Мира Ши
Не верь лисьим сказкам

Рукопись – вторая книга цикла "Повелители иллюзий" из четырех томов. На данный момент закончены две книги. Первая, "Не слушай колокольчики", вошла в шорт-лист конкурса "Нефинальная фантазия". Книги связаны миром, но каждую из них можно читать как одиночку и первую в серии.

Часть 1. Яоху.
Глава 1

(Кичиро)

Прах к праху. Пепел к пеплу.

Пламя дышало. Кичиро слышал его быстрый пульс. Твердые удары его сердца все ускорялись, пока оно разрасталось и охватывало соседские дома. Выгнутые ребристые крыши с охряной черепицей и острыми краями полыхали, как фонарики на празднике огней; тонкие, гибкие стены и перегородки-сёзде из рисовой бумаги тлели быстрее, чем ветер успевал разносить пепел. Гул пожара и эхо криков постепенно заполняли улицы, вытесняя все другие звуки суматохи. Столица боялась огня даже больше, чем высокой воды – лисы берегли свои шубы.

Кичиро отступал, теряясь в тенях. Кровь его отца вспыхивала в нем отголосками двухсотлетнего пожара, погубившего старый город. Его кровь помнила страх. И запах огня сменился на запах двухсотлетней горелой плоти. Это были не его чувства, не его воспоминания, но Кичиро знал: кровь не прошлое ему показывала. Она подсвечивала неизбежное будущее.

Прах к праху. Пепел к пеплу.

«Будешь и дальше прятаться в тенях, вор? Шкуру свою спасаешь, лис?» – это был голос матери. Кичиро не знал его, он его себе придумал. Голос пел ему колыбельные в детстве. Голос уговаривал его отдать последнюю горсть риса Чиэсе, уговаривал не жадничать. Голос успокаивал его в час скорби и ласкал нежнее теплой летней воды. И теперь он укорял его в малодушии. Лисья кровь умоляла Кичиро бежать и прятаться, спасаться от огня, беречь свою шкуру. Кровь его матери велела остаться, велела исправить то, что он сотворил. Прежде, чем пепел укроет всю столицу непрошеной, мертвой зимой.

«От дела рук своих не сбежишь, Кичиро. Куда бы ты ни пошел теперь, от тебя будет пахнуть ими – гарью, дымом и трусостью».

Мимо укрытия Кичиро пронесся взвод стражников – сплошь юные буси¹, не знающие страха, не опасающиеся огня. Не лисы – айну². К рассвету – мертвые, сожранные огнем айну. Те, о чьих душах Кичиро будет молиться весь остаток жизни. Те, вину за кого он никогда не искупит. Ведь он знал, что огонь сметет все – он видел его силу в воспоминаниях своей крови. Как знал и то, что айну с огнем не совладать: лишь магии подвластно заклинать живое и неживое. Лишь она может утихомирить сердцебиение пламени. Она одна, тлеющая в крови его отца, вспыхивающая от крови его матери.

Прах к праху. Пепел к пеплу.

Кичиро, поймав свирепо бьющуюся нить пульса, выступил из тени – сердце пламени трепыхалось в клетке его пальцев. Сквозь горячий пепел прошлого и зарево настоящего неведомый голос матери шептал ему о будущем.

Огонь трепетал и противился, пытался обжечь ему пальцы. Но Кичиро слушал внимательно: его дыхание, его желание, его волю. Всепоглощающий голод трепыхался в горле, и Кичиро сглотнул жадную, обильную слюну. Огонь хотел сожрать все, слизать лисью столицу с тела земли. Его воля казалась Кичиро слишком могущественной, его желание – ненасытным. Уговорить огонь, переломить его, подогнать под себя требовало огромных сил. Слишком больших – таких в Кичиро не было. Таких он в себе никогда не видел.

Пламя разносилось, охватывало город, а крики все ширились, топчущихся в панике ног становилось все больше. И Кичиро продолжал крепко держать неистово противящуюся нить пульса меж пальцами, пытаясь усмирить ее. И ему вдруг открылось, почему пуще прочего лисы страшились огня: его дурманящий голод отказывался подчиняться их воле. Он захлестывал того, кто пытался совладать с ним, и кровь разносила алчное желание пламени по венам. Подушечки пальцев горели, и кровь, насыщенная кислородом, закипала тем быстрее, чем больше Кичиро давил.

«Подчинись», – уговаривал он.

«Отпусти, а то сожру», – отвечало пламя.

Прах к праху. Пепел к пеплу.

Огонь топил его изнутри, и Кичиро захотелось отпустить. Укоряющий голос матери казался теперь далеким наваждением – он бы понял, если бы Кичиро сдался, он бы простил его. Ведь, даже строгий, он не хотел его смерти. Он назвал его «Кичиро» – счастливым, первым, обожаемым сыном. И голос не желал, чтобы его радостный ребенок погиб в бессмысленной борьбе, чтобы его, как и все прочее, поглотил огонь. Кичиро представил, как голос успокаивает его, как остывает пепелище, как айну заново отстраивают лисью столицу. И ему показалось даже, что нет ничего страшного в отступлении, показалось, что он сделал все, что мог. Каждой клеточкой закипающей плоти он чувствовал свое бессилие – дикая нить пламенного пульса медленно уползала из ослабшей хватки Кичиро. Осторожная лисья природа умоляла его сдаться.

– Папа!

Кичиро сжал кулак на одних рефлексах – мизинцем ухватил самый кончик волокна. Этот крик, полный детского страха и отчаяния, рассказал ему все то, что Кичиро и сам знал про огонь. Он напомнил: вокруг была смерть. И смерть была делом его рук.

Мальчик, совсем еще малютка, метался в поисках родителей. Его заплаканное, испуганное лицо отражало отблески бушующего пламени. И сколько бы шагов он ни сделал, никто не появился рядом. Ни отец, которого он искал, ни носящийся в суматохе сосед, ни чужак, бессмысленно заливающий огонь водой из ближайшего колодца.

Кичиро вдохнул пламя, сжал зубы, дернул, перехватывая нить, наматывая волокно на кулак.

«Подчинись», – голос его больше не был ласковым, упрашивающим, в нем не слышалось хитрых лисьих интонаций и лести. Это был приказ. И он был сильнее, чем воля пламени, могущественнее, чем неутолимый голод. Огонь встрепенулся испуганно, прислушался… и склонил голову. Его голодное желание померкло перед волей приказавшего.

Но Кичиро не отпустил. Он держал, когда пламя пошло на спад, держал, пока оно затухало, как держал сам себя на грани сознания. Тлеющие угли имели свойство разгораться – он узнал это по собственной крови. Он не мог допустить второй волны. И лишь когда его покинуло всякое чувство реальности, когда огонь опустошил его, как опустошил и городские колодцы, Кичиро позволил отблескам пламени смениться прохладной темнотой беспамятства.

Он рухнул, подкошенный, посреди улицы – такой же лишний и инородный, как заплаканный мальчишка, метавшийся в поисках отца.

Прах к праху. Пепел к пеплу.

***

– Ну и вот, когда я пришел в себя, этот противный старик уже тыкал в меня морщинистым пальцем – как ему вообще удалось настолько состариться? – и голосил: «Вот он, это он, вор! Это он поджег гостиницу, держите его!» А буси эти даже разбираться не стали. Скрутили и сюда швырнули. Хоть бы один спасибо сказал, я вообще-то огонь усмирил! Нет, сразу в клетку. Сколько айну в шелка не обряжай, все равно варвары. В другой раз я бы их проучил, а тут сил вообще не осталось. Даже улыбка не сработала, гляди, какая!

Кичиро тут же продемонстрировал: вскочил на ноги, встал под свет тусклой масляной лампы – очаровательная ухмылка рассекла его скуластое лицо. Даже девы Ив от нее голову теряли, а они уж на зависть устойчивые к разного рода чарам. Даже лисьим. Особенно – лисьим. Но старик, его невольный слушатель, остался недвижим: по-прежнему глядел мимо него, вперившись взглядом в мрачные потемневшие доски.

– Ах, чего я перед тобой распинаюсь, ты ж не в себе, – Кичиро с досады присел на корточки, резко опустив руки по бокам. Скрутился в клубок, опустил лицо к коленям, вздохнул тяжело и печально – как любой, впервые понесший справедливое наказание.

За примерно девятнадцать лет жизни и за пятнадцать – воровства, он впервые оказался пойман. И не за то, что что-то там своровал, а за то, что город спас. Да, сперва сам его поджег, но так ведь совершенно ненамеренно. Откуда же ему было знать, что этот артефакт так силен? Он хотел всего лишь тихонечно обокрасть маридских купцов-толстосумов, снявших лучшую гостиницу в Янтарной столице. Те бы не обеднели, преподнеся императрице на один сундук меньше.

Кто просил их тащить пламенный артефакт джиннов в деревянный город? «Идиоты!» – думал Кичиро про них. И про себя тоже, когда понял, что украл. И когда буси наставили на него катаны. Если бы пожар не вытянул из него все до капли, он мог бы сбежать, очаровать, отступить в тень. Но колодец его магии был пуст, его дурманящее очарование не сработало на айну, и никаких других сил на сопротивление у него не осталось. Кичиро лишь уши успел привычной иллюзией закрыть, прежде, чем они опознали в нем полукровку. А потом осталось только приходить в себя в сырой, вонючей тюрьме с лучшими экземплярами его круга.

Теперь он распинался перед блаженным стариком. Не самым неприятным вариантом из тех, с кем можно было бы оказаться в одной клетке. Но собеседник из деда был никудышный: он предпочитал играть в гляделки с деревянной стеной, упрямо не признавая своей заведомо проигрышной позиции.

– Дед, она не моргнет, – подсказал Кичиро и устало рухнул на спину.

Подгнившие доски потолка заставили его тщательно вглядеться в деревянную решетку. Но та была новенькая, еще не тронутая влажностью островного климата. Стражники не приходили с прошлой ночи, словно бы специально держались от него подальше. Им неоткуда было знать о его магии, и этого Кичиро не опасался. Если бы кто из них заподозрил в нем полукровку, он бы не сидел здесь. Но отсутствие стражников было проблемой: без их содействия ему было не выбраться. А поджог – обвинение весомое, не кража слив. От такого чем дальше, тем лучше.

– Слушай, дед, у нас обед-то вообще будет? – Кичиро взглянул на соседа, лениво прикрыв один глаз. Он знатно вымотался. Силы еще не до конца вернулись. Благо, хоть скрывающая уши иллюзия давалась ему уже без всяких усилий – чтобы поддерживать ее, даже сосредотачиваться не приходилось.

Кичиро обучился ей, как только начал понимать мир вокруг, как только удрал из той проклятой деревни в Янтарную столицу, как только попал к Ивам. И ему не верилось, что весь его длинный путь должен был закончиться вот так – в вонючей лисьей тюрьме для всяких выродков, убийц и проходимцев. Та мысль, что он сам имел прямое отношение к проходимцам, обходила Кичиро стороной: равных ему в этой тюрьме не было. Были бы – не попались.

«Ты и сам попался», – ехидный шепоток появился в его голове, чтобы насмехнуться.

– Как знал, что не надо было вмешиваться, – цыкнул Кичиро, укладываясь на жестких досках. – Ну сгорела бы она и сгорела, мне какое дело?

Он никогда не любил Янтарную столицу. Ее излишества, бюрократия и ленивая глупость позволяли таким как он выжить – да и только. Только кицунэ здесь жили в комфорте и без тревог, айну же перебивались от случая к случаю. Хотя Кичиро уже давно не был тем мальчишкой, который радовался каждому мону³, добытому нечестным трудом, даже сколоченная среди преступников Угольного квартала репутация не сильно облегчала жизнь. Впрочем, в отличие от многих обездоленных, ему, можно сказать, даже повезло – у него хотя бы было преимущество в виде магии.

Будь его воля, он бы поджег столицу нарочно. Если бы верил, что это поможет, а не приведет к еще более жестким законам в отношении айну. Лисы отстроят свои высокие замки и сохранят свой статус, но сделают это все силами айну, которых считают своей собственностью. Золотые кицунэ пригонят рабов со своих больших островов, Серебряные отберут весь урожай, который собрали подчиненные на их землях, Бронзовые отнимут ресурсы и будут всю зиму топить столицу углем, пока айну замерзают во владениях своих господ. Уничтожение Янтарной столицы принесет лишь горе на их пропитанную кровью землю – Кичиро учил историю Яоху. С тех пор, как вместе с Чиэсой сбежал в столицу и научился читать в доме Ив, он впитывал любые знания, к которым мог получить доступ. Безделушки оставались лишь безделушками, а информация стоила дорого во все времена. Особенно та, которой владел Кичиро.

Кичиро прикрыл глаза, растворился в зеленых водах океана, в шуме волн, набегающих на борт и разлетающихся солеными брызгами – единственная картина из той деревни на берегу, которую он хотел сохранить в памяти. Все прочее из своего прошлого он бы с радостью забыл. Однажды он снова доберется до океана, сядет на причудливый корабль иноземных торговцев, и вместе с Чиэсой уплывет далеко-далеко от порочной и жестокой Янтарной столицы, от ненависти к ему подобным, от запрета быть собой.

Когда волны уже унесли его далеко от берега, а левый бок онемел от жестких, впившихся в ребра досок, по ту сторону решетки началась суета. Кичиро поднялся так резко, что в шее хрустнуло – от ворот тюрьмы два охранника-буси вели какого-то господина. Точнее, они следовали за ним, провожая – господин шел быстро и так уверенно, словно владел всей этой тюрьмой и еще парочкой окрестных строений. Но вся земля Медного квартала принадлежала Медным кицунэ, это знал каждый.

Когда господин приблизился, Кичиро удалось его хорошенько рассмотреть. Ушей у него не было, значит господин был айну. Значит, не был никаким господином – Кичиро чуть не плюнул в него от досады и разочарования. Не то чтобы он ждал высокопоставленных гостей, – ему было все равно, кто решит вытащить его из этой клоаки, – но он точно не ждал айну. Еще и буси, если принимать во внимание закрепленную на поясе катану. Буси уж точно не мог быть его спасением: бесправные и вышколенные, они могли лишь выполнять волю своих кугэ⁴. Если этот и явился сюда по чьему-то приказанию, то явно не по душу Кичиро. Никого из господ, владеющих собственными буси, не мог заинтересовать простой вор. Кичиро все девятнадцать лет жизни старался оставаться в тенях, чтобы не привлекать их внимания.

