Николай Берг
Паштет. Плата за вход

Глава 1. Кафе

– Тебя просто убьют. Быстро и без затей. Мне просто очень сильно повезло несколько раз.

Сидевший за столиком в полутемном зальчике медлительный грузный парень задумчиво кивнул, отхлебнул из кружки, потом глянул на своего собеседника.

– Пиво тут неплохое, – признал он.

– Кормят тоже хорошо. Я сюда обедать хожу, – сказал собеседник. Потом спросил: – Значит, опять – ничего?

– Да. Черт его знает, может, там вообще уникально-индивидуальное явление. Типа только на тех, кто с именем Лёха. Или раз в сто лет. Или когда звезды совпадают. Хотя я проверял: со звездами ничего такого в тот день не было.

– Может, совсем просто: дуракам везет, – усмехнулся собеседник и обрадовался появлению официантки, тащившей два блюда со снедью. Запахло жареными колбасками.

– Не получается, Лёха, тебя за дурака считать.

Парень благодарно кивнул официантке – хрупкой темноволосой девушке, – подождал, пока она отойдет от стола, потом протянул приятелю конверт.

– Это что? – спросил тот.

– Твоя доля. Продал я твою дудку. Антикварная оказалась офигенно, пошла в коллекцию одному серьезному человеку. Давно такого счастья коллекционерского не видел.

Тот, которого звали Лёхой, немного удивился, глянул аккуратно в конверт и обрадованно вскинул брови. Количество купюр оказалось неожиданно большим.

– Я думал, ты эту винтовку с собой возьмешь.

– Сначала собирался, но потом решил – нет, не стоит.

– Ты, Паштет, прям как наш командир партизанского отряда, – усмехнулся Лёха.

– Так соображения те же, в общем, – заскромничал Павел по кличке Паштет.

– Ну да, ну да, не зря ж ты меня допрашивал прямо скрупулезно, до буквы, – признался Лёха, бывший в жизни совершенно обычным человеком.

Если не считать того, что каким-то образом после пьянки ухитрился влететь в самый что ни на есть 1941-й год со всеми тамошними прелестями первого года войны, отступления, плена и прочих увеселений, в которых сгинули миллионы людей, и тем же чудом вернуться оттуда целым и невредимым. Впрочем, об этом событии в его жизни знал только этот приятель – здоровяк Паша. Зато знал достаточно точно, выспросив буквально поминутно маршрут и события в том времени. И – что особенно удивило Лёху – загоревшийся попасть в то время. Уже дважды Паштет, с обычной для него основательностью собиравшийся и готовившийся к экспедиции, выезжал на место портирования, стараясь угадать по времени, но оба раза – неудачно. Лёха, удивляясь самому себе, стал всерьез болеть за приятеля, успокаивая себя мыслью, что есть и гораздо большие идиоты и мазохисты – например, болеющие за нашу футбольную сборную.

– Так я сначала думал явиться туда прям таким героем – уже присмотрел тут себе довольно аутентичную одежку – тоже старшинскую, только попроще – с пехотными петличками. Фуражка, сапоги, ремень… В общем, все как надо.

– Прямо орел, только без крыльев, – пробурчал ехидно жующий поджаристый кусочек колбасы Лёха.

Паштет не стал обижаться на подковырку, грустно улыбнулся. Хлебнул еще из кружки. Потом согласился:

– Было время одуматься. Черт его знает, как туда вывалишься и на кого нарвешься.

– Точно. И потом маршируй в колонне пленных, если сразу не пристрелят. Мне-то повезло, что я сразу на Семенова нарвался, а то через пару минут по той дорожке уже немецкий мотоциклист прошпарил. Не, в форме сразу лезть – не фонтан! Или уж надо с оружием сразу! С калашом!

– Опять не годится. Вывалюсь я с «калашом» посреди лагеря панцерманнов и давай ураганить на манер Рембо? Скромнее надо жить, не в кино мы. Притащить «калаш» и патроны для Гитлера – это хороший поворот в сюжете, а в реале – извини. Такой фикус, что даже думать неохота.

– Да невелика беда – фрицы свой «калаш» уже тогда сделали.

– С чего взял? – как от кислого, сморщился лицом Паштет.

– В телевизоре показывали. Да и до того читал что-то.

– Ты еще расскажи, что Калашников все идеи украл у Шмайссера и так далее, как это мудаки тупые сейчас делают, – Паштет хмуро уставился на собеседника, но тот воздержался от дальнейшей дурной пурги. Сменил тему.

– Решил, что оружие вообще брать не будешь? ППД, помнится, – хорошая машинка была. А можно бы и ППШ!

– Подумать надо. Можно взять с собой, конечно, что-то этакое…

– Еще нормальному попаданцу положено с собой взять ноутбук и кучу флешек, – хмыкнул Лёха. После своего приключения он неожиданно пристрастился к чтению книжек про попаданцев и читал их одну за одной – правда, каждую третью уже на десятой странице швырял в злости об стенку, а потом торжественно относил в мусоропровод, злорадно слушая, как она шуршит страницами в полете.

Паштет не стал рассказывать Лёхе, что вопрос оружия и одежды все это время был очень острым и тревожащим. Да и то сказать – не только эти виды снаряжения заставляли серьезно морщить мозги и ломать голову. В обыденной жизни Паша был достаточным разгильдяем, и дома у него (а он жил один) был развал и хаос, с точки зрения постороннего гостя. Сам Паштет в этом хаосе разбирался легко и удивлялся рассказам коллег о сложностях нахождения второго носка, чистой кастрюли и тому подобных бедах одиноких холостяков. На работе его, наоборот, считали дотошным и пунктуальным буквоедом. Как эти два начала уживались в нем – он и сам бы не объяснил, но – уживались.

Теперь хаотическая сторона характера просто заставляла ломануться в прошлое, раз есть такая возможность, а порядочная – всерьез подготовиться к такой уникальной экспедиции. И основная проблема была в том, что сам Паштет никак не мог самому себе внятно объяснить – а на фига ему рваться в 1941-й год? Ему гораздо легче было бы жить, если бы он четко понял, что его туда тянет. Даже и собираться было бы легче, без разброда и шатания. Но выразить свои хотения и найти причины такового не получалось никак. Это даже и злило. Кому другому объяснить было куда проще, а вот самому себе…

Когда Лёха спросил год тому назад: «Слушай, а зачем оно тебе надо?», Паша довольно ловко нашелся, вспомнив такую отмазку давних времен:

– Зачем люди лезут на Эверест? Да затем, что он есть!

Но это не прокатило. Приятель пожал плечами и заявил:

– Видел я фото оттуда, с этого твоего Эвереста. Заснеженная помойка с двумя сотнями незахороненных мерзлых трупов вдоль тропинки, только кислорода мало и холодно, как у якутов под Новый год. Тоже мне, интерес. Обычный выпендреж и охота потом хвост пушить и пыль в глаза пускать. Ты ж не пендрила и хвастать не будешь. Ну, и зачем?

Этот вопрос так и остался висеть. И это было печально, потому как собираться, имея внятную цель, было бы куда проще. Вот если бы Паша хотел облагодетельствовать человечество, – тогда он набрал бы с собой всякой электроники со схемами, планами и описаниями всяких великих открытий. И сразу бы явился к Сталину. Ну, как положено в почти всех книжках. Если б не убили по дороге. И если бы попал совсем не к Сталину. Или вот просто на этакое сафари дернуть, погеройствовать, поучить глупых предков, как оно по-настоящему воевать надо, тоже ясно: оружие, патроны бери и вперед! Но после службы в армии Паштет этой романтикой не пленялся, понимая, что особенно блеснуть ему будет нечем. Был соблазн выставить перед собой самообманку – один из прадедов Паштета пропал без вести ориентировочно там, куда влетел Лёха. Но когда сверил с картами, понял, что это «ориентировочно» выражается не меньше, чем в 400 километрах, преодолеть которые в условиях войны будет совсем не просто. А учитывая, что от прадеда остались только фамилия да инициалы, при том, что и фамилия простецкая, и распространенная широко – весь поиск приобретал достаточно нелепый вид.

Вот и ломал себе голову несостоявшийся попаданец, прикидывая каждый пустяк, который надо с собой утащить и завидуя тем, кто влетал в прошлое чуть ли не на танке, причем в составе взвода.

На горбу много не унесешь, потому каждый грамм требовал осмысленного подхода. В первый раз ожидать появления портала, который Лёха описал как неподвижно висящего в воздухе светлячка, только желто-оранжевого цвета, Паштет явился, будучи в нормальном туристическом снаряжении, захватив ноут и прочие электронные новинки типа айфона, а заодно прибрав и маузеровский карабин с патронами, оставленный на месте портала вернувшимся попаданцем. Но, видимо, отправив и вернув Лёху, портал свое на этот год отработал. А у Паши, караулившего свое невнятное счастье, было время подумать и прикинуть, что да как. Сейчас он без удовольствия вспоминал, как нелепо подготовился тогда – оставалось только порадоваться, что портал не раскрылся. Через неделю прихватило зубы, да так лихо, что и денег, и времени улетела масса. Хорош бы он был с таким развлечением, как бессонная от боли ночь! Мало не по стенкам ходил. Проверка ноута дала массу такого, что заставило бы самого краснеть, как только глянул чужими глазами на коллекцию фильмов и видеоклипов. И это еще порнухи не было вовсе, но и остальное – мрак с печалью, если показать человеку из прошлого века.

Пожалуй, именно тогда в голову Паше пришла простая, в общем-то, мысль, что готовиться к прошлому надо еще и постарательнее, чем к подъему на Эверест. (Коль скоро сам себе Паша не мог объяснить, на фига ему лезть на рожон в прошлое, взята была для успокоения та самая чеканная альпинистская фраза).

Пролечив зубы, понял, что здоровье – вообще важная штука, а на первую попытку он даже аптечки с собой не взял – так, несколько бинтиков. А ведь те же антибиотики в далеком 1941-м году были бы не то что на вес золота, а куда дороже. Потом оказалось: за что ни схватись – все впопыхах сделано было, как минимум – глупо и нерасчетливо. Оставалось только порадоваться, что не влетел башкой в портал как телок несмышленый. Хорош бы он там был с изящным охотничьим карабинчиком, но без спичек и топорика. Да так даже в поход не ходят!

Единственное, что извиняло – спешка и горячность. Но раз время есть, то за дело надо взяться как следует.

И Паштет начал готовиться.

Для начала составил план действий и список необходимого. Полез в интернет, стал копаться на форумах всяких выживальщиков, где в кучах дурной словесной шелухи и умничанья диванных экспертов попадались и разумные жемчужинки.

В куцем списке пока значилось не много:

1. Одежда.

2. Оружие.

3. Снаряжение.

4. Медикаменты.

5. Еда

Широкое поле для раздумий получалось. Такое широкое, что впору заработать расходящееся косоглазие. Или опустить руки и плюнуть, а в будущее заявиться в труселях и босиком – и будь, что будет. По здравом размышлении, труселя как вариант Павел все же отверг. Ни к чему такой эксгибиционизм нормальным людям. Да и Лёха уже этот вариант отработал. И его жалобные рассказы о лютом ночном холоде и свирепых комарах-вампирах совсем не способствовали желанию идти по его босым стопам. Надо туда являться все-таки одетым по сезону. А сезон военный, многие мужики – в форме. Дело знакомое, в армии Паша служил, да и кроме того одно время занимался реконструкторскими делами, потому формы того времени в целом представлял неплохо, хотя и удивило многообразие немецких нарядов. Даже в стоимости того или иного предмета Паштет был ориентирован и насобачился отличать новодел от подлинников. И собрать более-менее приличный комплект формы сейчас не проблема. Одеться-то можно и полковником, и генералом с полной грудью наград – не намного дороже по деньгам выйдет, но вот – надо ли?

Пришлось задуматься о простом, в общем-то, вопросе: стоит ли влетать в прошлое этаким гордым орлом-павлином? Не лучше ли – скромной пташечкой, чтобы не привлечь недоброго взгляда? Если портал вываливает именно в 41-й год, да на оккупированную территорию, то встречаться придется либо с окруженцами, либо уже с оккупантами, либо с полицаями. И перед кем там горделиво прохаживаться, сверкая орденами-репликами?

Нет, стоит быть скромнее. Потому для себя Паша решил одеться без вызывающей и вопиющей роскоши. Он остановил свой выбор на кожаных сапогах, сером ватнике, дерматиновой кепке, затрапезных рубахе-толстовке и портках ватных – рабочего свойства, из брезента. Повертелся перед зеркалом, затем еще раз глянул в инете подборки фотографий того времени – вполне аутентично получилось. Конечно, опытный спец из НКВД или гестапо, да и любой портной может к чему-нибудь придраться – типа, пуговки незнакомые и материал странный, но это уже не переделать. Просто надо постараться не иметь дел с гестапо, да и с НКВД по первости – тоже. Свитер взял домашний, грубой такой вязки. Носки подобрал попроще, портянок запас, а вот с бельем – не удержался и взял навороченное, с кевларовой подстежкой. Влетело дорого, но захотелось чуток себя обезопасить. По рассказам Лёхи, холодное оружие в то время было в ходу. Разумеется, от удара штыком такая футболка не спасет, но вот ножиком, глядишь, и не смогут порезать. С другой стороны, футболка тусклого черного цвета с длинным рукавом особого внимания привлечь не должна была, да и труселя весьма невыразительные.

Спохватившись, Паша прикупил такие же неброские перчатки из кожзама с тем же кевларом в подкладке. Вид пейзанина в перчатках не очень вписывался в облик того времени – не носили колхозники кожаных перчаток, – но на это Паша решил наплевать. Создание легенды требовало большего времени. С другой стороны, в ватнике мог быть и не обязательно колхозник, а вообще бывший граф. После добавки пары потертых кожаных ремней для ношения штанов и про запас тему одежки Паша посчитал, в общем, законченной.

С оружием все обстояло куда сложнее. В наличии имелся только хорошенький и изящный охотничий карабин. Вещь старинная, цены немалой. Действительно – охотничье оружие для князей и графьев.

С одной стороны, после революционного раскардача и гражданской войны могло быть всякое, и пейзанин с таким ружьем был бы возможен. В принципе. А вот если серьезно подходить к вопросу, то имевшиеся 36 уникальных патрончиков, выпущенных, судя по клеймам на донцах гильз, еще в XIX веке, отнюдь не воодушевляли на подвиги. Паша отлично понимал, что такое количество боезапаса годится только в коллекцию для тонкого ценителя, но никак не для человека, собирающегося с этим оружием свою жизнь защищать. Потому и тут стоило подумать об упрощении себе житья. Перебирая информацию по оружию того времени, Павел прикидывал не только аутентичность оружия, но и его доступность, и возможность добычи патронов, и – в том числе, – безопасность возни с этим оружием сейчас, в наше время. Очень не хотелось загреметь в лапы следственных органов только потому, что разжился стволом. Поди, доказывай следакам, что это ты не сейчас собираешься ураганить с ППШ или ТТ, а имеешь целью уйти в 1941-й год, который следственным органам никак не подвластен, да и не интересен. Не поверят ведь. Да и сам бы Паштет не поверил, кабы не казус с Лёхой.

Поэтому длинноствольные махины, типа СВТ или трехлинейной «мосинки», да и маузеровского карабина Паша отмел, как до того отмел все ручные пулеметы вместе взятые. Тяжело, заметно издаля, да и в драке с парой противников уже не развернешься без привычки к этим бандурам, а ее не было. Хотя был вариант приобретения за смешные деньги итальянского пулемета Бреда в неплохом состоянии. Но и сам пулемет являлся кошмаром оружейной мысли и инженерным ужасом, да и патронов к нему взять было неоткуда, разве что ввязываться в хитрые схемы переделок и релода. Но это дело было темное и опять же грозило неприятной статьей уголовного кодекса.

Дольше Паша прикидывал возможность явки на войну с пистолетом-пулеметом. Например, Дегтярева или Шпагина. Это было соблазнительно – получить по прибытии превосходство в огневой мощи. Плюсом было то, что в принципе достать такую машинку возможно, хотя и по кусачей цене. И даже перевести ее из состояния массогабаритного макета в боевой вид. Минусами были опять же проблемы этого времени – неходовые патроны, которых нужно было много, и полицейские дела. Так уж сложилось, что автоматическое оружие у задержанного для полиции было адским грехом, и условным сроком при попадании закону в лапы отделаться не получилось бы. Такой же точки зрения придерживались и таможенники, и погранцы, и безопасники, что сильно увеличивало риск вляпаться.

А портал, как ни крути, находился на территории соседней страны. И черт его знает, сколько туда мотаться придется, пока клюнет. В итоге антикварный винтарь Паша сумел продать одному солидному человеку – достаточно известному в узких кругах коллекционеру – за дикую сумму. Впрочем, для покупателя сумма была не слишком высока – Паштет старался не зарываться, цену не задирал. А себе после всех размышлений достал неофициально охотничью курковую двустволку, потрепанную, но бодрую и ухоженную. В придачу наследники помершего охотника дали допотопную приспособу для снаряжания патронов, пару горстей пыжей (из старого валенка, похоже), коробку капсюлей и початую пачку пороха. Нашлись и старорежимные тускло-желтые латунные гильзы. Прикинул Паштет, что даже немецкий патруль не будет сразу расстреливать на месте гражданского с сугубо штатским ружьецом. А обидеть из двух стволов картечью можно неплохо, если что.

Не меньше возни и раздумий вызвал и такой вроде простой предмет, как ножик. Что удивило Пашу, так это то, что разгильдяй Лёха отдал ему карабин с патронами без каких-либо условий, а вот «орочий кинжал», оказавшийся штатным для сотрудников имперской рабочей службы, категорически отказался не то чтоб отдать, но и продать тоже. Уперся, как осел. Паштету уже и самому стало интересно, и он азартно добавлял и добавлял предлагаемую кучу денег, но нет – попаданец отказался наотрез расставаться со своим ножиком.

Павел долго собирал информацию, долго прикидывал, что и как, рассматривая в инете фото звероубийственных кинжалов, тесаков и ножищ. И его очень поразил такой странный факт: холодное оружие, попившее самое большое количество крови в боях обеих мировых войн, было самым невзрачным на вид и простецким по исполнению. Спецы сходились на том, что советский нож разведчика и немецкий окопный, который таскали с собой фрицы из штурм-групп, были похожи друг на друга своей неказистостью, слабой эффектностью, но при том высочайшей эффективностью. В итоге по случаю удалось приобрести польский штурмовой ножик, сделанный по мотивам советского НР. Деревянная рукоятка, латунные заклепки, простенькое лезвие и жестяная гарда. В общем, внимания не привлекает совершенно, но острый, зараза, и в руке лежит удобно. Этакая собачка, которая не лает, а кусает безо всяких.

Последним в раздел «Оружие» Паша внес топорик – маленький, легкий и удобный. Лёха все уши прожужжал, рассказывая, как мечтали ребята все время о топоре в хозяйстве. Столько всякого можно было бы с его помощью сделать! Тот же лагерь укуюшить – две большие разницы, когда топор есть, и когда его нет. Тот же шалаш топором сварганить – минутное дело. А спать под открытым небом или все же в укрытии – это, опять же, очень различается. Ну, кто понимает, конечно.

Чувствуя себя чуточку Робинзоном и капельку путешественником-первопроходцем, сбор снаряжения Паштет начал с обычного «сидора», как назывался примитивный рюкзак. На дно вещмешка уложил кусок брезента, который был поболее плащ-палатки и мог быть использован очень по-всякому. Памятуя слова Лёхи, набрал с собой спичек побольше, благо такая валюта занимала мало места и стоила копейки. Кроме того, хоть сам и не курил, взял побольше табака. Про валюту тоже подумал и прикупил – удалось по дешевке – советские деньги того времени, засаленные и залапанные до безобразия, отчего и стоили недорого.

Еще думал прикупить золота, но не хватило духа – очень уж дорого выходило. Просто взял немного серебряных рублей с крестьянином и рабочим на аверсе. Попадалось ему в мемуарах, что вполне такие деньги ходили во время войны. Завершил вопрос финансов тем, что приготовил фляжку с медицинским спиртом-ректификатом. Уж что-что, а жидкая валюта всегда в цене. Только решил, что уже все продумал, как попалось внезапно в очередных мемуарах (а их перед заброской Паша читал рьяно, благо понаписали за последнее время много всякого полезного, прямо опрашивая еще живых ветеранов и записывая бытовые мелочи, ранее не считавшиеся интересными), как за карманные часы крестьянка дала харчей на группу окруженцев, и несколько дней они благодаря часикам прожили сыто. Тут же подхватился и купил пяток часов – пару командирских, наручных с подзаводом, и три тяжелые солидные стальные луковицы на цепочках. Говаривал Лёха, что только наглый немецкий грабеж пленных не дал воспользоваться часами умершего лейтенанта, а так именно на харчи менять и предполагалось.

Компас Паштет брать не стал, решив, что по солнцу и часам как-нибудь определит, где находится и куда на восток идти.

Деньги улетали со свистом, как в трубу, но тут уже дело такое: раз пошел самолет на взлет – не затормозить. А Павел был как самолет. Транспортный, большой и упрямый.

