– Дальше пешком. Ещё пара километров, и грохот этого ведра будет слышен за десять вёрст. И для всего живого, и для Него. – Он мотнул головой в сторону юга, где уже отчётливо висела в воздухе лёгкая, перламутровая дымка – первый видимый признак близости «Зеркала». – Переходим на тихий ход. Батареи.

Он переключил тумблеры на панели. Гул дизеля с надрывным кашлем смолк, оставив после себя звенящую, оглушительную тишину. Её тут же заполнил высокий, почти неслышный глазу визг электромоторов. «Броневик» превратился в призрака, почти бесшумно катящегося по инерции и слабому току.

Тишина не была пустой. Она была насыщенной. Звуки, долетавшие до нас, были приглушёнными, искажёнными, будто доносились из-под толстого слоя воды или стекловаты. Шорох песка под колёсами. Далёкий, похожий на стон, вой ветра в скалах. И под всем этим – тот самый гул. Теперь он ощущался кожей, как низкочастотная вибрация.

Мы выехали на гребень холма, и перед нами открылись руины «Узла-42». Тёмные, зубчатые силуэты на фоне бледного, безжизненного неба. Когда-то здесь кипела жизнь: учёные, инженеры, военные пытались понять природу «Разрыва» в его зачаточном состоянии. Теперь это было царство ветра, ржавчины, медленного оседания и тихой, ползучей смерти, которую принесла с собой сама изучаемая аномалия.

Марк бесшумно подкатил «Броневик» в полуразрушенный ангар на окраине комплекса, частично врезанный в склон холма. Запах плесени, пыли и холодного металла ударил в нос, когда мы открыли люки.

– Быстро и тихо, – приказал Марк, вылезая из кабины. – Укрываем машину, берём только необходимое для пешего перехода до основных корпусов. Вэнс, Сайлас – брезент и маскировочная сеть. Лира – сканируй периметр.

Мы работали молча, но слаженно. Через несколько минут «Броневик» превратился в ещё одну бесформенную груду мусора среди многих других. Марк присел на корточки у входа, приложил ладонь к бетонному полу, закрыв глаза.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.