Макс Короватый
Вибрация СОМЫ

«Вибрация СОМЫ» Макс КОРОВАТЫЙ

ПРОЛОГ: ЦВЕТОК В ПУСТОТЕ

Осадок дышал. Не так, как дышат люди – глубоко и осознанно. Он дышал как раненый зверь: прерывисто, хрипло, выплёскивая клубы статичного жара и запах озонированной пыли. Воздух был густым, липким, словно состоял не из газов, а из спрессованных шумов. Прот знал это дыхание наизусть. Оно было фоном его жизни, ритмом, под который он существовал уже восемь лет. С тех пор, как он перестал быть Павлом, сыном соматургов из Пирея, и стал Протом – эхо-ловцом, бродягой на грани законного.

Его «гнездо», переоборудованная серверная на краю Осадка, осталось позади. Сейчас он углубился в сектор «Ржавых Снов» – территорию, которую даже отчаянные призраки обходили по широкой дуге. Здесь не было пси-бурь, сжигающих разум, или стай сомнамбул, выедающих память. Здесь было хуже. Здесь Сома ржавела.

Он шел медленно, шлем с кустарной оптикой выхватывал из полумрака знакомые приметы распада. Стены, испещренные мерцающими, как незаживающие раны, граффити – предупреждения, проклятия, мольбы, оставленные теми, кто сгинул здесь раньше. Под ногами хрустела пыль, смешанная с кристаллической крошкой разложившихся спектралей. В воздухе висел сладковато-гнилостный запах энтропийных зарослей – биолюминесцентной плесени, пожирающей данные вместе с металлом.

Прот остановился, прислушался. Не ушами – они были защищены фильтрами, – а тем самым внутренним чутьем, которое он не мог назвать соматикой, но которое годами тонко настраивалось на пульс этого места. Обычный гул Осадка – какофония искаженных паттернов, шипение умирающих контуров, далекие, нечленораздельные крики – здесь был приглушен, будто прикрыт тяжелым одеялом. Звук не отсутствовал. Он истощался. Выцветал. Как воспоминание, которое уже не больно, а просто грустно и безнадежно пусто.

«Мёртвые зоны», – мысленно обозначил он. Именно здесь иногда находилось необычное. Не дешёвые спектрали с обрывками чужих паник или пошлыми фантазиями, а что-то… цельное. Кусок стабильного паттерна, уцелевший от доконфликтной эпохи. Нелепый, но работающий артефакт. Иногда – просто тишина. Которая сама по себе здесь была редкой валютой.

Его пальцы, покрытые сетью тонких, светящихся при определенном угле шрамов от кустарных имплантов, механически перебирали находки пояса. Три кристалла, добытые сегодня. Один – мутный, с паутиной черных трещин. Нулевой бит, брак. Выбросить. Два других мерцали нездоровым, лихорадочным лиловым. Внутри булькали, словно гной, обрывки чужих эмоций: внезапный ужас одинокого сознания, ощущение падения в бездну, лишенную дна. Дешёвка. На Безмолвном Базаре за такие дадут пачку синтезированных калорий или пару простых скриптов. Но не сегодня.

Сегодня он искал просвет. Удачу. То сокровенное, что выпадало раз в год, если фатально везло. То, ради чего он терпел эту грязь, этот шум, это вечное подозрительное одиночество.

И он нашел тишину.

Сначала это был сбой в привычном фоне. Не звук, а его отсутствие, возникшее так резко, что воспринялось как новый, оглушительный шум. Прот замер, отключил все внешние фильтры шлема, оставив только усилитель. Гул Осадка, доносившийся издалека, был. А вот привычное шипение, потрескивание, вой разлагающейся на месте Сомы – исчезло. Прямо перед ним, в арке, ведущей в некогда машинный зал, звук обрывался, как обрезанный ножом.

Он вошел.

Тишина была не метафорической. Она была физической, плотной, давящей на барабанные перепонки, как перепад давления. Воздух внутри зала был иным – прохладным, сухим, абсолютно лишенным запаха. Пыль под ногами лежала ровным, нетронутым слоем. Ни следов, ни мусора. Свет его шлема, обычно поглощаемый хаосом, здесь ложился четкими, почти стерильными лучами, выхватывая из мрака остовы древних серверных стоек, похожих на скелеты гигантских насекомых.

И в центре этого неестественного порядка, в пятне полной, беззвёздной темноты, висела сфера.

Она не отражала и не поглощала свет – она его отрицала. Идеально ровная граница, за которой не было ничего. Ни тьмы, ни света. Пустота.

А в самом её сердце, будто ядро в атоме, цвёл кристалл.

Нет, не кристалл. Цветок. Сложенный не из материи, а из чистой, сгущённой до иллюзии твердости энергии Сомы. Его форма была невозможной: лепестки, одновременно острые, как скальпель, и плавные, как течение реки, переливались оттенками, для которых у Прота не было названий. Цвет между серебром и ультрамарином. Свет между сиянием и тенью. Он не висел и не стоял. Он пребывал, нарушая все законы физики и логики, которые Прот знал. Это была красота, от которой перехватывало дыхание и сводило желудок. Красота абсолютно чужая, инопланетная, и оттого невероятно притягательная.

Разум, отточенный годами выживания, забил тревогу. Ловушка. Аномалия. Катализатор Контаминации. Каждый инстинкт кричал «беги». Но ноги будто приросли к пыльному полу. Что-то глубже, древнее, дремавшее в самой подкладке его сознания с того самого дня шестнадцатилетия, когда небо над Гелиополисом взорвалось беззвучным светом, а в его голове на миг пронеслись два чужих, сплетающихся в один вопль голоса – это что-то проснулось и потянулось к свету. Точно так же, как тогда он, мальчишка, смотрел на сияющий Отголосок Растворения не с ужасом, как взрослые, а с немым, жгучим восторгом.

Он сделал шаг. Тишина поглотила звук его шага. Воздух внутри сферы оказался ещё холоднее, абсолютно стерильным, безвкусным. Он снял перчатку, почувствовал мурашки на коже. Пальцы дрогнули в сантиметре от ближайшего лепестка.

Просто глянуть. Просто понять структуру. Сделать замер, уйти, подумать.

Прикосновение.

Мир не взорвался. Взорвался он.

Не болью – переживанием. Чистым, нефильтрованным, всесокрушающим потоком чужого апогея, вбитым прямо в нервную систему, минуя все защиты.

Лира: Ужас. Острый, кристально ясный. Не смерти – растворения. Страх потерять границы «я», растечься, исчезнуть как отдельная нота в аккорде. И под этим страхом – дрожь чего-то иного, предвкушения…

Кайр: Восторг. Дикий, освобождающий. Прыжок в пропасть без дна и без сети. Разрыв всех цепей – долга, памяти, тела. Абсолютная, ликующая свобода от всего, что есть «я».

Слияние: Боль. Не физическая – метафизическая. Боль разрываемого и спаиваемого атома сознания. Крик двух «я», отказывающихся умирать и рождающихся заново в одном горниле. Звук, ломающийся, как кость.

И затем – Экстаз. Единство. Голос, становящийся хором, хор, становящийся симфонией. Два паттерна, не стирающие, а дополняющие, обогащающие, возводящие друг друга на невообразимую высоту. Осознание: одиночество было болезнью. А это – исцеление.

Тишина. Не пустота. Наполненность. Дом, которого не надо строить – он просто есть. Конец пути и начало всего. Финал. И пролог.

Прот рухнул на колени. Удар коленей о пол он не почувствовал. Из носа хлынула кровь – тёплая, солёная, алая на серой пыли. Звук вернулся – не внешний, а внутренний, оглушительный звон в ушах, будто все колокола мира били в набат внутри его черепа. Он захлебнулся, пытаясь вдохнуть, и сквозь звон, сквозь боль, сквозь остаточную дрожь в каждом нейроне к нему пришло осознание: он слышал. Не ушами. Тем самым местом, где, как он подозревал, у него все же дремал жалкий, неразвитый ошметок соматики. И он слышал эхо. Эхо того слияния. Оно вибрировало в костях, пульсировало в висках сладкой, отравляющей музыкой.

Перед глазами плясали остаточные образы: два силуэта, светящиеся изнутри, растворяющиеся не в небытии, а в некоем высшем порядке, оставляющие после себя не пустоту, а… вопрос. Обещание. И предостережение. Словно крик, застывший в форме семени.

Он отполз на локтях, оставляя на пыли борозды и кровавые пятна. Вытер лицо тыльной стороной руки, оставив на коже мазок ржавого цвета. «Рефрен», – попытался он классифицировать находку, цепляясь за привычную терминологию, как за спасательный круг. Но это было нечто иное. Обычный рефрен – эхо, отпечаток, память, застрявшая в Соме, как заноза. Это… было живым. Интеллектом, упакованным в переживание. Инструкцией, написанной на языке чистых эмоций. Картой к месту, которого нет.

«Это не Рефрен», – прошептал он, и его собственный голос показался чужим, сиплым от напряжения. Звук поглотила все та же давящая тишина сферы, но слова отпечатались в сознании. – «Это завещание».

И в этот момент, там, где разрушенная стена зала сливалась с непроглядной тьмой коридора, – что-то шевельнулось. Не резко, не хаотично. Плавно, целенаправленно. Тень отделилась от тени, приняв нечёткие, но, несомненно, гуманоидные очертания. Затем вторая.

Они не шли. Они наблюдали. Застывшие силуэты в проёме. В них не было спешки или агрессии. Была холодная, выжидательная точность. Как у хищника, который уже загнал добычу в тупик и теперь лишь выбирает момент для прыжка.

Ледяная волна, не имевшая ничего общего с жаром только что пережитого катарсиса, прокатилась от копчика до затылка. Директорат Санитарии? Вышли на аномальный всплеск? Эхофеты, почуявшие «священный отголосок»? Или просто удачливые бандиты, решившие, что одинокий эхо-ловец с носовым кровотечением – легкая добыча? В данный момент это не имело значения.

Он посмотрел на свои дрожащие, окровавленные руки. На мерцающий в своей невозможной сфере цветок-завещание, свет которого вдруг показался не священным, а зловещим. На тени в проёме, которые теперь медленно, неумолимо начали двигаться в его сторону, растворяясь и вновь проявляясь в хаосе обломков.

Интеллект, отточенный годами жизни на лезвии, мгновенно сложил все факты в единую, неумолимую формулу: уникальная аномалия, за которой охотятся силы, которых он не видит. Он – случайный свидетель, носитель информации. Информации, которую те, кто идёт, захотят изъять. Или стереть вместе с носителем.

Он поднялся на ноги, игнорируя головокружение и подкашивающиеся колени. Шагнул назад, к другому выходу из зала, глаза, не отрывая от приближающихся теней. Его рука потянулась к поясу, к импровизированному тотему-щиту, собранному из утиля. Но он знал, что против того, что идет, щит не спасет.

Прот понял три вещи, ясно и холодно, как формулу на экране кристалла:

Это изменит всё.

Это убьёт его.

И уже слишком поздно бежать.

Тени вошли в зал.

ГЛАВА 1: НЕЗВАНЫЕ ГОСТИ

Боль была тупой, глубокой, как будто кто-то заменил его череп свинцовой болванкой и теперь методично, с интервалами в тридцать секунд, бьёт по ней изнутри. Каждый удар отзывался вспышкой белого света за веками и тошнотворной волной от желудка к горлу. Прот лежал на спине на голом, холодном поликарбонате операционного стола, служащей ему кроватью, и пытался дышать сквозь эту боль. Утро после находки вступало в свои права, пробиваясь сквозь закопченное иллюминатор его «гнезда» бледными, больными лучами. Они освещали знакомый хаос: груды инструментов на стеллажах, собранных из обломков; мерцающие экраны древних мониторов, выдранных из утилизированных постов Соматургов; аккуратные ряды контейнеров с отсортированными Спектралями – его капитал и проклятие.