Медикаментов набрал сначала много. Потом одумался и ограничил аптечку розовым резиновым жгутом (решив, что тот по виду достаточно аутентичен советской медицине), несколькими бинтами, куском непромокаемой ткани, потому как начитался в свое время про пневмотораксы. Потом набрал таблеток с антибиотиками и противовоспалительным «Найзом». Впрочем, в области медицины Паша силен не был и потому решил еще проконсультироваться с толковыми людьми. Пока хватит.

А с едой решил поступить еще проще – взять сала, сухарей, соли с сахаром и колбасы с крупой. Например, рисовой. Маркировки на всем этом не было, хрен кто придерется. И не портится. А там уж и видно будет, что да как. Неделю самому прокормиться, а там, глядишь, с кем-нибудь встретиться доведется.

– Я еще подзанялся немецким языком. В школе еще учил. Теперь с немцами переписываюсь и по скайпу говорю. Приезжали тут ко мне, город показывал, – скромно признался приятелю Паштет.

– Это правильно. У нас парень, который языки знал, пару раз очень здорово всех выручил, – согласился без возражений Лёха.

– Думаю еще стрелковку подтянуть. Так-то только в армии стрелял несколько раз, но не очень чтоб мощно вышло.

– Тоже дело. Я себе вместо плеча синяк устроил, когда из винтовки первый раз бахнул, – напомнил Лёха.

Паштет кивнул. Он это помнил. И то, что в его лице появился у скромного Лёхи личный биограф, здорово нравилось бывшему попаданцу. Потому и сам в подготовке приятеля принял максимально посильное участие, даже денег предложил, но от купюр гордый Паша отказался.

– Еще хотел тебе сказать про пустячки всякие, – вспомнил Лёха.

– Какие? Ты же вроде все уже надиктовал.

– Знаешь, мне кажется, что тебе бы стоило научиться с лошадками работать. В смысле верхом там поездить, с упряжью разобраться. Я это к чему – и наши, и фрицы на лошадях только в путь. Будет досадно, если найдешь ездовую кобылу, а использовать будет никак. Я там несколько раз смотрел, как бурят с лошадками обращался…

– И завидовал? – усмехнулся Паша.

– Не, не завидовал. Зачем завидовать, если в группе лошадник есть. Это он меня уважал, – скромно сказал бывший герой партизанских войн.

– Ну да, перемотоцикл, помню… Я тоже, к слову, подучился на мотоцикле ездить, да и вообще всю эту архаичную механику руками пощупал. Реконструкторы «полуторку» чинили, вот я и встрял. Но там все просто: одна палка, три струна и кривой стартер. Значит, считаешь, и лошадендус изучить надо?

– Точно – не помешает. Это, знаешь, две большие разницы – на горбу все тянуть или на телеге ехать. Я вот еще прикидывал, что документами надо бы тебе обзавестись. На первый момент. Сейчас же чертова куча возможностей – и образцы в инете, и принтеры, и все что хочешь, хоть живые печати заказывай да штампуй всякое-разное. И ещё, Паштетон, как там у тебя с прививками? – отхлебнув из бокала, пригвоздил приятеля Лёха.

– А хрен его знает, какие-то в детстве делал, но я маленький был, не помню, вроде реакция Пирке и вот ещё в прошлом году от энцефалита, – неуверенно перечислил сотрапезник.

– Значит, так – про энцефалит забудь, нету там его ещё, это попозже нам американцы подкинули. А вот от бешенства и столбняка давай бегом – там повторные через год, можешь не успеть. И ещё надо пошариться, на каком-то сайте вроде встречалась мне «Прививочная карта попаданца» – короче, надо в поиск забить.

Тут Лёха уткнулся в кружку, пряча легкое смущение. Неожиданно для самого себя он поневоле втянулся в проводы своего приятеля и, хотя сам ни в коем разе не хотел повторить свой прыжок в прошлое, но неоднократно срывался и начинал готовиться, словно сам снова идет туда, в войну. И да, про прививки все прочитал совсем недавно и про документы. Мало того – видимо, мозг даже ночью думал про Паштета и портал, потому как то и дело снились Лёхе красочные и реалистичные сны именно на эту тему.

Как раз сегодня такой сон нагрянул к спящему. Словно портал у Лёхи в квартире почему-то и выглядит тонкой белесой полосочкой в воздухе. Хотя вроде как это и не совсем квартира, а одновременно и складское помещение для товара, только в нем зачем-то растут деревья между стеллажами с коробками. И минул всего месяц, а Лёхе кажется – целая вечность с тех пор, как Пашка лихо сиганул в приоткрывшуюся щель времени с криком: «Эхбля!», и почти каждый день бывший старшина ВВС приходит в урочный час к месту старта и с надеждой всматривается в сумрак леса и залежей картонных коробок, ожидая возвращения приятеля.

И вот, когда, простояв в безнадёге почти час, Лёха собрался уже уходить со склада на кухню своей квартиры, которая рядом – за стенкой, и чайник свистит уже, – раздался непонятный звук. И вдруг прямо из воздуха показался немыслимо прекрасный самодвижущийся аппарат. Это был цундап с коляской, на котором гордо восседал увешанный оружием Паштет! За спиной у него на заднем сидении, обхватив водителя за талию, сидела ослепительная красавица в каске с рожками, а в коляске – немецкая овчарка.

– Знакомся, Льоха, – это моя будущая жена, – величаво указал Паштет на девушку.

– Очень приятно, – застенчиво промямлил менеджер. – Я – Льоха.

– Ева, – представилась девушка. – Ева Браун.

– Adolf! – прогавкала овчарка. Немного помолчала, и добавила: – Heil! Heil! Гав!

– Ее зовут Блонди, – пояснил Паштет, – подарок от Бормана. Стырили вместе с мотоциклом и золотом партии. На всякий случай.

Лёха с уважением посмотрел на горделиво сидящую собаку.

– Я думал сначала только овчарку у Гитлера украсть, – смущенно сказал Паштет, – чтоб ему, суке, обидно сделать! И еще вдобавок хотел его морально унизить. Но так уж случайно вышло, что Ева невольно закрыла фюрера своим телом и забеременела. Пришлось и ее брать – не оставлять же на растерзание фашистам? А она мне за это рассказала, где Борман держит ключи от мотоцикла и свечу от второго цилиндра. А нычку Геринга с авиабензином в том гараже мы сами уже нашли, поэтому уже в 1943-м году половина авиации у них летать не сможет. В общем, полезная девчонка оказалась. Ну, а золото… я думал, в ящике патроны – все еще удивлялся, чего моцик так слабо в гору тянет и расход как не в себя.

– Вау! – сказал тут же Лёха и сам на себя рассердился.

– Это что, – возбужденно продолжил Паштет, тыкая пальцем в сиденье мотоцикла: – ты сюда, сюда посмотри!

– Сиденье как сиденье, – пожал плечами Лёха.

– Не-е-е-е, – замотал пальцем в воздухе Паштет, – это кожа со спины Гитлера!

Лёха только рот раскрыл.

– Понимаешь, он, оказывается, – рептилоид! И ежегодно, 20-го апреля, он сбрасывает старую шкурку и обрастает новой. Эта – лежала в запасе, наверное «Майн кампф» переплести хотел. Мы ее прихватили, когда пробивались с боем к гаражику через подсобные помещения «Аненербе», – там, в этих кладовках, чего только нету! Мы бы и летающую тарелку угнали, но у Блонди высотобоязнь, и ее укачивает. А в подлодку не полезли – у Евы клаустрафобия и токсикоз. Вот, пришлось так. Хорошо, что передумали на танке ехать, а то ее тошнит постоянно.

Тут Лёха задумался, как будет Паштет выезжать на мотоцикле из комнаты, и неожиданно для себя проснулся. Хотя минут пять еще тупо смотрел на дверь и на полном серьезе прикидывал, пролезет ли мотоцикл, если его положить боком, или все-таки придется люльку отвинчивать. Сейчас было немножко смешно и стыдно и за сон, и за раздумья о мотоцикле.

– Я прикидывал насчет документов, – сказал Паштет.

– И как?

– Хрень какая-то выходит. Красноармейцам вообще документов не полагалось, кроме двух бланков в смертном пенальчике, так они их или не носили, или не заполняли. Да и не хочу я туда красноармейцем являться. У гражданских паспорт был, но опять же не у всех, и стоит сейчас такой паспорт, как автомат.

– А заново сделать? – заинтересовался Лёха.

– Не из чего. Чего удивился? – Паштет отхлебнул пива. – Материалы сейчас не те совсем. Даже бумага по качеству совсем иная – та такая убогая, что сразу в глаза кидаться всем проверяющим будет. Единственно – справку какую написать или командировочное удостоверение. Хотя по военному времени, если не под немцем сидеть, так лучше вообще без документов. Перемудрить легко. Вон, Гиммлер сам себя наказал – ему бы в штатском, да без документов вообще, а он себе состряпал солдатскую книжку рядового войск СС. Был бы без документов – пропустили бы его амеры, там во взбаламученной и распотрошенной Германии всякий такой люд толпами болтался – и немцы-беженцы, и гастарбайтеры со всей Европы, и освобожденные ост-рабы из СССР – поди всех проверь. Их и не проверяли. А эсэсовцев как раз задерживали. И этого рядового задержали. Просто потому, что зольдатенбух СС у него был – и все. А он еще перепугался и сознался, кто да что. Тут все еще хуже – я себе даже легенду толком не придумал.

Лёха усмехнулся, отодвинул от себя пустую тарелку.

– Тебе лучше всего заделаться администратором театральным.

– Вот ты дал! – по-настоящему удивился Паштет.

– Я серьезно. Профессия совершенно публике не известна, опять же не слесарь и не колхозник, а белоручка-неумеха. С другой стороны – интеллигент-балабол, толку от тебя никакого, вроде как юродивый такой. Притом безобидный. И самое главное – об этой профессии многие в том времени читали и слышали, а вот что делать администратор должен – хрен кто знает! – безапелляционно заявил Лёха.

– Сроду бы не подумал… И, знаешь, не верится как-то, тем более, что все знают о такой специальности.

– Знают, знают. Причем знают, что такая есть, а вот в чем она заключается – это нет. Меня там удивляло, что у них частенько фразочки такие проскакивали. Оказалось, популярная там книжка была «12 стульев». Я ее перечитал между делом. Так там как раз был такой администратор, он еще работал как грузчик, сидел с каплями алмазного пота на лысине, раздавал контрамарки на спектакль. Так что публика не удивится. А тебе и полегче – претензий не будет за пулемет ложиться.

– Как ты рассказывал, там не шибко много пулеметов было, – заметил Паша.

– А я фигурально и образно. Понимаешь, ты вот считаешь, что тогда люди другие были. А на самом деле – они такие же, как мы. Все то же самое. И все различия – в речи немножко, в бытовых нюансах, в среде, так сказать, обитания. А вот глубинное – все то же самое. Черт, не знаю как это понятнее сказать…

– Прям разогнался тебе поверить…

– Ну, мне так показалось, – признался Лёха.

– Помнится, про женщину ту ты совсем иное говорил. Типа, таких днем с огнем не сыскать.

– Ну, всякое бывает… – засмущался бывший попаданец.

Помолчали. Приложились к кружкам. Задумались оба. Лёха – о той, оставшейся в деревне вдовушке, а Паша о своих бедах.

С женским полом у Паштета как-то не складывалось. И да – он был согласен, что самая серьезная диверсия против нашей страны была сделана тогда, когда родителям девчонок и самим девчонкам вложили в головы идиотскую мысль, что все они, неумехи глупые, – не что иное, как принцессы! И что мужчины им должны уже просто по факту того, что родились они женского полу. Избалованные, глупые, жадные и бестолковые, уверенные в том, что они осчастливили мир уже одним своим явлением. Тупые родители, балуя дочек, забывали такой пустяк, что у настоящих-то принцесс папы были королями, имели тысячи подданных и цельное государство под рукой, не говоря уже о всяких пустяках типа фамильных драгоценностей, дворцов и прочего разного. В том числе и идеальной родословной, чуть ли не от Адама. Да и сами принцессы при этом были должны много знать и уметь – начиная от нескольких языков, придворного этикета, геральдики и всякого прочего в том же духе, так еще их учили быть послушными женами и заботливыми мамами. Детишек-то у них было штук по 6–7 в среднем, рожать коронованных наследников было основной обязанностью настоящей принцессы.

И что самое смешное – они были обязаны выйти замуж за того, на кого укажут. Про любовь и собственный выбор вопрос даже не стоял. То есть еще и послушание было их добродетелью.

Нынешние же самозванки не умели ничего, кроме как требовать с мужчин деньги, машины, яхты и авто с шикарными шубами и прочими бриллиантами. Считалось при том, что взамен осчастливленный мужик получит дамскую писечку, что с лихвой покроет все его потери и убытки, но и с этим возникали проблемы, поэтому тупые и жадные бревна с писечками Паштета бесили люто. Чувствовать себя вечным должником и рабом какой-то высокомерной дурищи было не по нему.

И да – складывалась у него мысль, что все-таки тогда женщины и девушки и впрямь были другими, причем весьма изрядно. И целью у них было не насосать на «Лексус», а добиться чего-либо самим. Чем больше он готовился к переходу и чем больше читал про людей того времени, тем больше укреплялся в своей мысли. И только успевал удивляться, читая то про одну, то про другую героиню.

Вот только что поизучал биографию одной из девятнадцати известных женщин-танкисток и только головой от удивления крутил. Девчонка ухитрилась и летчицей стать еще до войны, и танк водила получше мужиков, и в бою отличилась не раз. И выходило, что становилась она такой невероятной фигурой, которая на фоне современных дурочек с селфи по сортирам выглядела уже мифологической величиной, типа настоящей сказочной валькирии.

Тут Паше в голову пришло, что та же Павлюченко[1], или Шанина[2], или сотни других девчонок-снайперш и были как раз настоящими валькириями, унося с поля боя в Хелльхейм сотни арийских воинов по-настоящему, в реале, а не в опере Вагнера.

Чем больше Паштет узнавал про старое время, тем сказочнее оно казалось, причем даже на фоне древних легенд. Вон, у немцев Вайнсбергские жены прославились, которым во время войны гвельфов с гибеллинами добрые враги – так и быть – разрешили выйти из обреченной на уничтожение крепости и вытащить на себе самое ценное для них, что смогут на себе унести. Бабы и вытащили – своих мужей, братьев и сыновей.

Разве гимнов не достойна
Та, что долю не кляня,
Мужа вынесет спокойно
Из смертельного огня?

У немцев эта умилительная и невероятная история вошла в предания, передаваемые из поколения в поколение.

А наши девчонки во время войны так из-под огня вытащили тысячи раненых мужиков, даже не родственников. Причем без всякого милосердного созерцания врагом, а наоборот – под огнем. Причем, в отличие от вайнсбергских, – с личным оружием раненых. Паштет по себе знал, как трудно волочь здоровенную чужую тушу, а уж тем более с тяжеленным вооружением – довелось на тренировке в армии хлебнуть, восчуял, когда полз с двумя автоматными ремнями в ладони и сползающей со спины тушкой расслабившегося сослуживца. Но все-таки полз, тупо и старательно, словно галапагосская черепаха на кладку яиц. И потом гордился тем, что треть сослуживцев с таким грузом ползти просто не смогли – гребли руками-ногами на одном месте. Как могли такое совершать куда более слабые девушки и женщины, – Паша понять не мог категорически.

И все это каким-то непонятным образом клубилось и смешивалось в сознании парня, создавая особую привлекательность того времени, куда он старательно собирался. Правда, немного смущало одно обстоятельство: побывавший там Лёха больше туда не хотел ни за какие коврижки. Хотя и старался помочь всерьез. То есть – вроде как и хотел? Понять мотивы приятеля Паше было так же непросто, как и свои собственные. Ну, не был он психологом, да и не стал бы раскрывать душу кому ни попадя, потому как был скрытным и стеснительным, что трудно было бы заподозрить в здоровенном мужчине. Хотя был один случай, который странным образом повлиял на мысли Павла.

Глава 2. Старичок (Маленькое путешествие на самолете в недавнее Паштетово прошлое)

Павел терпеть не мог летать самолетами. Боялся до тошноты. Но по работе командировки были основной составляющей, да и до Новосибирска, например, на трамвае не доедешь. Приходилось все время летать, и в моменты ожидания, взлета, болтания в воздухе и посадки было на душе так мерзко, что передать трудно. К тому же Паштету и стыдно было в этом признаваться, ему эта боязнь казалась чем-то недостойным мужчины. Ну, был у него своего рода кодекс мужиковский, по которому он сверял свои поступки и деяния, стараясь не вываливаться за рамки. И то ли рамки тесные получались, то ли он сам не соответствовал требованиям, но как-то все не складывалось. И настроение мерзостнее становилось, и самочувствие хромало, и болеть стал чаще.

Когда на развлекательном портале попалось описание мужской депрессии – даже не удивился, обнаружив у себя практически все указанные признаки. И на работе не ладилось, проблемы не решались, а копились, но почему-то вместо того, чтобы решительно с ними разобраться (что Паштет умело делал совсем недавно, и за что его любило руководство, называя ласкательно «нашим гусеничным танком»), получалась какая-то неэффективная мышиная возня и утопание в несущественных мелочах.

Дома бутылки от пива стали скапливаться в удвоенных, а то и утроенных количествах; раньше звенящие пакеты с ними Павел выносил по понедельникам, а теперь приходилось делать это куда чаще, иначе входить в квартиру приходилось по узкой тропке. Зато в качалку ходить практически перестал – стало лениво потеть с железом. Бесился из-за каждого пустяка и пару раз неожиданно для себя влезал в дурацкие драки, вспыхивавшие на ровном месте. В общем, все как расписано. Был бы Павел американцем – он бы живо пошел к своему психотерапевту, тот бы прописал кучу антидепрессантов, и Паша, лопая их горстями за обе щеки, так, чтоб за ушами трещало, быстро бы отупел и заовощел, после чего его такие высокие материи уже перестали бы волновать.

Но на свое счастье Паша американцем не был и потому продолжал воевать с раздраем в своей душе как умел, в одиночку.

В очередной воздушном рейсе, когда он сидел, напряженно вцепившись пальцами в поручни кресла, сидевший по соседству аккуратный старичок поглядел на него умными глазами и негромко заговорил странное:

– Иду как-то с домашними по Московскому проспекту и почему-то отстал от своих – то ли загляделся на кого-то, то ли в витрину засмотрелся. Надо догнать, решил срезать. Сам себе удивляюсь: Московский прямой как стрела, но, тем не менее, я поспешил в проулок. Идет в одном со мной направлении много мужчин – молодых, крепких. Одного зацепил по ноге, поворачивается, ругаться начал. Негр оказался, несколько рядом – тоже негры. Тот, кого я зацепил, полез драться; я его, в общем, заблокировал, он рыпается, а я кричу остальным мужикам: «Помогите, негр драться лезет!», но от нелепости ситуации получается несерьезным, этаким шутовским голосом.

Остальные рассмеялись, негра раздражительного от меня оттащили, успокоили, идем дальше. Все эти парни по лесенке куда-то в здание заходят, кроме одного, который стоит и бурчит: «И зачем нам, офицерам, встреча с художником-авангардистом? Что он нам полезного расскажет?», а я ему кивнул и дальше – мои домашние ведь уже меня спохватились, ждут, волнуются, а я тут ерундой занимаюсь. За угол повернул – опять удивился. Шел-то по Московскому только что весной, а тут вдруг зима! И я босиком по снегу иду. И мысль первая – наверное, это сон. Но во сне не чувствуешь специфический запах, которым негры отличаются от белых, и ноги не мерзнут, и снег не скрипит, и стенка шершавая под ладонью не ощущается так реально.

И главное – во сне нет критического мышления, там все воспринимается спокойно, а тут меня все время смущает странность, которую я ощущаю. Я прекрасно понимаю, что Московский проспект – прямой, и срезать не получится никак. И что зима после весны не бывает, хотя у нас в Питере, вообще-то, всякое случается, но тут – сугробы и лед на речке, на которую я вышел. То есть я понимаю, что нахожусь где-то, но не там, где привык. И здесь – Московский проспект тоже есть, но он идет дугой, что опять же странно. Посмотрел на речку – без набережной, и здорово все это напоминает район Ульянки – советские новостройки, спальный район, знаете ли. И ноги свои жалко – не привык я по снегу босиком бегать, неуютно как-то. Понятно, что до своих, которые меня на Московском проспекте ждут, отсюда только на метро добраться можно.

Смотрю, следом пара пожилая по узкой тропинке переваливается. Я у них и спрашиваю: «Как пройти в метро?» Мужик только глянул хмуро, а его спутница рукой показывает и объясняет, что за то здание свернуть, – там как раз будет метро, с седьмого этажа вход. Пошел по льду, а сам удивляюсь: с чего это вход в метро на седьмом этаже, это ж как потокам пассажиров добираться? Нет, определенно что-то все не так, ребята. Но лед под ногами холодный, мокрый, скользкий, ветер пронизывающий. Пока раздумывал, что это меня на метро заклинило, вижу вдалеке, в просвете между зданиями, шпиль Петропавловки. Хорошо узнаваемый, освещенный привычно прожекторами, но совершенно не на месте. Но я обрадовался, бегом туда, от ориентира-то такого я что угодно найду, я же еще из ума не выжил, город отлично знаю издавна. Я вам не мешаю своей болтовней?