«Ты поджег город», – напомнил ему ехидный шепот. «Все еще думаешь, что остался незамеченным? Как глупо, лис».

Шепот оказался прав – буси кивнул, небрежно указав подбородком на Кичиро.

– Ты, – голос у него был на удивление мягкий. Но интонация – повелительная. Кичиро моргнул, не торопясь отвечать. Он рассматривал гостя.

Буси его заинтересовал: его манера держаться и внешний вид не выдавали в нем айну. Его длинные черные волосы явно были знакомы с гребнем; его одежды отливали оттенками дорогого шелка и тонкого хлопка; его катана была закована в ножны, выделанные кожей; он не чернил зубы, как делали подобные ему, а его прямая осанка и достоинство расправленных плеч заставляли нервничать не только Кичиро – охранники тоже заметно притихли и суетились, пытаясь отпереть клетку.

Внешне необычный гость был куда больше схож с лисом, нежели с варваром-айну, но катана на поясе выдавала его происхождение. Лисы не брали железо в руки: они верили, что оно проклято лисьими богами. Никогда бы кицунэ не опустился до владения железным оружием. К тому же, все оружие в Янтарной столице находилось на личном учете при дворе, и только самым заслуженным буси разрешено было носить катаны и кинжалы. «Неужели полукровка? Да нет, невозможно, давно бы избавились». Кичиро был заинтригован.

– Глухой? – повторил буси, не повысив голоса. Спокойным движением забрал у охранников ключи и отпер замок. Сам вошел в клетку, не дожидаясь реакции пленника, размотал веревку и протянул руку, видимо, в ожидании, когда Кичиро даст себя связать.

– А ты кто такой, чтобы я тебе отвечал?

Кичиро тянул время. Он огляделся: нужен был план. Цели буси были ясны – он пришел забрать его, потому что ему кто-то приказал. Но вряд ли на казнь: в таком случае его бы просто вывели во двор и отсекли голову. С приговоренными разговор был короткий. И Кичиро мог бы пойти с ним и попробовать улизнуть по дороге, использовав на буси магию, но он все еще сомневался в том, кто перед ним. Если он айну, даже тренированный, чары могут сработать. Но если он полукровка… С другой стороны, можно было попытаться сбежать сейчас: клетка была открыта, охранники не стали бы препятствием для быстрого, тренированного тела. Но и тут буси мог бы стать проблемой. «Насколько он умелый? Выглядит крепким, даже несмотря на всю лисью холенность. Вон, как волосы блестят… Но не зря же катану носит?»

– Мое имя Изаму, – отозвался буси. – Давай без дуростей? Вижу, что за плечо мне смотришь. Удрать думаешь? У меня приказ доставить тебя живого. А целого или нет – это на мое усмотрение. Я бы не стал на твоем месте так рисковать, – буси щелкнул катаной в довершение своих слов. Это произвело нужный эффект. Даже не сама угроза – Кичиро рассмотрел герб, обнажившийся на основании лезвия. Он принадлежал роду Золотых лис, глава которого, золотой Гензо, был известен в столице как Янтарный советник императрицы.

Попахивало катастрофой. Но нападать было не место и не время. Не когда буси стоял так близко, а рукоять его катаны указывала на Кичиро, будто присматриваясь к жертве. Она выглядела угрожающе. Как и спокойная величественность Изаму. С клинком встречать не хотелось и подавно – даже больше, чем с Янтарным советником. Кичиро расплылся в беззаботной улыбке, закинул руки за голову и пропел, как ни в чем не бывало:

– Да ты что, Изаму. Я и не помышлял о подобном. Пойду, куда скажешь. Только не гневайся.

Он сделал шаг навстречу, по-прежнему широко улыбаясь, но хищник внутри шептал ему разглядеть буси внимательнее, найти слабое место в его стойке или пробиться через броню его тренированного сознания.

«Попробуй, лис, чего тебе стоит? Он сам сказал – не убьет. Пойдешь с ним, будет начеку, не сбежишь потом. Удирай, тебе нельзя попадаться на глаза Гензо. Янтарный советник тебя на раз раскусит. Ты же слышал, что о нем говорят? Беги».

Укорененная стойка Изаму не вызывала сомнений в его мастерстве. Но левое плечо его было будто чуть слабее, чем правое – буси явно был правшой. И если бы Кичиро был достаточно быстр и удачлив, если бы смог хоть на мгновение отвлечь его внимание, была надежда осуществить задуманное. В конце концов, шепот стоило послушать еще вчера, когда он велел спасаться – он дело говорил. Природой и судьбой в Кичиро было заложено бежать, спасать свою шкуру, маленькую, беззащитную, что перед умелыми и всезнающими кицунэ, что перед могучими буси. Всех их Кичиро мог одолеть только своими хитростью и удачей.

На них обеих он и полагался обычно. Однако у него была еще и третья спутница, к услугам которой Кичиро прибегать не любил. Она была ему противна – она была его частью. И от этого казалась лишь еще более мерзкой. Но ситуация не оставила ему выбора. Он нырнул в свою магию, колыхнувшуюся от его визита – чары скапливались, плясали за грудиной, довольные, что Кичиро решил поиграть.

– Послушай меня, Изаму, – Кичиро ощутил, как вспыхнула искра. Он сделал шаг к буси, готовый искать среди множества ниточек ту бесхозную, за которую можно потянуть, и магия разлилась до кончика пальцев, дыхание стало горячим. Кичиро взглянул буси в глаза, упал далеко за область взгляда и даже почти нащупал.

Что-то неуловимо знакомое, сплошь в оранжевых цветах, проносится по кромке его внимания, но Кичиро отмахивается, ища нить. Она привычная, красная – ее видно, за нее легко ухватиться. Стоит лишь протянуть руку, и чужое сознание подчинится. Оранжевые цветы, преграждающие путь, мешающие обзору, отступят. Кичиро отодвигает эту завесу уверенно, как полог в шатре любимой. И в то мгновение, когда нить дразняще выныривает перед ним, тщательно оберегаемая, величественная в своем одиночестве, все вдруг рассыпается – страшный, непреодолимый кашель разносится по камере каким-то предсмертным хрипом.

Кичиро моргнул, упустил нить, и Изаму очнулся от короткого наваждения. Они оба резко развернулись к старику, скрючевшемуся у стены в приступе. Его немощное тело сотрясал кашель, подобный землетрясением, что часто одолевали лисьи острова. Его грудная клетка подпрыгивала при каждом судорожном вздохе, и Кичиро казалось, что горло его вот-вот прорвется от клекота и той силы, с которой уже не справлялись его легкие.

Кичиро обернулся к Изаму – тот сжимал челюсти и катану одинаково крепко и даже не глядел на него. Явным усилием воли буси оторвал взгляд от старика. Его сосредоточенность и верность миссии были достойны похвалы, господин мог гордиться своим слугой – эта мысль отозвалась в Кичиро легким презрением. Он хмыкнул про себя так же ядовито, как это делал лисий шепот в его голове.

– Что ты хотел, пленник?

«Сожрать твой разум, подчинить твою волю», – ответил лисий шепот.

Кичиро улыбнулся шире, чем прежде. План не удался, зато, оказавшись в разуме Изаму, Кичиро выяснил главное: он действительно, как бы невероятно это не звучало, при всем его внешнем лоске и достоинстве был айну. Обычным буси – слугой своего кугэ. И чары на него действовали почти также, как на любого другого айну. Но момент был упущен.

– Воды для старика попросить. Кажется, он давно здесь. Вы бы ему хоть миску риса дали, – обратился он к охранникам. Те скукожились, как сливы на солнце. Но Изаму кивнул им, и охранникам пришлось слушаться его приказа. Когда один из них вернулся с миской воды, на их лицах были видны брезгливость и нежелание прикасаться к немощному пленнику.

«Сами же айну», – с несвойственным ему гневом подумал Кичиро и протянул руку.

– Дайте сюда, я сам.

Дождавшись знака от буси, охранники передали Кичиро миску. Кичиро чувствовал взгляд Изаму даже спиной. Пока он ждал, когда стихнет кашель и пока поил старика, бережно прижав край грубого дерева к сухим губам, буси буквально прожигал его взглядом. «Откуда в тебе столько пыла?». Изаму казался Кичиро какой-то противоестественной переменной. Люди, которых Кичиро опасался, обычно были другого толка. Те, от кого он не мог бы улизнуть сам, или на самый крайний случай те, на ком его чары не сработали бы.

Беспомощный хрип стих – вода увлажнила пересохшее горло. Кичиро отнял миску от жадных губ.

– Поешь, когда дадут. Это поможет, – Кичиро улыбнулся одним уголком рта, но не успел отступить, как сухая рука с холодными пальцами схватила его за предплечье с необычной силой, дернула на себя – морщинистые губы припали к его уху, горячий, необузданный шепот тронул волосы.

– Чему суждено сгореть, того не потушишь водой. Кому суждено пасть в иллюзиях, того не разбудишь правдой. Кто не знает своей природы, не узнает своей силы. Не бойся огня, юноша, бойся тьмы.

У Кичиро перехватило дыхание, но раньше, чем он осознал странные, пугающие слова старика, кто-то схватил его за ворот, дернул, вытаскивая из не по-стариковски крепкой хватки. Кичиро засеменил, влетел спиной в крепкое плечо буси – они с Изаму были почти одного роста, но Кичиро по сравнению с ним казался сам себе худощавым, как тростник на пруду. С Изаму точно не следовало вступать в бой.

– Пора, – буси стянул руки Кичиро веревкой. – Покормите старика. И дайте ему покрывало, – велел он прежде, чем вытолкать Кичиро из клетки. Лишняя грубость – пленник и так не упрямился. Но резкие движения Изаму пробудили от того гипноза, в который его погрузили слова старика. Лисьим богам ясно, того не стоило слушать – он был блаженным. Но что-то в Кичиро откликнулось, что-то испугалось, даже не поняв смысла. Он бросил прощальный взгляд на оставшегося в клетке – старик по-прежнему пялился в стену.

– Куда идем? – беспечно осведомился Кичиро, когда они вышли за ворота тюрьмы. Словно граница, которую он перешагнул, помогла ему стряхнуть наваждение.

– К моему кугэ.

Этого он и боялся, даже если и понимал с той самой минуты, как заприметил герб на катане.

– А зачем?

– Не ведаю, – сурово отозвался Изаму. – Но каждый, кто решил сжечь столицу, должен быть удостоен встречи с Янтарным советником, – добавил он даже, как показалось Кичиро, немного мстительно. Хотя Изаму был не похож на того, кто наслаждается чужим падением и наказанием. Впрочем, в нем было то, что бесило Кичиро гораздо больше ядовитой мстительности – необъяснимая, совершенно неясная для айну-слуги спесь. И слепая, совершенно безмозглая преданность своему господину, видимо, тоже.

– Вот уж повезло, так повезло, – отозвался Кичиро с язвительной насмешкой. И спрятал свои лисьи уши в иллюзию как можно глубже, когда примерно в двух дзё⁵ от него показалась граница Серебряного и Золотого кварталов. – Ты бы прекращал меня пленником звать, мое имя Кичиро.

Изаму лишь кивнул. Он явно не собирался водить с ним знакомство.

– Нам следует быстрее дойти до господина. Так что постарайся не особо заглядываться по сторонам, хоть Золотой квартал для тебя и в диковинку. Он не для твоих глаз, – Изаму явно был настроен к нему враждебно. Еще бы, у него, такого холеного и лощеного, будто какого кугэ, покрытый золой и запахом гари Кичиро со спутанными, пыльными волосами точно должен был вызывать природное отторжение. Даже если Изаму был далек от правды и выбрал внешнюю обертку, чтобы судить о сути, в чем-то буси все же был прав: Кичиро здесь было не место. Все предыдущие годы он держался от Золотого квартала так далеко, как только мог. Ведь здесь, в одном из укрытых позолотой домов, его ждал смертный приговор.

Буси уверенно и спокойно, возможно, сам того не зная, вел Кичиро на казнь.

Глава 2

(Изаму)

Сливы опадали.

Изаму не мог удержаться от легкой грусти в это время года. Его кугэ всегда повторял:

– Все идет своим чередом, Изаму. Сколько бы ты ни жалел увядающих лепестков, сколько бы ни препятствовал течению времени – круг будет продолжаться. В следующую весну сливы снова зацветут. Но твоя тоска так и останется бременем на душе, упрямец. Ты так печалишься об увядании, словно сам не айну. Словно не знаешь, как близок твой конец. Или совсем не о сливах ты горюешь?

Ореховые глаза господина Гензо без труда вскрывали самую суть грусти Изаму, и тому в мгновение становилось совестно. Из-за своей мелочности и пустых надежд. Неужели его зависть господину была так очевидна? Неужели он, выряженный в шелковые одежды, с умасленными волосами, с тонкими дугообразными бровями, с непривычно светлой для айну кожей – неужели Изаму зашел в своем подражательстве кицунэ так далеко, что любой при одном лишь взгляде на него мог различить это желание? Мог играючи понять, что мальчишка, рожденный айну и воспитанный буси, стремился к единственному, чего не дали ему ни необыкновенно высокое для подобных ему положение, ни искусное владение оружием, ни любовь его господина – долгой, спокойной, благодатной жизни. Неужели его страх смерти, на которую Изаму всегда глядел исподлобья, но никогда – в глаза, был для всех так очевиден? Неужели все кицунэ столицы знали, как завидует он их долголетию?

Он бы многое отдал, чтобы походить на господина Гензо не только внешне – чтобы обладать его благословенным происхождением, его даром долгой жизни, его престарелой мудростью. Но Изаму так и не решился сказать своему кугэ об этом. Он сам видел в своем желании малодушие и трусость, за которую заслуживал одинакового презрения, что у кицунэ, что у айну. Не пристало буси страшиться смерти, не пристало горевать о быстротечности жизни, не пристало провожать опадающие нежно-розовые, молочно-белые и насыщенно-фиолетовые лепестки печальным взглядом.

Шедший рядом пленник вместо возвышенных переживаний, видимо, к опадающим деревьям испытывал только аллергию – он громко чихнул. И тут же заслонился рукавом. Этот жест застал Изаму врасплох: он не ожидал, что у встрепанного, перемазанного в саже и золе мальчишки найдутся манеры. Неприятное предчувствие царапнуло нутро, и даже подхваченный ветром цвет сливовых деревьев, пронесшийся над резными крышами, не смог заглушить это чувство. Больше всего оно походило на опасение.