Но сегодня хаос не успокаивал. Он раздражал. Каждый мерцающий диод, каждый гул вентилятора, доносящийся из соседнего отсека, бил прямо по нервам. Осадок за стенами его убежища гудел, как раненый гигант, и этот гул теперь казался не фоном, а навязчивым, угрожающим ревом. Его собственные мысли сбивались, путались с обрывками вчерашнего видения: серебряный свет, боль-восторг, беззвучный крик двух голосов, сливающихся в один. И тени. Тени в проёме.

Он заставил себя сесть. Мир накренился, поплыл. В висках застучало. Похмелье от реальности, – с горькой усмешкой подумал он. Не от спектрального брака, а от прикосновения к чему-то настолько чужеродному, что организм отказывался это принимать.

С трудом добрел до импровизированного умывальника – бака с рециркулируемой водой и грубого фильтра. Ледяная вода на лицо, на шею. Вода стекала розоватой от вчерашней, уже смытой крови. В зеркале из полированной стали на него смотрело осунувшееся лицо с тёмными кругами под глазами. Глаза… они казались чужими. Зрачки были чуть шире обычного, а в их глубине, ему показалось, мелькал отблеск того самого неземного сияния. Или это игра света?

«Завещание», – прошептал он хрипло, глядя на своё отражение. Слово висело в воздухе, тяжёлое и неподъёмное.

Он повернулся к рабочему столу. Там, в центре, на куске демпфирующей ткани из старого шлема Соматурга, лежал Оно.

Не цветок. Твёрдый, холодный, инертный осколок. Примерно с половину ладони, неправильной формы, словно отколотый от большего целого. Вчерашнее сияние угасло, сменившись приглушённым, глубоким свечением, похожим на тлеющие угли. Цвет – тот же невозможный оттенок между серебром и синевой бездны. Он принёс его, сжав в окровавленной руке, бежал вслепую по знакомым туннелям, пока инстинкт не привёл его к потайному входу в «гнездо». Весь путь ему чудились шаги за спиной.

Теперь, при дневном свете (вернее, при его жалком подобии), артефакт выглядел менее пугающе. Почти как просто очень редкий, странный Спектраль. Почти.

Прот сел за стол, отогнав приступ тошноты. Надо было понять, с чем он имеет дело. Хотя бы на базовом уровне. Цена, происхождение, тип излучения. Он потянулся к старому, но надёжному мультисканеру «Когнитариус-7», снятому с утилизированного лабораторного дрона. Прибор гудел, калибруясь. Щупы, похожие на тонкие металлические усики, осторожно приблизились к кристаллу.

В момент касания сканер взвыл. Не предупреждающим писком, а пронзительным, паническим визгом. Все экраны разом погасли, затем замигали каскадом бессмысленных символов и геометрических фигур. От прибора пахло озоном. Прот резко отдёрнул руку. Сканер замолчал, испустив последний дымок. Мёртвый вес.

«Разъёд», – выругался он беззвучно. Дорогой инструмент. Очень дорогой.

Он попробовал протестировать излучением низкочастотного резонатора – прибор для проверки стабильности паттернов в Спектралях. Кристалл даже не дрогнул, а вот дисплей резонатора показал не цифры, а на секунду проявил искажённое, пугающее лицо – его собственное, но со светящимися, пустыми глазницами. Прибор захлебнулся и отключился.

Третий – простой детектор фоновой Сомы. При приближении к осколку стрелка залипла на максимуме, потом рванулась в обратную сторону и, с тихим щелчком, отвалилась.

Прот откинулся на спинку кресла, сжимая виски пальцами. Головная боль нарастала. Это было невозможно. Любой артефакт, любой Кодон, даже самый нестабильный Спектраль, имел хоть какие-то измеримые параметры. Это нечто не просто было аномальным. Оно, казалось, отказывалось быть измеренным. Отрицало сами инструменты, построенные на понимании законов Сомы. Как если бы он пытался измерить линейкой сон.

Именно в этот момент на периферийном мониторе, подключённом к кустарной системе наблюдения за подходами к «гнёзду», мелькнуло движение. Два силуэта. Чёткие, в форменных плащах Директората Санитарии. Они не скрывались. Шли прямо к его скрытому входу, уверенной, размеренной походкой.

Лёд пробежал по спине. Слишком быстро. Слишком рано. Они не могли выйти на аномалию так быстро, если только… если только не отслеживали её заранее. Или не отслеживали его.

Адреналин, острый и горький, на секунду смыл головную боль. Прот действовал на автопилате, годами выточенном в условиях постоянной угрозы рейда. Взгляд метнулся к кристаллу. Спрятать. Куда? Стандартные экранирующие контейнеры могли не сработать. Его взгляд упал на старый, деактивированный блок питания от сервера. Тяжёлая металлическая коробка с остаточной свинцовой изоляцией. Не изящно, но лучше, чем ничего.

Он схватил демпфирующую ткань, завернул в неё кристалл, почти не глядя, и сунул в блок. Закрыл крышку. Оттащил блок под стол, в груду другого хлама. Прикрыл обрезком металической сетки.

Раздался мерный, металлический стук в потайную дверь-люк. Не грубый. Вежливый. От этого стало ещё страшнее.

Прот сделал глубокий вдох, выдох. Постарался придать лицу выражение сонного раздражения, которое приличествовало жителю Осадка, которого разбудили ни свет ни заря. Натянул поверх потертой одежды жилет с карманами, где лежали легальные для показа Спектрали и инструменты. Подошёл к люку, откинул внутренние засовы.

На выдвижной лестнице, ведущей в вентиляционную шахту, стояли двое. Агент и, судя по позе, его напарник, остававшийся чуть сзади для прикрытия. Агент был молод, лицо чисто выбрито, выражение – профессиональная, отстранённая вежливость. Плащ Санитара был безупречно чист, что в Осадке смотрелось вызовом.

– Прот? Эхо-ловец, зарегистрированный в секторе семь-дельта? – голос был ровным, без угрозы, но и без тепла.

– Я, – кивнул Прот, делая вид, что протирает глаза. – Рейд по расписанию? Кажется, я не получал уведомления.

– Внеплановая проверка, – улыбка агента не дотянулась до глаз. – В вашем секторе зафиксирована нестабильность фоновой Сомы. Возможно, утечка несертифицированных артефактов. Стандартная процедура. Впустите, пожалуйста.

Это не была просьба. Прот отступил, пропуская их внутрь. Двое агентов вошли в «гнездо», их взгляды, быстрые и цепкие, скользнули по стеллажам, приборам, грудам хлама. Напарник остался у входа, блокируя его. Агент, представившийся как Резон, неторопливо прошёлся по помещению.

– Оборудование у вас… самобытное, – заметил он, взяв со стола вышедший из строя мультисканер. – «Когнитариус-7». Хорошая модель. Старая. Что случилось?

– Сгорел, – пожал плечами Прот, стараясь, чтобы голос не дрогнул. – Спектраль бракованный взорвался при тесте. Обычное дело.

– Обычное, – согласился Резон, ставя сканер на место. Его пальцы на секунду задержались на приборе, будто считывая что-то. – Вы вчера поздно возвращались. После комендантского часа для вашей категории.

Вопрос повис в воздухе. Не обвинение. Констатация.

– Был на дальнем выезде, – ответил Прот, заранее подготовленной ложью. – В секторе «Ржавых Снов». Искал старые паттерны. Засветился. Путь назад долгий.

– «Ржавые Сны», – повторил Резон, кивнув, как будто это что-то объясняло. Он остановился перед рабочим столом. Его взгляд упал на пустое место на демпфирующей ткани, где ещё час назад лежал кристалл. Потом медленно скользнул вниз, к груде хлама под столом. Проту показалось, что взгляд Санитара задержался на блоке питания на долю секунды дольше, чем нужно. – Ничего необычного не нашли? Аномалий? Всплесков?

– Только тишину, – сказал Прот, и это была чистая правда. – И головную боль.

Резон наконец повернулся к нему лицом. Его глаза, серые и спокойные, встретились со взглядом Прота. И тут случилось.

Не контакт. Не вторжение. Это было похоже на то, как если бы в плотине, отделяющей его сознание от внешнего шума, возникла микротрещина. Не он полез в мысли агента. Это что-то из него, из глубины, где таился отголосок вчерашнего переживания, прорвалось наружу. И на мгновение он увидел.

Не картинку. Ощущение. Глубокий, животный, детский страх. Не перед насилием или болью. Перед потерей контроля. Перед чем-то, что проникает в тебя, меняет изнутри, стирая границы. Перед двумя голосами, звучащими в одной голове. Перед симбиозом. И поверх этого страха – железная, холодная уверенность в необходимости очистки. Стереть угрозу. Исцелить заразу. Восстановить порядок.

Видение длилось миг. Но Резон, кажется, почувствовал что-то. Его безупречное выражение дрогнуло. В глазах мелькнуло самое лёгкое недоумение, будто он услышал отдалённый, неприятный звук. Он чуть прищурился, рассматривая Прота уже не как формального объекта проверки, а как… аномалию.

– Вы плохо выглядите, – мягко заметил Резон. – Мигрени? Нарушения сна? Контакт с нестабильными артефактами часто вызывает психическую эрозию. Директорат предлагает бесплатные курсы психогигиены. Рекомендую.

Это была не забота. Это был зонд. Проверка на устойчивость.

– Спасибо, – пробормотал Прот, отводя взгляд, разрывая тот едва ощутимый контакт. Внутри всё сжалось. Он почуял. Что-то почуял. – Обойдусь. Просто устал.

Резон ещё несколько секунд изучал его, потом кивнул, как будто ставя мысленную галочку. Он сделал знак напарнику.

– Осмотр ничего противозаконного не выявил, – объявил он, голос снова стал официально-бесцветным. – Но уровень фоновой нестабильности в вашем жилом модуле повышен. Будьте осторожны. И, Прот… – он уже поворачивался к выходу, но бросил через плечо: – Если найдёте что-то… необычное. Что-то, что не поддаётся анализу. Что кажется не просто артефактом, а посланием… свяжитесь с нами. Это может быть опасно. Для вас. И для всех.

Дверь закрылась за ними. Прот стоял неподвижно, слушая, как их шаги затихают в вентиляционной шахте. Только когда полная тишина снова утвердилась в «гнезде», его колени подкосились. Он облокотился о стол, дыхание стало прерывистым, частым.

Они не искали контрабанду. Они вычисляли. И агент, этот Резон… он был не просто «санитаром». Он был терапевтом. Охотником за идеями. И он уловил след.

Прот посмотрел на груду хлама под столом, где лежал блок питания. Страх сжимал горло, но под ним, упрямо, начинала пробиваться ясность. Стратегическая. Холодная.

Он не мог оставить это у себя. Это было самоубийство. Он не мог отдать это Директорату – они стёрли бы и артефакт, и его память, превратив в послушного Тихого. Он не мог присоединиться к Эхофетам или другим фанатикам – они бы сделали из него идола или мученика.

Оставался один путь. Безмолвный Базар. Глубинные слои Сомы, где торгуют не вещами, а сущностями: эмоциями, воспоминаниями, концепциями. Там могли быть покупатели, способные оценить послание. Или, по крайней мере, дать за него достаточно Гноссиса, чтобы сбежать подальше, сменить имя, исчезнуть.

Но идти с целым кристаллом – безумие. Слишком заметно. Слишком много энергии.

Он снова достал блок питания, открыл его. Кристалл лежал, безобидно тлея. Прот взял в руки тонкий, алмазный резак для работы с Кодонами. Рука не дрожала. В голове стучала одна мысль: нужно понять настоящую ценность. А цена на Базаре узнаётся только одним способом.

Он примерился. Не к целому. К крошечному осколку. Микроскопической частице, которая, возможно, сохранит свойства целого. Или же испарится, доказав свою неустойчивость.

Глубокий вдох. Выдох.