– Нет, что вы, – деликатно ответил воспитанный Паша. Как ни странно, этот нелепый рассказ отвлек от тягостных мыслей и даже немного развеселил. Паштет решил, что сосед тоже боится летать, – очень часто страх заставляет людей болтать неумолчно, и Паше много чего приходилось выслушивать от случайных соседей. Иногда это напрягало, иногда злило, реже – развлекало и облегчало полет ему самому. Сейчас, скорее всего, получалось третье, потому Паша благосклонно покивал.

– Благодарю вас, – церемонно склонил голову с редкими седыми волосюшками старичок и продолжил сагу: – Поднялся по склону берега этой занюханной обледенелой речки – опять удивился. Никакой Петропавловки и в помине нету, вместо ночной зимы явный летний полдень, и опять место вроде бы знакомое – не то Приморский парк победы, не то ЦПКиО, только там в жаркий день ветерок с залива такой особенный – и теплый, и прохладный, и большой водой пахнет – не тиной, а именно водой свежей.

И от него листья деревьев шумят по-особенному, не как в лесу или парке без воды рядом. Но опять же – вроде и аллеи, и деревья, и газоны, но как-то иначе, чем привычно. Я еще больше запутался. Одна радость – теперь смотрю, не босой уже, а во вполне приличных туфлях. Прошел мимо проката гусеничных квадроциклов. Тоже вроде дизайн знакомый, вроде как узнаваемо, но гусеницы словно какие-то не такие – ни на что не похожи: ни на танковые, ни на тракторные, ни на резиновые снегоходные. Но меня-то мои родные ждут, и некогда мне зевакой зевачить. И опять я за свое – спрашиваю у первого же попавшегося…

– Как мне пройти в метро? – усмехнулся Паштет, неожиданно для самого себя включившись в разговор с незнакомым человеком.

– Совершенно верно. При этом сам себе удивляюсь – почему не такси или троллейбус, на худой конец? Он мне и отвечает: «А вон там остановка автобуса, как раз где плакат Сезанна, аккурат там стрелочка». Ничего я не понял, спросил другого. Он улыбается широко, а рот щербатый – двух передних зубов вразнобой не хватает и коронка дурно посаженная на соседнем, – и говорит весело, что тут пешком напрямик совсем рядом, с километр, не больше, он сам только что оттуда, Сереньку проведывал. Протягивает мне на прощание руку, пожимаю и опять удивляюсь – пальцы на ней не так вставлены, как должно, и большой растет снизу ладони. И возникает у меня странное ощущение, что привычный мне мир во всем его великолепии каким-то образом разобрали на мелкие составные детали, а потом сложили обратно, но не совсем удачно или скорее – непривычно.

Попрощались, пошел в указанном направлении. Парк кончился, сплошняком заводские корпуса пошли, причем с одной стороны – кирпичные, царской постройки, но с другой – словно новенькие, чистенькие и что особенно удивляло – работающие. Тут уже не километром пахнет. Пробираюсь и пробираюсь, и – совершенно без перехода – поздний вечер, явная осень, дождик моросящий. Да что такое со мной? Посмотрел на свое отражение в темной витрине. В отражении – я, разве что похудел немного. Чувства растрепаны, все непонятно, хотя времени по ощущениям прошло совсем немного, но родные волнуются, выбираться как-то надо. Здесь-то уже четыре времени года сменились, хоть, опять же, как-то вперекосяк, не по правилам, словно тот, кто их меняет, не очень в курсе, как должно быть на самом деле.

Кафешка рядом, решил зайти, посидеть, собраться с мыслями. Захожу – вижу за столиком старых знакомых – Альберта и Ивана, учились в институте вместе, в стройотряды ездили. Они меня тоже узнали, махнули, садись, дескать, зовут к себе. Присел, удивляюсь: Альберт, крупный чиновник, монумент, всегда следящий за своим лицом – гримасничает, как актер Олейников, а Иван – такой яркий красавец всегда, а тут словно выцвел, поблек, смурной какой-то.

Я им: «Ребята, что тут происходит? Вы можете объяснить?» Альберт только сильнее гримасничать начал, а Иван тихо так: «Мы – нет. Вот она – объяснит», – и показывает глазами на официанточку – маленькую, складненькую, очень симпатичную, только бледненькую какую-то. Та услышала, подходит, достает свой блокнотик и говорит: «…состояние стабилизируется!» Я хочу переспросить, рот открыл – а только мычу. Очень неудобно, больно уж девушка хорошенькая…

Старичок немного помолчал. Паштет внимательно поглядывал на странного соседа. Вроде бы тот не выглядел ни сумасшедшим, ни обдолбаным. Впрочем, в плане знакомства с сумасшедшими у Павла была явная прореха в знаниях – как-то не попадались ему откровенные клиенты психиатров.

– Я это к чему веду. К тому, что вам опасаться нечего, вы долетите благополучно и будете живы и здоровы.

– Извините? – намекающе спросил Паштет.

– Просто я завалился там, на Московском. Из первой клинической смерти меня вытащили «скоростники». Потом было еще три – уже в отделении реанимации. Как видите – выжил. Но после этого у меня странная особенность появилась – я вижу по лицу человека, будет он жив в ближайшее время или с ним произойдет печальное. Сам понимаю, что звучит достаточно нелепо, но что есть, то есть.

– Маска смерти? – недоверчиво хмыкнул Паша.

– Можно сказать и так. Во всяком случае, осечек у меня пока не случалось. Сначала я успокаивал себя тем, что опытный врач интуитивно видит признаки болезни у собеседника и, в принципе, профессиональный опыт у меня достаточно большой, но это никак не объясняло случайных инцидентов, типа убийства в другом городе известного деятеля, соматически здорового полностью, да и виденного мной сугубо в телевизоре. Как вы понимаете, тут весь медицинский опыт бесполезен, пули – никак не болезнь.

– Отравление свинцом, – кивнул головой Паштет, полагая, что все-таки, может быть, тут есть психиатрия. С другой стороны, страх как-то обмяк, усох и стал почти незаметным. Впрочем, может быть это было результатом разговора, отвлекшего от самоедского нервничанья.

Странный собеседник усмехнулся.

– Вам стало легче? – спросил он. Паштет ненавидел общаться с незнакомыми людьми, но тут тон был примирительный – и да, проклятая аэрофобия разжала клешни, как ни странно.

– Пожалуй, – кивнул головой Паша, прислушиваясь к своим ощущениям.

– Болтовня в полете – отличное средство от страха. Особенно, если в этой болтовне есть капелька непонятного, но не слишком большая, чтобы не заставлять уж слишком сильно думать, – усмехнулся старичок.

– Я и не думал, что со стороны заметно, – пробурчал Паша.

– Бледность, вцепившиеся в подлокотники пальцы, одышка… Достаточно характерно. Интересно то, что в целом ряде фобий боязнь полета – самая молодая по возрасту и потому с ней справляться проще, чем с вколоченными издавна, – той же боязнью пауков или высоты, или боязнью пространств. Вы ведь не боитесь ездить в лифте? – спокойно глянул странный старичок.

Паштет кивнул, думая о том, что собеседник может быть и не в себе, а может и сам опасается летать, но, во всяком случае, говорит непротиворечиво и да – сидеть в этом кресле стало как-то удобнее.

– В итоге получается, что это банальная боязнь смерти, не более того. Просто ваши датчики сигнализируют вам о непонятностях – смене давления вокруг, слишком быстром перемещении вашего тела в пространстве, – это непривычно, а все непривычное пугает и настораживает. Сам же самолет, да и полет, в общем, ни при чем.

– То есть вы считаете, что смерти бояться не надо? – уточнил Павел у старичка.

Тот пожал плечами.

– Боятся всегда незнакомого, непривычного. У вас ведь есть интернет?

Паштет кивнул, усмехнувшись. Конечно, интернет у него есть.

– Так вы, наверное, видели сотни раз всякие видеозаписи номинантов на премию Дарвина? Когда любому нормальному человеку ясно с самого начала, что трюк кончится крайне плохо, но исполнители фортеля лезут к своему финалу совершенно бесстрашно? И что характерно – дохнут, так и не поняв, что с ними произошло. Такого добра на всех развлекательных порталах полно, да и самих таких порталов масса, так что должны были видеть, – уверенно сказал старичок.

– Конечно, видел, – согласился с очевидным Паштет. Уж чего-чего, а идиотов в мире мешком не перетаскать и сетью не переловить.

– Вот и получается, что страх смерти – он скорее у людей не инстинкт самосохранения, потому как с инстинктом бороться крайне сложно; он, как вы, молодые люди, любите говорить, прошит в матрицу, а чересчур развитое воображение. Нет воображения – нет страха смерти.

– Эко вы повернули. А вот после ваших четырех смертей – вы перестали ее бояться? – неожиданно для самого себя спросил Паштет.

Старичок вдруг задумался.

– Интересный вопрос, – признал он. Помолчали немного.

– Знаете, пожалуй, перестал. Нет, хочется в этом мире побыть подольше: семья, знаете ли, работа неплохая, вообще жить интересно, да. Но чтобы бояться, как раньше, пожалуй что – нет. Страшно умирать долго и болезненно, зная, что выздороветь невозможно и будет только по нарастающей все хуже и хуже, но это же не смерть, это боязнь долгой боли. И тут еще и тот момент, что мне кажется, я видел другие возможные миры, знаете ли, когда помирал раз за разом. Нет, как врач я прекрасно понимаю, что этому есть объяснения в виде аварийной работы мозга в терминальной стадии, бреда, сна и так далее. Но понимаете, сон сильно отличается от реальности, когда ты и видишь, и слышишь, и ощущаешь – и холод кожей, и дорогу под ногами, и ветерок. К тому же критичность полностью отсутствует во сне и бреде, а я все время понимал «странность». Потому скорее склонен считать, что попадал раз за разом в другое место. В конце концов, от моего мнения мир не перевернется, а других вариантов немного. Разве что рай с адом у некоторых религий, да перевоплощение в иную сущность, но в этом же мире, у других верующих. И то и другое имеет сильно много слабых мест, как говаривал один мой критически настроенный пациент.

Паштет подумал было, что старичок может оказаться сектантом очередным – их миссионеры любят, по общей привычке менеджмента, сначала усыпить внимание, вызвать симпатию, а потом впарить свой ненужный товар за бешеную цену. Насторожился чуток, но понял, что ошибся – старичок ровно ничего не собирался всучивать. Просто рассказал нечто, а там думай сам.

– Получается, что у вас – своя собственная вера, – сказал Паштет помиравшему четыре раза человеку.

– Почему нет? Во всяком случае, мне она годится больше всех прочих, и я не пытаюсь ее навязать кому либо, в разумении разжиться матблагами, как это делают многие и многие пастыри. На мой взгляд, некрасиво призывать к скромности, разъезжая на роскошных авто с взводом телохранителей. Это, как мне кажется, несколько портит веру во всемогущество представляемого бога. А так – только сейчас на планете поклоняются не одному десятку богов, и пока ни один из них не показал наглядно, что он велик и могуч, и его адепты – не мошенники и самозванцы с бредовыми мифами, а представители мощной, нечеловеческого уровня силы, – рассудительно заметил старичок.

Паша успокоился, видя, что ему не будут сейчас вжаривать необходимость признать величие очередного живого бога Кузи с немедленным пожертвованием рекомому Кузе всех своих имуществ, и потому доброжелательно спросил:

– А вот эти ваши знакомые – Альберт и Иван, если не ошибаюсь, – они сейчас как поживают?

– Альберт помер. За год до моей эскапады на Московском. А Иван поживает хорошо у себя в Кустанае. К слову, то, что в момент моего приключения он сам лежал в реанимационной палате, только усилило мое убеждение, что я не бредил.

– А он ничего такого не видал? – удивился услышанному Паштет.

– Я связывался потом с ним. Но у него был типовой набор: светящийся тоннель, грохот, неразличимые фигуры. Ничего похожего на мои впечатления. А сказать точно – то ли это тоннель в райские кущи, то ли результат обескровливания зрительного и слухового нерва, да и страдание всего мозга в целом – я не берусь. Потому скромно придерживаюсь своего мнения, считая его вполне годным, и никак не хуже бабизма, джайнизма или ведьмачества, не говоря уже о не поминаемых к ночи сайентологах.

Радио тем временем забурчало голосом командира корабля и оповестило о посадке.

Пристегнули ремни. Паштет с удивлением обнаружил, что дышать ему ничего не мешает. Старичок сидел рядом, тихо улыбался. Выходили из самолета вроде бы вместе, а потом сосед куда-то делся и, получая багаж и покидая аэропорт, Павел его больше не видел. Думал потом про рассказанное несколько раз, но бросил это дело. Больно уж оно все зыбко. Но летать стало полегче, да еще, когда Лёха вывалился из временного кармана, для Паши поверить в возможность этого оказалось проще.

Впрочем, вера – верой, но больше убедили реальные вещи из прошлого, которые балбес Лёха в настоящем хрен бы добыл, а морочить голову своему приятелю, как описывалось в некоторых читанных фантастических рассказах, где жулики старательно создавали имитацию работы машины времени для обувания лохов на бабки, для попаданца не было никакого финансового смысла.

Глава 3. Черные копатели

От развороченной лопатами земли шел тяжелый, сырой дух. Паштет изволохался в глине преизрядным образом и здорово замотался. Он уже несколько раз спрашивал у себя, на хрена ему это было нужно – ввязываться в экспедицию копарей-нелегалов и корячиться тут в глухоманной, богом забытой дыре?

И чем чаще такой вопрос приходил ему в голову, тем сложнее было найти ответ.

Вначале-то ему показалось интересным пообщаться с мужиками, которые очень недурно разбирались в маленьких бытовых нюансах того времени, куда вел портал. И почему-то показалось тогда, что может быть что-то окажется жизненно важным, и именно маленькая оплошность может в самый отчаянный момент угробить все дело, но поговорить было все некогда. А теперь, после того, как с просевшего блиндажа содрали слой земли и вывернули нафиг ушедшие глубоко вниз бревна наката, на разговор особо уже и сил не было.

– Горелый? – спросил сухощавый мужичок более полного напарника.

– Вроде – нет, – ответил тот, изучая подгнившие бревнища.

– Уже легче. Давай генератор ставить.

Паштета удивляло то, что оснащены столичные копари было солидно, да и машинки у обоих новых знакомых были недурные – хорошо упакованные внедорожники. Правда, про москвичей толковали, что они выезжают на раскопки во главе здоровенных бригад гастарбайтеров и тянут с собой экскаваторы и бульдозеры, но эти парни – или уже мужчины – обходились менее помпезными средствами. Несколько безлошадных компаньонов, взятых на борт экспедиции, в том числе и сам Паштет, обеспечивали достаточную мощь, чтобы вырыть старый блиндаж за выходные.

– Теперь за ночь помпа блин подсушит, утром можно будет вскрывать, – заметил неофициальный лидер группы – сухощавый, среднего роста мужичок неприметной внешности. Паштету его отрекомендовали как умелого и опытного эксперта по быту того времени приятели-реконструкторы. Второй «старшой» скорее был экспертом по оружию, хотя у сотрудников соответствующих органов никаких претензий к знатоку пока не возникало. Люди были опытные, чтили Уголовный кодекс. Ну, насколько это не входило в противоречие с поисковой деятельностью.

– Так говоришь, валлоны? – спросил Паштет.

– С какой стати? Валлоны – это юг. Тут – фламандцы. Правда, может нам и не очень повезет. Но вроде бы им как раз тут наваляли, а убирать за собой было некогда. Да и колхозников здесь к концу войны не осталось…

– Колхозники-то при чем? – удивился Паша.

Услышавшие его вопрос копари переглянулись. С усмешкой. Хорошо хоть, не все слышали – трое как раз возились у блиндажа, устанавливая поудобнее помпу. Генератор уже запустили, и компактный лагерь осветился электрическим светом. Окружавший полянку болотистый лес при искусственном освещении стал еще неуютнее, что на копателей никак не действовало, они тут себя чувствовали нормально. Расположились даже с некоторым уютом, пахнуло дымком от мангала. Лагерь развернули быстро, привычно. Ужинали в наступавшей темноте, причем большую часть трапезы отвели не шашлыкам, а наливке на клюкве.

– И все-таки насчет колхозников? – вопросил дотошный Паштет.

– Ну-э-э, после боев трупы стараются убрать. Если, конечно, есть кому, и есть на то время. Армейские команды не поспевали, причем ни наши, ни немцы, особенно если местность гнусная по природе своей, да еще и заминирована, например, да в придачу наколочено много, а еще пристреляно, или наоборот – быстро двигались, – рассудительно стал разъяснять археолог-любитель.

– А здесь как?

– Здесь им начистили морду, и фронт сдвинулся. Не до них всем было. Потому есть расчет на то, что падшие фламандцы тут так и лежат…

– Капелла, не грузи человека. Можно сказать проще. После немецкого прихода колхозники оставались, в основном, на бобах и на пепелище. Голые и босые. Ни одежды, ни обувки. Особенно после того, как гансы по приказам начальства валово всю теплую одежку у местных изымали, – перебил приятеля второй дока, Петрович.

– Ребята такие лапти находили, что любо-дорого, – заметил один из безлошадных.

– Даже кожаные, помнится, были. Из ремешков, – добавил другой.

– Короче, если хоронили местные, то не то что сапог да шинелей – вообще ничего не остается. Наши два приятеля так за вечер воронку разобрали с санитаркой, – явно колхозники стаскивали, – так на двадцать костяков – одна пуговка от подштанников. И все. Но там, правда, вроде как наши были. Если по пуговке судить.

– Мародерили, значит? – спросил Паша.

– Когда ты голый и босой, особо не задумаешься, и брезгливость мигом пройдет. А мертвым – им уже пофиг. Опять же хоронить – работа тяжелая, сил требует, времени, а деревенским и кроме того было чем заняться, манна небесная тут с неба не падает, не попотеешь – будешь с голода дохнуть.

– Странно, я много слышал, что черные копатели копают не за просто так, а тут двадцать скелетов доставать, – Паша удивился тому, что темным вечером пара окаянцев рылась в такой же вот грязной яме, собирая голые кости. Странные они, эти копатели.

– Ну-э-э, между нами, это они так сдуру – попался им в до того копаной помойке немецкий алюминиевый футлярчик с таблетками. Как раз пара колес оставалась. Они и слопали для эксперименту и для вживления в образ. Оказалось, что немецкий фармпродукт еще работает. Вот на них дух святой и накатил: работали, как очумелые, практически голыми руками и в темноте наощупь, потом пару дней сами себе удивлялись. Мне упаковки от первитина тоже попадались, но всегда пустые.

– Погоди, а немецкие медальоны? Они-то крестьянам на фига нужны? – удивился Паша.

– Цветмет. Если один – конечно, пустяк, а если много собрать – уже и денежки какие-никакие. Местные и сейчас еще этим в полный рост промышляют, столько всего ценного в металлолом сдали – ужас.

– Он же легкий! Это же сколько надо сдать?

– Копеечка к копеечке, глядишь – вот и бутылка есть! Птичка по зернышку клюет, а пьяная потом в сосиску. Бизнес – он и есть бизнес, а на металле многие живут – хоть в Аджимушкае, хоть в Рамушево, без разницы. Так в старое время воевали, что и посейчас металла хватает.

– А сами как, тоже балуетесь? – спросил Паша.

Копари переглянулись, кто-то заржал.

– По-всякому бывает. Сам суди, – танковый трак так в металлолом идет рублей за 30. А если его ребятам сдать, которые технику реставрируют, – глядишь, уже и рубликов 500 выскочит. И это я говорю про БТ-шный трак, а есть куда более дорогие. Есть и такие, которых вообще не найти уже. Вон, под Питером музей прорыва блокады есть, там подборка реставрированных танков. И стоит на экспозиции КВ–1С, собранный из двух грохнутых. И половины гусеницы у него нет. И хрен теперь найдешь. А то, что есть, – повезло, местные из болотины вытянуть не смогли из-под танков-то, а вот то, что поверх торчало, все в утиль стащили. И собрали в итоге из четырех гусениц – полторы. А если какой-то шмурдяк со жбонью – отчего ж не сдать. Тот же гильзач попадается кучами, или швеллера какие, или еще что нелепое.

– Выгодное дело? – заинтересовался Паша.

Копари откровенно заржали.

– Ты, видно, журнаглистов начитался, а? Типа про «мерседес» за каждый жетон? И вооружение всех банд копаным оружием?

– Ну, типа того… – смутился Паштет.

– Тогда Капелла своими «мерсами» весь район перегородил бы. У него одна из лучших коллекций жетонов немцев и их союзников. И знаешь, что странно, – она вся целиком стоит куда дешевле одного «мерса».

– Но ведь пишут же? – спросил Паштет.

– Мало ли что пишут. Бумага все терпит. Еще шашлыка будешь?

– Буду, здорово получился.

– Есть главный шашлычный секрет – надо покупать хорошее мясо, тогда его и готовкой не испортишь. Держи. О чем мы толковали?

– О жетонах и «мерседесах».

– А, точно. Не знаю, какой мудак этот миф придумал, но чушь получилась живучая. Покруче нее только «Хронокластерные аномалии».

Паштет вздрогнул от неожиданности.

– А что это такое? – спросил он. На короткое время даже подумалось, что эти гмохи-копатели потому и занимаются этим делом, что есть у них связь с прошлым временем напрямую.

– Для аномалий еще условия не те, – тягучим загробным голосом прогудел Капелла.