Изаму удивился, когда господин велел ему добыть пленника из городской тюрьмы. Он ожидал чего угодно, – любое отродье из Угольного квартала, – но не юное, жизнерадостное лицо Кичиро, не умирающего ни от болезни, ни от истощения. Зачем кому-то вроде него понадобилось поджигать Янтарную столицу, Изаму не мог даже представить. Все мотивы, о которых буси мог помыслить, сводились либо к отчаянию, либо к мести. Кичиро же производил впечатление человека, который хочет единственного – выйти сухим из воды. Если в нем и было желание мести или застарелое отчаяние, то скрывал он их не хуже, чем лисы плели свои иллюзии.

– Золотой квартал в любое время дня золотой, – в ответ на очередной порыв ветра Кичиро накрыло серией чихов. – Слива эта везде, ненавижу внутренние кварталы за их бесконечные растения, – когда он отнял рукав от лица, глаза у него слезились.

Изаму среагировал на слова пленника мгновенно.

– Ты уже бывал во внутренних кварталах?

Вопрос был глупым: таким, как Кичиро, в золотой квартал ходу не было, не то, что в янтарный. Внутренние кварталы были такими же священными, как три острова на юго-западе лисьих земель. В Золотом квартале обитали древние рода кицунэ, в Янтарном – императорская семья. Даже по великим праздникам урожая во внутренние кварталы входили лишь избранные. И точно не какие-то там айну из Угольного. Кто-то вроде Кичиро ни за что бы не удостоился такой чести.

Но Изаму все равно спросил. Что-то было не так, что-то настойчиво царапало сознание когтистой лапой. Пленник не глазел по сторонам, пытаясь вобрать в себя изысканное убранство улиц и благоухание садов, не застыл, восторженно разглядывая резные фасады с позолоченными крышами и отпечатанным золотом рисунком на сёдзе. Кичиро не выглядел ни удивленным, ни захваченным – он лишь медленно моргнул в ответ на резкий тон Изаму.

– Нет, – откликнулся он, – куда мне, – добавил Кичиро с насмешкой, до того невесомой, что придраться к словам не получилось. Ему осталось лишь ощущение приставшей к нёбу тягучей рисовой клецки – навязчивой мысли, от которой никак не получается отделаться. – Люди рассказывают, – бросил Кичиро.

Изаму сжал зубы: пленник выводил его из себя. В нем словно не было никакого здравого смысла, ничего привычного или понятного. Эта непостижимость напрягала все чувства в Изаму, заставляла быть начеку. Даже если ни одного внешнего повода Кичиро ему не дал, инстинкты воина были обострены до пределы.

– Разве тебя не поражает красота этих улиц? Разве ты не видишь блеск и убранство? Ты либо слепой, либо бесчувственный.

Кичиро потер связанные запястья друг о друга, словно стараясь почесать кожу под веревкой. И бросил между прочим:

– Либо у меня есть вкус, и я считаю, что тыкать в голодных людей золотом – дурной тон.

Изаму схватился за катану прежде, чем разрешил себе это движение. Даже под протекцией своего кугэ он бы никогда не посмел обнажить оружие в Золотом квартале, разве что для защиты господина. Но и тогда бы его ждало наказание. Когда он наставил меч на Кичиро, дыхание его сбилось – от гнева настолько же, насколько и от удивления собственной реакции. Никто из знавших Изаму не смог бы обвинить его в пылкости. Искусство его, оттачиваемое годами, требовало терпения и выдержки, дисциплины и спокойствия. И Изаму получил признание и репутацию любимого буси Янтарного советника совсем не за то, что действовал не подумав.

Однако всего хладнокровия его внезапно оказалось недостаточно перед неоправданно-высокомерной насмешкой пленника, и он будто снова вернулся к тому семилетнему мальчишке, непокорному и не понимающему своего счастья, которого господин Гензо привез в столицу из деревни на южном острове Эмису. Этим мальчишкой Изаму быть больше не хотел.

– Ты говоришь, что у нашей императрицы нет вкуса? Ты дремучий невежа, и твои слова оскорбительны, – выдавил буси сквозь зубы.

– Я и слова про Ее Священное Величество не сказал. К тому же, разве не ты велел мне не пялиться по сторонам, потому что Золотой квартал не для моих глаз? – Кичиро произнес это нейтрально, ничто в его лице не изменилось, но все в его облике так и кричало об издевке. Затем он перевел взгляд с отполированного кончика катаны куда-то за спину Изаму. Словно ему наскучила эта ситуация. Изаму даже цыкнул от досады: этот наглый айну вел себя так, словно был выше него! Хотя это Изаму звался буси, это его тело окутывал шелк, это его катану, единственную в своем роде на все лисьи острова, выковали Черные кицунэ!

– Ты б опустил оружие, а то друзья твои косятся больно подозрительно, – Кичиро пришлось поднять обе руки, связанные веревкой, чтобы почесать покрасневший кончик носа. Но взгляда, направленного за спину Изаму, он не отвел.

Изаму обернулся через плечо – с другого конца улицы небольшая группа буси шла им навстречу. Он знал их, – все буси в столице были знакомы, все учились друг у друга или даже друг на друге, – но друзьями они точно не были. Во главе шел Тодо, любимец Серебряных кицунэ, остальные тоже были буси знатных родов. Любой из них, заподозрив его в нарушении, не преминул бы доложить начальству. Изаму убрал клинок. Буси двигались в их направлении, их грозные, широкоплечие силуэты и нечесаные волосы придавали им сходство со снопами неубранной травы, высящейся в полях в конце сезона сбора урожая.

– Вот это прически, – присвистнул Кичиро, когда группа подошла ближе. – Это я понимаю, варвары. Чтобы сразу жути нагнать первобытной. А у тебя почему не такая? И где охагуро⁶? Ты вообще, Изаму, больно на кицунэ похож. Я бы не отличил, если бы не катана. Товарищи не дразнят?

Это мог бы быть комплимент его внешнему виду, если бы не притаившаяся в словах издевка. Кичиро явно не особо переживал за репутацию Изаму среди остальных буси – он пытался задеть. И эту провокацию наученный опытом янтарной столицы Изаму легко прочитал.

В чем-то пленник был прав: Изаму всегда отличался от остальных воинов. Может, потому они его сразу невзлюбили – мальчишку, который не умел усмирить гнев, который жаждал справедливости и прямоты, а за любую насмешку в адрес своего господина кидался на обидчика с кулаками. Пока господин Гензо не научил его приличиям и хитрому лисьему этикету, Изаму успел рассориться со всеми буси столицы. Он так легко поддавался на их провокации, что, кажется, старшие воины даже расстроились, когда мальчик стал умнее и перестал инициировать потасовки.

А затем за Изаму и вовсе закрепилась репутация лучшего воина столицы, и друзей было уже не завести. Пусть в силе с тем же Тодо они были равны, в искусстве владения мечом Изаму превосходил многих. К тому же, любви кугэ ему досталось на порядок больше, а с ней и шелков, воспитания, чувства прекрасного. С того момента, как он попал в дом господина, Изаму выучился читать, писать, слагать стихи наравне с детьми кугэ, ему нравились искусства, его успокаивала каллиграфия. И хотя катана всегда была его судьбой, от которой он не посмел бы отказаться, он был благодарен узнать и другую сторону этой жизни.

Впрочем, едва ли неграмотный пленник вроде Кичиро мог его понять. Изаму сомневался, что во всех лисьих землях нашелся бы хоть кто-то, способный на это.

– Не дразнят, – холодно кинул Изаму в ответ, провожая взглядом свернувших в переулок буси. Тодо кинул на него нечитаемый взгляд, прежде, чем зайти за угол. Кичиро хмыкнул.

– Не похоже, что у тебя есть друзья.

Изаму подтолкнул больно разговорчивого пленника в спину. Кичиро пошел, но рта не закрыл.

– Не обидно тебе?

– Что я знаком с гребнем? – культивируемое спокойствие наконец-то вернулось к Изаму вместе с самообладанием.

– Что ты похож на своих господ. Раболепно. Сдается, он для тебя святой образ.

И тут же испарилось, стоило только на удивление проницательному пленнику нащупать больное место.

– Да что ты знаешь?! – вспылил Изаму.

– Что ты айну. Как и я. Как и те буси. Но мы с ними хотя бы не преклоняемся перед теми, кто нами владеет.

– У тебя острый язык, пленник. Не боишься его лишиться?

– Не похож ты на того, кто слабых обижает, – эти брошенные между прочим слова поразили Изаму до глубины души. Он словно вновь услышал давно забытый голос, наставляющий: «Защищай слабых, Изаму». Откуда? – Да еще и за правду. Знаешь ведь, Изаму, почему другие буси выглядят, как варвары с далеких земель – потому что душа их никому не подчиняется. Они хотя бы внутренне свободны и верны себе. А ты непохоже, что хотя бы себя знаешь.

Слова пленника несли необыкновенную силу, словно бы поднимали со дна души что-то заржавевшее, разгоняя тину и выковыривая ил. Они как шквальный ветер разрезали водную гладь. В этом вихре Изаму ухватился за то, что стояло недвижимым при любом урагане – за истину, которую впитал.

– У буси одна верность – своему кугэ. И что я, что они – мы все так думаем.

– Удобно, наверное.

Кривоватая ухмылка насыщенных губ Кичиро резанула Изаму за ребрами.

– Тому, кто никогда не был ни с кем связан, не пристало рассуждать о верности.

– Ну, раз ты так говоришь… – от притворного согласия у Изаму свело зубы, но он не успел возразить. – Это что, поместье Золотых кицунэ?

Беленые стены с два человеческих роста сходились у резных ворот из сосны редкой и священной красной породы. Такие росли у подножий гор, и срубить их было также трудно, как купить. Лишь императорской семье и высшим кугэ было позволено украшать свои жилища работами из красного дерева. Роду Золотых кицунэ достались целые ворота. Серебряным позволили вырезать украшения для торцов всех крыш поместья. Род Медных получил дозволение поставить алтарь в честь лисьих богов, а глава Бронзовых восседал на стуле из красной сосны, по легенде подаренным Первой Императрицей. И все же ворота из красной сосны были далеко не самой большой ценностью в поместье Золотых кицунэ.

– Мы пришли.

Кичиро, до этого не упрямившийся, встал перед этими воротами, как вкопанный. Изаму подтолкнул его в спину, но пленник не двинулся. Тогда взгляд буси упал на лицо Кичиро – впервые в его облике читалась тревога. Там, где другие возносили благодарственные молитвы лисьим богам за саму возможность увидеть Янтарного советника, Кичиро страшился. Не было похоже, что он боялся величия господина Гензо. Не того, что можно ослепнуть от его великолепия, как говорили в народе. Тень, залегшая на лице Кичиро, свидетельствовала о переживаниях более глубоких. Слишком глубоких для бездуховного вора из Угольного квартала, который искал только возможности прокорма и разбоя. Поэтому толкнуть его второй раз Изаму не решился. Он выждал несколько секунд, а затем сказал твердо и непреклонно:

– Ступай.

И Кичиро послушался. Ворота отворились перед ними, стоило лишь тронуть – их ждали. Слуха коснулось журчание воды, текущей в искусственный прудик по бамбуковым трубкам, а в нос ударило благоухание сочных, влажных, жирных цветов, набухших, как груди кормящей кобылы. Их тяжелые и яркие лепестки трепетали на легком ветру. Никакого другого движения в поместье не ощущалось – все тут словно застыло с приходом гостей. Изаму знал это притаившееся бездействие. Стоило кугэ бросить взгляд, и жизнь бы здесь забурлила: служанки сновали по мощеным тропинкам, все полнилось запахами еды и благовоний, все вертелось и кипело. В детстве Изаму казалось, что по воле господина Гензо восходит солнце.

Они сняли обувь, прежде чем ступить в дом. Кичиро не проронил ни слова, пока они шли по погруженным в полумрак коридорам. Затих вместе с поместьем. Изаму вел его во внутренние покои – туда, где кугэ обычно принимал тайных гостей, а незваный визитер запутался бы в коридорах. Когда-то эти покои принадлежали старшей госпоже дома, но с тех пор, как господин Гензо вернулся в столицу из изгнания, а его матушка почила, в малочисленном роду Золотых кицунэ не было старших лисиц, чтобы править. Господин взял на себя обязанности старейшины.

Прежде, чем раздвинуть сёзде, Изаму поклонился. Затем взял Кичиро за плечо – его нужно было держать ближе, такого непонятного. Они ступили в комнату вместе, и оба сощурились от ослепляющего света, лившегося из раздвинутых перегородок. Выхваченный светом силуэт заставил Изаму задержать дыхание. Во всем доме было темно, но господин Гензо стоял, объятый лучами, и само светило словно бы подтверждало его статус. «Перед вами глава Золотых кицунэ, падите ниц». Сияние солнца и золотых волос Янтарного советника заполняло комнату. Господин Гензо всегда умел произвести впечатление. Во дворце поговаривали, даже сама императрица не сумела избежать его естественного очарования.

Изаму надавил застывшему Кичиро на плечо, заставляя поклониться. «Тюфяк, ну что за манеры! Прояви уважение». Господин Гензо улыбнулся Изаму покровительственно, и это был предпоследний раз за всю встречу, когда кугэ на него взглянул. Кичиро приковал его внимание и взгляд моментально. Недоумение и нечто, похожее на сыновью ревность, шевельнулось в Изаму. «На что тут смотреть?» – возмутился буси и поджал губы, разглядывая пыльную, скатанную в клубок шевелюру.

– Удивительно, сколько шуму может натворить капля, упавшая в спокойную воду, – тон кугэ был приветлив и снисходителен, взгляд его словно приклеился к Кичиро. Тот, проморгавшись от яркого света, поспешно облизал пересохшие губы.

– Спокойная вода, господин, лишь в вашем саду… да в болоте.

Изаму перекосило. Под звонкий смех господина Гензо он сдернул катану с пояса, широкой рукоятью приложил дерзкого пленника в точку под ребрами. И услышал, как из Кичиро выбило дыхание. Изаму надеялся, что дерзость выбило вместе с ним. Пленник рухнул на колени – там ему и было положенно остаться. Изаму не без удовольствия глядел, как Кичиро пытается найти в себе вдох, как снисходительно, будто на слабоумного, смотрит на него кугэ. Смотрит, но теперь словно не уделяет прежнего внимания, наверняка, разочаровавшись.

– Разве капля, упавшая в болото, не становится его частью? – господин Гензо спросил это пренебрежительно, будто бы без интереса. Но все же Изаму легко различил в глубине ореховых глаз любопытство, такое чуждое и несвойственное всезнающему взгляду кугэ.