Лезвие резака коснулось края кристалла с тихим, чистым звуком, похожим на звон хрустального колокольчика. И мир в его сознании снова вздрогнул, готовый раскрыться или разорваться.

ГЛАВА 2: БАЗАР БЕЗ СЛОВ

Путь через Осадок всегда был путешествием сквозь агонию. Не линейным перемещением из точки А в точку Б, а болезненным протискиванием сквозь кишечник больного, забытого гиганта. Прот шёл, автоматически считывая маршруты, заученные до мышечной памяти: здесь свернуть, чтобы обойти «громовую зону», где сегодня особенно агрессивно бушевала Сома; здесь – прижаться к стене, пропуская стайку сомнамбул, бесцельно плывущих в поисках сознания для кормления; здесь – перепрыгнуть через ручей едкой, светящейся желтым жидкости, сочащейся из трещины в оплавленном полу.

Осадок жил своей жизнью, не обращая внимания на его спешку. В выщербленной нише, служившей лавкой, древняя Призрак с лицом, изуродованным кристаллическими наростами от плохого Спектраля, торговала «ностальгией». На кривой стойке мерцали десятки мелких кристалликов, каждый – слабый Рефрен: запах настоящего хлеба (скорее всего, фальшивка), ощущение первого поцелуя (банально, но пользуется спросом), чувство безопасности от материнских объятий (самый дорогой товар). Клиент, трясущийся Тихий в пропитанной потом униформе, жадно вглядывался в них, перебирая жалкую горсть Гноссисов. Он покупал не артефакт. Он покупал минуту забытья от своего существования.

Дальше, в полуразрушенном атриуме, шли «гонки на сломанных крыльях». Несколько юных Призраков на кустарных левитационных платформах, собранных из утиля, носились между рваными фермами перекрытий, оставляя в воздухе светящиеся шлейфы искажённой Сомы. Они кричали от восторга, играя со смертью. Один, не справившись с управлением, врезался в стену. Треск, вспышка. Другие лишь засмеялись, объезжая дымящиеся обломки. Здесь не было скорби. Была лишь скорость, шум и упрямое отрицание законов Гелиополиса.

Прот шёл мимо, не замедляясь. Его пальцы время от времени нащупывали через ткань внутреннего кармана маленький, туго завёрнутый кожаный мешочек. В нём лежал тот самый микроскопический осколок, отделённый резаком. Прикосновение к нему, даже через слои материала, вызывало лёгкую вибрацию в костяшках пальцев, словно он нёс не кусок кристалла, а пойманную молнию. И головную боль. Постоянную, фоновую, теперь уже знакомую.

Он достиг места, которое на картах не значилось. Просто ещё одна стена, покрытая многослойными граффити и ржавыми подтёками. Но здесь заканчивался привычный хаос. Воздух становился гуще, тишина – натянутой, как струна. Это был шлюз. Портал в место, где правила были иными.

Прот остановился, закрыл глаза. Ритуал входа. Он сбросил внешний слой – плащ, шлем, отключил все аудиофильтры и усилители. Остался один на один с рёвом Осадка, который теперь обрушился на него стеной чистого, нефильтрованного шума. Он не боролся с ним. Он начал дышать в его ритме. Глубокий вдох на три удара гула, медленный выдох на четыре. Мысли, лихорадочные, острые – о Санитарах, о кристалле, о тенях в проёме – он начал аккуратно упаковывать и отодвигать в сторону. Представлял, как складывает их в прочные, непроницаемые ящики и ставит в самый дальний угол сознания.

Он отключал речь. Не просто переставал формировать слова внутренним голосом. Он пытался отключить саму потребность в словах, в линейной логике, в именах и определениях. Безмолвный Базар существовал в глубоких, дологических слоях Сомы. Здесь общались чистым намерением, сгустком эмоции, оттенком памяти. Слово было грубым инструментом, шумом, помехой.

Процесс занял несколько минут. Когда он снова открыл глаза, мир изменился. Визуально стена перед ним оставалась стеной. Но теперь он чувствовал в ней слабую пульсацию, едва заметный рисунок, приглашающий, манящий. Он не увидел дверь. Он представил её. Представил проём, ведущий внутрь, туда, где шум Осадка стихает, уступая место другому, более тонкому гулу.

И шагнул вперёд – прямо на замызганную стену.

Материя дрогнула, как поверхность воды. На мгновение его охватило ощущение падения, плотной, вязкой темноты. Потом – тишина. Абсолютная, благоговейная. Не мертвая тишина сферы из «Ржавых Снов», а живая, наполненная тишина собора.

Он стоял в Безмолвном Базаре.

Это не было помещением. Это было состоянием. Пространство, лишённое привычных ориентиров – стен, пола, потолка. Он парил (или стоял?) в бесконечном, мягком сиянии, похожем на свет изнутри гигантского молочно-белого опала. Вокруг плавали, медленно перемещаясь, фигуры. Их формы были размыты, лишены четких контуров, словно они состояли из самого света и тени. Лиц не было видно. Только силуэты, а вокруг них – сияющие, переливающиеся ауры. Ауры намерений.

Вот плывёт фигура, окружённая холодным, геометрически правильным голубым сиянием. Статик-учёный, ищущий чистые данные. Рядом – клубящаяся, тёплая оранжевая сфера. Кто-то, жаждущий эмоционального тепла, любви. Дальше – колючий, тёмно-фиолетовый ореол с вкраплениями алого: торговец, специализирующийся на страхе, боли, запретных вожделениях.

Здесь не было прилавков, не было криков зазывал. Торговля происходила в полной, беззвучной тишине. Две ауры сближались. Между ними возникал мостик из сгустков света – один предлагал что-то, другой в ответ излучал волну согласия, отказа или встречного предложения. Обмен длился мгновения. Иногда от одной фигуры отделялась крошечная, сверкающая капля – Рефрен, паттерн, чистый концепт – и перетекала к другой. Сделка состоялась.

Прот сосредоточился, стараясь стабилизировать своё собственное «присутствие». Его аура, как он чувствовал, была неровной, дёрганой, с редкими, но яркими всполохами тревожного серебра. Отголоски кристалла. Он заставил себя успокоиться, сгладить вибрации. Он здесь не как любопытный зритель. Он как торговец.

Он начал двигаться, следуя внутреннему импульсу, туда, где чувствовались отзвуки, похожие на то, что он нёс. Вглубь Базара, где плавали более сложные, плотные, а иногда и откровенно пугающие ауры.

Он стал свидетелем одной сделки. Две фигуры: одна – с аурой цвета увядающей осенней листвы (ностальгия, грусть по утраченному), другая – с твёрдым, серым, квадратным свечением (потребность в стабильности, защите). Между ними вспыхнул диалог без слов. Первая предложила сгусток – ярко-золотой, как память о летнем солнце на коже. «Ностальгия по настоящему солнцу». В ответ вторая излучила волну сомнения, затем – встречный паттерн: тёплый, коричневый, обволакивающий, как крепкие стены дома. «Чувство безопасности, надёжного укрытия». Произошёл тонкий, почти музыкальный обмен. Золотой сгусток потускнел, отдав часть своей эссенции, но приобрёл серые, стабилизирующие прожилки. Коричневый паттерн, в свою очередь, зарядился мягким светом. Сделка была честной: грусть смягчилась, обретя опору, а безопасность стала не такой удушающей, согретой памятью о свете. Ауры на мгновение синхронизировались в гармоничном аккорде, затем фигуры разошлись.

Прот наблюдал, учась. Ценность здесь определялась не редкостью материала, а чистотой переживания и силой потребности. И вот он почувствовал то, что искал. Ауру, излучающую холодный, аналитический интерес к «нарушениям», «аномалиям», «несвойственным слияниям». Торговец диковинками. Возможно, коллекционер. Возможно, учёный-диссидент.

Прот сблизился. Его собственная аура, как он надеялся, теперь несла в себе оттенок «редкой находки», «неопознанного артефакта». Он мысленно, без слов, сформировал намерение предложения. Не описывая кристалл. Предложив лишь ощущение от него: вспышку того самого ледяного-горячего сияния, щемящий отзвук двойного голоса.

Ответ пришёл немедленно. Аура торговца сжалась, стала острее, внимательнее. Последовал запрос: доказательство, образец.

Прот медленно, стараясь не нарушить хрупкую тишину Базара мысленным шумом, достал из кармана кожаный мешочек. Он не открывал его. Он просто позволил микрофрагменту внутри излучать вовне. Всего на долю секунды. Крошечную, дозированную волну его сущности.

Эффект был мгновенным и ужасающим.

Аура торговца взорвалась. Холодный аналитический интерес сменился сначала ослепительной вспышкой алчности, затем – волной чистого, животного ужаса. Сияние исказилось, стало рваным, шипящим. По всему Безмолвному Базару прокатилась рябь. Близлежащие фигуры замерли, их ауры обратились к источнику помехи с чувствами любопытства, раздражения, тревоги.

От торговца понеслась лавина нечленораздельных, но кристально ясных импульсов: «Откуда? Чьё? Опасно! Запретно! Стирает!» И одновременно – жадное: «Дай! Цена любая! Все мои запасы!»

Прот попытался отступить, спрятать мешочек, но было поздно. Его собственная аура, спровоцированная реакцией торговца и излучением фрагмента, вышла из-под контроля. В ней, как в разорванной плотине, прорвались отголоски полноценного переживания: ужас Лиры, восторг Кайра, боль слияния. Они брызнули в общее пространство Базара яркими, ядовитыми всплесками.

Тишина рухнула.

Фигуры вокруг зашевелились. Ауры, до этого нейтральные или погружённые в свои сделки, теперь обратились к нему. Он чувствовал на себе спектр реакций: жадный интерес, религиозный трепет, панический страх, холодную решимость очистить аномалию. Его метили. Выслеживали. Он стал центром бури в этом всегда спокойном месте.

Он резко развернулся, пытаясь найти выход, путь назад к стене, к Осадку. Но пространство Базара, обычно податливое, вдруг стало вязким, сопротивляющимся. Ауры начали сближаться, окружая его. Одна, агрессивно-алая, с шипами, протянула к нему щупальце света – не для обмена, а для захвата.

И тогда между ним и алой аурой вплыла третья.

Новая фигура. Её аура была такой, какой Прот никогда не видел. Не монохромной и не хаотичной. Она была… слоёной. Как перламутр. Внешний слой – холодное, защитное серебро, цвет отрешённости и дисциплины. Под ним – густое, тёплое сияние меди, цвет страсти, сочувствия, бунта. И в самой глубине – трепещущая, живая искра чистого, незамутнённого любопытства, цвета весенней зелени. Эта аура излучала не намерение купить или захватить. Она излучала предупреждение и предложение защиты.

Алая аура на секунду отступила, столкнувшись с этой сложной, сильной вибрацией.

Новая фигура развернулась к Проту. И хотя лицо по-прежнему было скрыто, он почувствовал на себе пристальный, изучающий взгляд. Потом к нему протянулся импульс. Чистый, ясный, облечённый не в слова, а в смысловой сгусток, который его мозг тут же перевёл: «Иди за мной. Сейчас. Или они разорвут тебя и твою находку на сувениры».

Не было времени думать, взвешивать. Инстинкт выживания кричал, что эта слоёная аура – меньшее из зол. Прот кивнул, мысленно послав импульс согласия.

Фигура резко двинулась, и её аура сменила структуру. Серебряный слой усилился, стал острым, режущим. Она, словно нож, рассекала пространство Базара, а Прот, изо всех сил стараясь не отстать, следовал за ней по открывающемуся коридору. Он чувствовал, как сзади нарастает волна преследующих намерений – жадных, злых, испуганных. Но его проводник знал путь. Он вел его не к стене, а вглубь, к самому краю воспринимаемого пространства, где сияние Базара начинало меркнуть, переходя в плотную, бархатную темноту.

И вот – рывок вперёд, ощущение падения сквозь слои реальности, резкий, болезненный возврат к шуму, запахам, грубой физике.