– А какие условия нужны?

– Во-первых, должно быть темно совсем. Во-вторых, должны ухать совы и филины… – скучным инженерским тоном перечисления задач технического условия простенькой работы принялся выговаривать Петрович.

– Волки должны выть! – дополнил один из безлошадных, жуя шашлык.

– Ветки в костре зловеще трещать и сыпать искрами, – добавил другой.

– И в-третьих, должна заканчиваться выпивка, что придаст окрас особой трагичности и безысходности, – закончил Петрович.

– Понял, – сказал Паштет, хотя на самом деле не понял.

– Так вот, про жетоны. Нет у немцев никакого интереса к опознаванию и перезахоронению своих родичей.

– Погоди, я не в теме, но сколько раз слыхал, что немцы очередное кладбище для погибших в ту войну соорудили, – сказал чистую правду Паштет.

– Ты не путай общественную шерсть с частной. Немецкая организация «Фольксбунд» перезахоранивает только официальные, имеющиеся у них в документах, войсковые кладбища. На это ей и деньги дают. А теперь прикинь, когда немцы делали свои войсковые кладбища со всей документацией? – спросил Капелла.

– Когда могли, – пожал плечами Паша.

– Ну-э-э, правильно. А могли они все эти условности соблюдать только в начале войны, пока наступали, ну-э-э, или на спокойных участках фронта. Тогда и гроб, и венки, и печальные товарищи с постными рожами фотографируются, и крест с каской, и салют, и капеллан с отходной. Теперь прикинь, что потери лютые, людей в окопах не хватает, потому гробовщик лупит из винтаря, а не досочки стругает, и то, если жив еще… А потом те, кто уцелел, драпают километров 200 на запад, бросая оружие, раненых и технику. У них будет время павших камарадов хоронить как положено?

– Вряд ли, – согласился Паштет.

– И получается, что падаль должны прихоранивать либо наши армейские, либо колхозники. А они документацию блюсти не будут, особенно колхозные. И получается, что у немцев есть официально захороненных порядка двух лимонов и куча неофициальных, которых им хоронить никак не получалось по причине усиленного драпа на Запад. А теперь главный вопрос: на хрена им с неофициальными возиться?

– Наши-то возятся. Родственников ищут.

– То наши. Немцам это даром не нужно. Потому как получается, что из кучи пропавших без вести вытанцовывается беда с выплатой пенсий родственничкам, с перезахоронением за госсчет, и опять же начнет выпадать куда как злая цифра потерь. Пока все сошлись на 4,5 миллионах, а получится больше раза в два, самое малое, если не больше. Так что государству это совсем ни к чему. Ну-э-э, опять же, и рядовым немцам до своих родственников дела нет, им все эти убытки внеплановые – как собаке пятая нога. И денег жалко, и чувства после разгрома у них притупились – слишком многие погибли. Ну-э-э, одним больше, одним меньше.

– Пару лет назад нашли засыпанный тоннель-убежище, мало не с ротой фрицев – с Первой еще. Причем точно известно, что за часть и рота, даже список есть. Делай генную экспертизу – и получай останки прадедушки. Так никто из родственничков и не почесался. Вот англичане и канадцы – те в похожем случае понабежали, – кивнул один из безлошадных.

– Англичане, – хмыкнул Петрович, – ты еще норвегов со шведами вспомни.

– Это да, у тех известно с точностью до метра, где кто погиб, – кивнул один из безлошадных.

– С такими потерями, как у них, – не мудрено, – хмыкнул Петрович повторно и весьма ехидно.

– С норгами – да. Их всего-то на войне было шиш да ни шиша. Но англичане-то повоевали?

– Мощно повоевали, нечего сказать. И сами же гордятся, что в «Битве за Англию» у них больше офицеров погибло, чем во всей Первой мировой. А та «Битва…» – фигня детская по сравнению даже с 41-м годом. Они умеют за чужими спинами отсиживаться. Но это мы отвлеклись. Так вот, когда потери невелики, и страна от войны не пострадала, – ну, как Швеция или там Англия, – то с потерями разобраться не так сложно. А когда потери лютые и страна в хлам – тут все гуще выходит. Ну, чтоб ясно было: англичане всего убитыми и пропавшими без вести потеряли за всю войну столько, сколько немцы – под Сталинградом. Потому им с потерями проще. На порядок меньше минимума, про разы не говорю.

Капелла покрутил головой с таким видом, с каким матерые седые ветераны вспоминают бурную молодость.

– Моя коллекция началась оттуда. Урожайные места, сейчас такого уже нет и не будет до нового завоза.

– Ты в Сталинграде копал? – удивился Паштет.

– Не, зачем? Я просто подумал немного, – тоном скромного гения ответил копарь.

– И что подумал? – уточнил вопрошающий, заметив, что остальная публика поскучнела, как обычно бывает, когда уважаемый ветеран рассказывает свою историю в стопятисотый раз тем, кто ее стопятьсот раз уже слышал.

– Пленных же из Сталинграда вывозили поездами. Там была ветка временная.

– Погоди, я видел пешие колонны много раз на фото и в кино.

– Так пешие – это пока шли в зоне сплошного уничтожения, та же немецкая артиллерия работала по целям до последнего. Потому желдорветки – они вне зоны действительного артогня были. Вот туда пешком. А оттуда – на поездах. Ну-э-э, я узнал, где была станция временная, в глубоком уже тылу, там и работал. Везут-то по спискам, по счету. На каждого пленного положен паек. Строгая отчетность. А пленные там были доходяги – сам, наверное, в курсе, что им официально выдавалось приказом Паулюса последние две недели по 50 грамм сухарной крошки. А неофициально – многие и этого не получали. Опять же, воды нет, холод собачий – обезвоженные, обмороженные, с дизентерией и туляремией. Короче говоря, умирающие лебеди. После первого перегона часть в вагонах дохла. Их сгружали на этом полустанке, паек выдавали оставшимся по счету, а выгруженных в степи прикапывали. Неглубоко, мерзлая степь – это что-то. А дальше наши пошли вперед, ветку эту похерили, шпалы и рельсы долой – и все. Остался скотомогильник на пустом месте. Ну-э-э, вот там я хорошо и поработал, – много всего было. А, забыл добавить – вшивые они были все поголовно, причем так, что на остатках одежды прям россыпи хитиновые были, – вздохнул Капелла.

– Эта дрянь вообще хорошо сохраняется. Ребята в Белоруссии недавно нашли пару сотен померзших наполеоновских гренадеров – так там то же самое, – добавил один из безлошадных.

– Странно, в Белоруссии же запрещено это вообще? – спросил его приятель.

– При строительстве нашли, потом уже археологией дорабатывали – так можно.

Немного помолчали. Приложились еще к клюквенной.

– В Белоруссии копать до Батьки было лихо. А сейчас – почти как в Германии, – грустно сказал самый молчаливый из компании.

– А что в Германии? – удивился Паштет.

– В Германии места боев официально приравнены к кладбищам. Копнул окопчик – тут же тебя полицаи за задницу. И штраф будет – мама, роди меня обратно! Я там чудом не влетел – хорошо, успел лопату утопить, да и то они мне долго голову морочили, но доказать ничего не смогли. А местечко по всем признакам было хабарное. Повезло – не ущучили, а то бы распахивай кошелек нараспашку.

– Это сколько?

– Полтонны евро…

– Странно, видывал я интервью с каким-то немцем, так он копает вовсю, вроде и родственников ищет, – и никто его не сажает и не штрафует. Запомнилось, что он толковал, что по зубам определяет – советский или немецкий. У наших, дескать, зубы стертые и хуже, – заметил Паштет.

– Ну-э-э, там все просто. На государственной земле копать запрещено. Совсем и вообще. А на частной – можно, если с согласия хозяина. Но потом проблемы будут с захоронением и так далее. Мой приятель нашел в лесу фрица, так его потом полицаи засношали. Хотя там и каска была, и сапоги, и подсумки. В общем, отношение такое, как у наших полицейских будет, если ты к ним труп свежий притащишь в мешке. Без восторга отношение, кислое.

– А что – у наших и впрямь зубы стертые? – спросил Паштет.

– Ну-э-э, это случай так называемого вранья. Где двадцатилетний, интересно, сумеет зубы так стереть к своему возрасту? В РККА все, в основном, молодые были. Не фольксштурм с 70-летними пердунами. Просто принято у наших зарубежных друзей, когда они о нас говорят, хоть какую-нибудь какашечку подпустить. И это – хорошо! – неожиданно закончил свою речь Капелла.

– Почему? – удивился не только Паштет.

– Позволяет соблюсти моральное спокойствие и получать удовлетворение от результатов копа. Когда знаешь, что копаешь всякую сволочь, которая и сейчас нас ненавидит, то не возникает коллизий, если вы знаете такое слово. Хотя сильно сомневаюсь, зная ваш культурный уровень.

– Сам-то – не академик, – огрызнулся один из безлошадных.

– Мужчина, вы были в Сургуте? А в Сучане? Нет? Ну-э-э, что тогда с вами говорить… – пристально посмотрел Капелла на собеседника.

– Сам-то ты был? – засмеялся Петрович.

– Нет, конечно. И что это меняет? – вопросительно задрал бровь Капелла.

Копари заржали.

– Не знаю, как в Сучане, а под Берлином я бы покопал с удовольствием, – мечтательно сказал Петрович.

– Не понял что-то, – а почему под Берлином? Там боев-то не было, – удивился Паштет. Тем более удивился, что читал про Битву за Берлин, и что-то там не попадалось про бои под Берлином. В самом-то городе – да.

– Шутишь? – удивился Петрович.

– Не, я серьезно.

– Немцы не дураки были. Для защиты столицы сил было выделено достаточно. Порядка миллиона штыков. Наши пропагандоны все больше о знамени на Рейхстаге писали, хотя смысла в этом знамени не было никакого, если между нами. А о том, как красиво наши там сыграли-станцевали – об этом почему-то ни гугу. Ну-э-э, чего смотрите? Рейхстаг – это парламент. При Гитлере парламента не было как класса, в принципе. Вообще. А здание это после пожара имени улицы Димитрова руководство Рейха не использовало практически никак. Разве что во время боев – как шверпункт обороны местного масштаба. Ну-э-э, так таких было по городу – рыдать и плакать, в каждом квартале. С чего наши умуды так этот домик распиарили, – не могу понять. Та же Рейхканцелярия в разы была важнее.

– Не бьются твои данные с численностью гарнизона Берлина. Не было там миллиона, – твердо заметил тот безлошадный, что сумел увернуться от немецких полицаев.

– Так я о чем говорю? О том, балбесы, что миллион – это на всю оборону Берлина. А наши так грамотно прокатили операцию, что большая часть этого «лимона» попала в котлы и мешки. И так в этих мешках и котлах и парилась бесполезно, пока Берлин брали, благо в столице осталось всякое убогое говно типа тыловых контор, фольксштурма, гитлерюгенда и прочих «шарлеманей» с «викингами». Фрицев кадровых там тысяч пятнадцать было, если мне не изменяет моя верная память.

– «Викинг» не там был. Там – «Нордланд».

– Ну, все равно датчане и шведы, а?

– В общем – да.

– Вот. Все эти Венки, Хайнрицы и прочие Штайнеры к Берлину прорваться не смогли.[3] Не получилось. Ну-э-э, и остался Берлин как апельсин – кожуру сняли, а сам голый. Еще, к слову, опять же «тупые совки» в первые же дни боев прицельно отняли районы складов – как положено в крупном городе, все склады были на окраинах. Все склады практически: продовольственные, боеприпасные, оружейные, топливные и ты пы. И остался гарнизон при пиковом интересе с голым вассером наперевес.[4] Наша публика очень любит распинаться, что фольксштурмистам выдавали по пять патронов на винтовку, забывая добавить – именно потому, что в складах уже Ваньки хозяйничали. Эх! Рассказывали мне, что там были за склады… – размечтался Капелла.

– Да, под Хальбе я бы покопал, – взгрустнул копарь, утопивший лопату.

– Под Берлином? – уточнил Паша.

– Ага.

– А там что?

– Там побоище было. Кессельшлахт. 12 дивизий – правда, битых и всякой твари по паре тысяч. Всего около 150 тысяч, почти как Сталинград, но очень много необученных новобранцев и тыловиков, поставленных на фронт. Пытались прорваться к Венку. Получился такой бродячий котел. До Венка добралось тысяч тридцать, без техники. Большей частью – раненые.

– Рассказывали мне, что немцы там слоем лежали. Речушек всяких полно, мостов мало, потому ясно было, где будут прорываться. Ну, и лупили по ним со всех сторон на расплав ствола. Причем немцы очумели совсем, толпами прорывались, артиллерия по ним картечью херачила, как при Бородино. Крайне редкие случаи, чтоб на картечь можно было работать. Даже, толковали, подкалиберными шпарили, в такую толпу хреначить – не промажешь. И заслоны, израсходовав весь свой боезапас, собирали оружие и патроны у немцев убитых – из предыдущих волн, – сказал тот, что в Германии рылся.

– Дивизия Дирлевангера там вся легла, – напомнил молчаливый копарь.

– Не она одна. В общем – копай да копай. Тем более что мемориальных кладбищ немецких там нет, сваливали в воронки и окопы. А еще интересно было бы найти кого из воинов Зейдлица. Они там отличились.

– Это ты о ком?

– Генерал Зейдлиц сдался в Сталинграде. С Гитлером после этого развод и девичья фамилия. Организовал какую-то артель типа «Свободная Германия» и набирал туда всяких недовольных фюрером немцев. Под Хальбе у них была массированная акция по забросу в окруженные войска своих агентов с убеждением сдаваться. Всего отправили около 800 человек агентуры, обратно вернулись 477.

– А остальные?

– Ну-э-э, кто обратно переметнулся, кого разоблачили и расстреляли, кого нашим огнем накрыло. Но тысяч девять пленных те, кто вернулись, с собой привели. Так вот у тех, кого отправляли, был шикарный иконостас, чтоб с ними не спорили. Хотя по иконостасу и вычисляли, больно уж шикарен был. И все орденки – новехонькие, разом выданные. Это и вызывало подозрения… Ну-э-э, и шлепали.

– А что вы толковали про хроноклазменные аномалии? – аккуратно спросил о взволновавшем его понятии Паштет.

Копатели переглянулись. Видно было, что бестактный вопрос оторвал их от сладких мечтаний, и они как-то даже встопорщились.

– Ну-э-э, мы же копаем по местам былых боев, где валяются не похороненные толком покойники разных наций и религий. А издавна известно, что без ритуала погребения оставшиеся, без дна и покрышки, мертвецы ведут себя разгульно и хаотично. И, как все прекрасно понимают, эссенциальные духовные эманации вторгаются в материальный мир живых.

Всем отлично известен трагический случай, даже описанный в газетах, как копарь нашел немецкий жетон на серебряной толстой цепуре. И, разумеется, сразу же на себя эту цепь надел…

– Даже мыть не стал, так с волосами и надел, – утвердительно кивнул Петрович.

– Заливаете, небось? И что надел, и волосы-то откуда? – не поверил Павел.

– Я говорю – все правда, сам в газете читал, своими обоими глазами. То ли «Московский комсомолец», то ли не московский, но что-то комсомольское там точно было… У копарей вообще обычай такой: как что нашел – так сразу на себя напялить надо. Жетон – так жетон, сапоги – так сапоги. Вон, гляди – на субъекте остеррайховская[5] куртка военная. Видишь? Так сразу понятно: нашел остеррайхера и снял – поучительно заявил Петрович самым убедительным тоном. Паштет даже засомневался в своих сомнениях.

– Ну-у-у, волосы, наверное, с груди, – кивнул Капелла.

– Может быть, и с жопы, если жетон сполз, – возразили ему.

– Да ну, чего вы говорите – куртка-то новая, видно, что не копаная, – заявил Паштет, разглядывая на парне рекомый армейский китель. – При чем тут коп?

– Как при чем? – возмутился парень в куртке с гербом Австрии на рукаве.

– Ну, коп… – немного растерялся Паша.

– Что, по-твоему могло без копа обойтись? Без копа никак! – твердо сказал хозяин одеяния.

– То есть откопал, нашел, снял, надел? – запутался Паштет.

– Точно! Только совсем наоборот: нашел, снял, надел, закопал. Там в парке дети гуляют, могут испугаться, если всякие остеррайхеры будут валяться, так что без копа никак.

Павел захлопал глазами, потом решил, что лучше – ну его к черту – не уточнять.

– Так вот, – голосом Кота-Баюна продолжил Петрович, – как только гражданин с цепью лег спать – тут же во сне явился немец-мертвяк и всю ночь его душил. Днем вроде ничего, а как ночь, так немец тут как тут и давай душить! И посейчас каждую ночь душит, скотина. А другой копарь нашел эсэсовский перстень из танковой дивизии СС «Аненербе». Только напялил на палец – и понеслись беды! Сел, как всегда, пьяный за руль – и сразу машину разбил. Купил другую – и опять то же самое. Так восемь машин подряд угробил! И все из-за перстня! А до того всегда пьяным ездил – и ничего! И дома раздрай: жена себе негра завела, кот к любовнице ушел – кошмар, короче. А все из-за эсэсовского перстня! Так наказывают мертвецы!

– Ну-у, а еще другое бывает: идут копари рыть – глядь, а в кустах солдат стоит наш. И говорит: «Вы не там роете, дуралеи, я вон там лежу». Они туда шасть – а он и впрямь там. Во как! Хотя, бывает, призраки тоже обманывают. Ребята толковали – явился к ним такой немец в плащ-палатке и говорит: «Вот в той воронке лежит оберфельдфебель Франц Химмельбеккер, а вон там в окопе лежит штабс-ефрейтор Арним фон Кухенройтер, и оба упакованы люксово, цурюк!». Ребята кинулись рыть, а ни фига – в воронке рядовой нестроевой части Ганс Майер, а в окопе и вообще ездовой Марек Скатина. И оба без обвеса и даже без сапог. На двоих одна зубная щетка, да и то трофейная, советская. Надул призрак, потом пришлось лагерь менять – этот тип повадился по ночам вокруг палаток ходить, ржал как конь, и глумился: дескать, ловко я вас, идиотов, обманул, цурюк.

– Вы серьезно?

– А хрен его знает. Помнится, ездили один раз – бабка попросила с огорода немецких офицеров убрать – дескать, лежали раньше спокойно, а тут сниться стали, мешают. Думали, бабулька голову морочит, а там и впрямь три фрица-офицера были. Без сапог и ремней, но в касках. Коп дело такое, заранее не скажешь, что да как будет. Но лично я боюсь завтра киндер-сюрприза.

Паштет немного знал жаргон копателей, но такое понятие слышал впервые. Не в смысле – вообще впервые, а именно от копарей.

– Это что, вы так мины называете?

– Нет. Так мы называем киндер-сюрприз. Копали в прошлом году блиндажище, в глубину метра четыре, не меньше. И на дне эта самая желтая пластмассовая херня лежит. И всё, больше ни шиша, а по виду – был некопаный.

– А я так пластиковый пакет из «Ленты» нашел. Два дня рыли, – грустно сказал парень в австрийском кителе.

– А может – попаданцы? Ну, типа улетели в то время. Вы бы, к слову, хотели бы попасть в прошлое?

И Паштет представил себе в цветах и красках, как банда копачей пройдется мечом и кирпичом по немецким тылам, расхищая матчасть и срывая красивые кресты прямо с живых немцев. Но – увы.

Копари переглянулись.

– Разве что в 46-й год… Да не, тоже не радость – подорвешься в момент, все мины живехоньки еще. Разве что в семидесятые… Да и то…

– Братьям завидуете? – усмехнулся Капелла.

– Что за братья? – спросил Паштет.

– Были у нас такие первопроходцы, первые стали всерьез по электрикам копать. Тогда только зачинались коллекции, так что все влет шло. И полно было живых свидетелей, да и сами братья были борзые – если надо было поднять лежак в деревне – они и перед сельсоветом на площади копали и, было дело, очередь в сельпо разогнали, потому как ряд у дверей проходил. Потому удачливые были и находки у них оказывались первой статьи. Про известную всем лесную яму вообще молчу.

– Не слыхал я про такое, – отозвался Паштет.

– Ну-у, обычная яма, в которую наши армейские взвод электриков утрамбовали во всем обвесе, даже ремни не снимали. Раскатали с ходу арьергард, причем даже не гусеницами, так постреляли, а командир у танкистов был заботливый, велел трупы с дороги убрать…

– Странная забота!

– Так он, как понимаю, о своих чмошниках-снабженцах беспокоился, что следом поспешали с запасами и прочим. Они-то не на танках, а примерзший к дороге труп – то еще полено, мост у грузовика вынести можно легко, особенно в темноте, а во время войны ни тебе фонарей по дорогам, ни фары толком не включишь. Ладно, пошли дрыхать.

– Погодь, вот я для экспозиции в, так сказать, школьном музее подготовил несколько вещичек, не посмотрите по аутентичности – экспозиция по 41-му году будет.

– Ну-у, давай, хвастайся…

Ватник со штанами особых нареканий не вызвали, сапоги – тоже. Главное, в чем сошлись копари – чтоб штампов и бирок видно не было. Один еще заметил, что подметки у сапог сейчас приколачивают сильно не так, как тогда, но кроме Паштета никто на это замечание внимания не обратил. Ясно же, что подметками вверх на школьной экспозиции обычные кожаные сапожки никто ставить не будет, для нынешней школоты кожаный сапог – уже дивная, старинная невидаль. Деньги осматривали менее внимательно – не редкость. Только Петрович сказал:

– Когда будешь в витрину класть – эти сверху положи, а эти вниз и так, чтоб не полностью были видны.