– У нее просто нет выбора.

– Ты сжег целую улицу, потому что у тебя не было выбора? – господин Гензо вдруг присел перед пленником, ухватил своей тонкой, белой, нежной ладонью пыльную прядь волос на макушке, дернул голову Кичиро вверх, заставляя взглянуть ему в лицо. Изаму прикусил щеку изнутри – пленник уставился на его господина прямым, упрямым взглядом без толики почтительности. И даже без прежних смятения и тревоги. Словно оказавшись перед господином Гензо лично, Кичиро перестал страшиться предстоящего.

– Дерзкие щенки, не знающие почтения, никогда не узнают благодарности, – не то что интерес, даже снисходительность выветрилась из господина. Будто он раскусил пленника, попробовал его на зуб, и не осталось ничего загадочного, чем он мог бы поживиться. – Ты должен благодарить судьбу и лисьих богов, что помогли тебе выжить. С этими глазами… Я удивлен, что ты протянул так долго.

Изаму не мог теперь видеть глаз Кичиро, но он помнил их глубокую синеву – темную, как чернила, искрящуюся, как зеркало моря. Необыкновенные глаза. Как и хозяин – с двойным дном.

– Вы удивитесь еще больше, господин, но милость судьбы и богов тут не при чем, – Кичиро даже не моргнул. Господин Гензо посмотрел на него еще мгновение, а затем выпустил его волосы и поднялся изящно и легко, едва царапнув раскрывшимся от движения подолом воздух. Он отошел к раскрытым сёдзе, обмахнулся веером и будто думать забыл о пленнике.

Изаму ждал. И все думал, откуда в айну столько дерзости, откуда столько неповиновения. Он слышал, конечно, что для обитателей Угольного квартала нет ничего святого, что там сплошь жестокие убийцы и невежественные преступники. Но Кичиро явно знал, кто перед ним – хотя бы потому, что Изаму сам ему сказал, что он видел герб Золотых кицунэ на воротах, что вглядывался упрямым взглядом в лицо господина Гензо. Он не мог не понимать, чем грозят ему дерзость и неповиновение. Но то ли это была бравада бандита, то ли надежда глупца, но пленник вел себя неосмотрительно. Изаму же недоумевал, зачем господин велел привести его в поместье.

– Вы меня казните? – после долгой паузы спросил Кичиро. В голосе его не было страха, только желание истины. Изаму тяжело сглотнул: он вдруг позавидовал этому спокойствию перед лицом неизбежного. Его кольнул стыд за собственный страх смерти.

– За пожар? – господин Гензо остановился вполоборота. – Надо бы. Но я не люблю лишних смертей. И слишком легких наказаний. А тебе, щенок, ни одна кара не будет достаточно тяжкой. Ты виновен за гранью допустимого. Даже Черные кицунэ не придумают пытки, достойного твоего греха.

Кичиро вдруг вскинул голову и рыкнул так, что у Изаму желудок сделал кульбит. Это был хищный, животный рык. Не человеческий. И хотя пленник не двинулся, Изаму скользящим движением оказался перед господином, принял стойку, щелкнул ножнами – этот рык заставил его отреагировать на опасность.

– Мой грех?! А как же грех тех, кто бросил беспомощного младенца умирать? За этот грех придумаете наказание, Янтарный советник?

Изаму никогда не видел в существе столько ярости и злости. Он сражался с другими буси, но даже жестокие вихри их схваток не были такими багряными. Он ходил по залам шепчущегося императорского дворца, но даже желчные пересуды и толки в его стенах не были такими ядовитыми. Опасность, притаившаяся в Кичиро, вдруг обнажилась, стала ясна Изаму, как буря становится ясной прямо перед тем, как набрать силу. Этот гнев был пропитан лисьей хитростью и упрямством айну – это был гнев всего мира сразу, каким знал его Изаму. Но у буси было лишь мгновение, чтобы его рассмотреть: в синие глаза Кичиро вернулось спокойствие.

– Ребенка? – смешок господина был совсем другим видом гнева. Это была та черствость, что приходит с годами, та нечувствительность, что продиктована опытом. И хотя Изаму до конца не понимал предмета их диалога, он чувствовал силу их противостояния. – Ханьё⁷ смеет называть себя ребенком и жаловаться на судьбу?

«Ханьё? Он? Невозможно!»

– Думаешь, достаточно спрятать уши, чтобы укрыть себя ото всех бед? Думаешь, прикрыться кровью своего отца, чтобы ускользнуть от наказания? Боишься приговора за поджог? Как смеешь ты зваться ребенком обоих миров, если не способен даже осознать свою истинную вину?

– Мою вину…

– Все должно быть целостным. Весь мир един. А ты, полукровка, нарушаешь эту связь. Само твое существование ошибочно, оно разрывает те нити, что связывают мироздание. Ты не способен понять, не способен увидеть… Ты! Тебя не должно быть.

– И все же я есть. Хотя и не просил об этом.

Первое, чему научили Изаму, не выпускать оружие из рук. Падаешь – падай с катаной. Лежишь – лежи с ней. Не давай врагу преимущества. Но этот момент в залитой солнцем комнате едва не заставил его забыть самое важное правило. Прильнувший к полу, коленопреклоненный пленник, высящийся над ним господин – первая сказка в жизни Изаму, ставшая реальностью.

Он слышал про ханьё, – детей кицунэ и айну, – как слышал любой. И как любой, Изаму не придавал этому значения. Они были страшилкой в лисьей столице. С ними никто никогда не сталкивался. И причиной тому был старинный запрет на рождение детей от союза лис и людей. До того строгий, что никто из кицунэ не решался его нарушить. Указ был прост: тот кицунэ, кто зачал ребенка с человеком, будет покрыт позором и изгнан из столицы в земли айну за кварталами; в присутствии свидетелей он собственноручно убьет человека, с которым зачал потомство, а ребенка бросит. Не предаст смерти сам, но оставит его судьбу богам. Ведь ребенку, дурному предзнаменованию, все равно не выжить – не природа заберет его, так голод и холод. Лис не совершит греха, не убьет собственное потомство – боги милостиво рассудят его судьбу. И никому никогда не избежать этого приговора, ведь Священная Императрица видит все грехи своих подданных, ведает души своих кицунэ, и взор ее простирается даже на земли айну за лисьей столицей.

И все же Кичиро, выживший и злой, стоял на коленях перед господином. Невозможный, ошибочный, оспаривающий само мироздание, он все же был. И заставлял спокойное ровное сердцебиение буси ускоряться от тревоги и опасения.

– Не стенай, – отрезал господин Гензо. – Ты проклятие, а не жертва. Ты даже не представляешь, сколько бед…

– Достаточно, советник, – Изаму подскочил от голоса, вторгшегося в комнату. Не только он – даже кугэ проглотил то, что собирался сказать. Прежде, чем Изаму осознал, он уже стоял на коленях, лицом вниз, а убранная в ножны катана лежала рядом. Он и сам не знал, что этот рефлекс сидел в нем так глубоко и так прочно. «Раболепно», – раздалось в голове издевательскими интонациями Кичиро.

Голос шел из полумрака соседней комнаты, не до конца задвинутой перегородкой – оттуда, куда никто из них, захваченный сиянием господина Гензо, не стал бы смотреть. Присутствие этого голоса и его обладательницы не смог ощутить даже Изаму. Он слышал ступающую по листве птицу и сорвавшуюся с ветки каплю воды – но не невесомое дыхание императрицы.

Будто неживая сидела она в темноте, и даже слух буси не улавливал биение ее сердца. Изаму прежде уже слышал ее голос, доносящийся из-за бамбукового полога, но даже тогда не смел поднять головы – сейчас же, когда она была перед ним, и вовсе не решался двинуться, даже зажмурился для надежности, уткнувшись лбом в татами.

– Как тебя зовут?

На секунду Изаму испугался, что пленник и тут заупрямится, решит молчать. Но он не упорствовал.

– Кичиро, – ответил он буднично.

– Ты знаешь, кто я, Кичиро?

– Ее Величество Священная Императрица.

Темнота шевельнулась, зашуршала, двинулась. Вместе с ней двинулся голос. Густой, нервный воздух заколыхался, коснулся напряженных пальцев Изаму. Лишь через мгновения он понял, что это был трепет ее шагов.

– Встаньте, – голос раздался уже близко, над ним. Изаму не шевельнулся. – Все. – Он повиновался с трудом, распахнул глаза, но все также смотрел в доски. – Подними голову, буси. И развяжи пленника. Он мне не угроза.

Изаму пришлось задержать дыхание, как перед прыжком в глубину, чтобы выполнить этот приказ. Он повиновался и нарушил запрет глядеть на императрицу, раз она сама отдала ему приказ. Но вглядываться не посмел – заметил краем глаза по-ночному черные волосы, блестящие, как сатин из Мариды, и пурпурно-фиолетовое верхнее кимоно, скользящее подолом по полу. Изаму растерянно взглянул на кугэ, не зная, стоит ли развязывать пленника. Но тот глядел на императрицу, словно Изаму должен был сам принять это решение. Когда буси все же поднял Кичиро с колен, взгляд пленника был прямой, но мягкий. Кичиро смотрел на императрицу в упор, но без той враждебности, с которой глядел на господина Гензо.

Изаму так и не решился задержать на ней взгляд. Избавил пленника от пут, встал к нему полубоком, придержал за плечо сильными пальцами.

– Мой советник прав, Кичиро. Ты ошибка, это правда. Но и еще кое-что. То, что я стою перед тобой, было бы невозможно в других обстоятельствах. Может, ты шанс. Я скажу точнее, если ты раскроешь иллюзию, – этот голос был вкрадчив и легок. Он настигал ветром, но заставал врасплох подобно буре. Императрица знала свою силу, и для Изаму сила эта была безгранична. Голос заставлял его трепетать. Но Кичиро, выслушав ее, лишь моргнул. В уголке его губ Изаму приметил ухмылку, беспечную и мальчишескую. Такую неуместную, что даже пугающую.

– Не развеете сами, Ваше Величество? – он спросил это негромко, но с явным вызовом. Императрица отреагировала прежде, чем ее подчиненные, и ее выставленный указательный палец прервал и движение советника, и порыв Изаму.

«Тебе не надоело получать за острый язык?» Упрямство и дерзость Кичиро были еще поразительнее его злости. Даже величие госпожи не могло их притупить. Но ее спокойствия это не поколебало.

– Еще раз скажешь дерзость, они растерзают тебя, – она предупреждала, не угрожала. Словно бы уговаривала быть сдержаннее, осмотрительнее. Острые клыки господина Гензо и катана Изаму легко бы вспороли плоть полукровки. Он был жив до сих пор, потому что императрица удерживала их всех от действия. Она предстала перед ними не для того, чтобы видеть кровь. Она хотела видеть Кичиро и, заслонив нижнюю часть лица утива⁸, приблизилась к нему.

Если бы Изаму поднял левую руку, он бы мог коснуться ее одеяния. От одной мысли об этом по позвоночнику пробежала дрожь. Госпожа всматривалась в лицо пленника в мертвой тишине. Изаму, напряженный, ощутил, как бежит капля пота по виску. У Кичиро горели кончики ушей. И только наткнувшись на них взглядом, Изаму понял, что пленник повиновался – спавшая иллюзия обнажила треугольные уши кицунэ на макушке. Их серебристая шерсть переливалась на свету почти также, как золотистые волосы господина Гензо.

«Серебряный? Он?» Изаму не успевал за ускорившимися мгновениями. Он только что узнал о существовании ханьё, впервые взглянул на императрицу, а теперь недавний пленник оказался отпрыском рода серебряных кицунэ? Основательному, вдумчивому Изаму требовалась пауза. Но он продолжал сжимать плечо пленника. Единственное, на что он мог полагаться в это обманчивое мгновение – свое знание долга.

– Эти уши, эти глаза… – императрица казалась очарованной и довольной. – Я люблю их, как люблю каждого из своих поданных. Однако другая твоя часть не заслужила моей любви. Скажи мне, Кичиро, ты кицунэ?

– Я думал, уши уже видно…

– У тебя совсем нет инстинкта самосохранения? – рычание господина подтолкнуло Изаму нажать сильнее – он вполне мог сломать пленнику ключицу. Он различил на лице Кичиро оттенок боли, но взгляд его был упрямо прикован к госпоже. Он даже не взглянул на Золотого кицунэ.

– Обычно я предельно осторожен. Наверное, ваше присутствие вскружило мне голову, Ваше Величество.

Утива завибрировал от короткого, легкого смешка.

– Ты искуснее, умелее, чем хочешь казаться. Ты похож на моего сына. Умный, сообразительный, но мудрости в тебе нет. Однако ты точно лис, Кичиро. И, как лис, ты мне поможешь.

«Что нужно Ее Величеству от жалкого преступника?» Светлая и всесильная, священная и могучая императрица лисьих островов не нуждалась в помощи такого как Кичиро. Не могла нуждаться.

– Прежде скажите, сколько погибших?

Изаму окаменел от этой наглости. Для буси все было не так. Если любой из кицунэ снизошел бы до просьбы о помощи, он бы не стал торговаться. Будь даже эта просьба сформулирована как приказ, будь она десять раз абсурдной и сто раз невозможной – он бы поклонился, низко и почтительно, и отдал бы свою катану в услужение. Ради просьбы господина Гензо и Ее Величества Изаму бы даже мгновения раздумий не допустил, даже дыхание воздуха не успело бы просочиться между их словами и его согласием. Господину Гензо достаточно было лишь взглянуть, чтобы Изаму исполнил приказ.

– Никто не пострадал, – спокойно отозвалась императрица. Изаму ощутил, как напряжение исчезло из тела Кичиро. Он выдохнул его, а на смену пришло облегчение. Мышцы его расслабились, и теперь Изаму, держащий его за плечо, не опасался внезапного рывка. – При таком сильном пламени это большая удача. Поджигателя я могу просить об услуге, но оправдать убийцу…

– Я не поджигатель и не убийца. Я всего лишь вор, Ваше Величество.

– Всего лишь… К чему эта ложная скромность? О тебе весь Угольный квартал говорит, по имени зовет.

Само существование Угольного квартала не должно было осквернять мыслей императрицы. Не говоря уже о том, что его грязные и темные дела не смели входить в полне ее интересов. Изаму ужасно разозлился на Кичиро за то, что он заставил императрицу зайти так далеко.

– Я польщен вашим интересом, императрица. Но разве кугэ есть дело до Угольного квартала?