Они вывалились в узкую, грязную техническую штольню Осадка. Вонь озона и гнили ударила в ноздри. Гул вернулся, оглушительный после благоговейной тишины Базара.

Прот опёрся о влажную стену, отчаянно хватая ртом воздух. Перед ним, отряхиваясь, встала его спасительница. Теперь он видел её не аурой, а в реальности.

Женщина. Лет двадцати пяти. Стройная, в простой, но качественной одежде из прочного серого материала, не похожей на лохмотья Призраков или униформу. Короткие волосы цвета воронова крыла были вплетены тончайшими серебряными нитями, на концах которых мерцали микроскопические кристаллики – не украшение, а часть интерфейса. Лицо – с острыми, умными чертами, высокими скулами. А глаза… глаза были цвета окисленной меди, и в них горел тот самый сложный огонь, который он видел в её ауре: холодный расчёт поверх горячего интереса.

Она выпрямилась, её взгляд мгновенно оценил Прота, штольню, прислушался к отдалённым звукам.

– Быстро, – сказала она, и её голос был низким, напряжённым, без тени паники. – Они не станут долго разбираться с порталами. Пойдут по физическому следу. Твоё «гнездо» в секторе семь-дельта сгоревшее?

Прот, всё ещё не пришедший в себя, кивнул.

– Забрось. Они уже знают о тебе. Идут по твоему энергетическому шлейфу. У тебя есть пять минут, чтобы решить: хочешь ли ты выжить и понять, что за дрянь ты носишь в кармане, или хочешь, чтобы твои мозги размазали по стенам Осадка, а твою находку пустили с молотка на следующем аукционе Аксиоматов.

Она говорила быстро, чётко, без лишних слов. В её тоне не было угрозы – только констатация фактов, жёстких и неудобных.

Прот выдохнул, сжав в кармане мешочек с осколком. Голова раскалывалась. Страх боролся с цинизмом, а под ними уже пробивалось то самое проклятое любопытство, что привело его к цветку.

– Кто ты? – хрипло спросил он.

– Потом, – отрезала она, уже двигаясь вперёд по штольне. – Сейчас выбор: довериться или умирать в одиночку. Директорат, банды Базара, фанатики-собиратели – все они уже в пути. Ты, похоже, даже не представляешь, что носишь в своей голове. И насколько это опасно.

Она обернулась на последние слова, и в её медных глазах он увидел не жалость, а нечто иное: вызов. И, как ни странно, проблеск чего-то похожего на общность. Как будто она видела в нём не просто цель или инструмент, а… союзника по несчастью.

Шум где-то сверху стал ближе. Послышались приглушённые голоса, не принадлежащие обитателям штольни.

Прот посмотрел на её уходящую спину, на мешочек в своей руке, который жёг карман. Вспомнил холодные глаза Резона. Вспомнил алчность и ужас в ауре торговца.

Он сделал шаг, догоняя её. Свой выбор он сделал ещё в тот момент, когда последовал за её аурой.

Бегство продолжалось.

ГЛАВА 3: СЕРЕБРЯНАЯ ДИССИДЕНТКА

Они бежали не вниз, в гущу Осадка, а вверх, по забытым служебным тоннелям, которые вели к скальным основаниям, на которых покоился Гелиополис. Воздух становился холоднее, чище, но вместе с тем – более спёртым, пахнущим старой пылью и металлической усталостью. Кайя двигалась с уверенностью машины, её серебряные нити-проводники в волосах изредка вспыхивали тусклым синим, сканируя окружение. Прот едва поспевал, его лёгкие горели от непривычной нагрузки, а в висках отдавался каждый удар сердца.

Наконец она остановилась перед казавшейся монолитной стеной из полированного чёрного базальта. Это была часть древнего фундамента. Ни дверей, ни люков. Кайя приложила ладонь к поверхности, и на секунду её медные глаза затуманились, утратив фокус. Послышался тихий, механический щелчок. Часть стены – бесшумно, без единого скрежета – отъехала в сторону, открыв узкий проём.

– Входи, – бросила она, исчезая внутри.

Убежище оказалось не пещерой и не бункером. Это была комната. И не просто комната – остаток чего-то величественного. Прот замер на пороге, впечатлённый вопреки себе.

Они находились в полуразрушенной ротонде. Высокий, частично обрушившийся купол открывал вид на искривлённые фермы и фрагмент искусственного неба Гелиополиса, окрашенного в вечерние, ядовито-розовые тона смога. Стены, некогда облицованные мрамором, теперь были покрыты паутиной трещин и наползающими биолюминесцентными лишайниками, дававшими мягкий, зеленоватый свет. Но главное – по периметру стояли, словно застывшие в времени, древние астрономические инструменты: телескопы с треснувшими линзами, армиллярные сферы, механические планетарии. Это была старая обсерватория, заброшенная ещё до Великого Раздора, забытый храм науки, втиснутый между скалой и городом-гигантом.

Среди этого запустения Кайя создала островок порядка. В центре, под самым куполом, стоял длинный стол из светлого металла, заставленный сложными, но аккуратными приборами – смесью антикварной доконфликтной техники и современных, но явно несерийных модулей. На полках, сколоченных из обломков скамеек, лежали стопки кристаллических пластин-носителей, книги в настоящих кожаных переплётах – неслыханная роскошь. В воздухе пахло озоном, маслом и… свежесмолотым кофе? Прот не поверил своим чувствам, пока не увидел на маленькой электроплитке дымящуюся турку.

– Садись, – сказала Кайя, уже наливая в две керамические чашки тёмную жидкость. Она двигалась по своему убежищу с лёгкостью хозяйки, но в каждом движении чувствовалась сдержанная, пружинистая энергия. – Напиток поможет с головной болью. Побочный эффект контакта с нестабилизированным высокоуровневым паттерном.

Прот молча взял чашку, опустился на предложенный складной стул. Кофе оказался настоящим, горьким и крепким. Он закрыл глаза, ощущая, как тепло растекается по измученному телу. Тишина здесь была иной – не давящей, как в сфере, и не воинственной, как в Осадке. Это была тишина сосредоточенности, библиотеки или лаборатории.

– Кто ты? – повторил он свой вопрос, уже тише.

– Кайя, – ответила она, садясь напротив и пристально глядя на него через поднимающийся пар. – Бывшая ученица Академии Соматики Гелиополиса. Бывшая дочь Аксиомата Солемна. Ныне – самостоятельный исследователь.

Аксиомат. Слово прозвучало в тишине обсерватории как выстрел. Оно было из другого мира, с самих Шпилей, из той реальности, где правят полубоги, штурмующие реальность. Прот невольно выпрямился, его циничная маска на мгновение дала трещину.

– Побег? – хрипло спросил он.

– Осознанный уход, – поправила она, и в её глазах мелькнула твёрдая, холодная искорка. – Мой отец, как и многие наверху, считает, что Сома – это море, которое нужно обуздать, разлить по каналам, контролировать. Инструмент для поддержания порядка. Я… увидела в ней рану. Гигантскую, кровоточащую рану, нанесённую во время Раздора. И все их «стабилизации», и «очистки» – это лишь временные повязки на гниющую плоть. Я ищу способ её исцелить. Не контролировать. Исцелить.

Она говорила с тихим, но неоспоримым жаром фанатика. Но фанатика науки, а не религии. В её словах не было слепой веры – была убеждённость, подкреплённая знанием, которого у Прота не было и никогда бы не появилось.

– И ты считаешь, что этот обломок… – он потянулся к внутреннему карману.

– Не вынимай! – её голос стал резким, командным. – Здесь, в обсерватории, я настроила экраны. Они глушат случайные излучения. Но прямое воздействие… Я не хочу рисковать. Дай мне посмотреть.

Она протянула руку, но не к его карману, а к пространству перед ним. Её пальцы сблизились, будто нащупывая невидимую нить. Медные глаза снова потеряли фокус, стали похожи на мутное стекло. Серебряные нити в её волосах вспыхнули ярче, замерцав в сложном ритме.

Конфликт в нём кипел. Циничный торгаш, привыкший оценивать всё в Гноссисах и шансах на выживание, боролся с осознанием, что он вляпался в историю, которая на несколько порядков превышает его масштаб. Эта женщина была из мира, где правят Аксиоматы. Её мотивы были непонятны, а идеализм казался наивным и смертельно опасным. Но она спасла его. И она, возможно, единственная, кто способна понять, что он нашёл.

– Почему ты помогла? – спросил он, не двигаясь. – На Базаре. Ты могла просто наблюдать, как меня разрывают.

Кайя не сразу ответила, её пальцы продолжали совершать микроскопические движения в воздухе.

– Твоя аура, – наконец сказала она, и её голос приобрёл оттенок научной заинтересованности. – Когда ты выпустил тот… импульс. В ней было нечто, чего я не видела годами. Чистота. Не искусственная чистота стерилизованных паттернов Статиков. А естественная, дикая сложность. Как два противоречивых принципа, не уничтожающие, а рождающие третий. Это было похоже на… на намёк на целостность. То, что я ищу. – Она посмотрела на него, и в её взгляде промелькнула искренность. – И потом, ты был таким чертовски напуганным. И одиноким. Это я тоже узнаю.

Последние слова она произнесла тише, и в них прозвучала личная нота. Прот заколебался, затем медленно, как на дуэли, достал кожаный мешочек. Не открывая, положил его на стол между ними.

Кайя кивнула. Её руки замерли над мешочком на расстоянии в несколько сантиметров. Она закрыла глаза. На её висках обозначилась лёгкая напряжённость.

– Не касайся, – предупредил Прот, но она уже была в работе.

Он наблюдал, как её лицо становилось непроницаемой маской, а затем на нём начали сменяться едва уловимые выражения: глубокое сосредоточение, лёгкая болезненная гримаса, изумление, трепет. Она что-то читала. Не так, как сканер – она воспринимала напрямую.

– Он… активен, – прошептала она наконец, открыв глаза. В них было смятение и восторг. – Это не просто запись. Не застывшее эхо. Это… программа. Сложнейший, многоуровневый паттерн, упакованный в форму переживания.

– Программа для чего? – спросил Прот, чувствуя, как холодок страха пробегает по спине.

– Для изменения сознания, – ответила Кайя, отводя руки и с силой выдыхая. Она потянулась к своей чашке, и Прот заметил лёгкую дрожь в её пальцах. – Ты чувствовал это. Слияние. Но это не хаотичный процесс. Это инструкция. Очень специфическая. Она требует определённых условий, определённого состояния ума реципиента… и, возможно, определённого места. Это как ключ, созданный для одной-единственной двери. – Она посмотрела на осколок, лежащий в мешочке, с новым уважением и опаской. – Тот, кто его создал… или те, кто… они не просто растворились. Они оставили инструкцию. Возможно, надеясь, что кто-то сможет её повторить. Или, наоборот, предупредить.

– Завещание, – мрачно пробормотал Прот.

– Да, – согласилась Кайя. – Но завещание с двойным дном. Его можно прочитать как приглашение. И как предостережение об опасности. – Она отпила кофе, собираясь с мыслями. – Мне нужно больше данных. Мои инструменты… они хороши, но недостаточны. Для анализа чего-то на таком уровне нужен не просто сканер. Нужен понимающий. Кто-то, кто знает язык Сомы не как пользователь, а как создатель. Кто помнит, как всё было устроено до того, как Статики всё заковали в свои догмы.

Прот нахмурился. В её словах была логика, но он не видел выхода.

– Таких нет. Все старые мастера либо служат Конклаву, либо мертвы, либо спрятались так глубоко, что их не найти.

– Есть один, – тихо, но уверенно сказала Кайя. – Тот, кто стоял у истоков. Кто помнит Золотой век и видел начало Раздора. Он разочаровался в обеих сторонах и ушёл. Многие считают его мёртвым или мифом. Но я… я нашла следы. Обрывки его работ в забытых архивах. Его зовут Гномон.