– Почему? – удивился Паштет.

– Год выпуска у этой купюры – 1942-й, а эти две вообще 1945-го года. Некрасиво выйдет, неаккуратно.

Спать лег Паштет задумчивым. Получалось, что половина его финансов в том времени – если влетит, как ожидал – будет только привлекать внимание. Хотя, если подумать с другой стороны, для людей из НКВД это будет лишним доказательством того, что Паштет – визитер из будущего. Или тупой фальшивомонетчик. С тем и уснул. Как ни странно, во сне его не беспокоили ни немецкие мертвецы, ни наши бойца, просто как провалился. И проснулся легко, оттого, что кто-то дергал его за ногу. Оказалось – тот парень, что вчера сидел в австрийской куртке.

– Вставай, дер тее ист гекохт!

Утро было свежим, но не холодным. Чай действительно уже вскипел. А потом было долгое и грязное ковыряние в густой, липкой глине. После фильма про якобы копателей «Мы из будущего» Павел полагал, что старые блиндажи выглядят весьма себе авантажно, ну разве что водички немного откачать. Тут же все было не как в кино – блиндаж словно схлопнулся за прошедшие годы: стенки, сдавливаемые снаружи землей, наклонились, сверху их прихлопнул накат. И все внутреннее пространство было заполнено просочившейся каким-то образом сквозь стенки глиной. Как ни странно, первая находка появилась очень быстро и была так же неожиданна, как киндер-сюрпризное яйцо. Сначала Паша не понял, что за деревяшка попалась ему под лопату. Но потом, когда сосед аккуратно помог, не дав могучему Паштету искромсать препятствие на куски, из мокрой жижи с хлюпаньем достали стул совершенно городского вида с изящными гнутыми ножками и спинкой – не современный, тогдашний, но тут, посреди леса, несуразный и странный.

– Странно, деревень тут рядом не было – заметил один из безлошадных, когда стул гордо встал рядом с раскопом.

– А что, из деревень немцы мебель в блиндажи таскали? – удивился Паша.

– Еще как таскали. А деревенские потом обратно выволакивали свое добро. Но вообще у немцев в блинах и подушки попадались не раз, и всякая деревенская утварь, и мебель тоже. Помнится, буфет нашли со стеклышками. Но этот стул, видать, электрики с собой привезли, любители уюта, ютить их в яме. Любили ребята комфорт. Городские, что с них взять…

– Не только мебель. В Ленобласти, вон, они дома разбирали и сруб в земле собирали, в яме. А потом – если деревенские выжили, – то обратно свои срубы вытягивали и снова дом ставили… Мы такие находили…

– Значит, деревенские в том районе кончились и некому было дома себе делать, – заметил Петрович, пыхтя и роясь в земле, как медведка.

– А мои знакомые, было дело, стол нашли в блине, из иконы сделанный. Здоровенная икона, хорошая столешница вышла, только ножки приколоти – и пользуй, – отозвался один из безлошадных.

Потом стало совсем тяжело копать, глина липла к лопатам, словно пластилин. Тем не менее, копари, наоборот, были довольны этим обстоятельством. Почему так, Павел понял, когда, наконец, срыли слой пустой породы и приблизились к полу блиндажа. Оставалось, судя по щупу, прошивавшему с шипением слой глины и стукавшему по дереву, сантиметров тридцать. Теперь рыли уже аккуратно, осторожненько так рыли. Металлодетектор показал, что блин не пустой.

– Надеюсь, что там не гантели, – заметил парень в австрийской куртке.

Паштет вчера перезнакомился со всеми, но теперь перепутал, кого как зовут, и потому старался не обнаруживать свою плохую память. Парень перехватил взгляд Паши и пояснил:

– Знакомые подняли блин, в котором было пять гантелей и солдатские ботинки. И все. Спортзал для военного фитнеса.

– А чего пять?

– Наверное, там занимался однорукий спортсмен. Ну, что там?

Лопата Капеллы нежно скрежетнула по железу. Чавкая сапожищами, публика собралась кружком.

– Горшок. И вроде не пустой, – аккуратно и виртуозно двигая лезвием штыка, сказал копарь.

– Зимний горшок и сохран хорош, – обрадовались остальные, когда из глины вылупился крутой лоб и козырек немецкой каски, действительно с остатками белой краски, видной даже через быстро смахнутую перчаткой глину.

– Ну-у, один постоялец таки есть! Во всяком случае, башка, – удовлетворенно заявил Капелла, аккуратно снявший пласт грунта. Глубоко под козырьком оказался внезапно очень маленький череп, почти утонувший в каске. Тускло блеснули мутные стекляшки старых очков.

– Прохвессор! Со своим стулом приехал! – почтительно заметил Петрович.

– Ведерком воду собирайте! – пропыхтел увлеченный археолог Капелла. Под его уверенными руками из земли появилась нижняя челюсть с какими-то стальными коронками. Вид у откопанной головы был страшноватенький, словно найденный мертвец перед смертью распахнул рот в диком крике. Криво сидящие на черепе очки только усиливали впечатление.

– Опа! А это что за офигение в ставриде?

– Кружева, походу… С ватным подбивом… Маркиз прямо…

– Левый он какой-то. Жетон есть?

Рывшийся с сопением Капелла сердито рыкнул, чтоб не мешали. Зачмокала лопата, аккуратно подбирая глину.

– Опять сапер Водичка лезет!

– Ну, так черпай – вон ведро. Тихо махай, покалечишь кого-нито.

– Есть жетон!

Копарь встал, распрямившись во весь рост, аккуратно протер алюминиевую пластинку об рукав. Недовольно цыкнул зубом.

– Вермахт, хрен ему в зубы. Эрзац батальон.

– Это что такое? – спросил ничего не понявший Паштет. Жетон пошел по рукам, общее возбуждение несколько упало.

– Ну-у, во-первых, это не эсэсман, а обычный пехотинец. Во-вторых, пушечное мясо из свежего пополнения. Обычный жетон запасного батальона. Короче говоря, таких жетонов хоть жопой ешь. Ничего интересного. Один призванный из запаса, по зубам судя – явно не новобранец.

– А некоторые переводят, как «Эрсте батальон» – то есть первый, – усмехнулся рывшийся в углу безлошадный. Он неукротимо возился в липкой глине, словно какой-то горнопроходческий агрегат.

– Теоретики. Еще есть эхсперты, как «учебный» переводят, – пропыхтел Петрович.

– Ну-у, знатоков много. Ознакомились бы с немецкой системой пополнения войск, – не трындели бы. Ладно, может быть у него тут и соседи есть…

Соседей в блиндаже не оказалось, что показали пробитые до дна по углам шурфы. Немца открыли всего, и стало понятно, отчего помер – ну, скорее всего, потому как черт его знает, что было с мягкими тканями, а вот перебитые кости голени и вывернутая под прямым углом вбок стопа были налицо. Странный был фриц, несуразный какой-то. К удивлению Паштета, на покойнике поверх плохо сохранившегося кителя был напялен советский ватник, развалившийся на пласты мокрой рыжей ваты, а совсем сверху – явная скатерть с кружевами по углам, которую покойный нацепил на манер пончо. Что совсем было странным – копари к этому отнеслись совершенно равнодушно. Разве что заспорили на тему ботинок – они у этого странного недоделка были, опять же, не пойми чьи – тут мнения знатоков разошлись. Одни во главе с Петровичем были уверены, что это польские армейские чеботы, другие – с Капеллой – ставили больше на чешское производство. К сожалению, все найденное было не слишком интересно с точки зрения коллекционирования. Ремня у покойника тоже не было, разве что на бедренной кости болтался какой-то задубевший ремешок невнятного происхождения – наверное, умирающий пытался так остановить кровотечение, закрутив жгут. Безуспешно.

Паштет помог копарям разобрать груду жердей, раньше бывших нарами, извозился в грязи по уши, но глядя на работавших рядом жаловаться было глупо – ребята себя не жалели совершенно. С точки зрения Паши, находки были не шибко ценными, но парень, щеголявший вчера в австрийской куртке (что странно – перед копом он переоделся в немецкую, судя по затертому флажку на рукаве) с радостью забрал две пустые бутылки, вроде как от бельгийского пива, а вот от фуфыриков из-под французской минеральной воды нос отвернул брезгливо.

А потом повезло и Паше. Он ворочал глину и удивился внезапно бликанувшему яркой желтизной металлу. Почему-то подумалось о золоте. Полез рукой и выдернул пару странных патронов. Гильзы здоровенные, латунные, словно от ДШК, а пули малюсенькие, не пойми из чего. Поковырял ногтем и поразился – карандаши, что ли, в гильзы вставлены? Явно деревянные пули-то!

– Гляньте, чего нарыл! Что это?

Отвлеклись, глянули. Петрович тут же определил:

– «Трайбпатроне 318» к ПЦБ 39.

– А если человеческим языком?

– Было у немцев противотанковое ружье ПЦБ 39. «Панцербюхзе 39» калибром под винтовочную пулю, но с адским количеством пороха в гильзе. В 41-м году против наших консервных банок работало хорошо. Наши сгоряча где-то хапнули трофейного боезапаса и даже несколько сотен штук таких ружей выпустили в Туле, ребята находили там эти ПЦБ советского производства с немецкими патронами.

– Михалкова на туляков не было с авторскими правами…

– Но тут пошли ПТРД и ПТРС под 14,5 мм, они в разы лучше этой немецкой дудки получились. А в 42-м году уже все – против Т–34 не плясало, даже с Т–60 и Т–70 не работало, немцы его и переделали для стрельбы гранатами. И эта штуковина – вышибной заряд.

– С деревянной пулей???

– Точно так. Пулька при выстреле – в мелкую труху и сгорает. Получается такой холостой выстрел. Если ты не против, давай махнем, – ну-э-э, я тебе чего попроще для музея, а ты мне эти патрики?

– Не вопрос, – согласился Паштет, без особого сожаления отдавая сияющие патроны.

Продолжили махать лопатами дальше. Пара человек уже до пола докопалась. Пол был из жердей, сверху накрыт еловым лапником, сохранившимся на диво хорошо.

– Какой-то выезд получается несуразный, – сказал вслух Паша, хлюпая глиной.

– Чего это?

– И немец какой-то нелепый, и одет странно, и пули деревянные, – сказал, вздохнув, Павел.

– А война вообще штука такая. Когда десятки миллионов мужиков дерутся несколько лет по всему земному шару, может произойти все, что угодно. И что характерно – происходит. Это ж не кино и не изыскания диванных историков. Будет время – глянь фото и кинохронику, во что немцы одеты зимой.

– По 41-му году?

– Да хоть и по 42-му. Это папа Гиммлер своих птенчиков одел-обул нормально, по-зимнему. И папа Геринг – тоже. А вермахт и в 43-м одет был не по сезону. Даже на 6-ю армию польтов на ватине не хватило, – ходили, как бомжи со справкой. Газетами утеплялись, бабьи тулупы носили и всяким прочим обматывались, что в Германии насобирали жители в «Зимней помощи». Такой видок у них был, что сами же фрицы называли этот карнавал «цыганским цирком». Бабьи-то шали и всякие кофты – яркие, цветастые. Ну-э-э, в общем – повтор опыта Наполеона. Те тоже мирное население у нас грабили в ноль.

– Серьезно?

– А то! Приказов этих вермахтовских – об обязательном изъятии у военнопленных и гражданских на территории бывшего СССР теплых вещей и обуви – даже в инете полно. Зимы-то у нас тут прохладные, в шинелке без подкладки и жестяном «горшке» на репе не очень тепло получается. И с маскировкой та же беда у вермахта выходила. Вот и обматывались реквизированными простынями, наволочками и скатертями. Ну-э-э, чего удивляться, – по снегу лучше в скатерти бегать, чем в издаля видной шинелке. Опять же, фотографий полно. Да и вон, живой пример лежит.

Тут говорившего прервали, потому как в углу нашли какие-то железяки. Стали разбираться – не поняли, что такое.

– Не то детали астролябии, не то запчасти к лебедке, – сказал задумчиво Петрович.

– Капелла, это что за гайка, не скажешь? – показал на ладошке чудовищных размеров деталь один из безлошадных.

– Ну-э-э, тогда просто выпускала промышленность такие гайки, да, – мудро ответил эксперт и продолжил разговор с Паштетом. Судя по всему, видел копарь этот металлический хлам впервые и понятия не имел, для чего оно нужно, но лица терять не хотел.

– А все-таки – что это за?

– Я вам не ты, и вы здесь не тут! – огрызнулся Капелла, сворачивая разговор.

Зачавкали лопатами и ведрами дальше. Выдернули несколько позеленевших монеток, оброненных кем-то давно на пол и затерявшихся в хвое.

– Ишь ты, какалики, – удивился один из безлошадных, но особого интереса монеты не вызвали, потому что, наконец, на полу пошли находки одна за другой.

Попалась гнутая ложка из нержавейки. Неожиданно – столовый ножик и оранжевая плошка с треснувшей крышкой, которую копари тут же опознали, как «маргаринницу». Тут же открыли, но результаты вскрытия поразили всех, – в баночке не было ровным счетом ничего, кроме жидкой глины.

Пошли мятые тюбики… Потом в коме глины оказались клочья бумаги, скорее всего – газеты, и Паштет успел схватить глазом слова «Wir kennen…». Полсотни винтовочных патронов россыпью, пустые рамки от обойм, пара гранат-колотушек и много всякой жбони, шмурдяка и шняги, как характеризовали находки черные археологи. Паша уже вымотался – такой темп тяжелой и грязной работы был не по нему, а остальные словно в бой рвались. Извозились в грязи по самые брови и, хотя на них были резиновые рыбацкие штаны с сапогами, – наверное, и это не вполне спасало от грязной жижи.

Потом Паша отвлекся на вытягивание резиновых противогазных харь – лежала у стенки кучка этого добра в количестве шести штук.

– Значит, тут еще шестеро погибли? – понял Паштет.

– Где? – живо повернулись остальные.

– Да вот, – противогазы же…

– А, это… – публика разочарованно вернулась к рытью.

– Что наши, что немцы эту байду выкидывали, когда драпали. Уцелеешь – новый раздобудешь, уж чего-чего, такого-то говна… А когда бежишь – каждый грамм давит, – снизошел Петрович.

– Да и в жбан можно много чего запихать полезного, – поддержал сосед справа.

– Какой жбан?

– Футляр немецкий противогазный из гофрированного железа. Мы там чего только не находили. Даже картошку и сухари. Странно, что сохран был опознаваемым, хотя должно бы и сгнить…

– Чего им сделается, армейским-то сухарям!

– Во-о-от, уже не зря приехали! – неожиданно довольно заявил Капелла.

– Черт везучий, – буркнул один из безлошадных.

Бережно стерший с находки грязь копарь явил широким народным массам трудящихся плоскую серую штуковину явно из алюминия. Сначала Паштету показалось, что это имитация раковины, потом понял – лежащая на спине девица пышных форм в старомодном капоре, разведя руки в стороны, широко разбросала складки платья.

– Это да, зачетно, – согласился Петрович.

– Оно, конечно, дешевый ширпотреб того времени, но куда как достойно, – признал и роющий рядом безлошадный. Не без нотки зависти.

А Капелла, налюбовавшись находкой, с новой силой вгрызся в глину. Вывернул с тяжелым хеканьем кубический ком грязи. Блеснуло свежеободранное лопатой железо. Ошметья глины стали плюхаться в жижу на дне блиндажа, когда Капелла решительно принялся трясти в воздухе найденное.

– Переноска для противотанковых мин, – пояснил Паштету, когда тот помогал ему выкинуть на край глубокой ямы спешно очищенную от глины кубическую конструкцию с ручками и полочками.

Рыли до темноты, практически пройдя по всему полу и найдя еще кучу всякого ненужного, с точки зрения Паши, хлама. Непонятно почему нашлись два пустых футляра для сменных пулеметных стволов к МГ–34, одинокий солдатский сапог с чудовищной, почти лошадиной подковой на весь каблук и теми самыми пресловутыми шипами на подметке. Что совсем странно – сапог был весь расшорканный, распавшийся на составные детали еще тогда, в то время, о чем говорила намотанная на него проволока, позволявшая еще пользовать «просящий каши» сапог. Подкову и шипы неведомый хозяин стер почти до основания, и по какому наждаку он бегал – никто не понял, особенно в здешних болотистых местах.

Пока переодевались, мылись, приходили в себя, – поспел ужин. Довольно скромный, надо заметить, если бы не ведро борща, который запасливые мужики быстро и умело сварганили из привезенных с собой запасов, разложенных по мешкам и мешочкам. Капелла торжественно плеснул водки под дерево, Петрович аккуратно положил кусочек мяса (как заметил Паштет – вроде как остаток вчерашнего шашлыка).

– Угощение деду Хабару, – пояснил Паше сосед по палатке.

– Неплохой день был, – кивнул сидящий напротив.

– Только вот электриков что-то тут не видать. Из всего, что нашли, – ничего нет ихнего.

– Тем не менее, место практически не битое, добираться сюда солоно, так что перспективы ясны и чисты.

Разговор на время усох, потому как поспел борщ. После тяжеленной работы жрать хотелось как из пушки, и ведро умяли довольно быстро. Под чаек уже опять стали потихоньку чесать языки, прикидывая, что это мог быть за блиндаж и куда от него стоит податься в следующий приезд.

– А с немцем этим что делать будете? – поинтересовался Паштет.

– Что было интересного – взяли. Сам он никому не интересен, пусть себе дальше лежит, чай не Тутанхамон.

– Хоронить не будете? Крест там ставить? – ляпнул Павел и немножко испугался.

– За какие заслуги? Его сюда никто не звал. Приперся плюгавый ариец за рабами и землей – ну, вот ему земля. Если каждого из них хоронить с почестями – так жить будет некогда. Тут вон на своих-то внимания мало, – заговорили копари.

– Немцам он не нужен, и возиться с его перезахоронением та сторона не желает. А нам сопли пускать тем более не с руки. Не стоит быть святее Папы Римского. В конце концов, таких, как он, полным-полно. Они сделали все, чтоб наши как падаль по лесам и ямам валялись, ну, так каков привет – таков ответ.

– Наши-то при чем? – не понял Паша.

– Приказами немецкого командования разных уровней, начиная с ОКВ, похороны служащих РККА проводились по разряду «утилизация падали». Никаких почестей, никаких могил. Свалил в яму – присыпал. Все. Те могилы, где хоть какой-то человеческий подход виден, – прямое нарушение приказов немецкого командования со стороны низовых фрондеров. Так что – пусть лежит.

– Обратно землю в «блин» будем скидывать? – спросил один из безлошадных.

– Не стоит зря корячиться. Сама сползет.

– Будем как «ямщики»? – усмехнулся спросивший.

– Не говори ерунды. Сам ведь знаешь, – если вблизи жилья копаем или, тем более, на поле колхозном – все ямы заровняем. А тут до жилья пешком не дойти. Так что не боись.

– А вот футляры для пулеметов – они что-нибудь означают? Типа того, что и сами пулеметы тоже рядом где-то? – спросил Паштет.

– Ну-э-э, вона, – это хаотичный хаос, который пытаются чуточку упорядочить. Потому те же МГ–34 могут лежать прямо у входа в «блин». А могут – в ста километрах. Или в трехстах. Причем хоть на север, хоть на юг, хоть на восток, хоть на запад. У меня родственница после войны получила в глубоком тылу ранение из МГ–34. При том, что там войны и в помине рядом не было.

– Бандиты? – оторвался от чая усатый мужик с круглым лицом.

– Разгружали металлолом из вагонов. Неаккуратно получилось – спусковой крючок у бывшего в куче военного железа пулемета за что-то зацепился и – ба-бах! Не проверяли трофеи собранные на заряженность, наверное. Война потом много еще крови повыпускала, даже сейчас все время кто-нибудь ухитряется или подорваться, или еще что учудить на старом хламе. Так что визитерам из евросоюза нам почести воздавать ни к чему. Я их «лежаки» бил и буду это и дальше делать, и плевать мне на все эти благоглупости.

– Вроде фрицы своих хоронили с почестями, – вспомнил виденное по телевизору Паштет.

– Ну-э-э, могу кое-что рассказать из того, как хоронили своих немцы. По своему опыту работы на таких местах.

– А наши?

– Наши не хоронили почти до середины 42-го – не до того было. В отступлении не очень-то похороны устроишь, – заметил парень в австрийской (опять переоделся) куртке.

– И как хоронили немцы?

– В основном, в индивидуальных могилах летом. На каждого отдельная яма. Глубина – где как, и по 30 см бывало, но более метра не копали никогда. Зимой чаще – длинные рвы, куда клали почти плечом к плечу, и глубина маленькая. Кстати, иногда в условиях больших боёв в могилу немцы клали, не ломая жетонов, в полной выкладке: в касках, с лопатками, гранатами за поясом, с документами, фотоаппаратами, полными карманами всякого в шинелях. Есть в инете очень любопытные кадры 42-го года с похоронами Константина Фёдоровича фон Шальбурга под Демянском – был такой командир Фрайкорпа СС Дании. Там церемония несколько скомкана, но и время было горячее. Были найдёныши и такие – «верховые» немцы просто в лесу, но жетоны отломлены. Типа, учтены и захоронены. Видать, сами халтурили в горячке. Так что по-разному и зачастую – не взирая на приказы. Целиком документация по устройству немецких воинских кладбищ у меня есть, занимает около 8 гигабайт в сканах.