– Я люблю всех своих детей и айну, что живут по лисьим законам. Но в Угольном квартале свои правила. Мы великодушно позволяем вам существовать, пока вы держитесь в границах. Однако же выбирая не праведную жизнь, вы отрекаетесь от нашего благословения. Те, кто решил впасть в порок, не требуют нашего внимания, заботы и милости.

Кичиро бросил на нее новый взгляд. Злость вернулась в его черты, но интонации приобрели незнакомые почтительные нотки. Вкрадчивые, как во время дворцовых переговоров, терпеливые, как у опытных учителей.

– Вы так говорите, будто у нас был выбор, будто мы выбрали жить в бедности. В Угольном квартале оказываются не от хорошей жизни.

Господин Гензо не выдержал. Он двинулся, отгородил императрицу рукавом, сам приблизил лицо к пленнику, взглянул ему в глаза чуть сверху вниз – он был выше. Золотистая печать в середине его лба блеснула чуть ярче. Обычно бледный, едва заметный, этот знак принадлежности к роду золотых кицунэ сейчас стал видимым. И если бы Изаму не знал господина, он бы решил, что его кугэ вышел из себя. Но ни разу за одиннадцать лет он не видел господина Гензо раздраженным, недовольным или гневающимся.

– Айну склонны к порокам. Ты знаешь хоть одного кицунэ, выбравшего разбой? Хоть один обитает в Угольном квартале?

Золотые кицунэ никогда не скрывали своей неприязни к айну. Но к Изаму это не относилось – господин Гензо любил его. Заботился, образовывал, вознаграждал за труды. Господин Гензо оставлял его рядом с собой, даже когда всем остальным было не позволено приблизиться. И все же Изаму не знал этой его стороны. Той, что открыто считала айну ничтожествами и грешниками. «Он говорит лишь про тех айну в Угольном квартале. Про бандитов и преступников, про отребье. Ведь я айну, а господин все равно любит меня. Как собственного сына».

– Такая у вас логика? – Кичиро хмыкнул в ответ на эту надменность. Даже Изаму его усмешка выбила из равновесия. – Раз в Угольном квартале нет кицунэ, то бедность – это порок айну? Вы путаете причину и следствие, господин Янтарный советник. Лисам все с рождения дается. Вы облачены в золото и серебро, в шелк и парчу, в масла и благовония. И грязь Угольного квартала не касается вас, потому что золото и серебро гораздо лучшие проводники порока…

– Замолчи, глупец! – Изаму встряхнул пленника за плечо прежде, чем он договорил. Голова Кичиро дернулась, он пошатнулся, и цепкие когти господина Гензо проскользили по краю его воротника, зацепив и распоров ткань. Изаму поспешно поклонился кугэ за оплошность, но господин не позволил гневу возобладать. Он быстро взял себя в руки, и, должно быть, присутствие императрицы сыграло в этом не последнюю роль. Изаму показалось, что господин почти был готов растерзать Кичиро.

В повисшем молчании слышны были только взмахи утива. Изаму, развернувшись лицом к Ее Величеству, приклонил голову.

– И чего же ты хочешь, Кичиро? – наконец, спросила императрица без всякого намека на интерес. – Я утвердилась теперь, что ты вор, а твой дом порочен не меньше, чем твоя язык. Ты мог бы быть лисом, но выбрал другой путь. Едва ли мне удастся уговорить тебя помочь за благодарность. Хочешь просить награды?

Эта пауза ошеломила всех, кроме императрицы. Она щедро предлагала дар преступнику-ханьё, и Изаму невольно допустил нечестивую мысль: что же у нее была за просьба, раз Ее Величество решилась на подобный союз. Это было не его ума дела, он не имел права сомневаться в ее мотивах. Все, к чему она прикасалась, было священным. И даже порок Кичиро мог стать чистотой, даже его грехи она могла отмыть своим благословением.

– Я мог бы быть лисом, – отозвался Кичиро зеркальным эхо. – Хорошая награда.

Само время застыло, пораженное его наглостью. Но Изаму на это раз почти не удивился. Как и любой жадный айну, Кичиро хотел только одного – статуса и богатства. И его награда была проста: попробовать жизнь, а не выживание. Порочный до глубины души, ханьё не смог придумать лучшего. Не смог понять, что благодарность и признательность Её Величества обогатили бы его, даровали честь и почет. Он жаждал материального, жаждал наживы. В нем не было чести. Изаму с трудом удержался от презрительной усмешки.

– Вот как… Тогда тебя не накажут за пожар. И даже за уши. Сможешь носить их открыто. Сможешь быть не ханьё, а кицунэ.

– Смогу зваться именем моего дома?

– Почему нет, – безразличие в голосе императрицы не сменилось неприязнью. – Если твоя иллюзия окажется достаточно сильна, если твои навыки вора послужат мне пользой… Добудь лекарство для принца, и я сделаю тебя равным по статусу кицунэ. Никто не посмеет возразить. Даже Гензо, – императрица бросила быстрый взгляд на своего советника. Господин склонил голову, и Изаму понял, как нелегко далась ему эта покорность.

– Так это правда, что Его Высочество болен. Лисья магия не помогает? – неосторожность Кичиро была преступна. Недоброе и черное в глазах императрицы затянуло зрачок. Даже солнечный свет померк. Но Кичиро не остановился. – Позвольте спросить, Ваше Величество. Почему вы зашли так далеко, чтобы его излечить? Ведь он всего лишь юноша, он не унаследует ваш престол. Если бы он родился девочкой, я бы понял ваши усилия, но ради принца…

«Что ты несешь? Ты совсем очерствел в своем Угольном квартале? Разве матери нужен повод, чтобы пытаться спасти свое дитя?» Жестокосердие Кичиро было для Изаму за пределами понимания. И он бы казнил его на месте, но на лице Ее Величества он прочитал снисхождение и жалость. Это было не сострадание к глупому юноше, а покровительственная усмешка в сторону убогого.

– Он мой сын. Ты не знаешь, полукровка, что такое любовь матери.

В мышцах пленника снова появилась жесткость. Но он лишь улыбнулся, широко и тупоголово. Такая улыбка бывает лишь у блаженных.

– Действительно, я не знаю, – ответил Кичиро, и лицо его вдруг изменилось. Страшный, пробирающий до костей белозубый оскал в обрамлении карминных губ был будто с того света. Изаму словно взглянул в глаза дурного предвестия. Но оно растаяло через мгновение. – Я выполню вашу просьбу. А взамен вы помилуете меня и признаете.

– Если вернешься с лекарством, я назову тебя Серебряным, – в ее голосе вновь была та сила, которая заставила бы даже кого-то вроде наглого пленника замолчать и повиноваться. Императрица подвела этот итог спокойно, как и заключила сделку с ханьё. А затем она отвернулась от присутствующих.

Господин Гензо сделал несколько поспешных шагов к ней, накинул на ее голову белую, непрозрачную вуаль. С неукрывшимся от Изаму трепетом, будто головной убор на невесту надевал. Затем отворил сёдзе в соседней комнате, и появились закрытые носилки. Императрица подала ему руку, и все трое мужчин низко поклонились. Изаму не поднимал глаза до тех пор, пока шаги носильщиков ни стихли.

Господин так и не обернулся к ним. Словно отказывался переводить взгляд и терять ощущение чужого присутствия.

– Изаму, отведи ханьё в покои и сторожи. Пусть помоется и поест. Полукровка под твоей ответственностью.

Если бы Изаму сделал что-то дурное, это было бы достойное наказание за проступок. К счастью, господин Гензо не был настолько мелочным, а слова его были всего лишь приказом.

– Господин, – поклонился Изаму, даже если на него не смотрели. Но именно в этот момент кугэ обернулся.

– Я надеюсь, тебя не пугает открытая вода. И сказки про ханьё.

Изаму поклонился глубже. Его единственный страх был прекрасно известен пронзительным ореховым глазам господина Гензо.

***

Изаму позволил себе отвести взгляд, лишь когда пленник погрузился в горячую воду, откинулся на бортик деревянной кадки. Он следил, как ему и было велено. Следил пристально и самоотверженно. Он мог не спать несколько ночей, ему не требовался продолжительный отдых – он бы выдержал, даже если бы пришлось бдеть несколько дней без перерыва.

Должна была существовать причина, почему Ее Величество Императрица просила об услуге именно ханьё. Любой из ее преданных слуг, лис или айну, счел бы за честь исполнить ее просьбу, служить ей без всякой награды. У нее должен был найтись резон выбрать своим слугой беспринципного полукровку, чуть не спалившего столицу. Может, дело было в том, что Кичиро скрывал свои уши: он был способен плести иллюзии, как настоящий кицунэ. При этом он был не обременен титулом или происхождением, его лица никто не знал, а там, где он был известен, его называли вором и преступником – никто бы и не подумал связать его с императорским двором, случись что непредвиденное. Так что, может, решил Изаму, дело было в этом – может, им требовалось совершить что-то страшное, чтобы добыть лекарство.

Он не знал принца. Удивительное дело! Изаму бывал во дворце, когда сопровождал господина Гензо, чтобы уберечь его от чужих буси, задумай Серебряные или Медные кицунэ покушение. Но Его Высочество ни разу не попал в поле зрения Изаму. Кто-то уверял, что принца нет в столице – что его еще ребенком отправили на материк к западу от Яоху. Кто-то шептался, что принц слишком слаб и болен и все свои дни проводит во внутренних покоях в компании врачей. Другие же болтали, что принц не выносит присутствия других кицунэ, что он бесконечно далек от политики и внутренних дел страны, поэтому предпочитает проводить свои дни в праздности и потехах – мол, его видят в различных домах Ив, в театрах и в чайных. Но все эти домыслы не имели ни одной точки соприкосновения, поэтому Изаму считал, что ни в одном из них нет правды.

Лишь однажды господин Гензо предупредил своего буси, что ему предстоит стать учителем принца в мастерстве боя. Изаму никогда не боялся ответственности, он покорно кивнул, поблагодарил господина за доверие и был готов учить Его Высочество со всей строгостью и отдачей. Хоть и не представлял, как можно учить бою тому, кто не может взять в руки катану. Но на следующее утро, когда взошло солнце, господин передал Изаму записку. В ней принц Акихито извинялся, что не сможет посещать занятия.

– Его Высочество пишет, что приболел. Надеется, что не отнял у меня время. Уроки лучше перенести.

– Уверен, принц скоро поправится.

Возможно, болезнь принца была скоротечной, но услуги Изаму ему так и не понадобились. Письмо пришло в позапрошлую весну, и если это была та же самая хворь, что свалила Акихито тогда, то он боролся с болезнью уже два года. Наверняка, за это время Императрица и ее советник перепробовали все возможное. Наверняка, отчаялись настолько, что Ее Величество решила просить вора. Неудивительно, что она была готова даровать ему и титул и статус.

– Теперь ясно, чего ты такой белый, – голос Кичиро выдернул буси из размышлений. – В этой воде свариться дело нехитрое, вся грязь просто отпадает. Здесь угля столько, что три дома отопить можно.

Кадка действительно стояла на углях – вода в ней не остывала целую ночь. Изаму считал это чем-то обыденным. Кичиро с любопытством рассматривал конструкцию, перегнувшись через бортик.

– А сам-то, – Изаму кивнул в сторону ханьё, не скрытого одеянием. Там, где кожу его не тронуло солнце, тело было белым – того же оттенка, что и у господина Гензо. Руки и лицо Кичиро покрывал загар, – наверняка, он часто прогуливался под полуденным солнцем без зонта, – но он бы сошел через три купания, если бы Кичиро смешал масло цитруса и морскую соль, которыми обычно пользовался Изаму. Впрочем, может, ему бы даже притирок не потребовалось. В нем была кровь кицунэ, и это многое объясняло.

Теперь Изаму понял и проблески манер, и непринужденное остроумие, и проницательность, и то ощущение опасности, что настигло его, когда он стоял лицом к лицу с пленником. Но это все были лишь мгновения: сейчас в длинном, изгибистом силуэте пленника не было утонченной грациозности, лишь мальчишеская неуклюжесть. Он чуть не выпал из кадки, перегнувшись слишком низко, комично расплескал воду, пытаясь удержаться. Спутанные волосы закрыли ему обзор, и Кичиро нырнул обратно в кадку, хлебнув воды. Он жил айну, он был айну, и Изаму почти поверил, что образ жизни и мысли может оказаться сильнее крови и происхождения. Он хотел в это верить – тогда у него самого был бы шанс.

– Чего смотришь? – Кичиро пытался распутать особо упрямый клок. – Жуткий ты, Изаму. На меня даже хозяйка в доме Ив так строго не смотрела.

Изаму решил не спрашивать. Наверняка, такому проходимцу ничего не стоило навести шуму в доме Ив – Кичиро точно был из тех, кто мог провести жизнь за развлечениями. К тому же, любой в Угольном квартале, кому удавалось разбогатеть, был хорошо знаком с удовольствиями квартала Серебряного. Театры, чайные домики, дома Ив, поэтические мастерские, лавки иллюзий – Серебряный квартал, городской до мозга гостей, был богат на развлечения и придумки.

– В том пожаре нет моей вины, – вдруг произнес Кичиро и распутал прядь. Изаму взглянул на него без доверия. – Раз уж ты меня стережешь, то стереги как вора, а не как подлеца. Я не поджигал столицу нарочно. Просто купцы, с которыми вы торгуете, приволокли из Мариды артефакт джиннов-ифритов. Они принесли не гаснущее пламя в деревянную столицу. Винить нужно жадность того, кто сделал этот заказ.

«Оправдывается? Легко же ему это дается».

– Даже если так, не полезь ты туда, пожара бы не случилось.

– Тут ты прав. Обычно у меня не бывает оплошностей, но тот джинн, упрямец, только и мечтал, что вспыхнуть. Он нарочно сделал пламенный артефакт хрупким. Он бы развалился в руках любого, кто его взял. Мне просто не повезло.

– Такое у тебя оправдание? А если бы погибли люди?!

– Значит, погибли бы.

– В тебе ни капли сострадания, ханьё?

– Лучше они, чем императрица.

– Что ты…

– Те купцы ведь везли заказ в императорский дворец. Я не граблю, кого попало – рисковать стоит лишь ради достойной добычи. Я знал, что их товар – дары в Янтарный квартал. Представляешь, как досадно было бы, если бы вспыхнуло там. Можно сказать, я спас Ее Величество.

Кичиро ухмыльнулся самодовольно, будто действительно верил в собственную добродетель.