Имя ничего не сказало Проту. Оно звучало как древний титул или прозвище.

– Он жив? Где он?

– Если он жив, то там, где Сома наиболее дика и наиболее чиста одновременно. На границе Зоны Контаминации. В месте, которое в старых отчётах называлось Обсерваторией Сомы. Предполагаю, что это не просто убежище. Это его лаборатория. – Кайя посмотрела на Прота оценивающе. – Путь туда опасен. Через глубины Осадка, через предместья Зоны. Нам понадобится проводник, который знает тропы. И защита. Зона… она не прощает ошибок.

«Нам». Она сказала «нам». Прот усмехнулся, но в усмешке не было веселья.

– Ты предполагаешь, что я пойду с тобой. После всего, что случилось.

– У тебя есть выбор? – спросила Кайя прямо. – Директорат на твоём следу. Торговцы с Базара теперь знают твою энергетическую подпись. Твой осколок – это магнит для неприятностей. Один, ты – мёртвый человек, который просто ещё дышит. Со мной, с целью… у тебя есть шанс. Не просто выжить. Понять.

Она была права. Чёрт возьми, как он ненавидел, когда кто-то был прав. Он оказался в ловушке, где единственный путь вперёд вёл в ещё большую неизвестность. Но отступать было некуда.

– И что, мы просто придём к этому Гномону и попросим: «Расшифруйте, пожалуйста, эту опасную диковинку?»

– Нет, – Кайя покачала головой. – Мы придём и покажем ему нечто, что бросит вызов всей его картине мира. Для такого, как он, это будет лучшей приманкой. Но сначала… – она замолчала, и её взгляд стал внутренним, тяжёлым. – Сначала нужно установить минимальное доверие. Мы будем неделями в пути. В опасности. Мы не можем делать это, оставаясь полностью чужими.

Она поднялась, прошла к одной из полок и взяла небольшой, тщательно отполированный футляр из тёмного дерева. Вернувшись, она открыла его. Внутри, на чёрном бархате, лежал небольшой кристалл. Не Спектраль, не Гноссис. Он был ясным, как слеза, но в его глубине пульсировал мягкий, розовато-золотой свет.

– Это мой Рефрен, – тихо сказала Кайя. Её обычно уверенное лицо выглядело уязвимым. – Не вся память. Один момент. Самый важный и самый болезненный для меня.

Прот смотрел на кристалл, потом на неё, не понимая.

– В мире, где память можно стереть, скопировать, продать, – продолжила она, – делиться ею – высший акт доверия. Это больше, чем слова. Это позволить другому прожить твой кусочек жизни. Увидеть тебя без масок. – Она вынула кристалл из футляра и протянула ему. – Я покажу тебе, почему я действительно сбежала. Почему я ищу исцеление. А ты… если захочешь, когда-нибудь, можешь показать мне что-то своё. Не сейчас. Когда будешь готов.

Это был безумный шаг с её стороны. Рефрен мог содержать что угодно. Ловушку. Вирус. Но, глядя в её медные глаза, Прот увидел не расчет, а риск, равный его собственному. Она первой открывала свои ворота.

Он медленно взял кристалл. Он был тёплым на ощупь.

– Как? – спросил он.

– Просто поднеси ко лбу. Расслабься. Не сопротивляйся. Это не вторжение. Это… приглашение.

Прот сглотнул. Цинизм кричал об опасности. Но что-то иное, та часть, что откликнулась на её ауру на Базаре, тянулось к этому жесту. Он закрыл глаза, поднёс кристалл ко лбу.

И погрузился.

Не в каскад, как с цветком. В мягкую, печальную волну.

Он – Кайя, шестнадцать лет. Бесконечные коридоры резиденции Солемна, стерильные, тихие. Она тайком пробирается в зимний сад, где работает девушка с глазами цвета весенней листвы – служанка, чистящая листья древних растений. Их взгляды встречаются. Первая улыбка, украденная, как преступление. Тайные встречи в закоулках между сменами. Прикосновение руки к руке – электричество, от которого перехватывает дыхание. Шёпот в полумраке оранжереи: «Я никогда не чувствовала себя так… живой». Смех, заглушённый страхом. Запах земли и цветов.

А потом – пустота. Отец, Аксиомат Солемн, холодный, как ледяная глыба. «Ты осквернила наш Дом. Это недостойно. Это – болезнь». Не гнев. Разочарование. И решение. Процедура «коррекции памяти» для служанки. Кайя, запертая в своих покоях, чувствует, как через общую Сому резиденции проносится волна стирания. Яркое, живое, зелёное пятно сознания любимой девушки тускнеет, расплывается, становится плоским, серым, послушным. Она кричит, бьётся в дверь, но её крик теряется в звуконепроницаемых стенах. Она чувствует, как обрывается тончайшая нить, связывавшая их. И остаётся лишь леденящая пустота и осознание: система, которую создал её отец, не защищает. Она калечит. Убивает всё живое, что не вписывается в идеальную геометрию.

И решение, созревающее, как гнойник: уйти. Искать способ исправить мир, который может так легко стирать любовь.

Волна отступила. Прот открыл глаза. Он сидел, и по его лицу текли слёзы. Не его собственные – эхо её боли, её потери. Он увидел не историю бунта принцессы. Он увидел хрупкость и жестокость. И мотив, который он мог понять – бегство от системы, которая всё отнимает.

Кайя сидела напротив, наблюдая за ним. Её лицо было бледным, но спокойным. Она была голая перед ним, и она знала это.

Прот молча вытер лицо, положил кристалл обратно в футляр. Его голос, когда он заговорил, был тихим и хриплым:

– Ладно. Мы ищем Гномона.

Он не сказал «спасибо». Он не предложил ничего взамен. Но в его глазах, когда он посмотрел на неё, исчезла часть стены. Появилось признание. Они были не союзниками по обстоятельствам. Они стали сообщниками по ране.

Кайя слабо улыбнулась, кивнула.

– Тогда нам нужен проводник. Кто-то, кто знает Осадок и подходы к Зоне лучше нас. Кто-то, на кого можно положиться. Или хотя бы купить.

– Знаю место, – сказал Прот, вставая. Голова ещё болела, но теперь боль была чёткой, как указатель пути. – Таверна «Сломанные Зеркала». Если кто и знает тропы для таких, как мы, так это там.

Он снова был в своей стихии – мире сделок, неочевидных контактов и расчёта рисков. Но теперь у него за спиной была не просто стена. Была серебряная диссидентка с медными глазами, полными решимости и памяти о потерянной любви. И общая тайна, которая могла всё изменить или убить их обоих.

ГЛАВА 4: ДОРОГА К ОБСЕРВАТОРИИ

Подготовка к путешествию заняла два дня. Два дня напряжённой, почти лихорадочной работы в убежище Кайи. Прот, привыкший к минимализму выживальщика, с изумлением наблюдал, как она раскладывает по столу артефакты, которые в Осадке сочли бы бесценными: компактный тотем-щит с перезаряжаемым Гноссисом, способный выдержать несколько ударов энергии средней мощности; сканер периметра, настроенный на аномальные пси-всплески; даже пару портативных регенерационных пластырей с зарядом соматических паттернов для ускоренного заживления.

– Откуда всё это? – не удержался он, проверяя балансировку компактного энергетического клинка – ещё одной «игрушки» из её арсенала.

– Накопления, – сухо ответила Кайя, не отрываясь от калибровки сканера. – Когда уходила, взяла не украшения, а полезные инструменты. Часть собрала здесь, по старым чертежам. Часть… приобрела.

Он понял, что не стоит спрашивать подробностей. Дочь Аксиомата, даже сбежавшая, имела доступ к ресурсам и знаниям, о которых он мог лишь мечтать. Он, в свою очередь, внёс свой вклад: детальное знание географии нижних уровней Осадка, умение отличать настоящую угрозу от шумовой завесы, и жестокий практицизм, которого ей иногда не хватало. Он настоял на лёгких, но калорийных пайках, на смене неприметной, прочной одежды, на полном отказе от любых меток, которые могли бы отследить Директорат – включая сброс и перепрошивку их имплантов на временные, «чистые» схемы.

– Это как отрезать себе палец, – проворчал он, вынимая из порта на виске свой основной чип, дававший доступ к чёрным рынкам данных. – Мы будем слепы.

– Мы будем незаметны, – поправила его Кайя. – А глазами у нас будут старые карты и проводник. Если мы его найдём.

«Таверна Сломанные Зеркала» не была таверной в привычном смысле. Это был лабиринт из залов в разрушенном транспортном хабе, где когда-то пересекались грузовые потоки. Теперь гигантские, потрескавшиеся зеркала, оставшиеся от былой роскоши, отражали не спешащих пассажиров, а жалкие кучки Призраков, теней и отбросов системы. Отражения в них были искажены, надломлены, иногда в них застревали фантомные образы прошлого, создавая жутковатый калейдоскоп реальностей. Воздух был густ от дыма дешёвых ароматических скриптов, маскирующих запахи немытых тел и страха.

Именно здесь, среди этого полумрака и шепота сделок, можно было найти тех, кто знал тропы за пределами обычных маршрутов. Проводников в Зону Контаминации искали немногие – и платили за это жизнями или состояниями. Прот и Кайя, в своих потертых плащах с капюшонами, выглядели как очередные отчаянные искатели приключений или беглецы.

Их привели к Мнемо, хозяйке. Женщина неопределённого возраста, чьё лицо было живой картой памяти: по коже ползли, мерцая, голографические татуировки – обрывки чужих Рефренов, которые она поглощала, как наркотик. Её глаза были пустыми, как заброшенные колодцы.

– Проводника? К рубежу Зоны? – её голос звучал хрипло, будто просеянным через песок множества чужих голосов. – Самоубийцы. У меня есть один. Странный. Но… эффективный. Неплохой щит. Спросит свою цену.

Она кивнула в угол, где в полной темноте, сливаясь с тенью, сидела фигура.

Зеф оказался молодым, лет девятнадцати, но казался старше из-за нездоровой, фарфоровой бледности кожи и абсолютно белых, лишённых пигмента волос, коротко остриженных. Он сидел неподвижно, глядя перед собой, но Прот понял, что тот наблюдает за всем залом – его глаза, светло-серые, почти прозрачные, метались короткими, резкими скачками, как кадры старой киноплёнки. Он не пил, не ел, просто сидел.

– Он, – сказала Мнемо, и в её голосе прозвучала тень чего-то, похожего на жалость. – Дитя Статики. Родился в мёртвой зоне, где Сома отравлена. Разум работает… иначе. Говорит с паузами. Зато пси-вирусы его не берут. Видит тропы, которые другие не замечают. И умеет быть незаметным, когда нужно.

Прот и Кайя обменялись взглядами. «Дитя Статики» – изгой среди изгоев. Мутант, чья психика искажена с рождения. Риск.

Они подошли. Зеф медленно, будто с задержкой, поднял на них голову. Его взгляд сфокусировался на них не сразу, словно переключаясь между слоями реальности.

– Вам… проводник? – его голос был монотонным, лишённым интонаций, и между словами была крошечная, но заметная пауза.

– До Обсерватории Сомы на краю Зоны, – сказала Кайя, опускаясь на уровень его глаз. – Ты знаешь путь?

Зеф медленно кивнул. – Знаю. Тропы… тихие. Но есть… опасные места. Громовые зоны. Сростки. – Он посмотрел на них по очереди, его взгляд был отстранённым, оценивающим, но не враждебным. – Ваша… цель?

– Наше дело, – резко парировал Прот.

Зеф снова кивнул, как будто такой ответ его устраивал. – Плата. Не… Гноссисы. Еда. Настоящая. И… защита. На обратном пути. Если… выживем.

Условия были странными, но выполнимыми. Еда вместо денег. И защита – что мог значить этот пункт от того, кто казался таким хрупким?

– Почему еда? – спросила Кайя, мягче.