– Я полагаю, тут не от наших или от немцев зависело, а от обстоятельств.

– На войне как на войне, – заметил усатый, грея ладони о кружку.

– Ну-э-э, да. На всю жизнь запомнил один немецкий «лежак» на 700 с лишним рыл в Новгородской. Он до сих пор не выбит полностью, остались и целые могилы. Там был просто трэш. Сначала было нормальное кладбище по всем нормам и с индивидуальными могилами. Но без гробов – немцы всегда хоронили в плащ-палатках или в пакетах из крафт-бумаги, я лично гробов никогда не встречал – рассказы слышал от людей, но сам никогда. Потом, видимо, время настало. Хоронить начали вокруг, в небольших рвах плечом к плечу во всей выкладке – с документами, амуницией, штыками, фотиками и обручалками и не ломаными жетонами. Командование дивизии хоронили на бугорке в центре кладбища. Штабной пригорок, да, – это мы по половинкам определили, что командование. А потом был удар «катюш» по переднему краю. И вдоль кладбища появился длиннющий ров со скрюченными, горелыми, прямо в шинелях и с оружием даже – никто, видать, не хотел разлеплять, валили и головой к ногам и ногами к голове.

– Обстоятельства. Как наши в воронках присыпанные повсеместно.

– Потом то же и с евроинтеграторами было. Чем дальше – тем больше. Да и сами они свои кладбища сносили, где успевали. Типа, чтобы наши не глумились. В Демяне все кресты снесли. А что тебя удивило?

– Даже в 41-м, зимой, немцы трупы просто зарывали – правда, потом, идя по нашей земле, – откапывали свои трупы и хоронили, как у них положено. А потом, когда они бежали, – все эти кресты снесли к едрене матери вполне по закону мести. И вообще, меня ничего не удивило, – благо, опыт у меня по их «лежакам» копательский неплохой. Испугать меня покойником вообще нельзя. Меня поразил угар того, как их ударно херачили, – они даже теряли людей, командующих дивизией. Это не так просто – угондошить немецкого полковника на месте стационарных боевых действий. Он на свет-то почти не вылазит. А тут прям вообще исполняли песенку «как здорово, что все мы здесь сегодня собрались».

– «Испугать меня покойником вообще нельзя»… Сильно сказано, ты меня смешишь, – усмехнулся круглолицый усач и продолжил: – Кости – это не покойник, который неделю в озере плавал или расчлененный.

– Свежие трупы – они почти не вызывают отвращения, а вот лежалые… Так ведь на войне они все лежалые, – заметил парень в остеррайховском кителе.

Капелла глянул иронично.

– Как раз свежие, что от недельки до года, и вызывают. Как нам бабка одна в Демяне рассказывала: «Мы по окопам не лазили лет пять. Потом уже, как мясо попрело, пошли всё там собирать: цинки с патронами, посуду, ящики». «Окопами» местное население называет там блиндажи, а нормальные окопы у них называются «щели». А скелетированные останки – это дело плёвое. Даже волосатые изнутри каски не впечатляют, а такие попадаются часто.

– В смысле – волосатые? – поинтересовался Паша.

– Это когда волосы прилипли к ржавчине и не сгнили до сих пор, – пояснил один из безлошадных.

– Не знаю, че там бабки видели. Я в 80-х пинал пробитые немецкие и русские каски… Как и череп, не знаю чей. Который уже на пне стоял, в бору с грибами. Грибы я там собирал.

– Я такое ещё недавно кое-где пинал. И сейчас знаю одно-два места, где так же будет, – сказал другой копарь.

– Слушай, я не копатель, но как мент всегда интересовался всем оружием в районе, и в том числе выкопанным в нашей земле. Много увидел и план сделал, – сказал усатый.

Паштет поежился – мент в компании был для него неожиданностью. Остальные, однако, и не почесались – то ли менты среди копарей были не редкостью, то ли не опасались ничего.

– Ну-э-э, так оно ж почти всё нерабочее. Это я как копатель говорю. Я из копаного оружия никогда никого убивать не пойду, ибо лучше топор взять – надёжнее. «Немцы» копаные дохлые сейчас ВСЕ, поголовно. Может патронник порвать, про автоматику вообще не говорю. Наши – да, «мосины» будут рабочие, «папаши» там, да и «дяди Пети» тоже. Но в целом в оборот имеет смысл брать ТОЛЬКО находки с чердаков и домов. Остальное слова доброго не сто́ит, – уверенно возразил Капелла.

– Ты вот как мальчик… Из нерабочего сделаем рабочее, – между глоточками возразил усатый мент. Назвать его полицейским как-то не получалось.

– План… Не понял? – переспросил один из копарей.

– Должен знать, – намекающе срезал другой.

– Ну-э-э, ты вот странный тоже… Я хорошо знаю, как за нерабочую ржавую гранату у меня знакомый получил 6 месяцев СИЗО и год условно. Всё это есть, поэтому я оружие никогда из леса не несу, – там топлю или уничтожаю. У меня другие интересы – жетоны немецкие да посуда всех армий, а также окопное творчество в виде рюмок, кружек да пепельниц и прочего. Статью с земли поднимать самому – давно не хочется, – твердо сказал Капелла.

Светит мне знакомая статья.
Я стволы с моста швыряю, плача.
Булькнула с патронами бадья.
Тонет поисковая удача.
Поглотила глубина штыки.
Пулемет пустил круги по речке.
Дома держат только дураки
Гексоген и порох в русской печке, —

негромко пробурчал Петрович.

– Он, наверное, ее хранил неразряженной, – пожал плечами усатый.

– Ну-э-э, да, хранил, – лень же обезвредить ещё в лесу, давай «каку» на радость милиции притащим в дом и будем 2 года в коробке хлама на балконе хранить. А потом возьмут человека совершенно безумного, с которым он был знаком 15 минут и обменялся телефонами когда-то, и прошерстят список телефонов безумца, – так вот крест в биографию и получают честные, но ленивые граждане. А мы как на картошке поднимали это железо, – там перло все, вплоть до немецких ракетниц, из всех щелей после трактора… Мне было лет немного, я нашел «лимонку», а моя учительница в 88-м году ее кинула в реку. Она не взорвалась, – несколько сумбурно, но с явно не прошедшей за все эти годы обидой, сказал матерый копарь.

– Из твоего рассказа про учительницу я понял одно: она даже не пыталась чеку выдернуть. Да и выдернула бы – тоже не взорвалась бы.

– Учительница?

– И она, и граната, и обе вместе.

– Гы-гы-гы. Давай… обезвредь гранату 40-летней давности, а не выкинь ее в болото.

– Глаза боятся, а руки-крюки – вот они… Нормально там всё разбирается, если знать как. А это заветное знание, как сделать так, чтоб потом твои сослуживцы качали головами при обыске автомобиля и говорили: «Надо же, и впрямь пустая, и откуда они эти пустые берут?» Больше 80-мм мин ничего не разбирал и боюсь. Противотанковые мины не в счёт, там очень просто. Но любая граната, наша или немецкая, разбирается сейчас нормально и полностью обезвреживается – если знаешь, как. Кроме ружейных – это очень опасно, и рецептов там нету. Вообще их в руки не беру – видал, что бывает с этим хламом. Ты как моя руководительница в классе. Закинула, сука, гранату – то, что я собирал… СУКА! Я ведь жизнью рисковал.

– А когда ты копать стал?

– Ну-э-э, я копать по войне начал в 1982 году, в 10 лет, в сухой почве мергеля в Новороссийске. Там ничего не гнило – лежало, как вчера положенное. Вот там я реально жизнью рисковал, а не то, что щас в глине или песке средней полосы. Щас я хоть матчасть знаю назубок и выкуриваю любой кусок чего-то из земли, вытащенный на «раз-два». А тогда вообще было так: 90% всего – рабочее, даже площадь города не разминирована, и мы – по 10 лет пацаны – в ямах роемся и в костёр кладём, что попало, не зная даже, чего от этого ожидать.

– Но учительница у тебя реально гадина была – нет бы хоть чеку убрать, хоть бы все вместе повтыкали…

– Почему гадина? А че ей делать, если ты гранату нашел? Только что могла, то и сделала.

– Ну, могла же тебя похвалить и поставить в пример, – ты же ей гранату отдал. И одной опасностью стало меньше.

– Мне вот таких учительниц не попалось, и теперь, как мудак, сам за собой убираю, чтобы следующие дети не нашли и в костёр не положили, – сказал Петрович.

– Знаешь же анекдот про молдаван, Одессу и гранату? Вот и тут так же.

– Ты в Одессе не жил. Жить там стремно, но бывать – надо.

– Я там был в 11 лет, мне не понравилось – грязно, много людей и бедно было, в отличие от моего почти родного Новоросса. Больше не тянет. Без меня как-то обойдутся.

– А «лучше всего» работали похоронные команды в середине 50-х годов в районе Зайцевой горы. На собирание останков сгоняли старших учеников и солдат близлежащих частей. Считали по черепам или берцовым костям. «Похоронщики» это быстро просекли и собирали только черепа – помнишь, я писал, что нашел странное захоронение безголовых солдат? Вот тут – то же самое. Молодой лес, в лесу нашли человек 25 верховых бойцов. Только один комплектный. Остальные в полном обвесе, с противогазами, иногда каски рядом валяются – а голов нет, – внезапно выдал самый молчаливый копарь. Видно, назрело.

– От родственницы жены слышал удивительную историю. Ей в 44-м году было 7 лет, и она помнит, что после освобождения их деревни в поле остались лежать трупы финских солдат. Там несколько их было. Какая-то женщина над ними надругалась – типа, глаза выколола, еще что-то сотворила. И ее наши посадили. Хотя, может, за мародерство или еще за что-то, к этому не относившееся? – заметил другой, самый солидный из компании.

– Наверное, за мародерство. Хочу обратить твое внимание, что в Уголовном кодексе советском была статья за мародерство. Однако в уголовный кодекс Российской Федерации уголовное наказание за мародерство не вошло.

– Капитализо́м.

– Но вообще-то могли бы, наверное, и лучше это организовать – похоронить по-человечески своих хотя бы, – ляпнул Паша и тут же пожалел об этом.

– Скелет состоит из 200 костей. В среднем. Весит 10 кило. В среднем. Просто прикинь, сколько времени надо, чтобы все кости собрать аккуратно. Потом доставить этот груз из всяких дрищей, где бои были, к месту захоронки, – заметил парень в очках, до того в основном молчавший.

– В Мясном Бору грузовиками вывозили. Рыли там знакомые, фото показывали. Полный кузов костей, а выходит всего пара сотен человек… – кивнул мужик постарше.

– Во-во. А их еще потом по гробам разложить, да чтоб комплект был более-менее, свои же вроде как, уважение отдать надо.

– А еще нужны гробы. И могилы выкопать, хотя бы и братские. А это опять работа, причем внеплановая. Грузовики, опять же. Топливо, руки рабочие, жратва и так далее. При том, что после войны было нехватка всего, жить негде, жрать нечего, одеть-обуть – нечего тоже. Трупы-то только пахнут дурно, да и то – недолго, а так вреда от них никакого. И если их валяется вокруг чертова куча, так уже и привыкали быстро. Разве что матерились, когда косы об черепа в траве тупились, – так же спокойно сказал очкастый.

– Вообще про захоронение неубранных кричат те, кто пальцем о палец не стукнул.

– Так Хрущев этот вопрос быстро решил. Перепахали все поля – и ладно. Подрывов тогда было полно, трактористы на сковородках ездили, говорят – помогало, если рвалось что, – кивнул прихлебывающий чай копарь.

– Ну-э-э, шпринги и сейчас вполне нормальные попадаются. Даже и в краске.

– В основном-то мины скисли.

– Это да, на наше счастье. После войны ходить надо было с опаской. Засыпано густо было.

– Так вроде ж минировали по схемам и шаблонам?

– Ага. Где могли. А частенько – как попало лепили, что наши, что немцы. Сами же потом и нарывались. Рассказывал мне один сапер, что в Ленинграде был такой изобретатель – то ли Селиверстов, то ли Селитренников, – так вот он много мин создал, в том числе маленькую такую, как баночка гуталина. Простая, как коровье мычание. Крышечка с откидным шипом, простейший детонатор, и взрывчатки любой 20 граммов. Хрен ее увидишь, а взрывом стопу даже не отрывает, а дробит. И в итоге – инвалид. Так вот этот инженер на передовой попал под обстрел, словил осколок в ляжку. И лежал потом в палате госпиталя с несколькими мужиками, у которых тоже нижние конечности пострадали. И лежал тихо, как мышь, словечка не сказав, потому что в отличие от него остальные – как один – были те, кто на его мины наступали. И каждый день создателя это чертовой мины ругали на все корки.

– Находили мы такие, точно. Только не под Ленинградом.

– Ну-э-э, так оружие оттуда поставлялось на все фронты… Те же ППС. А вообще, как щуп попался – так, значит, тут где-то и мины ждут…

– Какой щуп? Как наши? – спросил Паштет, мотавший себе на ус все сказанное. Вот как-то про мины он не задумывался раньше, а тут эта опасность вылезла вдруг.

– Да не, самопальный армейский. Штык от «трехи», примотанный к палке. Ты ползешь, перед собой тыкаешь. Заскрежетало по железу – значит, мина в снегу.

Тут Петрович усмехнулся:

– Знатоки-журналисты до-о-о-олго рассказывали, что «у совков не было оружия» и потому прямо «дивизиям выдавали вместо винтовок палки со штыками и посылали на убой». Даже картины такие, помню, публиковали. Самое смешное – и мы тоже так считали, палки со штыками не раз находили. Правда, немного смущало, что рядом и винтовки валялись. Потом доперло, когда прикинули: а как мины искать, особенно если постреливают по тебе?

– А доводилось находить мертвецов со следами от штыков?

– Да, ребятам попадались, – кивнул очкастый.

– В медсанбате раненые на носилках лежали, так у них грудины были с зацепками, но там – клинковый, немецкий. Хотя больше все-таки пулевых в голову там было.

– Змей, помнится, череп с дырой от 4-гранника находил. И Скляру попадались – в лопатке, например. От саперных лопаток тоже повреждения были. Но лопатки в рукопашке чуть ли не чаще штыков в дело шли. От них следов чуть ли не больше.

– Нашли бойца, было дело, убитого затвором его же винтовки. Так затвор в черепе и застрял.

– Как это ему повезло?

– Затяжной выстрел. Капсюль щелкнул, а выстрела нет. Стал перезаряжать, затвор открыт – тут и сработало. Или порох эрзацный, в том же Ленинграде какие только смеси не хитрили, в блокаде-то сидя, либо патроны подмокли. Они, знаешь, тоже военного выпуска, да и условия хранения в окопе – не складские. У немцев вон колотушки тоже подмокали на счет раз.

– Слыхал, что находили и нормальные, типа срабатывали потом, после копа…

– Рассказать-то что угодно можно. Я тебе сейчас такого понарассказываю!

– Не-не-не, Дэвид Блейн! Слышали уже и про десять «Тигров» в болоте, и про сапоги Гитлера со шпорами, и про золотой «Мерседес»!

– А если бы нашего нашли? Вместо этого немца? – спросил Паша, когда все отсмеялись. Видно было, что для остальных собравшихся эти байки про зачетные находки были уже лютейшими баянами, и потому переспрашивать он не стал. Спросил про другое.

– Нашего бы собрали, – пожал плечами Капелла.

– Теряли бы время? Работа ведь долгая.

– Почему нет? Он все-таки – наш. Свой. Потому – передать «красным», пусть захоронят вместе с другими. Ну-э-э, не все им немцев за наших хоронить…

– Это ты о чем?

– После сбора хабара черта лысого отличишь, чей это голый скелет. Вон они на пару, – он кивнул в сторону парня в остеррайховке, – санитарку подняли да три десятка костяков. С одной пуговичкой от кальсон на всех, по которой и решили, что все – наши. Так «красные» и похоронили. Хотя я бы не поручился – и что все, и что наши. Доводилось поднимать черт знает кого – гимнастерка наша, портки и сапоги – немецкие, ремень наш, подсумки – тоже, а патроны – к «маузеру». И наши, было дело, попадались с немецким исподним. А в итоге, резюмируя, ученым языком говоря, – как с немца хабар сняли, так его черт не отличит от нашего – голый скелет интернационален. И в итоге приходит поибат[6] или «красные» – и всех гамузом в могилу, отрапортовав. По Демянскому котлу сужу: кладбища еще ладно, а вот россыпь немецкую вполне за наших хоронят. И не только там. Тьфу.

– Отличить-то можно.

– Да прям!

– Зубные пломбы, протезы в то время отличались.

– У берлинца из старопрусской генеральской семьи и у мужичка из глухомани нижнезапупырской – да. А у москвича-профессора и какого-нибудь дикого горца из самой жопы Тироля? Вот прям вот так? Не в обратную сторону?

– Могло быть и так, – согласился споривший.

– Вот и я о том же – сами себе голову морочим. И не только немцев хоронят за наших, еще и могилы наши же передербанивают. Известен мне, например, случай в Новгородской области, когда ПО один, в прошлом году по наводке местных дернул на урочище – посреди деревни 22 наших солдата из братской – утверждали, что ни одного медальона нет, вещей мало, все неизвестные. Похоронили с почестями как неизвестных в другом месте на сводном захоронении – с помпой, попом и музыкой. Других братских могил в этом урочище не было, оно всё время было под немцами тогда. И по ОБД все наши, погибшие за это урочище, числятся «захороненными на поле боя» или в «могилах 800 м – 1 км» в разных направлениях от урочища. Тонкость в том, что их никто на подступах не хоронил – особенности местности, «верховые» – в натуре кости наружу торчат и поедены мышками до сих пор.

Готовился я тут к поездке на это урочище, да, вдумчиво штудировал ОБД «Мемориал». Ну и нашёл. Бои там закончились в марте 1943 формально. Немцы сами ушли, в реале после мая 1942 боёв не было. Зато в 44-м стоял наш ППГ, куда везли почти за 20 км, в марте там от ран умерло именно 22 человека, есть донесение об этом в ОБД, номер могилы, указано, что похоронены в братской посреди деревни как герои. Все известны поимённо, двое из 1-го спецотряда НКВД СЗФ. Но всем пофиг – неизвестные, и всё! «Мы нашли!». Вот и думай. И случай этот совсем не единичный. Разные люди, всякое бывает. Немцы со своими, как уже говорилось, не возятся. Пропал без вести – дас ист аллес.

– Гляжу, не шибко вы немцев уважаете.

– А должны?

– Да пишут последнее время всякое – типа, дескать, все солдаты, все выполняли приказы, потому надо противника уважать…

– Прикинь, что к тебе в квартиру вломились бандюганы, папу твоего ножом порезали, маме пятки прижгли, допытываясь, куда деньги спрятаны, заодно всю мебель поломали и пожар устроили. Но в итоге бандюганов удалось отбуцкать, повязать и сдать полиции. И потом их посадили надолго. Будешь ты этих мудаков уважать?

– Ну, ты сравнил!

– Так только масштаб поменьше, а суть та же. Пришли их дегенераты нас убивать и грабить. Налет продумали плохо, провалилось ограбление, и в итоге им насовали. Да, готовились старательно, злые были, как голодный клоп, грабили умело, упирались до последнего, как ослы, даже когда было ясно, что фольксштурм и гитлерюгенд войну не выиграют. И чего? Какой результат-то? Безоговорочная капитуляция. А теперь глянь хронику и скажи, чем отличается сдача оружия берлинского гарнизона и сдача оружия бандой горбатого главаря муровцу Жеглову? Только количеством стволов. А так – что там бандиты и тупые убийцы, что тут. И при том – неудачливые, не фартовые. Будешь Промокашку из фильма уважать? Тоже героически не сдавался, песни вон пел, «Волки позорные!» кричал…

– Ну-э-э, там упыри в «Черной кошке» были и позачетнее Промокашки. Хоть тот же Горбатый…

– Да. Тот же Горбатый топором сторожа зарубил с одного удара. Достойно уважения?

– Все равно несравнимо.

– Хорошо. А если сто сторожей зарубил? Или надо тысячу? Тогда уже достойно? Чикатилу уважать надо? Или Оноприенко? 52 человека убил – вполне достойный результат, не каждый каратель из СС такого добился. Меня их уважать не тянет. А тебя?

– Погодь, как там: «Враг был силен, тем больше наша слава!»

– Силен – не спорю. Сильный, злой, дурной… Ладно, у меня профдеформация, я лично всех правонарушителей кретинами считаю, мне положено по должности. Но простой вопрос: чего хорошего бандюганы создали? Вообще? – напористо спросил сотрудник органов.

– Лас-Вегас!