– Ты украл у императрицы, Кичиро. Но, на твое счастье, теперь твои таланты вора то, что поможет тебе искупить злодеяния. Хоть немного.

– Вряд ли, – беззаботно отозвался пленник, проигнорировав строгость и торжественность тона. Императрица предложила ему искупление, но он, видимо, был слишком увлечен наградой и занят горячей ванной, чтобы заметить его ценность. – Даже если нужно что-то украсть ради благого дела, это все еще кража. Ты уверен, что злодеяние ради жизни принца становится меньшим злом? Может, он, как и мы все, просто смертный. И, преступая закон ради него, мы все еще остаемся преступниками?

Изаму пришлось сжать зубы, чтобы не выплюнуть гадость, подобной тем, что лились изо рта Кичиро. «В разговоре с дураком молчание – добродетель», – любая мудрость в голове Изаму была озвучена голосом господина Гензо.

– Не надо мерить благородного человека меркой подлеца, – отозвался буси. Он не хотел потакать этим распущенным размышлениям. Ханьё мог болтать, что ему вздумается, но Изаму знал, что и слова и мысли имеют вес. Он вырос в столице, и здесь взвешивали даже взгляды. И как бы силен ни был порыв ответить на эти дешевые философствования, это бы только раззадорило пленника.

– Забавный ты, Изаму.

Видимо, Кичиро менял мнения, как змея кожу. Переменчивость его вообще бросалась в глаза: то поил незнакомого больного старика, то ни во что не ставил чужие жизни; то задавал глупые, детские вопросы, то говорил вещи, проницательные и пугающие. Изаму так и не понял до сих пор, какая сторона была правдивой. Или, по крайней мере, чего в ханьё было больше. Он решил не думать об этом слишком усиленно. Возможно, такой была природа полукровки.

Шуршащие, легкие шаги Изаму услышал с самой террасы. И пока служанки отворяли сёдзе, шурша подолами кимоно и распространяя по комнате аппетитные запахи печеной тыквы и тофу, Изаму отвернулся от кадки:

– Вылезай. Ужин подали.

Глава 3

(Кичиро)

«Я мог бы быть лисом».

«Смогу назваться именем своего рода?»

«Ты точно лис, Кичиро».

Обрывки слов, сказанных и затаенных, звенели в голове, не давая уснуть. Кичиро ворочался с одного бока на другой, и от произнесенного делалось противно. От того, чего он попросил у императрицы в обмен на услугу, пахло гнилью выгоды. Не той, что он каждый день находил в Угольном квартале ради выживания, а той, за которой тянулась порочная лисья жадность.

Кичиро возненавидел себя в тот момент, когда повторил за императрицей эти преступные слова, когда прикрылся своим желанием статуса, когда продался за нагретое местечко в Золотом квартале. Пусть это была ложь, чтобы присутствующие ему поверили, чтобы не усомнились: за такие дары вор может выполнить просьбу. Но Кичиро было дурно от мысли, что ему так легко поверили. Что его жадная, беспринципная лисья природа была так щедро написана на его лице, и никто не счел нужным уточнить. Его просто причислили к прочим. А Кичиро тошнило от самой возможности сделаться одним из них; ему претила та схожесть с его родом, которую Ее Величество заметила в его чертах. От самого этого сходства с ними – с ним – Кичиро хотелось бежать на другой конец света, за океан. Туда, где никто бы не сравнил его с серебряными кицунэ, где не было нужды в иллюзиях, где его синие глаза были только его.

Кичиро столько времени провел в Угольном квартале, так сроднился со своей шкурой вора и обманщика, что лиса в нем не осталось. И больше: он с уверенностью мог заявить, что даже грязные, пропащие, мерзкие отродья низших улиц достойнее, честнее и приятнее любого из лисьих кугэ. Ведь он, не поддавшийся своей жадности, не желающий титулов и богатств – он сам лучше лисьих кугэ. Кичиро держался за это осознание в самые трудные времена. Он знал, что пока в нем есть жизнь, он не променяет свою человечность на интриги Золотого квартала. И это было единственным, во что он верил всем сердцем. Эта вера определяла все его существо.

– Я не лис, – рыкнул Кичиро в темноту. Слова его распугали пустоту, и тут же в отместку тяжелая стопа больно пнула его в бедро.

– Заткнись, ханьё, – велел строгий голос Изаму. – Еще даже не рассвет. Хоть сон мне не порти, – буси завозился, перевернулся на бок. До Кичиро вместе с его угрозами долетел и запах масла, которое буси втирал в волосы.

И Кичиро заткнулся. Не в угоду просьбе, а лишь потому, что не должен был этого говорить. Он и так прекрасно знал, кто он есть – он держался за это убеждение все свои прожитые годы, даже если не мог знать наверняка, сколько их прожил. И убежденности его ничто не могло изменить – Кичиро не нуждался в заверениях.

К тому же, он не хотел почем зря раздражать буси. Из всех, кто теперь его окружал, Изаму был самым сносным. Должно быть, потому, что он каждую минуту своей жизни сталкивался с вопросами, которые сам Кичиро уже давно для себя решил. И это позволяло ханьё чувствовать свое превосходство над буси – превосходство старшего, опытного товарища.

Изаму застрял. Он бы ни за что не признал этого вслух, но он был фанатиком. Ладно, может, не фанатиком, но верность долгу затмевала в нем здравый смысл. Он был так привязан к своему господину, словно тот оставался ему и отцом, и матерью, и учителем, и женой. Самым близким человеком, смыслом существования. Даже внешне Изаму хотел быть подобен ему, хоть внешность господина Гензо была совсем лисья, утомленно-изнеженная, а в безупречно натренированным Изаму притаилась странная смесь силы и утонченности. Кичиро казалось, буси не понимает своей притягательной противоречивости. Даже его внимательные зеленые глаза, смотрящие всегда с напряженным прищуром, не были похожи ни на глаза кицунэ, ни на глаза айну. Изаму тоже был где-то посередине. Не как Кичиро, не из-за своего проклятого происхождения, но из-за своей несчастной судьбы. Оставаясь айну, он отчаянно пытался сойти за кицунэ.

«Должно быть, это дает ему чувство принадлежности хоть к чему-то», – Кичиро всегда относился к человеческим страстям снисходительно. Себя он не причислял к тем, кто испытывает такие примитивные желания. Но хорошо их понимал, других айну.

Его снисходительная симпатия к Изаму родилась в тот момент, когда буси спас его. Возможно, он и сам не понял, что сделал – его тело двигалось быстрее, чем мог сообразить его ум. Но от той атаки когтей господина Гензо Кичиро сам бы не ушел вовремя – может, головы бы она его не лишила, но шрам бы точно оставила. Изаму дернул его, встряхнул за плечо, и его господин промазал – его когти прорвали ткань воротника. Так что по крайней мере верность идеалам чести у Изаму была настоящая: он оказался готовым спасти даже вора, чуть не спалившего столицу. А это что-то да говорило о его подлинном характере – не только том, в чем его воспитали лисы.

К тому же, строгие идеалы Изаму можно было легко использовать против него. Кичиро всегда без труда находил слабые места, заранее готовый, что придется надавить для получения желаемого. Манипуляции, запугивания, деловитая хитрость в переговорах – в Угольном квартале не чурались самых бесчестных методов, чтобы не остаться в дураках. И это умение, не оставаться в дураках, Кичиро хорошо усвоил. Только инструментов у него было побольше, чем у обычного преступника.

***

Кичиро проспал до самого обеда. Кажется, слуги господина Гензо боялись к нему приближаться – или им просто велели держаться от него подальше. А Изаму, видимо, хотел избежать его компании.

Кичиро зевнул, и тут же понял, что его разбудило – острый, пружинистый звук спущенной тетивы и тугое деревянное тело стрелы, вошедшей в мишень. Он слышал подобное только раз в жизни – на городской ярмарке во время фестиваля урожая. Но с тех пор так и не забыл.

Кугэ развлекали толпу своих поданных либо в награду, либо в поддержку во время неурожайного года. В тот год риса было много, и фестиваль был пышный. На городской площади Серебряного квартала горожане не только пробовали самые разные угощения, но и смотрели театральные представления, танцы Ив и поединки буси на мечах. Кичиро проходил мимо всего этого шумного великолепия, безразлично выискивая набитые лисьи кошельки, пока его не привлек звук копыт. «Кто-то из кугэ расщедрился на целую лошадь?» Это впечатляло, и Кичиро захотелось поглядеть. Но вместо коня первым, что он заметил, был всадник: в простом и свободном кимоно, со священной лисьей маской на лице, он пронесся мимо толпы, взвел лук, натянул тетиву – стрела его пролетела через всю площадь, вонзилась в основание столба урожая. Наконечник стрелы пылал, и обложенный сеном столб вспыхнул в то же мгновение. Это был выстрел точный, уверенный и злой – выстрел, способный разжечь пламя. Толпа загудела удивленно, возмущенно, восхищенно, и лица жриц исказила такая злобная гримаса, что Кичиро не удержался от смешка. Они ужасно разгневались, что какой-то буси позволил себе отнять у них священный ритуал возложения огня. Кичиро, завороженный огнем, не уследил, куда делся всадник и его конь. Но никогда больше он не видел подобного мастерства.

До этого момента, пока не высунул свою сонную голову из-за сёдзи. Изаму в простом кимоно для тренировки пускал стрелы с середины лужайки. Мишени для него слуги закрепили у самых ворот: какие-то стояли у подножия, какие-то были подвешены под самый герб Золотого рода. Некоторые из них расположились под невообразимым углом, параллельно земле или совсем отвернутые от лучника; другие и вовсе не были закреплены и виляли при любом дуновении ветра. Разбросанные тут и там, мишени требовали внимания. И, протерев глаза кулаком, Кичиро с удивлением осознал: ни одна из стрел Изаму не пролетела мимо цели. Центры мишеней походили на утыканных иголками ежей.

– Полагаю, это еще одна привычка Угольного квартала, просыпаться в середине дня? Неудивительно, что вам некогда честно зарабатывать, – не повернув головы в его сторону, поприветствовал буси. Кичиро тут же захотелось проверить, смог бы Изаму ощутить его приближение, если бы он скрывался в тенях, как и подобает умелому вору. Что оказалось бы сильнее: инстинкты воина или навыки грабителя?

Кичиро зевнул, почесал голову, запустив пятерню в растрепанную шевелюру. Он не переживал, что представляет собой жалкое зрелище – ему все равно было не дотянуть до стати и опрятности Изаму.

– Редко можно увидеть лучника в Янтарной столице, – заметил он, пропустив мимо ушей подколку.

Изаму напрягся, но все же посчитал нужным ответить:

– Меня с детства этому учили. В деревне, откуда я родом.

– Вот как… Удивительно, что за все годы в доме советника ты этого не забыл, за всеми другими навыками, – Кичиро сказал это, чтобы просто подразнить. У Изаму дернулся уголок рта, и это ужасно повеселило ханьё – как отчаянно его собеседник пытался скрыть раздражение. Кажется, он твердо решил не реагировать на выходки Кичиро. И теперь Кичиро очень хотелось проверить силу воли и решительность Изаму.

Он видел конечно, что буси не просто не забыл – что довел свои детские умения до восхитительного результата. Подобный уровень мастерства невозможно было воспитать за один год. И чтобы поддержать его, нужны были жесткие тренировки. Кичиро сам, прежде чем научился передвигаться бесшумно и исчезать бесследно, набил не одну шишку и не раз терпел побои, когда попадался. Но в какой-то момент навыки вора стали для него делом принципа: он не мог вечно прибегать к помощи своей магии. Наоборот, он хотел, чтобы она значила в его жизни как можно меньше. Чтобы она не определяла его и его достижения. Это его часть была ему ненавистна.

Впрочем, магия служила удобным инструментом. Кичиро это понимал. С тех пор, как он обнаружил ее в себе, он не переставал изучать ее. Сперва осторожно – в теории, а затем и спонтанно на практике. В теории ему помогали письменные источники. Нередко в его конуре в Угольном квартале среди награбленного были свитки и книжные трактаты из далеких земель. Золото он тратил сразу, ничего ценного дома не хранил – за знаниями воры не приходили. Особенно за такими ненужными для айну, как знания о магии. С практикой было сложнее. И – парадоксально – сильно легче одновременно. Однажды запустив руки в этот колодец, Кичиро интуитивно уже знал в следующий раз, что требуется делать. И он продолжал изучать, погружаться глубже.

Он начал с собственной, лисьей. А затем ночами просиживал за свитками, силясь понять, как работает чужая. Волхвы Мариды писали про джиннов, что питаются огнем и людскими желаниями. Ярлы Бенну хранили секрет бессмертного войска и стояли на страже самой смерти. Купцы рассказывали про фейри, что крадут детей и заключают сделки со смертными. Кичиро каждый свой интерес изучил предметно. А когда полностью освоился со своей, начал будто понимать суть, связующее звено между всем живым.

Кажется, мастерство Изаму тоже позволяло ему понимать суть, только в своей сфере. Суть жизни и смерти – как и подобает воину, чье оружие может в любой момент отнять жизнь или помиловать.

– Ты случайно не знаком с лучником, выступавшим на празднике урожая в год зеленого зайца? – прищурился Кичиро.

– А что? – отозвался Изаму, дернув плечом.

Стрела в его пальцах дернулась вместе с ним, ее немного повело в сторону – и это был единственный выстрел, который пришелся не в центр мишени. Изаму цыкнул. Кичиро понял, что этого он ему точно не простит.

– Да так… Хотел передать мое восхищение его мастерством. Ты видел лица жриц, когда он столб поджег? Они поверить не могли в такую дерзость. Просто умора, эти лисицы.

Должно быть, неподдельное веселье в голосе Кичиро хоть немного передалось Изаму – уголок губ буси приподнялся, и Изаму скрыл усмешку в поспешном кашле. А затем вновь возвел лук, выпустив последнюю стрелу из колчана.

– Нет, я с ним не знаком, – негромко сказал он, когда стрела угодила в цель. Тяжелая, пробитая мишень рухнула с ворот, прямо из-под герба Золотого рода.

***

– Через несколько дней вы отправитесь на остров фей вместе с нашей делегацией. Там новый правитель, нужно выяснить, что происходит, – Янтарный советник смотрел в окно, на опрятное грушевое дерево. Форма его ветвей была неестественно округлой, цвет листьев имел глубокий неприродный окрас – грушевое дерево было искусственно прекрасным, как и все во владениях господина Гензо.

– В Дану? – голос Изаму звучал удивленно. Наверное, он не ожидал.