Зеф на секунду замер, его взгляд ушёл внутрь. – Организм… не усваивает синтез. Нужна… органика. Редко. – Он помолчал. – И… хочу попробовать… что такое «быть сытым».

В его голосе не было жалобы. Была простая констатация факта, от которой стало не по себе. Прот взглянул на Кайю, та едва заметно кивнула.

– Договор, – сказал Прот. – Ты ведёшь, показываешь безопасные пути, предупреждаешь об опасностях. Мы обеспечиваем едой и защищаем, когда нужно. До Обсерватории и, если выживем, обратно до безопасной черты.

Зеф протянул руку. Его ладонь была холодной и сухой. Рукопожатие было странным – он сжал руку Прота ровно на три секунды, потом отпустил.

Так сформировалась группа. Прот – тактик, циничный выживальщик, носитель тайны. Кайя – стратег, идеалист с доступом к технологиям и глубоким пониманием Сомы. Зеф – проводник, живой щит, загадка с дискретным сознанием.

Путь начался на рассвете следующего дня. Они покинули относительно освоенные районы Осадка и углубились в его периферию – царство хаоса, где инфраструктура Гелиополиса окончательно сдавалась под натиском дикой Сомы. Зеф вёл их не по широким тоннелям или разрушенным магистралям, а по едва заметным тропам: через проломы в стенах, по узким карнизам над пропастями, заполненными кипящей энергией, через затопленные залы, где приходилось идти по пояс в тёплой, светящейся жиже, кишащей мелкими, агрессивными формами энтропийных зарослей.

Зеф двигался с невероятной для его хрупкой внешности ловкостью. Он никогда не бежал – он перемещался сериями точных, экономичных движений, всегда замирая перед поворотом или препятствием, изучая его несколько секунд своим скачущим взглядом, прежде чем двигаться дальше. Он почти не разговаривал, ограничиваясь краткими предупреждениями: «Здесь… тихо. Слишком. Опасно» или «Следы… банды. Обойти».

Первая стычка произошла на второй день. Небольшая банда «Разварщиков» – дикарей, промышляющих разборкой и продажей всего, что можно утащить, – наткнулась на них в полуразрушенном машинном зале. Их было пятеро, вооружённые кустарными дубинками с зарядами Спектралей. Увидев двух относительно «свежих» путников и хрупкого юношу, они решили, что это лёгкая добыча.

Прот и Кайя заняли оборону, готовясь применить оружие. Но Зеф сделал шаг вперёд. Он не принял боевую стойку. Он просто смотрел на нападающих своим прерывистым взглядом.

Один из «Разварщиков», очевидно, слабый Призрак с кустарным имплантом, попытался ударить пси-импульсом – грубым сгустком страха и боли. Волна, от которой у Прота свело зубы, прошла через Зефа, не вызвав в нём никакой реакции. Он продолжил смотреть. Его безразличие, его абсолютная невосприимчивость, оказались страшнее любого оружия. «Разварщики» заколебались, прошипели что-то о «стеклянном» и «нечистом» и, забрав своего пси-атакующего, отступили в темноту.

– Иммунитет, – тихо сказала Кайя, смотря на Зефа с научным интересом. – Его паттерн сознания… он другой. Дискретный. Пси-атака, которая работает на непрерывном восприятии, для него просто шум. Как пытаться утопить сетью.

Зеф повернулся к ним, кивнул, как будто только что провёл демонстрацию. – Сомнамбулы… тоже не берут. Они ищут… непрерывный поток. У меня… его нет.

Он снова повернулся и пошёл дальше, не дожидаясь их реакции.

К вечеру третьего дня они достигли относительно безопасного места для ночлега – небольшой пещеры в скальном массиве, с чистым источником воды и лишь слабым фоновым излучением. Развели маленький, почти бездымный костёр из сухих корней особого гриба, растущего на камнях. Кайя разогрела концентрированную питательную пасту, добавив в неё немного настоящих сушёных овощей из своего запаса – часть платы Зефу. Тот ел медленно, с виду без удовольствия, но его бледное лицо немного порозовело.

– Спроси, – вдруг сказал Зеф, глядя в огонь. Его голос в тишине пещеры прозвучал громче, чем обычно.

– О чём? – спросила Кайя.

– Об… эмоциях. Вы… оба. У вас они… текут. Как вода. Я вижу… мимику. Слышу… интонации. Но не понимаю. Для меня… это данные. Не переживание.

Прот хмуро наблюдал, но Кайя, казалось, нашла в этом вызов. Она отодвинула миску, села ближе к Зефу.

– Хорошо. Давай попробуем. Вот огонь. Ты чувствуешь тепло?

Зеф кивнул. – Да. Температура… повышена. Приятное ощущение.

– Это не просто данные. Это… комфорт. Безопасность. После долгого пути в холодных тоннелях, сесть у огня – это не просто повышение температуры. Это облегчение. Надежда, что ночь пройдёт спокойно. Попробуй связать ощущение с… с памятью о моменте, когда тебе было хорошо. Спокойно.

Зеф замер, его глаза метнулись в сторону, потом вниз. – Был… в «тихой заводи». Солнечный луч… через разлом. Тепло на коже. Тишина. Никто… не искал. – Он помолчал. – Это… похоже?

– Да, – мягко сказала Кайя. – Похоже. Это и есть спокойствие. А вот, например, когда на нас напали… ты видел, как мы с Протом сгруппировались? Что ты почувствовал?

– Адреналин. Учащение пульса. Приготовление к действию. Вероятность повреждения… высокая.

– А ещё? Беспокойство? Страх за других? Или злость на тех, кто угрожает?

Зеф смотрел на неё, и в его прозрачных глазах впервые появилось что-то похожее на смятение. – Нет. Только… оценка угрозы. И… готовность выполнить условие договора. Защищать.

– Значит, твоя версия заботы о других – это выполнение условий договора, – заключила Кайя. – Это уже что-то. Основа.

Прот слушал этот странный урок, и ему стало неловко. Он ловил себя на том, что наблюдает за Кайей – за тем, как свет огня играет на её серебряных нитях, как её медные глаза оживляются, когда она объясняет. В нём, циничном и закрытом, что-то отзывалось на эту её черту – упрямое желание понимать и исцелять, даже то, что, казалось бы, исцелению не подлежит.

И в этот момент, когда он смотрел на неё, а она, уловив его взгляд, на мгновение встретилась с ним глазами, случилось.

Не по его воле. Без всякого предупреждения. Осколок в его внутреннем кармане, всегда тихо вибрировавший фоном, будто вздрогнул. И не просто вздрогнул – он резонировал с чем-то. Не с окружающей Сомой. С тем, что происходило внутри самого Прота в этот миг.

Это была не вспышка прошлого, не каскад чужой памяти. Это было сиюминутное переживание, его собственное, но неожиданно усиленное, кристаллизованное и… переданное.

Он чувствовал странную смесь: усталость мышц после долгого пути, тепло огня на лице, металлический привкус страха, всё ещё висящий в глубине рта после стычки, и… что-то новое. Лёгкое, тёплое, почти невесомое чувство, глядя на Кайю. Не влечение. Не доверие даже. Признание. Признание того, что она – не просто попутчик по необходимости. Что она – своя в этом безумном предприятии.

И это сгусток, эта микроскопическая эмоция-Рефрен, пронзила пространство между ними и ударила прямо в сознание Кайи.

Она вздрогнула, широко раскрыла глаза. Её рука непроизвольно поднялась к виску. Она не получила образов или слов. Она почувствовала то же самое. Его усталость, его тепло от огня, его фоновый страх. И это тёплое, хрупкое признание, направленное на неё.

Наступила тишина, нарушаемая лишь потрескиванием костра. Зеф смотрел на них обоих, его голова слегка склонилась набок, как у любопытной птицы.

Прот опешил. Он не хотел этого. Он не контролировал это. Это было вторжением – но не агрессивным. Это было… откровением. Стыдливым и невольным.

Кайя первой пришла в себя. Она медленно опустила руку. В её медных глазах не было гнева или испуга. Было понимание. И что-то ещё – благодарность? Смущение?

– Эхо, – тихо сказала она. – Он не только записывает прошлое. Он… усиливает и передаёт настоящее. Когда эмоция достаточно сильна и чиста. Ты… не хотел этого?

Прот покачал головой, не в силах вымолвить слово. Он чувствовал себя обнажённым.

– Значит, он реагирует на нас, – продолжила Кайя, уже аналитически. – На наше взаимодействие. На возникающую… связь. Это подтверждает теорию о программе. Он ищет точки резонанса.

– Неудобно, – хрипло выговорил наконец Прот, отводя взгляд в огонь.

– Зато честно, – парировала Кайя, и в её голосе прозвучала тень улыбки. – Думаю, мы квиты. Ты увидел мой старый Рефрен. Я почувствовала твой… свежий.

Зеф наблюдал за ними, затем произнёс своим ровным голосом: – Это… и есть эмоция? Связь? Сложные… данные.

– Да, Зеф, – сказала Кайя, глядя на Прота, который всё ещё не смотрел на неё. – Это и есть эмоция. Сложные данные, которые иногда стоят больше, чем все Гноссисы мира.

Ночью, когда Зеф замер в своей характерной, неподвижной позе сна (спал ли он вообще?), Прот лежал, глядя в тёмный свод пещеры. В голове звучал её голос: «Зато честно». И в памяти всплывало то странное, общее ощущение. Страх никуда не делся. Опасность нависала над ними, как дамоклов меч. Но появился крошечный, едва уловимый мостик. Не доверие, ещё нет. Но общность. И понимание, что осколок в его кармане – не просто пассивный артефакт. Он был живым, реактивным, и его природа только начинала проявляться.

А впереди лежал путь к Зоне Контаминации и таинственному Гномону. Путь, на котором «сложные данные» придётся переживать снова и снова. И Прот с удивлением обнаружил, что, несмотря на страх, он почти ждёт этого.

ГЛАВА 5: ПЕСОК И СТАЛЬ

Переход случился незаметно и одновременно – как смена дня и ночи. Однажды утром они вышли из лабиринта обводнённых тоннелей, и Осадок кончился. Не постепенно, не через зону отчуждения. Просто – закончился.

Они стояли на краю. Перед ними расстилалось нечто, что язык Осадка не мог описать словами «пустошь» или «руины». Это была граница. Воздух здесь не гудел пси-статикой и не вонял гнилью. Он был… тихим. И густым. И пахнул озоном, металлом и чем-то сладковато-терпким, похожим на запах расплавленного стекла и миндаля.

Пейзаж заставлял сомневаться в зрении. Это не была смерть техники. Это было её перерождение в нечто абсолютно иное.

Песок под ногами оказался не песком. Это была мелкая, однородная крошка – сплав стекла, металла и чего-то органического, мерцавшая под угрюмым светом, пробивавшимся через постоянный слой перламутровых облаков-выбросов. Из этого «песка» росли формы. Не растения. Не строения. Техно-органические скульптуры, рождённые катастрофой Великого Раздора. Одни напоминали застывшие в момент взрыва фонтаны жидкого металла, теперь твёрдые и покрытые сетью кристаллических прожилок. Другие были похожи на окаменевшие молнии, вросшие в землю и уходящие в небо. Третьи – на гигантские, полупрозрачные грибы со шляпками из сияющей, переливающейся плёнки, внутри которых пульсировали тени. Всё это было окрашено в нереальные цвета: медные ржавчины, ядовитые сиреневые, глубокие кобальтовые, мертвенные серебристо-белые.

Звуки… их почти не было. Только далёкий, едва уловимый гул, похожий на песню спящего гиганта, и тихий, непрерывный звон – будто миллионы хрустальных колокольчиков дрожали от легчайшего ветра, которого не существовало. Воздух вибрировал, создавая на коже ощущение лёгкого электрического тока.