– А еще? Думай, думай. Так вот, бандюган создать ничего не может. Он может что-либо раздолбать чужое. Все. И у немецких бандюганов не срослось – обещали, что Третий Рейх будет тысячелетним, а всего ума на 12 годов хватило. Так что уважать своих надо, которые излечили европейцев волшебными пенделями и затрещинами. А так, с этим уважением к врагу мы далеко уедем. Уже уехали. Вон фриц в «блине» – и ватник трофейный, и башмаки трофейные, и даже скатерка цельнотыжженая. А нам эту шпану, вишь, в кине показывают отутюженной, сапоги блистючие и вообще – галантная европейская культура и мировая цивилизация. Вон она – культура эта. В блиндаже валяется.

– Это вопрос терминологии. Бандит – член организованной группы, силой отбирающий добро у производителей, так? А если бандит заинтересован в долгосрочном существовании своей жертвы – это бандит или нет? Вот если бандит начинает прикрывать свою «корову» от наездов конкурентов, он перестает быть бандитом? – вдруг выдал молчаливый очкарик.

– Вообще по отношению к гражданам российское государство было бандитским чуть менее чем всегда. И особенно если вспомнить, кто и как садился на трон, – добавил парень в остеррайховке, тонко усмехнувшись.

– А каждое государство начинается как бандитизм. Как начали все вокруг жить по понятиям – законам то есть, – так уже, глядишь, и государство получается.

– Да прям.

– Ну-э-э, рейх – тот же бандитизм, только с масштабной мокрухой.

– Как и бриташка с америкашкой.

– Это уже другая статья, – заметил человек из органов.

– Ну да, как про мериканцев речь – так другая статья…

– Другая статья УК. С мокрухой и рецидивом, – пояснил серьезно мент.

– Тогда все государства – бандиты, а мир – бандитская малина, – заметил в свою очередь Паштет, отметив заодно, что после ужина и возлияний копари с удовольствием предались любимому мужскому занятию на сытый желудок – чесанию языков. И от выпитого разговоры стали велеречивее. Хотя и так не просты были копари, не просты.

– Точно так. И вся беда нашей страны, что она с окружающими бандитами пытается договариваться не как с уголовщиной, а как с фраерами. А они – не фраера. Они – блатные, да еще и беспредельщики. Отсюда и проблемы.

Слушать лекцию по международному положению Паше не хотелось совсем, и потому он сменил тему, спросив:

– А почему «эрзац батальоны»? Паршивые, что ли были? Не настоящие?

– Вы думаете, я ем колбасу? Нет, это эрзац. По-вашему – дерьмо. Настоящую колбасу делают из мяса! – ехидным тоном процитировал явно что-то неизвестное его сосед по палатке.

– Ну-э-э, нет, конечно. Это запасные батальоны и учебные, а эрзац – потому как не боевые. У немцев это делилось – манншафт и всякие обеспеченцы. Они даже и потери считали поврозь. Хотя потом, когда прижало, из учебных лепили тут же боевые и – форвертс!

– Но они все дешевые, эти жетоны с эрзацев?

– Ну-э-э, это сильно зависит от того, к каким частям относился данный учебный батальон, – они привязывались к конкретным частям. По громким дивизиям типа Первой, что была под Питером, – может доходить тыщ до трёх сейчас. В СС тоже были свои Ers. Но с рунами, это писалось – СС. А ещё были, например, такие шифровки на жетонах как «Inf.Ers.Btl 600» – это кодовое обозначение тайной полевой полиции, Geheime FeldPolizei. Стоимость такого жетона сейчас около 600 – 800 долларов, и не найти. Так что не всё однозначно.

– А у тебя такие есть?

Капелла покосился на хихикнувшего Петровича и грустно сказал:

– Тайной полевой полиции у меня нет.

– Фельджандармы которые?

– Не надо путать с фельджандармерией! Это разные артели. «Фельды» у меня есть, а тайной полиции нет, но такой жетон есть у Петровича.

Тот опять хмыкнул «в усы».

– Я его пропустил, когда покупал кучу жетонов в Кёниге, купил оптом, потом Петрович у меня купил несколько из этой кучи и определил. Сказать, что я член – ничего не сказать, – сокрушенно признал Капелла.

Остальные посмеялись, но не зло.

– Я вот видал, что находили пустые жетоны прям связками. Значит, все же в частях выдавали жетоны?

– Выдавали. Тем, кто переведен с флота или авиации. Тем – меняли. Еще всяким добровольцам давали, хиви разным. У хиви отдельно пробивалось HW или HiWi дополнительно к части, часто не набивалась группа крови. Но такие жетоны дешевые и неинтересные, хотя попадаются не так чтоб часто.

Глава 4. Каратели

Это упоминание о добровольцах как-то внезапно выбило Паштета из колеи. Полезли в голову мысли, не очень подходящие к застольному трепу на разные темы, совсем тут неуместные мысли. Паша так и не сказал Лёхе, что попытался найти следы тех, с кем его приятель встречался и общался в давнем 1941-м году. Сам-то попаданец сгоряча постарался было отыскать своих компаньонов в интернете, но не преуспел, убедившись очень быстро, что и интернет не всеобъемлющ. Да и у дружков-товарищей его оказались, как на грех, очень распространенные имена и фамилии, и потому нашлось таковых огромное количество, а разобраться, кто из них с Лёхой одну кашу хлебал – не получалось никак.

В отличие от своего легкомысленного приятеля, не удосужившегося уточнить всякие важные данные, Паша попробовал зайти с другой стороны и узнать про партизанский отряд – все-таки крупная единица. И огорчился, поняв, что легко может прочитать про боевой путь любых немецких частей и героев, а вот по нашим вся информация в инете оказалась куда более отрывочной и скудной.

Одно было понятно четко: Лёха вовремя успел соскочить с поезда – ну, то есть его очень вовремя выпихнули обратно. Хоть картинка, представшая перед озадаченным Паштетом, и была из рваных обрывков, но сложенное лоскутное одеяло дало жуткую картину средневековой лютости, помноженной на немецкую педантичность и европейскую лицемерную беспощадность к чужакам. Великому немецкому народу и прочим народцам, примкнувшим к Евросоюзу того времени, было тесно и скудно в маленькой Европе. Без колоний, то есть массы ресурсов, полученных даром от глупых аборигенов, прожить богато было невозможно. И бравые англосаксонские дипломаты вывешенными на Африке и Азии красными флажками «Это – мое!!!» оставили для немцев только одну зону с никчемными аборигенами и колоссальными ресурсами – недобитую Российскую империю, которая ухитрилась не рассыпаться после всех пертурбаций, а опять слиплась под новым названием – СССР.

Там вроде пытались выпускать даже и самолеты, и танки, но все отлично знали – эта громадина не более, чем колосс на глиняных ногах. Все отлично помнили, что даже винтовок и снарядов русские в Большую войну не могли сделать столько, сколько им было надо, и царские эмиссары носились, как угорелые, по всему земному шару, платя авансом чистым золотом за самое разношерстное оружие, покупая любые винтовки и в Японии, и в США, и в Мексике, и черт знает где ещё. Большая часть золота так и осталась по чужим карманам – пока ушлые ребята, не спеша, выполняли русские заказы, производя зачастую совсем негожую фигню, война успела закончиться, и империя развалилась. Много русского золота получено было «просто так», не признавать же отвратительных большевиков за преемников царя!

Потому желающих свалить этого надоевшего всем колосса было много. А проблемы аборигенов… Кого они волнуют? Всем были нужны территории без фауны, и жизнь аборигена никогда колонизатора не волновала. Биомусор должен был быть уничтожен – кому же охота жить на помойке? И потому за уничтожение лишнего населения взялись сразу, как в Тасмании. Благо, для европейцев это было делом привычным. Особенно подогревало желающих помясничить то, что законы Рейха никак не воспрещали любое отношение к местным. Вот застрелить зайца или там кабана – это влекло уголовное преследование. А подстрелить местного мальчишку или бабенку – означало только «уничтожение бандита» и даже поощрялось.

Закупоренные в душной, законопослушной из страха перед свирепыми наказаниями Европе, садистические наклонности вылетели из цивилизованных господ, как джинн из бутылки. И на оккупированных территориях развернулся такой же массакр, какой был в обеих Америках, Африке, Австралии, Индии и так далее. Благо, отработано было издавна, как чистить землю от биомусора, выполняя Великую миссию Белого Человека. В первую же зиму голодом, холодом, расстрелами и виселицами, прочими способами, вплоть до простой отмены медицинской помощи, было уничтожено несколько миллионов аборигенов.

Паша представил в масштабе обезлюженные города – типа десяток Челябинсков или три Казани – и его передернуло.

Увы, европейцев ждал неприятный сюрприз, даже несколько. Легкой прогулки опять не получилось. В отличие от Наполеона, даже не удалось взять Москву – темпы наступления на танках оказались ниже, чем у гренадеров и кирасиров Бонапарта. Как всегда, неожиданно выяснилось, что в омерзительной России – жуткая распутица и невыносимые морозы. Этим явлениям европейцы тут же присвоили генеральские звания – так было меньше позора за плохо выученные в школе уроки географии.

Еще хуже оказалось то, что аборигены воюют всерьез, да и какая-то промышленность у них есть. Это было кардинальным отличием от тех же североамериканских индейцев, которых тоже было много, но вот своего железа у них не было совсем, и потому они покупали у колонизирующих их европейцев и завозные томагавки, и завозные ружья, и даже завозные скальпели для снятия скальпов. Все это для глупых индейцев заботливо делали в Англии и Германии с Францией.

Паштет усмехнулся, представив себе, что красноармейцы торгуются с немцами, покупая у них за бобровые шкурки противотанковое ружье, чтобы отразить следующую танковую атаку. Потом прикинул, как бы он сам отнесся к тому, что в его квартиру вламываются несколько чужих веселых субъектов и радостно начинают обносить жилье Паши, забирая себе все мало-мальски ценное и ломая остающееся. Почему-то это ему очень не понравилось.

Видимо, те же чувства посещали и советских граждан, которые внезапно на своей шкуре узнавали, что цивилизованные европейцы – не важно, немцы, румыны или там венгры с хорватами – одинаково бесцеремонны, наглы, жадны и в лучшем случае бесплатно сожрут всех кур и свиней, а в худшем (как любили делать нищие румыны и венгры) обнесут избу до голых стен, выдернув даже гвозди. Попутно, не слишком смущаясь, поимеют не успевших спрятаться девчонок и баб, заодно постреляв тех, кто сдуру попытается им мешать насиловать жену или дочку. И чем больше веселились и резвились колонизаторы, тем больше было желающих выпустить весельчакам кишки. Причем всерьез желающих.

Поначалу партизан было мало, и для оккупантов это не было проблемой. Сидят какие-то хмыри в лесу – и ладно. Благо, не мешают. Потом пошли первые укусы, мелкие неприятности. И чем дальше – тем больше. Колонизаторы сначала рассчитывали управиться силами полиции. Не срослось. Стали привлекать местных, но тут сильно помешал окрик из Берлина. Гитлер был категорически против того, чтобы русским разрешалось иметь оружие, даже и под немецким контролем. Своим генералам такое дело фюрер не мог доверить. Что характерно – вождь был совершенно прав, и убогие успехи РОА и «Галичины» в боевом деле «за немцев» это только подтверждают.

Потому всякие староверы Зуева и Локотские республики были чистой самодеятельностью, и толку от них было мало. Вот что разрешалось и одобрялось – в уместных количествах, как хорошо показавшее себя в прошлом – это использование одних племен дикарей против других племен. Кортес отлично использовал тлашкалтеков против ацтеков. Англичане ловко науськивали ирокезов с гуронами на делаваров с могиканами, сиу – на ассинибуанов, кри, оджибеев, кроу, черноногих, сарси, плоскоголовых, кутеней, неперсе, шошонов, а тех в свою очередь тоже стравливали друг с другом. И где теперь все эти тупые дикари? Система толковая, позволяла ликвидировать миллионы ненужного населения силами самого же населения.

Абы кому – тем более спесивым, но неумным генералам вермахта – такое важное дело поручить было невозможно. А вот папа Гиммлер – хитроумный, дотошный и верный общей цели – вполне годился. И под его эгидой украинцев стали науськивать на белорусов и великороссов, составлять национальные отряды палачей для уничтожения славянского биомусора. Простому немецкому генералу было трудно понять, чем малороссы отличаются от белорусов, или казанские татары – от крымских, а в СС как раз были тонкие специалисты.

Полицейские силы, хотя их достаточно щедро снабжали и танками, и артиллерией из гигантских трофейных запасов, не смогли справиться с партизанами, или, как их называли немцы, – «бандитами». Тут и пригодились спецы из СС.

Ведь все равно требовалось удалить с оккупированной территории порядка 30 миллионов человекоподобного биомусора, чтобы немецким колонистам никто не мешал вольно плодиться и размножаться. И были призваны на грязную работу дворники-остарбайтеры из нацформирований Прибалтики, из бандеровцев и мельниковцев, из казаков, из крымских татар и прочих сволочей, которые рвались стать палачами.

Оказалось, что и они не справляются.

Арийцы сначала попытались из своей мрази набрать достаточно карателей, но гопоты не хватило, и в дело стали без затей посылать обычные армейские соединения и части. Надо заметить, что специально обученная для палаческой работы дивизия уголовников Дирлевангера в зверстве и скотстве по отношению к нашему мирному населению не шибко превзошла ни 21-ю авиаполевую дивизию, ни 35-ю пехотную, ни многие другие «честные воинские части».

Чем дальше, тем больше сил втягивалось в войну по тылам армии Рейха. Пережившие первую зиму слабые еще партизанские отряды резко усиливались за счет беглых военнопленных, на своей шкуре узнавших, что такое «Новый порядок». Пошла помощь из Москвы, и «шалтай-болтай артели» достаточно быстро становились полноценными воинскими формированиями, имевшими благодаря механической лютости оккупантов внятную и живую поддержку населения. Попытки раздавить «бандитов» проваливались с пугающей регулярностью.

Не справившись с партизанами (тем более что тех становилось все больше, а возможностей их давить силами полиции и СС – все меньше), мудрые германцы прибегли к старой и проверенной европейской традиции – выжженной земле. Если ликвидировать в зараженном «бандитством» районе все жилые поселения вместе с жителями – бандитам будет нечего жрать и неоткуда получать разведывательные сведения. И повсеместно под флагом «борьбы с бандитами» стали десятками и сотнями уничтожать хутора и деревни с селами.

И опять отлично заработали европейские привычки еще времен Столетней и Тридцатилетней войн. Когда-то в подростковом возрасте Паштет случайно нашел в инете серию старых гравюр художника Калло. Собирался уже закрыть, когда вдруг вздрогнул, увидев на гравюре дерево висельников, где болтался не один, не два, а несколько десятков повешенных, и к дереву вели новых, еще живых, осужденных. Это как-то очень не вписывалось в общую д’Артаньяновско-мушкетерскую привычную картинку, хотя здесь публика была именно в тех нарядах и с тем же оружием. Но только, в отличие от благородных героев Дюма, занималась грабежами, убийствами, изнасилованиями и казнями после пыток. Тогда увиденное тягостно поразило впечатление подростка. И снова все вспомнилось, когда Паша пытался найти в документах следы тех людей, которые помогли Лёхе выжить и были с ним рядом.

Чертов Лёха дал слишком мало информации, и потому в той кровавой свистопляске найти что-то оказалось просто невозможно. Попадались разные эпизоды, которые вроде можно было бы привязать к лёхиным рассказам, но все было обрывочно и невнятно. Например, нашел Паштет упоминание о «партизанском профессоре» – враче, который лечил партизан и военнопленных, одновременно работая и официально, по разрешению немецкого коменданта.

Немцы сумели разоблачить его и потом пытали и били пару недель так же, как польские тюремщики лупцевали смертным боем взятого в плен карателя Дирлевангера. Но гуманные поляки забили немецкого карателя довольно быстро, советского же профессора, когда он уже и ходить не мог, немцы прилюдно казнили – сожгли заживо. Совершенно официально, как жгли в Средние века ведьм. За то, что выполнял долг врача. Сказать, тот ли это был профессор, который лечил знакомых Лёхи, было совершенно невозможно.

Потом попался рассказ спасшейся из «огненной деревни» девчонки (рассказывала-то она уже глубокой старухой – до того никому это интересно не было) про то, как в деревушку приехали на паре подвод «бобики»-полицаи в черных кепках и шинелях с серыми воротниками. Командовали ими трое немцев в чудных железных шапках. Один из немцев зашел в хату старосты, тот услужливо стал угощать высокого гостя, велел яишенку сделать, самогона выставил, бабы (а в деревушке из нескольких домов мужиков оставалось всего трое) кинулись собирать на стол, чтоб умаслить недобрых гостей. А «бобики» уже по амбарам и хлевам пошли.

И вроде бы и скотину невеликую пересчитывать стали, что явно было не к добру. До того деревню эту не шибко грабили конфискациями – на отшибе стояла, но от соседей было известно: новые хозяева не стесняются вовсе, берут что хотят, а хотят многого. И девок портят тоже.

Потом все пошло очень быстро и совсем не так, как ожидалось. Зашел в избу второй немец, весело поговорил с камрадом, сидящим за столом, и бодро, деловито вышел. А староста, который с германцем еще в ту войну воевал и понимал по-немецки, отчего-то вместо того, чтоб яишенку гостю вежливо на стол поставить, с размаху залепил сидящему тяжелой чугунной сковородой по голове, благо воспитанный германец свою каску аккуратно снял. Хрустнуло шибко, немец со стула стал сползать, как тряпичная кукла (у старосты в избе мебель культурная была – два стула и комод), а старый солдат подхватил винтовку оглоушенного и, выворачивая у немца из сумочек на поясе блестючие патроны, (девчушка тогда еще подивилась блеску) лютым шепотом, тоном, не допускающим возражений, велел бывшим в избе и обалдевшим от увиденного бабам и детям бежать до леса.

И так был старик в тот момент страшен, что бабы даже заголосить по своей привычке бабьей забоялись. И почти все кинулись по огородам в лес. А в деревушке этой невеликой поднялась пальба, и потом горело там всю ночь. Из деревни тогда спаслись четыре бабы и шестеро детишек, из войны – ровно половина убежавших. Что услышал дед в разговоре двух немцев, старушка не знала, но человек был выдержанный, мудрый и просто так не поступил бы, тем более что несколько соседских деревень немцы уже наказали по полной схеме «за поддержку бандитов».

Схема же была простая: все ценное из деревни забиралось – скот, жратва, хоть сколько-то полезное имущество тоже; тех людей, что могли работать на Рейх, угоняли в концлагерь. А всех, для работы не годных – стариков да детей в первую очередь – стреляли или, не мудря особо, загоняли в сарай, церковку или амбар – куда народу побольше влезало, – и потом жгли вместе с остальными строениями, чтоб духу людского не осталось. Оставалось от деревни жженое, мертвое место.

Попалось Паштету в другом месте, как ветеран рассказывал, что входил их отряд в такое сожженное село, а голодные были все – аж шатало. И рассказчик, бывший в головном дозоре, обрадовался, увидев, что хоть село и разорено дотла, но капусту немцы убрать забыли, и много кочанов осталось – густо так торчат, можно будет брюхо набить наконец-то. А подошли поближе – сначала показалось, что кочаны какие-то неправильные и больно густо растут, близко друг к дружке, а потом поняли, что черепа это. Как сожгли каратели в сарае жителей, набив битком, как сельдей в бочку – так и валялись все неубранные, только черепа белели поверх останков.

Почему-то подумалось Паше, что тот старик из деревушки, где Лёха свою девственность оставил, вполне мог так поступить. Но у того своя винтовка была, да и вообще – не хотелось думать, что погиб старичина тот. Глупо, конечно, но – не хотелось.

Вроде как проще получалось с разведчицей по фамилии Дьяченко, но только до того момента, как выяснилось, что немцы повесили за время оккупации в райцентре аж пятерых девушек от четырнадцати до двадцати трех лет с такими фамилиями. А имени Лёха не помнил, обалдуй. И поди, гадай – повезло той тонконогой стрикулистке или нет.

Даже с партизанским отрядом осталось все неясно. Сначала, при Лёхе, был он безымянным, а потом появилось там несколько отрядов, и когда оккупанты-колонизаторы взялись за их истребление всерьез (аккурат это пошло после Лёхи), некоторые отряды ликвидированы были полностью, другие сливались вместе, потом громили и их, а они возрождались, и сам черт там ногу сломал бы.

В глазах рябило от десятков названий карательных операций. Немцы придумывали самые разные: от романтических «Зимнее волшебство», «Лесная зима», «Клетка для обезьян», «Весенний праздник», «Шаровая молния», «Громовой удар» до деловитых «Соседская помощь» и совсем уж скучных «Коттбус», «Рысь», «Захват». Но как бы ни называли эти операции, а суть была одна и та же, и рапорты скромно, различными эвфемизмами обозначали одно и то же, типа: «Обезврежено 1627 бандитов, из них мужчин 123, женщин 1504, изъято 14 единиц оружия, израсходовано 5400 патронов винтовочных и 680 автоматных. Умиротворено 18 населенных пунктов (тут следовал длинный список убитых селений – всякие Аржавухово, Белое, Чарбомысли, Альбрехтово, Байдино и Тройдавичи, Гарбачево, Двор Чарепито, Вауково, Велле, Гарелая Яма, Гуйды, Ниуе, Плигавки, Рожзново и так далее), 2041 работниц вывезено на работы в Германию, эвакуировано 7468 голов скота, 894 коней, около 1000 штук птиц, 4468 тонн зерна, 145 тонн картофеля, 759 тонн льносемян и льнотресты…» и многое другое – все очень подробно было записано.