Но Кичиро уже догадался, куда пошлет их императрица: лекарством, что было ей нужно, могли владеть лишь бессмертные. Торговаться с джиннами было бесполезно – любой дурак знал, что их магия не способна даровать, продлить или вернуть жизнь. Соваться к фениксам лисы бы не стали: слишком темна и загадочна была их магия, слишком суров был их ледяной край, и ярл их владел смертью, но не жизнью. О фениксах ходили легенды, и даже Кичиро, который цеплялся за любую информацию в самых сомнительных источниках, не смог узнать про повелителя фениксов хоть что-то внятное.

Дану же хранил ту магию, которая могла быть ключом к лекарству для принца. Рассказывали, что фейри похищают больных человеческих детей, чтобы вылечить их и забрать себе. И, возможно, чары фейри были не тем, с чем Кичиро решительно был готов познакомиться, но это путешествие открывало ему столько возможностей – он так давно хотел выбраться, так давно хотел найти подтверждение тому, о чем до этого лишь читал и грезил. Он слишком долго скрывался. В ненавистной деревне айну на окраине – чтобы повзрослеть и набраться сил, в иллюзиях Ивового мира – чтобы заручиться связями и опытом, в тенях Угольного квартала – чтобы заработать репутацию и деньги. Но больше всего он хотел оставить этот мир позади. И наконец-то, после стольких лет трудов, падений, возвышений и пустых мечтаний, у него появилась настоящая возможность увидеть это все самому. И, как иронично, принесла ее никто иная, как Ее Величество.

Кичиро не смог сдержать наглой ухмылки и упустить возможность подразнить Золотого лиса.

– Разве не проще было бы кицунэ договориться с фейри?

Янтарный советник взглянул на него, как на последнего глупца. Он с трудом выносил его присутствие, и Кичиро это веселило. Как эта надменная лисья маска спадала с господина Гензо, стоило Кичиро только шевельнуться не по регламенту, взглянуть на него без благоговения. Янтарный советник был прав: для людей, подобных ему, само существование ханьё было ошибкой. И проблемой. Только никто из них не спешил вслух признавать, что еще его существование несло для них опасность. Поэтому Кичиро так страшно бесил Золотого лиса – он не говорил вслух, но всем своим видом показывал, что догадывается об этом страшном секрете. И радовался этому совершенно искренне: в его обстоятельствах это была единственная отдушина.

– Чтобы кицунэ и фейри договорились, должно произойти чудо. Начнут мериться мастерством, никто не уступит.

– Почему же? Вы же слышали, как могущественна магия фейри. И в бою они хороши. По-моему, победитель очевиден, – Кичиро улыбнулся шире прежнего. Изо рта господина Гензо, возможно, против его воли вырвалось шипение.

– Еще раз оскорбишь моего господина, и я буду вынужден не подчиниться приказу, – мрачность придавала угрозам буси веса.

– Расслабься, Изаму. Не обязательно быть таким напряженным, – пропел Кичиро.

– Переговоры нам ни к чему, нам нужен вор, – может, господин Гензо и презирал его, но ослушаться приказа императрицы не мог. Кичиро подозревал, что не только лишь из-за долга. – Фейри не станут просто так раздавать свои секреты. Забрать силой их нельзя, разве что ты решишь сражаться со всей армией Дану. И мы не знаем, сможем ли договориться с их новым герцогом. В такой ситуации остается только одно – выкрасть.

– И если кража будет совершена мастером, все обойдется, – подхватил Кичиро. – Ведь фейри никогда не признают, что их провели. Они горды и ценят свою репутацию мастеров иллюзий.

Господин Гензо бросил на него взгляд, который мог бы кого более чувствительного пробрать до костей. Он словно пытался забраться Кичиро под кожу, разглядеть саму его сердцевину. Но Кичиро отбил его легко – обнажил клыки в полуулыбке. И злость, написанная на лице советника, сообщила ему все, что требовалось узнать. Кицунэ давно уже проиграли фейри звание мастеров иллюзий. Янтарный советник не мог с этим смириться, и клокотавший в нем гнев заменял ему отсутствующую магию. Лисы искали лекарство для принца в далеких землях, потому что сами были слишком слабы. Они истощили свою магию.

– Ты много знаешь про земли Дану, – расслабив лицо, заметил господин Гензо.

– Ну, ветер разносит слухи, – отозвался Кичиро, и его ответ отразился недоверием в ореховых глазах советника. Как будто он всерьез ждал, что ханьё разболтает ему все свои секреты. От глупости или тщеславия. Кому-то вроде господина Гензо Кичиро бы и под пытками не признался в своих знаниях.

– Я понял, что от меня требуется. И рад выполнить просьбу императрицы, – немного лести бы не помешало, и Кичиро склонился в почтительном поклоне. – Но перед тем, как отправиться на другой конец мира, мне нужно кое-кого повидать.

Он поймал удивленный взгляд Изаму. Взгляд этот было легко истолковать: «Неужто у тебя есть родной человек, ханьё? Неужели есть кто-то, с кем ты не можешь не попрощаться?» Кичиро оскалился в ответ – репутацию нужно было поддерживать.

– Есть один дом Ив, где меня всегда ждут и рады видеть. Ну, знаете, за особенные заслуги… – начал он с выражением лица настолько похабным и плотоядным, что его тут же прервали.

– Замолкни, – отрезал советник, скривившись. – Изаму отвечает за тебя и, если сочтет нужным, отведет. Не хочу ничего про тебя слышать до отплытия. Достаточно уже того, что ты находишься под моей крышей, ханьё. Убирайся.

Изаму тоже выглядел как человек, у которого прямо в это мгновение под носом протухла рыба. Он глядел на Кичиро со смесью разочарования и жалости. Кичиро шутливо поклонился. Злить Гензо дальше – проверять собственную удачу. Его терпели. Золотой лис откусил бы Кичиро голову, если бы его присутствие не было желанно императрице.

Когда они покинули комнату господина Гензо, Изаму кинул на Кичиро внимательный взгляд. Наверное, надеялся не невозможное, искал в нем что-то порядочное.

– Ты действительно настолько разложившийся, что единственное твое желание перед опасным путешествием – сходить в дом Ив?

– А ты что, не любишь легкие радости? Или тебя такое совсем не интересует… ну, женщины? Ты похож на кого-то, кого даже красота Ив может оставить равнодушным, – рукоять катаны чудом остановилась у самого его подбородка, иначе бы Кичиро буквально прикусил язык.

Он дразнил Изаму с намерением: то, что он ощутил тогда в его голове, то знакомое присутствие – оно было женское. Мелькнувшее кимоно с оранжевыми цветами, затаенное дыхание и сдержанный порыв – Изаму очень шло. А Кичиро получил подтверждение: буси действительно не интересовала красота Ив. Но вовсе не потому, что ему не нравились женщины.

– Ладно, молчу-молчу. Но серьезно, ты же должен меня понять. Вдруг меня убьют в Дану? Как же я на прощание не полакомлюсь Ивой…

– Какой ты мерзкий! Я отведу тебя. Один раз. Сегодня ночью. Но вздумаешь удрать, догоню и прирежу.

Тут обманываться не приходилось: Изаму бы сделал так, как сказал. От силы его обещания даже по нечувствительному Кичиро поползли мурашки.

– Понял. Без дуростей.

***

Ивовый мир был омутом, в котором тонули даже волевые и упрямые. Кичиро не раз наблюдал, как длинные и цепкие ветви Ив обвиваются вокруг очередного глупца, считающего, что ему подвластна любовь. Они цепляли его, крепко связывали, утаскивали на самое дно омута и не выпускали, пока в легких у него был воздух, а в карманах – золото. В мутной воде было не разглядеть всех жертв Ив, но и считать их толку не было: каждый, хоть раз оказавшийся в их мире, становился пленником их изящной грации, заложником их искусных речей, рабом их пленительных тел. И Ивы, безусловно, знали о своем могуществе.

Рожденные айну, они превосходила кицунэ в умении очаровывать. Ив с детства учили пленять тех, кто так умело ловил в свои сети – они оставались равнодушны к очарованию лис, умело развеивали их иллюзии, видели сквозь обман ясно. Головы их были трезвыми, сердца – холодными, а речи – искусными. Всю юность свою они посвящали тренировкам и единственные из айну легко противились дешевой притягательности кицунэ. Единственные они могли вдохнуть лисью магию, а выдохнуть обман еще более убедительный и великий. Ивы владели самой опасной из магий: могли убедить каждого в том, что он любим.

Лисы боялись Ив, но все равно стремились в их мир, не умея ни признать поражения, ни избежать искушения. Лисы были гордецами, не намеренными делить магию обмана с безродными девицами и юнцами айну. Они поджимали губы, морщили носы, называли себя покровителями очередной незадачливой пташки – они придавали себе значимости, принимали позу ложной уверенности, переживая лишь о том, что в любой момент пташка сменит милость на гнев и предпочтет другого покровителя. Ивы обладали бесконечной властью над лисьими сердцами.

Но Кичиро всегда ступал в их мир без опаски. Выросший среди трясины и зацветшей воды, он не боялся омута и когтистых ветвей. Он, кто по своей природе не был ни лисом, ни айн, всегда считал, что вышколенное искусство Ив было подобно его врожденной магии. И Ивы принимали его, как родного. Сперва, пока голос его не сломался, а плечи не стали слишком широки, его учили вместе с Чиэсой. Но Кичиро слишком часто встревал в неприятности, чтобы многочисленные синяки можно было замазать; слишком часто острил в ответ, чтобы слова его можно было счесть кроткими; был слишком непокорен, чтобы терпеть нежелательные прикосновения. Когда стало ясно, что Ивы из него не выйдет, его оставили в доме служкой и зазывалой. Он завязал бессчетное количество оби, привел множество клиентов, скатал и раскатал футоны столько раз, что сбился со счета. Но это забылось, стоило только новой хозяйке вступить во владение домом.

Тетушка Химэне, вырастившая их с Чиэсой, скончалась, а сестра ее Набэ, злобная, черноглазая, с тяжелым кашлем и хриплым голосом, вышвырнула Кичиро из дома за первую же оплошность. В тринадцать он оказался в Угольном квартале, разделенный с Чиэсой – он был рад, что хозяйка оставила хотя бы ее. Она бы не выжила на улице, он бы ее не спас. Он и сам выжил только благодаря лисьим чарам и собственной ловкости.

Но теперь, когда больше не нужно было выживать, Кичиро хотел лишь одного: выкупить Чиэсу у Ив и уплыть с ней за море. Он мог бы ее выкрасть, но за такой знаменитой Ивой послали бы наемников буси. Проще было заработать. И ему почти удалось скопить нужную сумму, не хватало какой-то сотни рё. Если бы тот джинн не вспыхнул, у Кичиро уже были бы деньги для Набэ.

– Нужно в какой-то конкретный дом? – Изаму не терял надежды найти в нем приличного человека. Кичиро не собирался потакать его надеждам.

– Вообще, любой бы подошел. Но в одном у меня скидка. Знаешь, за что? – ухмылка вышла крайне похабной, хотя Кичиро даже не репетировал.

– Даже слышать не хочу, – отвращение, щедро размазанное по холеному лицу буси, грело озорную душу Кичиро.

– А ты со мной пойдешь? Расслабиться, попуститься, хоть немного познакомиться с весельем. Уверен, я смогу найти Иву по душе, – Кичиро не рассчитывал, что выйдет уговорить. Наоборот, он понял уже, как далек буси от мира легких развлечений. И легких чувств – тоже. Уговоры его служили другой цели: приглашая Изаму присоединиться, Кичиро показывал, что ему нечего скрывать, что он проникся доверием к своему тюремщику, что он безопасен и безобиден. Подобная тактика усыпления бдительности всегда служила его отличным подспорьем. «И не таких проводили».

– Постерегу у выхода, – Изаму отмахнулся.

«Ну и дурак. Я ж могу через черный ход удрать. Впрочем, ожидаемо, что ты станешь держаться от всего сомнительного подальше. Слишком ценишь свою репутацию, слишком благороден для любви за монету. Да и вряд ли хоть одна Ива сравнится с теми иллюзиями, что уже живут в твоей голове».

Кичиро беззаботно махнул буси на прощанье. На самом деле, все обстояло не совсем так, как он рассказал Изаму. В доме Кичиро не жаловали: Набэ выгнала его, заподозрив в серьезном воровстве. Он бы никогда не стал красть ценное у своих, но, как известно «приюти лису в городском замке»… И если за деньги хозяйка Набэ могла бы его стерпеть, то босоногого погнала бы метлой. Впрочем, сами Ивы всегда были рады его видеть. И старик Мори, занимавшийся садом еще с тех пор, как Кичиро было восемь, всегда открывал ему заднюю калитку. Старик Мори знал, что Кичиро проскальзывает в дом Ив не ради быстротечных удовольствий. Точнее, не только ради них.

Кичиро постучал. Мори, отворивший калитку, улыбнулся ему по-отцовски тепло. В руках его были привычные грабли, в волосах окончательно поселилась зима, и его длинная, но скупая борода стала еще реже. Кичиро обнял старика коротко, с признательностью.

– Давненько тебя не было, юноша, – улыбнулся тот понимающе. И тут же придержал его за плечо. – Но ты не первый, кому я сегодня отворяю. Подожди немного, Чиэса занята. Можешь помочь мне с садом пока.

Кичиро кивнул – он не мог отказать Мори в просьбе, даже если она была зашифрована. Собирая граблями опавшую листву, Кичиро задавался только одним вопросом: «Кому еще понадобилось идти к Чиэсе вот так, тайком, через заднюю калитку?»

***

С крыши соседней чайной комната на верхнем этаже дома Ив была видна насквозь. Кичиро устроился удобно, не мешала даже скользкая от дождя черепица. То, что снизу было лишь силуэтами, неверными тенями по ту сторону окон из рисовой бумаги, открылось ему лицами. Подведенными бровями и карминовыми губами Чиэсы; бледным, измученным лицом ее гостя, чьи разноцветные – золотой и черный – глаза упрямо вспыхивали сопротивлением, стоило лишь напасть кашлю.

Мужчина, пережидая приступ, оперся о плечо Чиэсы, чтобы устоять, и та бережно обернула руки вокруг его корпуса. После приступа кашля дыхание вырывалось из него со свистом и бульканьем, противоестественно, словно вопреки. Чиэса протянула ему тканевую салфетку, вышитую серебряной нитью. Гость взглянул на Иву с благодарностью, с обожанием – Кичиро везде узнал бы этот взгляд. И даже болезнь, заставляющая гостя выкашливать весь воздух из тела, теряться в скручивающих приступах, не способна была расположить Кичиро в нему. Не тогда, когда Чиэса наградила мужчину в ответ тем же взглядом.