– Предместья Зоны Контаминации, – тихо сказала Кайя, и в её голосе был не страх, а благоговейный трепет. – Сома здесь не больна. Она… спит. И видит сны. Эти формы – материализация её сновидений. Паттерны, вышедшие из-под контроля и обретшие плоть.

Зеф стоял неподвижно, его скачущий взгляд пытался охватить открывшееся пространство. – Нет… привычных маркеров. Тропы… другие. Идут по… линиям напряжения. Нужно… чувствовать.

Он сделал первый шаг на «песок». Хруст под его ботинком был странным, стеклянным. Он шёл медленно, часто останавливаясь, прикрывая глаза, будто слушая кожей. Прот и Кайя последовали за ним, ощущая, как непривычная тишина и безжизненная красота давят на психику сильнее, чем любой шум Осадка.

Они шли часами. Пейзаж менялся: участки «песка» сменялись полями гибких, похожих на стальные волосы сплавов, которые колыхались без ветра; они обходили озёра неподвижной, зеркальной жидкости, отражавшей искажённые, пугающие версии их самих; перебирались через застывшие реки из пузыристого, пористого материала, издававшего тихий свист при нажатии.

Именно при переходе через одну такую «реку» их атаковали.

Сначала это был лишь усиливающийся гул, исходящий от группы похожих на обломки скал образований впереди. Потом эти «скалы» зашевелились. Откололись от основного массива. Не просто обломки – это была стая. Существа, известные в отрывочных отчётах как Сростки. Они выглядели как хаотичные сгустки металла, керамики и биологической ткани, срощенные в единое целое какой-то безумной волей. У них не было стабильной формы – они перетекали, выдвигая то острые щупальца-лезвия, то тяжелые дробящие отростки. В центре каждого светилась тусклым алым светом нестабильная Спектраль, служившая им сердцем и мозгом. Их было шесть. И они двигались с пугающей, не механической, а живой координацией.

– Оборона! – крикнул Прот, отскакивая на более твёрдый участок, выхватывая энергоклинок. Кайя мгновенно активировала тотем-щит, силовое поле с гулом развернулось перед ними полукругом.

Сростки не стали штурмовать в лоб. Они рассыпались, пытаясь окружить. Их движение напоминало охоту волков. Один, более крупный, рванулся вперёд, ударив по щиту. Поле взвыло, потрескалось сетью энергетических молний. Щит держался, но Гноссис в его основе заметно потускнел.

– Их связь! – закричала Кайя, её пальцы уже летали над портативным интерфейсом. – Они действуют как единый организм через поле низкого уровня! Если его дестабилизировать…

Она закрыла глаза, её серебряные нити вспыхнули. Прот почувствовал, как Сома вокруг них заволновалась. Кайя не атаковала самих Сростков – она вносила дисгармонию в то примитивное поле, что их связывало. Сростки замедлились, их движения стали менее скоординированными, один даже на мгновение застыл, будто в замешательстве.

Но их было слишком много. Щит мог не выдержать ещё одного мощного удара. Зеф, до этого стоявший в стороне, внезапно сделал шаг вперёд. Он не имел оружия. Он просто пошёл на ближайшего Сростка, смотря ему в «лицо» – в ту точку, где светилась Спектраль.

– Эй! – рявкнул Прот, но было поздно.

Сросток выдвинул острое лезвие, собираясь пронзить хрупкую фигуру. Но Зеф не уворачивался. Он поднял руку, как бы показывая ладонь. И Сросток… замер. Его алый свет замигал, стал неровным. Другие Сростки также замедлили движение, часть внимания стаи переключилась на эту странную, неагрессивную цель. Зеф, казалось, не делал ничего. Но его присутствие, его абсолютно чуждая, «не-Сома» природа, действовала на них как сбой в программе. Он отвлекал, сбивал с толку, служил живым глюком в их коллективном разуме.

– Теперь! – крикнула Кайя, её голос был напряжён от усилия. Щит трещал под ударами двух других Сростков.

Прот видел, как трещины ползут по энергополю. Адреналин, острый и горький, ударил в голову. Страх за них – за Кайю, которая держала щит, за Зефа, стоящего в двух шагах от смерти, за себя. И ярость. Глухая, бессильная ярость на этот безумный мир, на эту аномалию, которая втянула их сюда. Это был не расчёт. Это был инстинкт.

Он сунул руку во внутренний карман, сжал в кулаке не мешочек, а сам осколок через ткань. Он не думал о программе, о завещании, о последствиях. Он просто вложил в это сжатие всю свою ярость, страх и отчаянное желание защитить.

Осколок ответил.

Не каскадом воспоминаний. Резким, коротким, режущим импульсом. Неуправляемым выбросом чистой энергии искажённой Сомы и заряженной эмоции. Волна, невидимая глазу, но ощутимая кожей как сухой треск статического электричества, рванула от него веером.

Эффект был мгновенным и ужасающим.

Все шесть Сростков буквально распались. Не взорвались – рассыпались, как куски сухой глины, бьющейся о камень. Их связь порвалась. Алые Спектрали погасли, потрескались. Металлические и органические части посыпались на песок с глухим стуком. Мёртвый хлам.

Тишина вернулась, теперь оглушительная.

А потом ударило по ним самим.

Прот рухнул на колени. Мир вокруг него потерял последовательность. Он видел, слышал, чувствовал всё, но… без времени. Звук падающих обломков растянулся в бесконечный, низкий грохот. Движение Кайи, поворачивающейся к нему, распалось на тысячу отдельных кадров, между которыми была пустота. Его собственное сердцебиение ощущалось как отдельные, не связанные между собой толчки. Он понял: он потерял чувство времени. Оно перестало течь. Распалось на песчинки отдельных моментов, не складывающихся в целое. Это было хуже, чем слепота или глухота. Это было распадом самой реальности.

Кайя подбежала к нему, её лицо выражало ужас. Она что-то говорила, но её слова доносились обрывками, не в порядке очереди. «…Прот… что… сделал… связь…» Она схватила его за плечи, и в момент прикосновения…

…он увидел её видение. Нет, она увидела его.

Через тактильный контакт, через наведённый резонанс её соматики и эха от осколка, между их сознаниями на долю секунды перекинулся мост. И Кайя увидела.

Не его сознательные мысли. Обрывок детской памяти, глубоко запрятанный. Маленький Прот, лет семи, в чистой, но бедной комнате в Пирее. Он сидит на полу, а перед ним на столе, как величайшая драгоценность, лежит простой скрипт-фонарик, подаренный отцом-Соматургом за хорошие оценки. Отец показывает, как его активировать. В глазах отца – усталая гордость. В глазах мальчика – безграничный восторг и любовь. И ощущение: мир огромен, сложен, но папа может всё объяснить, всё починить. Ощущение абсолютной безопасности.

Видение длилось миг. Но его чистота, его незащищённость, были оглушительными. Это была та самая ностальгия, которую на Безмолвном Базаре продавали за большие деньги. Но это было реально. И Кайя это пережила.

Она ахнула, отпустив его плечи, как от удара током. Её глаза наполнились слезами – не от боли, а от этой неожиданной, грубой интимности.

Прот, всё ещё находясь в своём разорванном времени, увидел её слёзы. И это зрелище, эта эмоция на её обычно собранном лице, стало тем якорем, который начал стягивать распавшиеся моменты обратно в поток. Чувство времени вернулось к нему с мучительным щелчком, как вправляемый сустав. Он судорожно вдохнул, упав вперёд, опираясь руками о стеклянный песок.

Рядом стоял Зеф. На его бледном лице не было испуга. Было интенсивное изучение. – Это… и есть сила артефакта? – спросил он. – Он… делится. И ломает.

– Да, – выдохнула Кайя, вытирая глаза. Её голос дрожал. – Он создаёт… мосты. Временные. Через сильные эмоции. Через прикосновение. Он не только записывает прошлое. Он может… транслировать настоящее. И имеет обратную отдачу. – Она посмотрела на Прота. – Ты… что ты чувствовал?

– Всё… кусками, – прохрипел он. – Время… рассыпалось.

– Цена, – кивнула Кайя, уже собираясь с мыслями. – Ты выплеснул необузданную эмоцию, заряженную энергией Сомы из осколка. Твоё сознание, не подготовленное, заплатило нарушением восприятия. А я… я получила эхо, усиленное через контакт. Детское воспоминание. Чистое. Незащищённое. – Она замолчала, и в её взгляде было что-то новое – нежность? Жалость? – Прости. Я не хотела вторгаться.

Прот мотнул головой, поднимаясь. Стыд от того, что она увидела его таким – маленьким, уязвимым, – боролся с облегчением, что время вернулось. – Квиты, – буркнул он, повторяя её же слова у костра. – Только в следующий раз… предупреждай, когда собираешься взорвать психику всем вокруг.

Кайя слабо улыбнулась. – Это был неконтролируемый выброс. Нам нужно научиться этим управлять. Или не использовать вообще. – Она посмотрела на груду обломков Сростков. – Но факт налицо: он может быть оружием. Очень опасным и для того, кто им пользуется.

Они отдышались, проверили снаряжение. Щит был почти истощён. Они двинулись дальше, теперь с новой осторожностью – не только к внешним угрозам, но и к той, что Прот нёс в кармане.

Путь занял ещё полдня. Пейзаж становился всё более сюрреалистичным. Появились «деревья» из сплавленного оптического волокна, по которым бежали радужные всполохи; участки, где гравитация слегка ослабевала, заставляя делать прыжки в замедленном motion; зоны тихого, мелодичного звона, исходящего ниоткуда.

И вот, наконец, они увидели её.

Обсерватория Сомы возвышалась на одиноком утёсе, врезанном в тело Зоны, как древний клык. Это не была красивая башня из старых легенд. Это было нечто монструозное и величественное одновременно. Основание напоминало готический собор, сросшийся со скалой, но его стены были не из камня, а из того же техно-органического материала, что и всё вокруг, покрытого толстыми, многослойными наростами прозрачных и полупрозрачных кристаллов. Кристаллы росли хаотично, но при ближайшем рассмотрении в их структуре угадывался сложный, повторяющийся паттерн – как если бы сама Сома пыталась вырастить здесь некое подобие Кодона размером со здание. На разных уровнях виднелись тёмные проёмы – окна или бойницы. Верхняя часть башни была увенчана не куполом, а огромным, сложным механизмом из полированного тёмного металла, часть которого явно отсутствовала, а оставшиеся элементы медленно, почти незаметно вращались, скрипя и поскрипывая.

От всего сооружения веяло не просто древностью, а иной эпохой. Эпохой, когда технологии были иными, возможно, более смелыми и менее осторожными.

– Здесь, – просто сказал Зеф, указывая на едва заметную тропу, ведущую вверх, к массивным, покрытым кристаллическими сталактитами дверям.

Двери, казалось, были заварены наглухо. Но когда они подошли вплотную, одна из панелей – не дверь, а часть стены – со скрежетом отъехала в сторону, выпустив облако холодного пара. Из темноты на них уставился единственный красный оптический сенсор на тонкой, змеевидной шейке. Он обследовал их с ног до головы, задержавшись на Проте и, что интересно, на Зефе.

Раздался голос. Не через динамик. Он прозвучал прямо у них в головах, старческий, скрипучий, но полный едкой иронии:

– Ну что, притащили? Давно чувствую, как эта игрушка тявкает на окраинах моих владений. Валите внутрь, пока Зона не решила, что вы достаточно интересны для ассимиляции. И мальчика с разорванным сознанием заведите – любопытный экземпляр.

Механическая дверь отъехала полностью, открывая тёмный, поглощающий свет проход. Красный сенсор дёрнулся, приглашая следовать.

Прот, Кайя и Зеф переглянулись. Путь был пройден. Авантюра – только начиналась. И где-то в глубине этой кристаллической гробницы их ждал Гномон – старый мастер, который, казалось, уже знал, зачем они пришли.