Причем грабежом увлеченно занимались и «чистые вермахтовцы, честные солдаты». Во время операции против «бандитов» 35-я пехотная дивизия была снята с довольствия Вермахта и обеспечивала себя сама, грабя вовсю население. Командир дивизии генерал-майор Рихерт гордился, что сэкономил для Вермахта «мяса 167 460, овощей 139 880 порций и 42 123 мерки фуража».

Конечно, с профессиональными карателями сравниться было трудно, там работали настоящие профи, которых чем-либо удивить было сложно. Попалось Паше в читаных воспоминаниях, как во время ликвидации очередной деревни перепуганная маленькая девчушка искренне попросила вооруженных вояк, которые сноровисто и привычно убивали ее родных и соседей: «Дяденьки, не убивайте меня, я вам песенку спою!» Воины Рейха деловито вынесли из ближайшей избы табуретку, помогли девочке на нее залезть, внимательно выслушали песенку, уважительно поаплодировали, как положено цивилизованным культурным европейцам. А потом влепили в маленькую перепуганную девчушку пулю из взрослой винтовки, так что ошметья полетели, и пошли добивать остальных деревенских.

И рассказчица считала, что девочке еще повезло – маленькая она была для секса, не заинтересовала. Была бы постарше – отведала бы с лихвой добротных мужских ласк от могучих воинов. С последующими забавами вроде отрезания грудей, вбивания кола или бутылки в промежность, а также прочей истинно арийской развлекухи на манер переезжания пытающейся уползти покалеченной женщины грузовиком или танком. Также в немецких дневниках и письмах попадалось, и довольно часто, восторженное описание чертовски веселого зрелища – как забавно бегают облитые бензином и подожженные голые бабы.

Протоколы комиссии по расследованию злодеяний оккупантов это излагали сухо и кратко, потому как пытки и насилия на фоне вала невиданно массовых убийств смотрелись слабо. Ну, изнасиловали женщин и девушек, бывает…

А вот то, что всех потом сожгли заживо в сарае вместе со стариками и детьми – ужасом перекрывало грабеж, побои и насилия. Если убили разными способами только в Витебской области 160 тысяч мирных жителей и 90 тысяч военнопленных, что составило четверть миллиона человек, то разный садизм по отношению к массово убитым после смотрелся совсем не впечатляюще. Паштет читал про то, что в расстрельных ямах вместе с косичками поисковики среди костей находили использованные презервативы германского производства. И читал, и фото видел.

Таким профессионалам пытались подражать и новички – например, герои из люфтваффе, служившие в 21-й авиаполевой дивизии, изнасиловали отделением девушку-псковитянку, потом попытались отрезать груди, с трудом отчекрыжили только одну, извозились в кровище и устали, бросили искалеченную бедолагу подыхать, а той, как оказалось, повезло – единственной из всей деревни. Остальных-то сожгли живьем, а раненую подобрали приехавшие на следующий день люди из другой деревни и сумели выходить, хотя это каралось смертью, если б немцы узнали. Появление этой девушки на суде было для героев очень неприятным сюрпризом. Профи, как правило, свидетелей не оставляли вовсе.

Что характерно, именно поэтому те же американцы (не спецслужбы, естественно, которые много явных военных преступников пригрели и спасли), а простофили из пехоты и танкисты в плен эсэсманов не брали, стреляли их на месте без всяких яких. Что тем более характерно, такое нарушение правил войны совершенно американцев не смущало и не смущает нынче – Паштет с удивлением смотрел американские кино, где это показывали как дело рутинное и даже поощряемое офицерами. Те и сами пленных с рунами стреляли за милую душу.

Так, например, перебили остатки уродов из дивизии Дирлевангера, которые после полного разгрома сумели-таки пробиться к джи-ай[7] и с радостью сдаться. Тут оказалось, что две скрещенные гранаты на нарукавном шевроне являлись черной меткой смертника, и без всякого суда карателей сразу после сдачи оружия, посмеиваясь, перестреляли. Это их очень удивило – они были уверены, что просто меняют хозяина.

Паштета сильно интересовало, как бы мстили американцы, если бы наци огнем и мечом прошлись по их стране? И оставалось только удивляться отходчивости наших, не отплативших населению всяких Эстоний, Латвий, Румыний и Венгрий, не говоря уж про Германию, хотя бы половинной мерой. Особенно это удивляло на фоне механичной бездушной техники истребления живых людей цивилизованными европейцами. Странно было читать вроде бы знакомые слова, но не складывалось все вместе. И не похоже было, что судейские записали так – просто у карателей их работа вызывала сугубо рабочие чувства, типа забоя скотины или прополки сорняков, разве только иногда мешали вопящие женщины. Вот когда молча помирали под выстрелами – это было хорошо для дегуманизаторов.

Некоторые отрывки даже застряли в цепкой памяти Паштета, словно прибитые гвоздями:

«Мы вчетвером зашли в дом. В доме были четыре женщины и ребенок лет 10–11. Никто из женщин не плакал, ребенок тоже молчал. Мы вскинули оружие. Я хорошо помню, что первым выстрелил Алуоя. Он выстрелил в ребенка. Ребенок упал на пол. Потом снова выстрелил Алуоя. На этот раз он стрелял в женщину. После выстрелили Лыхмус и Кулласту. Оставалась в живых одна женщина. Я вскинул пистолет и выстрелил ей в область сердца.

Закончив расстрел людей во втором доме, мы направились в четвертый. В доме находились четверо женщин и четверо детей. Крик людей, которые поняли, что их сейчас расстреляют, был душераздирающим. Стало жутко от крика людей. После расстрела «своей» женщины, я не выдержал и вышел на улицу. В доме остались Алуоя, Кулласту и Лыхмус. Там продолжали звучать выстрелы. Затем мы зашли в другой дом. Там находились пять женщин. Алуоя вскинул винтовку и выстрелил в женщину. Перезарядив винтовку, сделал выстрел во вторую. Смерть женщины встретили молча. Ни одна о пощаде не просила. Потом в женщину стрелял Кулласту, затем женщину убил Лыхмус. Осталась не убитой одна женщина. Эту женщину убил я.

Закончив расстрел людей в этом доме, мы вышли на улицу. У одного из домов раздался страшный пронзительный крик. Я пошел на крик. У горящего дома увидел женщину. Она лежала на земле лицом вниз. На ней горели волосы, горела одежда. Я вынул пистолет и прицелился в область сердца. Выстрелил. Женщина дернулась и перестала кричать. Всего, таким образом, в деревне я убил пять человек. Одного мужчину и еще четырех женщин».[8]

Меланхоличное перечисление проделанного из уст эстонского карателя. Хорошо сделанная работа прибалтийского холуя по приказу немецкого господина, можно гордиться и ходить потом на парады, рассказывая о том, как пострадали борцы за свободу от кровавого сталинского режима. Чего Паша никак не мог понять – как после такого этих ублюдков пощадили в ужасном советском суде и, что не менее его удивляло, – у бравых эстонских ветеранов хватило наглости потом обращаться за реабилитацией и снятием судимости. Делов-то – спалили с населением в Псковском районе 325 деревень из 406.

В голове не укладывалось, не верилось, что такое возможно. Вот так посреди полного здоровья ходить и убивать баб с детьми. Потом делить вытащенное из домов, примерять вещички убитых, что получше – отправлять своим женам и детям, а те радовались посылкам и подаркам. И рассказывать о массовых убийствах спокойно и размеренно, словно о починке сельхозинвентаря или прополке огорода. Приказал немецкий офицер – и пошли стрелять соседей, рядом с которыми всю жизнь жили рядом. Не заморачиваясь всякими азиатскими глупыми ограничениями, типа «резать только тех мужчин, кто выше тележной оси вырос».

Хотя тут Паштет себя остановил – были ограничения, были. Как только оказалось, что потери вермахта стали чертовски большими, а потому крови для раненых арийских воинов не хватает, и с переливанием возник дефицит серьезный, тут же использовали солидный ресурс – местное детское славянское население. И детей жечь и расстреливать перестали. Детишек свозили в концлагеря и там добрые немецкие медики откачивали у них кровь в промышленных масштабах. Было таких КЦ самое малое (которые известны точно) 15, в каждом слили кровь как минимум у нескольких тысяч детей. Жалкие кустарные кровососы типа Носферату и Дракулы явно жалобно скулили по своим убогим склепам, понимая все свое ничтожество и отсутствие организаторской жилки. К слову сказать, медики эти были уверены в своем гуманизме и доброте – все-таки детей перед смертью хорошо кормили, чтобы кровь была полноценной, и умереть от обескровливания куда приятнее, чем горя заживо вместе с воющей толпой односельчан и родичей в тесном сарае.

Паштета удивляло то, что эту информацию приходилось собирать по крупицам, да и то больше всего – у белорусов. В России о мерзостях евроинтеграторов говорить было нехорошо, и занимались этим только всякие маргиналы, которых не подпускали к СМИ. Разве что в инете им удавалось бухтеть, что, например, лагерь смерти Саласпилс, где как раз был и детский барак для кровососания, на полном серьезе латышским правительством объявлен практически спортивно-отдыхательным, где публика развлекалась от души, и детишек никто не обижал – наоборот, о них заботились. Российское руководство, преклоняясь перед своими европейскими деловыми партнерами, такие пустяки не вспоминало, зато по первому же требованию партнеров начинало каяться в чем угодно и просить прощения у кого попало. Ну, бизнес есть бизнес… особенно, когда хочешь тоже стать буржуином, а в Буржуинию просто так не пускают, и самое большее, что дают – бочку варенья и корзину печенья, но никак не статус равноправных. Да и то – за эти самые варенье и печенье требуют отдать столько всякого дорогостоящего, что ценность бочки становится немыслимой. Но что делать, хочется же быть европейцами! Прильнуть к священному!

И некоторым это удается – пенсионер Горбачев припеваючи живет пенсионерской счастливой жизнью в Германии. И всего-то для этого хватило – развалить СССР и предать всех, кого можно, в Варшавском договоре, Афганистане и сотне других мест, наглядно показав, что этой ужасной России и русским доверять нельзя ни за что.

Тут у копарей разгорелся спор, и это отвлекло Паштета от пустых раздумий.

– Не будет второго завоза, – громко и уверенно сказал один из безлошадных.

– На свете есть такое, друг Гораций, о чём не ведают в отделе эксгумаций, – возразил сосед Паштета по палатке. – Второй завоз уже пошел, только маленький еще.

– Это где?

– А когда Грузия сунулась. Теперь вот Украина должна точно полезть. Точнее, уже полезла, только пока буфер еще держится.

– Это их внутренние дела, – заметил очкарик.

– Миша Леший на разминировании там уже погиб. И на форум несколько человек давно не заходят, а по натуре такие были щирые хохлы, что пара из них и раньше «с Рашкой воевала», еще с ичкерами вместе, – пожал плечами парень в остеррайховке.

– Ну-э-э, Украина голодная…

– То-то и оно, что Украина – не голодная. Она обуевшая. Всерьез же были уверены, что вступят в ЕС, разосрутся с Рашкой и получат каждый по сто охулиардов миллионов евро и долларов! И виллу в Монако на Лазурном берегу. Но когда свой дом ломаешь, есть некоторые неудобства. На момент майданов Украина хотела сало салом заедать, сидя у виллы на яхте в кружевных трусиках.

– Меня очень не радует то, что укры зомбанулись массово.

– Ты думаешь, зомбанулись только жители Украины? Честно? Ну-ну… Зомбанулись все: мы, пиндосы, европейцы. И это самое тревожное. Предбоевое зомбирование, вот что это такое. Не хочется это видеть, чего уж.

– Если на то пошло, то популярность зомби сначала удивляла. Вот с вомперами все ясно: девушкам нравятся, потому как просто принцы, да еще и дают бессмертие.

– Оборотней тоже гламурнули.

– А вот насчет зомби – это как раз, по-моему, подготовка публики к тому, что будет контингент, по которому можно будет стрелять и всяко его мочить, не глядя, баба это, ребенок или еще кто. Мы – и они. И все можно.

– Да тех же немцев готовили именно так: есть арийцы – уберменши, сверхлюди. И есть отвратительная человекоподобная мразь – унтерменши. И по отношению к этому человекоподобному зверью можно не стеснять себя ничем.

– Когда читаешь документы по ликвидации населения оккупированных территорий – диву даешься – да быть такого не может!!! Люди же!!!

– А ни хера не люди. Нет людей – есть арийцы и недочеловеки. И отношение к недочеловеку – именно как к зомби. Разрешено ликвидировать, и никакого наказания, никакого порицания. И отчеты немцев и их холуев – именно такие. Уничтожено 3499 зомби. Меня всю дорогу удивлял простой факт: в этих рапортах огромное количество «санированных и обезвреженных», но смешное количество мужчин, а подростков тоже записывали в мужчин, и уж совсем слезы в отчете в графе «Изъятое у бандитов оружие». Типа на 3000 – 10 стволов. На 400 – 1. И ничего, ни капли смущения. Сожгли несколько тысяч баб и детей – отлично выполнили свою работу, – вставил свои пять копеек Паштет.

– Ну, так действительно это была работа. Дезинсекция типа, – спокойно кивнул копатель.

Паша не нашелся, что сказать. Да и остальные промолчали.

Родившиеся от тех, кого тогда не успели зачистить.

Глава 5. Учеба. Нож и фехтовальщики

– Занятие – 300 рублей. Индивидуальное – 500. Первое, вводное – бесплатно, – негромко сказал жилистый сухощавый мужичок, к которому Паштет после долгих переборов возможных инструкторов по бою с холодным оружием в итоге пришел. Причем еще и с рекомендацией от общих знакомых, которые тоже были реконструкторами, но по средневековью. Этого мастера они горячо рекомендовали. Пожалуй, если бы не их похвалы и – главное – то, что, по отзывам, учеба у него реально помогает и может пригодиться не только на соревнованиях, но как бы и в жизни тоже, осторожный Паштет и не пошел бы. Но тут рискнул. Толковый учитель, короче говоря.

– Хорошо. Меня устраивает. Хочу научиться бою с ножом, – по возможности так же бесцветно и спокойно ответил ученик. Его подкупило в выборе мастера то, что сказали его приятели, изрядно походившие по разным гуру. Сказали они достаточно внятно, что он не выставляет свою «школу» единственно и неповторимо правильной, не придумывает красивые, но идиотские легенды, не запрещает ученикам контактировать с бойцами из других «школ» и, главное, не морочит голову дурковатой магией и колдунством, рассказывая всякие нелепые восточные притчи, а объясняет все просто и доходчиво, ставя не на тайны Шаолиня, а на постоянные тренировки и внятный подход к обучению.

– Ходил я, было дело, раньше сдуру к одному сенсею, – грустно говорил тогда Паше его знакомец – свирепый латник-бугуртщик,[9] – меня этот гуру шпынял и унижал, да и просто лупил целый год – я все время с синяками ходил. С «чужими» встречаться категорически запрещал и говорил, что «ты пока не готов», а вместо конкретной учебы морочил голову всякими дикими байками про «белый пятиконечный круг». Только деньги потерял и время. А у этого – внятно, понятно и по делу. Теперь даже за себя стыдно, что тогда ухи развесил. Но работать придется много – мистики нет, а вот думать и тренироваться придется всерьез. И – лентяев не любит.

Учитель внимательно поглядел на Паштета. Уточнил:

– Чему именно хотите научиться?

Тот взгляд выдержал и постарался сказать, чтоб понятно было:

– Мне желательно поучиться этому в том плане, что я переезжаю в весьма неуютную местность, и мне надо будет, в случае чего, банально свою жизнь защищать. Потому всякие мечи – это хорошо, конечно, но мне нужно на практике понять, что надо делать, чтобы в случае, если до реальной поножовщины дойдет, я не выглядел бы невинной овечкой. Бараном, в смысле.

Мастер фехтовальных дел хмыкнул как-то неопределенно. Внимательно оглядел массивную фигуру неофита. Потом сказал странное:

– Как-то давным-давно известный заезжий фехтовальщик вызвал на поединок королевского скорохода. Тот вызов принял и при выборе оружия выбрал бег. И убежал от противника, посрамив его. Это я к тому, что в случае реальной поножовщины самое разумное – убежать. Вы же понимаете, что я не собираюсь дурить вам голову и заявлять: «Ты сможешь победить любого человека, вооруженного ножом, как только я обучу тебя своей секретной технике по своим секретным методикам!!!». Не говорю о том, что ножевой бой в реале – занятие грязное, жуткое и злое.

– Странно слышать такое от мастера фехтования. Прямо по восточным канонам о том, что лучший бой тот, которого удалось избежать, – заметил немного удивленно Паштет.

– Нож – самое убийственное оружие человечества. Можно бы добавить «холодное», но думаю, что огнестрел тоже пока пасует, благо ножами друг друга резали испокон века и во время войн, и между войнами. Кремневыми, бронзовыми, костяными… И если при перестрелке, в общем, понимаешь, как будут отвечать, то в плане ножа – трудно угадать, с кем свела судьба: с уголовником, воякой или еще с кем? И у каждого – свой подход, потому что нет такой великолепной методики, с которой человек мог быть уверен в себе на сто процентов во всех случаях жизни.

Нож – воистину сатанинское изобретение, к тому же универсальное. Я буду вас учить им пользоваться. Но запомните: лучше избежать поножовщины в реале. Правда, вы грузноваты, бегать вам будет не так просто. Запомните, однако, что я сказал. У того, кто кинется на вас с ножом, будет внятное желание вас зарезать. Распороть вам пузо, продырявить сердце, кишки и легкие, раскромсать мышцы и сухожилия, перерезать глотку, выколоть глаза, выпустить кровь. И, весьма вероятно, уже и опыт таковой у него будет. У вас всего этого нет, потому, даже будучи немного обученным, вы будете проигрывать именно в главном – кровожадности и готовности резать по живому мясу. Представляете разницу между фаллоимитатором и мужчиной? Вот такая же – между теоретически обученным неофитом и матерым ножевиком-практиком с опытом резни. Ладно, давайте посмотрим, что вы сейчас умеете.

Паша получил резиновую хреновину, чуть похожую на нож, повертел ее в руках. Постарался взять ее в руку поавантажнее, чтобы учитель видел – не с лохом имеет дело, выставив, как прочитал когда-то в очень авторитетном труде большой палец вдоль острия, чтоб проще было прицелиться, куда бить. Встал в угрожающую стойку, широко расставив ноги, и на вопрос «Вы готовы?» утвердительно кивнул.

Мастер, стоявший метрах в трех достаточно вальяжно, сразу по кивку стремительно и неожиданно атаковал, моментально оказавшись рядом и больно ткнув Пашу резиновой фигней в бок. Тут же вертко ушел от ответного размашистого удара резиной, успев чиркнуть своей по Пашиной руке. Крутанулся и внезапно оказался за спиной, опять больно ткнул своей преподавательской резиной в поясницу аж дважды, и широким махом секанул по спине.

Было не только больно, но и обидно. Когда Паша пинком, всерьез разозлившись и бросив всякие экивоки, попытался выбить резинку у своего спарринг-партнера, так как много раз читал: «Если противник держит нож перед собой, выбейте его из рук ногой!», то результатом оказалось только то, что по ноге его, опять же, секанули. И тут же его собственная резиновая модель ножа неожиданно легко вылетела из ладони и порхнула в сторону. Паша вспомнил былые занятия борьбой и попытался схватить противника за руку, схватил, но почему-то ножика в ней не оказалось, а «острие» – округлое и с виду неопасное, но бившее больно, – внезапно оказалось в считанных сантиметрах от его глаз.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Notes

1

Павлюченко Людмила Михайловна (1916 – 1974) – Герой Советского Союза, снайпер-одиночка 25-й с.д. Приморской Армии Северо-Кавказского фронта. Боевой путь начала в июле 1941 года, уничтожила 309 врагов (из них 36 снайперов), лучшая женщина-снайпер в мире.

Вернуться

2

Шанина Роза Егоровна (1925 – 1945) – снайпер 144-й с.д. 5-й Армии 3-го Белорусского фронта. Боевой путь начала в апреле 1944 года, уничтожила 75 врагов (из них 12 снайперов). Кавалер ордена Славы 2-й и 3-й ст. Смертельно ранена 27 января 1945 года.

Вернуться

3

Венк, Хайнрици, Штайнер – командующие немецкими войсками при обороне Берлина.

Вернуться

4

Голый вассер (жарг.) – полное отсутствие чего-либо где-либо.

Вернуться

5

Остеррайховская – австрийская. Полное название Австрии по-немецки – Republik Österreich.

Вернуться

6

Поисковый батальон, он же – поисковый отряд (ПО).

Вернуться

7

Джи-ай (англ. G.I., сокр. от government – правительство + issue – задание, заказ) – изначально обозначение военного обмундирования и экипировки; сейчас – солдат армии США. Государственное имущество.

Вернуться

8

Из показаний Энна Оодла, карателя 20-й Эстонской дивизии СС, по делу об уничтожении д. Ланева Гора.

Вернуться

9

У реконструкторов и файтеров бугурт – вид массового заруба, турнир «стенка на стенку». Осуществляется в доспехах, со стальным оружием, большими отрядами «куча на кучу» и без всякого гуманизма. Бугурт символизирует негуманность, отчаянную отвагу и презрение к боли.

Вернуться