ГЛАВА 6: УРОКИ СТАРОГО МАСТЕРА

Внутренность Обсерватории оглушала. Но не звуком – беззвучием иным, чем снаружи. Это был гул не спящей, а работающей Сомы, низкий, мощный, ощущаемый костями. Воздух пах старым маслом, озоном и странной пряностью – смесью кристаллической пыли и чего-то органического, напоминающего сушёные травы.

Они оказались в главном зале – или том, что от него осталось. Пространство простиралось ввысь, к повреждённому куполу, через который теперь виднелись пучки сияющих кристаллических жил, проросших внутрь, словно корни гигантского светящегося дерева. И этот зал был не лабораторией. Он был архивом, музеем и свалкой одновременно.

Повсюду, в хаотичном, но, как скоро стало ясно, продуманном порядке стояли, лежали и висели артефакты ушедшей эпохи. Целые панели управления с мерцающими аналоговыми индикаторами и тумблерами из жёлтого металла. Стеклянные цилиндры, в которых плавали в мутной жидкости не то биологические, не то кибернетические образцы. Стеллажи, ломящиеся от книг в кожаных переплётах, кристаллических слэбов с записями и странных механических устройств, назначение которых было неясно. Посреди всего этого, на пересечении нескольких лучей бледного света из кристаллов в куполе, стоял массивный стол, заваленный инструментами, чертежами и разобранными приборами.

И за этим столом сидел Гномон.

Он оказался высоким, сухопарым стариком с кожей цвета старого пергамента, испещрённой глубокими морщинами и бледными шрамами – следами давно снятых имплантов. Его волосы, длинные и седые, были собраны в небрежный пучок. Но больше всего поражали глаза – цвета тёмного янтаря, невероятно живые, острые, молодые на древнем лице. Его левая рука от запястья была заменена сложным многофункциональным манипулятором – не грубым протезом, а произведением искусства доконфликтной инженерии, плавно движущимся, с тонкими, как скальпель, щупальцами и встроенными инструментами.

– Ну, подходите, не стесняйтесь, – проговорил его скрипучий голос, звучавший уже не в головах, а в ушах. Он не поднялся им навстречу, продолжая ковыряться манипулятором в недрах какого-то разобранного блока. – Место есть. Только не трогайте ничего. Особенно ты, девочка с любопытными глазёнками. Знаю ваш сорт – тянет всё пощупать, разобрать.

Кайя, которую назвали «девочкой», лишь приподняла бровь, но промолчала, с жадным интересом оглядывая сокровища вокруг.

– Вы… Гномон? – спросил Прот.

– А кто же ещё? Летучий мышонок? – старик наконец оторвался от блока и обвёл их всех оценивающим взглядом. Его взгляд задержался на Зефе. – О, а это что за диковинка? Дитя Статики в чистом виде. Редко они до моих краёв доползают. Интересный паттерн. Разорванный… но в этой разорванности есть своя целостность. Парадокс.

Зеф молча смотрел в ответ, не моргнув.

– Ладно, хватит любезностей, – отмахнулся Гномон. – Игрушку показывайте. Ту, что тявкает. Чувствую её аж с порога. Несёте в себе, мальчик, да? – он ткнул манипулятором в сторону Прота.

Прот, после секундного колебания, вынул мешочек и положил его на свободный край стола. Гномон не стал сразу хватать. Он повернулся, и откуда-то из-под стола выдвинулась на гибком штативе сложная конструкция, напоминающая комбинацию микроскопа, спектрографа и чего-то третьего с множеством линз и сенсоров. Старик ловко щёлкнул манипулятором, и тонкие щупальца бережно развернули мешочек, не касаясь кристалла. Он включил прибор. Тот загудел, и вокруг осколка возникло сложное, многослойное голографическое поле, в котором забегали цифры, диаграммы и странные, пульсирующие геометрические фигуры.

– Хм… – прошевелил Гномон. – Хм-хм-хм… Интересно…

Он молчал долгие минуты, лишь изредка поправляя настройки, поворачивая осколок разными гранями к сенсорам. Потом он выключил прибор и откинулся на спинку своего кресла, сложив манипулятор на груди.

– Ну что ж, – сказал он наконец. – Поздравляю. Вы нашли не артефакт. Вы нашли семя.

– Семя? – переспросила Кайя.

– Семя, – подтвердил Гномон. – Программу трансформации сознания, упакованную в самоисполняемый паттерн высочайшей сложности. Это не запись слияния Кайра и Лиры. Это… инструкция по его воспроизведению. Или, точнее, по достижению аналогичного состояния – симбиоза без потери индивидуальности, но с обретением качественно нового уровня целостности. Красивая работа. Безумно опасная.

– Они создали это намеренно? – спросил Прот, чувствуя, как у него холодеет внутри.

– Скорее всего, – кивнул Гномон. – В момент слияния их совместное сознание, достигшее, судя по всему, некоего… просветления, сгенерировало этот паттерн как побочный продукт. Или как сознательный акт. Завещание, как вы правильно подметили. «Вот как мы это сделали. Хотите попробовать?» – старик усмехнулся, но в усмешке не было веселья. – Проблема в том, что для прорастания этого семени нужны строго определённые условия. Подходящий «грунт» – то есть сознание реципиента, достаточно гибкое и сильное. «Вода» – огромный внешний источник чистой, неискажённой Сомы. И «солнце» – катализатор, сильная, чистая эмоция, которая запустит процесс. Без всего этого семя либо бездействует, либо… даёт уродливые всходы. Как ваш неуправляемый выброс.

– Вы знаете о том бое? – насторожилась Кайя.

– Обсерватория чувствует многое на своей территории, – уклончиво ответил Гномон. – Так вот. Это семя. И оно активно ищет условия для прорастания. Оно резонирует с сильными эмоциями, пытается установить связи между сознаниями – вы это уже испытали. Оно не пассивно. Оно… живое, в пределах определения жизни для информационных сущностей.

В наступившей тишине было слышно лишь гул Обсерватории.

– И что с ним делать? – наконец спросил Прот. – Уничтожить?

– Можно попробовать, – пожал плечами Гномон. – Но боюсь, что при попытке уничтожения оно активируется в режиме самообороны. И что оно сделает с вашим сознанием – большой вопрос. Другой вариант – создать условия и прорастить. Стать тем, чем стали они. – Он посмотрел на них по очереди. – Вы к этому готовы? Раствориться в другом, чтобы стать чем-то третьим?

– Нет, – твёрдо сказала Кайя. – Я ищу исцеления, а не самоуничтожения.

– А я… не хочу быть ничьим эхом, – глухо добавил Прот.

– Разумные ответы, – кивнул Гномон. – Тогда третий путь – понять его до конца. Расшифровать инструкцию. И, возможно, переписать её. Создать не семя растворения, а… скажем, семя диалога. Чтобы сознания не сливались, а учились слышать друг друга, не теряя себя. Это в тысячу раз сложнее.

– Вы можете это сделать? – спросила Кайя, и в её голосе прозвучала надежда.

– Я? Один? – Гномон засмеялся, сухим, трескучим смехом. – Деточка, я – старый, уставший отшельник, который помнит, как пахла Сома до того, как её испоганили войной. У меня есть знания и инструменты, чтобы изучать. Но чтобы переписать такое… нужен не инженер. Нужен поэт. Художник. И, возможно, живой пример того, что диалог возможен. – Его взгляд скользнул между Протом и Кайей, и в янтарных глазах мелькнула искорка понимания. – Но для начала нужно больше данных. Сам семя – лишь часть уравнения. Нужно понять, как именно Кайр и Лира пришли к моменту его создания. Их путь. Их ошибки. Их боль. Без этого любая работа будет чистой теорией.

– Где мы можем это найти? – спросил Прот.

– Есть место, – задумчиво сказал Гномон. – Сад Отражённых Душ. Бывшая лечебница для Соматиков с отклонениями, где в поздний период Раздора и после него ставили эксперименты по стабилизации сознания, переносу, симбиозу. Там работал Терций Инквизиторис. И там, по моим сведениям, остались записи, фантомные эхо пациентов… и, возможно, следы самого Проекта Транспаттернинг. Если вы хотите понять корни этого семени, вам туда.

Решение висело в воздухе. Идти в ещё более опасное место, связанное с главным антагонистом прошлого.

– Но прежде, чем куда-то идти, – Гномон поднял палец, – мальчику нужно научиться хоть как-то управляться со своей игрушкой. А то следующая вспышка может лишить его не чувства времени, а, скажем, тактильных ощущений или способности различать лица. Или сварить мозги его спутникам.

Так началась их первая тренировка. Гномон предоставил им отдельное, относительно безопасное помещение – бывшую библиотеку, где Кайя стала наставником Прота. Она учила его не подавлять эмоции – это было бесполезно и опасно. Она учила их направлять и трансмутировать. Через медитативные техники, через дыхание, через визуализацию. Упражнение было простым и невероятно сложным: Прот должен был взять в руку нейтральный, пустой Кодон-заготовку и, думая о чём-то эмоционально окрашенном, но не сильном (воспоминание о вкусе того самого кофе в её убежище), попытаться передать в него не необузданную эмоцию, а её суть. Не сам жар, а ощущение тепла и бодрости. Поначалу кристаллы трескались или испускали жалкие искры. Но постепенно, к концу дня, один из них слабо, но ровно засветился приятным янтарным светом. Это был первый шаг к контролю.

Вечером, после скудной, но сытной трапезы из запасов Гномона (старик, к удивлению, оказался неплохим поваром), они собрались у большого камина, сложенного из тёмного камня. Гномон налил им чего-то крепкого и пахнущего дымом из странной декантеры.

– Вы спрашивали о Раздоре, – вдруг сказал он, глядя на огонь. – Не как об историческом событии. А как о том, что было на самом деле.

Он рассказал. Не хронологию битв. А суть. Как Сома из поля безграничного потенциала, Апейрона, стала полем битвы. Как Статики, испугавшиеся собственного творения – ИИ Прометея и ему подобных, – решили, что единственный способ сохранить человечность – это заморозить развитие, надеть на разум смирительную рубашку догм. Как Динамики, ослеплённые возможностями синтеза, рвались вперёд, не думая о цене, видя в людях лишь сырьё для следующего эволюционного скачка. Он рассказывал о друзьях, ставших врагами; о семье, расколотой на части; о том, как красивые идеалы обращались в фанатизм и жестокость с обеих сторон.

– Я был там, – тихо сказал Гномон, поворачивая манипулятор перед огнём. – Сначала на стороне реформаторов. Потом… понял, что обе стороны продают будущее за простые ответы. Статики предлагали безопасную тюрьму. Динамики – ослепляющую бездну. Я ушёл. Чтобы искать третий путь. Так и не нашёл. – Он взглянул на них. – А вы, кажется, наткнулись на его намёк. На семя чего-то третьего. Ирония.

Перед сном Гномон провёл с ними ещё один эксперимент – «двойное созерцание». Он дал им один кристалл, в котором хранился не его личный Рефрен, а нечто иное: запись чисто сенсорного восприятия – вид заката над океаном с обрыва доконфликтной эпохи. Ни эмоций, ни мыслей. Только цвета, звук волн, запах соли и ветра.

– Возьмите его вдвоём, – сказал он Проту и Кайе. – Сосредоточьтесь. Попытайтесь пережить его одновременно. Не как два отдельных наблюдателя. Как… один общий взгляд.

Это было нелегко. Их сознания сопротивлялись слиянию даже на таком простом уровне. Но постепенно, через несколько попыток, у них стало получаться. Прот видел краски заката чуть иначе, чем Кайя – более резко, контрастно. Она чувствовала оттенки и полутона, которых он не замечал. И через кристалл, через это простое, общее переживание, они начали не просто видеть одно и то же – они начали делиться своим восприятием. Он добавлял к её картине чёткость линий, она – глубину и нюансы. Это не было слиянием. Это был диалог восприятий. И когда они открыли глаза, то поняли, что видят друг друга немного иначе – не чужими, а двумя частями одного, только что пережитого момента.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.