Она подвязала распущенные волосы шелковой фиолетовой лентой, как только гость протянул ей этот изысканный подарок. Цвет, который могли носить лишь императрица и члены ее семьи – может, он не знал, что Иву за такую дерзость обязательно накажут. Но Чиэса рассмотрела ленту, и глаза ее радостно и лукаво сверкнули, отражая всю глубину цвета.

– Затяни, – велела она, поймав его ладонь и подставив под нее голову. Гость медленно провел по ее зеркально-черным волосам, но просьбу выполнять не спешил.

Осторожность мелькнула в его спокойных, плавных чертах. И правый – черный – глаз его сверкнул опасением. Он был будто не из этого мира вовсе. Таким глазом только на мертвецов глядеть.

– Не страшно тебе, Чиэса? Лисьи узлы так просто не распутать. Захочешь – не сможешь. Как клятву, скрепленную чарами, оборвать.

– Да сказки все, – она насмешливо повела плечом. Уголок рта мужчины дернулся – он выглядел серьезно и торжественно.

– Я жив еще, потому что мать моя привязала меня к этому миру узлом из собственных волос, а жрицы каждую ночь плетут тысячи таких же из локонов юных девиц айну. Отдают их лисьим богам, тугие и крепкие настолько, что даже жизнь через них не просачивается. Даже смерть. Говорю тебе, узел – обряд, древняя лисья магия, – он посмотрел испуганно обернувшейся Чиэсе в глаза, и слова его донеслись до Кичиро горечью. – Бойся затягивать узлы с мертвецом.

Но Чиэса протянула ленту упрямо, села к гостю спиной, и волосы ее рассыпались по спине изысканным перебором кото⁹, волной чудесных его звуков.

– Завязывай. И молчи. Чтобы тени не украли твои слова и не отнесли лисьим богам. Завязывай.

***

Кичиро тряс головой, будто пытался вытряхнуть залившуюся в уши воду. Руки его привычно цеплялись за перегородки у окна Чиэсы, но туман в голове все не желал рассеиваться. То, чему он стал свидетелем, казалось ему сном. Кошмаром даже: неверным, но оставляющим неизгладимое впечатление. Теперь, когда он закончился, Кичиро не мог сказать, что это было наверняка. В нутре у него крутился тугой узел из желчной зависти, ревности и слепого гнева. И тому должна была быть причина. Нет, это был не сон.

– Кичиро! – Чиэса всплеснула руками, будто жонглировала собственным возмущением. Кичиро криво улыбнулся ей, перегнулся через раму, ввалился в комнату. – Опять в окно! Что за привычка такая?

– Не через парадный вход же мне идти. Хозяйка Набэ увидит, метлой гнать будет до самого Угольного квартала, – он так и остался лежать на татами, глядел на Чиэсу снизу вверх. Она, как и всегда, была дивно хороша: ее небольшой рот, обрамленный карминовой краской, бесконечно шел ее изящному лицу. Закрашенные черным брови подсвечивали темные глаза. Может, это была ее профессиональная маска, подчеркивающая все ее достоинства, но Кичиро все равно видел в ней подлинную Чиэсу – через слой белил на ее лице проглядывала маленькая родинка на переносице, а на шее проступил возмущенный румянец.

«Нет, это не возмущение. Это восторг от его визита», – мысль не задержалась. И Кичиро не хотел, чтобы она задерживалась. Он пришел попрощаться. Но заметил, как поспешно Чиэса спрятала фиолетовую ленту в ящик комода. Хотя никогда не хранила от него секретов.

– Неправда. Ты ведь теперь можешь деньги платить. Ходи, сколько хочешь, – в голосе Чиэсы были слышны обида и упрек: у Кичиро была возможность навещать ее, как у всех нормальных людей, а он упрямился и не приходил.

– Как гости твои? Нет уж, спасибо, – буркнул он в ответ.

Ему даже думать об этом было противно: покупать время своей милой Чиэсы. Пока он лазил через окно, все оставалось по-прежнему между ними. И не было этого несправедливого разделения, и Чиэса не принадлежила миру Ив – она все еще была той маленькой девочкой, что бежала с ним за руку из деревни, пока вслед им летели обломки посуды и камни с земли. Пока Кичиро лазит через окно, они все еще близки.

– Я должен уехать, – слова вырвались из него без подготовки. Он перевернулся, встал на колени, затем поднялся на ноги. Нужно было начать издалека, но тянуть было ни к чему: с Чиэсой он не водил своих обычных хороводов, не щупал почву. Чиэса понимала и принимала его даже в самых дурных его проявлениях. И пусть Кичиро не мог доверить ей всей своих мыслей и тайн, чтобы уберечь от беды, он верил: в глубине души Чиэса знает его суть, даже если никогда не говорит об этом вслух.

– Что ты натворил? – Ива прищурилась. Затем все же усадила его на подушку, подала чая – не как гостям, а очень по-домашнему. Он не спешил отвечать, и она принялась стирать макияж. Видимо, больше встреч на сегодня у нее не было. Оно и понятно: Ива ее статуса не будет тратить свое время на кого попало. Может, пару раз за месяц прогуляется с кем-то по улицам столицы – и будет.

Кичиро глядел, как она подвязала рукава лентой, как растерла масло между ладонями, как нанесла его на лицо и сняла белила чистой тканью. Кожа ее и без того была белая, но лисья белизна была почти что потусторонней чистотой, и Ивы пытались воссоздать ее с помощью макияжа. Движения Чиэсы были умелыми, отточенными: она провела перед этим зеркалом часы своей жизни, она знала свой ритуал до малейших деталей. Для нее, должно быть, это было священнодействие.

Чиэса любила столицу с самого момента, как оказалась здесь. Ее заворожили огни и архитектура, шум и блеск Серебряного квартала. На второй месяц жизни в столице она уже была городской жительницей и говорила, что нет в мире места лучше. Чиэса, должно быть, и подумать не могла покинуть остров – слишком уютно она здесь устроилась, а уюта она хотела всегда. Если бы он позвал ее с собой, она бы пошла, нехотя, со слезами на глазах, но пошла бы за ним. Даже через соль океана. Но Кичиро пока что не мог лишить ее дома, ведь еще был не способен дать ей новый. Как и сказать ей всю правду.

– У меня заказ, – наконец, когда на лице ее не осталось краски, сказал Кичиро. Он оставил в сторону так и не тронутый чай. – За морем.

Это не была ложь, а к полуправде Кичиро был настолько привычен, что даже Ива не могла разгадать его намерение, скрытое за словами.

– Ты вернешься? – спросила Чиэса, бросив на него взгляд через зеркало. Кичиро вгляделся пристально в ее отражение. «Зачем ты спрашиваешь меня, глупая? Не думаешь же, что я сбегу даже от тебя? Я все еще верен обещанию забрать тебя отсюда, если верен хоть чему-то вообще. Я все еще пытаюсь… Наверное. Пытаюсь ведь?»

Но в ее взгляде не было опаски. Чиэса знала про него все, и то, что Кичиро не мог бросить ее одну – тоже. То, что скрывалось за ее пристальным вниманием, оказалось откровением гораздо более сложным, гораздо более страшным, чем простое непостоянство в словах, чем банальная безответственность в действиях. Только позже Кичиро понял, что в ее вопросе была надежда. Надежда, что он ответит «нет».

– А как же, Угольный квартал без меня загнется, – улыбнулся он, и улыбка, вышколенная, заученная, далась ему без труда.

Хотя он уже не был уверен. Он не сомневался, когда карабкался по крышам. Но теперь Кичиро смотрел Чиэсе в глаза, и чувствовал колбеание в своих словах. Он хотел сбежать. За море, на другую землю. Он всегда этого хотел, оказаться подальше от земель кицунэ, и та сторона мира прекрасно подошла бы. Просто без Чиэсы не мог. Или все же мог? Он думал одну мысль, думал другую, и сам себе не верил. Окажись он там, окажись в Дану, избавься от Изаму и всех опутавших его сетей, смогла бы тогда Чиэса удержать его? Стала бы достаточной причиной для возвращения?

– Не ври мне, Кичиро, – Ива тут же почувствовала фальшь в его словах, его колебания. Сколько бы он ни улыбался, ее искусство проницать ложь и иллюзии было сильнее.

– Я вернусь, – ответил он твердо. И эта секундная решительность заставила Кичиро поверить самому себе. Таково было первое правило любых иллюзий, что Ив, что кицунэ: чтобы плести обман, нужно верить в его подлинность. И Кичиро уверился: обещанию свободы за морем не удержать его, он вернется за Чиэсой, ведь без нее свобода не будет так желанна. – Если страшные духи меня в лес не утащат.

Он поднялся, прошел к ее низенькому столику с зеркалом, положил ладони на плечи и опустился позади Чиэсы. От нее пахло травами. И совсем немного – лекарством от кашля.

– Опять страшилки твои, – отмахнулась Ива. – Но я не маленькая уже, не боюсь их!

– Да, ты вон, какая бесстрашная, – Кичиро хохотнул, стиснул ее тело крепко, уткнулся носом в изгиб ее шеи.

Времена, когда Чиэса хныкала от усталости, голода и холодов давно прошли. У нее была крепкая крыша над головой, ее тело каждый день обнимал ласковый шелк, омывала горячая вода, увлажняли масла. Чиэса была в безопасности, и все, что было в нем праведного, подсказывало Кичиро тут ее и оставить. Отдать Ивовому миру, столице… Тому, кто приходил сюда до него и смотрел на нее так, что Кичиро чувствовал тошноту.

Но она всегда принадлежала ему. Босая и замерзшая или холеная и завернутая в дорогую ткань – Чиэса была его, и Кичиро не находил в себе великодушия отказаться. Даже ради ее блага. Он был готов разве что дать ей передышку под крышей дома Ив, прежде, чем они покинут столицу навсегда. Прежде, чем он найдет способ выбраться из Яоху – он рассчитывал, что визит в Дану и услуга императрице этому поспособствуют. Он заведет связи, освоится в новом мире, узнает, есть ли жизнь за океаном. Не из книг – на собственной шкуре. И тогда он вернется за ней, заставит покинуть этот дом.

Но Чиэсе Кичиро ничего не сказал. Ни тогда, когда она привычно коснулась его лица теплыми кончиками пальцев. Ни тогда, когда он сдвинул натянутый ворот кимоно с белых, острых плеч. Ни тогда, когда губы ее запечатали опасное, правдивое обещание во рту Кичиро, и ему бы, вздумай он сказать правду, пришлось бы выталкивать ее через силу.

Кичиро знал правду – знал, что вскоре перевернет всю ее жизнь с ног на голову, что ей придется расстаться с привычной ролью Ивы, с любимой столицей и теплой постелью. Что он заставит ее этого лишиться – чтобы только ему больше не пришлось лазить через окно, чтобы близость их была подлинной, а не иллюзией мира Ив. Он знал, но обнаженная правда никогда не имела для него ценности. А обнаженное тело Чиэсы было самой великой.

***

Когда Кичиро выпрыгнул из окна второго этажа, уже рассвело. А Мори по-прежнему возился в саду. Сетовал на старческую бессонницу, которая не дает ему проводить дни в кровати, поднимает вместе с зарей. Бессонница Мори Кичиро не беспокоила, а вот чужое присутствие – очень.

– Старик, кто был тот человек? Раз ты ему открываешь, значит, он хочет держать свой визит в тайне.

– Кичиро…

– У него богатая одежда, он точно кугэ.

– Кичиро, не думал бы ты об этом.

«Даже если он ходит к Чиэсе давно, почему скрывается? Лисы ходят, не таясь. Визиты к Иве такого статуса как у Чиэсы почетными считаются. Разве что…»

– Мори, он отдал Чиэсе фиолетовую ленту, разве можно просто так дарить такой подарок? Ее не накажут за это?

– Не накажут, Кичиро. Тот человек…

– Принц Акихито.

«Да…» Кичиро почувствовал, даже несмотря на расстояние между ними – Акихито будто было невозможно перепутать с другим кицунэ. Ни Янтарный советник, ни императрица, ни прочие кугэ, которых Кичиро встречал – никто не приковывал так взгляд и внимание, никто не казался таким монументальным и всеобъемлющим. Он задыхался от кашля, а стены комнаты все равно не могли вместить его присутствия. Слухи не лгали: к его милой Чиэсе ходил лисий принц.

Когда это началось? Несколько лет назад Чиэса вдруг резко получила статус главной Ивы дома и огромные отдельные покои, стала каждый выход носить разные кимоно. Дорогие, нарядные, диковинные. Она выглядела в них, как тропическая птица на лисьем пиру – самое аппетитное и желанное угощение на столе. Должно быть, тогда Акихито и стал приходить. Тайно, разумеется, но в доме Ив все знали. Иначе бы хозяйка никогда не выделила Чиэсу, не самую талантливую и не самую рьяную. Ведь даже в дни обучения другие Ивы часто посмеивались, что из уверенного, игривого Кичиро с всезнающей ухмылкой вышла бы куда более пленительная Ива, чем из спокойной, почтительной, но не яркой Чиэсы.

Кичиро припоминал теперь, что весны три назад клиенты начали просить компании Чиэсы гораздо чаще, цена за нее взлетела. Хотя Кичиро был не слишком посвящен в дела Ив, – даже от такого проныры как он они умудрялись держать секреты, – все же до него доходили слухи. К тому же, от его внимания не ускользнули перемены в самой Чиэсе: она стала чувствовать себя комфортнее среди того внимания, что ей уделяли, стала обходительнее, инициативнее и умелее с гостями. Все вдруг разглядели в ней ту привлекательность, которую Кичиро видел всегда. Наверняка, она больше не отказывалась от подарков, как от того жемчужного ожерелья, которое Кичиро украл для нее несколько лет назад.

«Все из-за того, что принц к ней приходит?»

– Старик, ты присмотри за ней, – проникновенно шепнул Кичиро Мори на ухо. Ему не хотелось, чтобы из-за Акихито Чиэса ввязалась в историю. Вряд ли она осознавала, какую опасность для любого несла связь с принцем, которому традиция не позволила бы стать императором.

– Кичиро, ты будь осторожнее, – откликнулся Мори.

Его не нужно было об этом просить. Человека осмотрительнее во всей столице бы не нашлось.

Глава 4

(Изаму)

Насколько бы глубокого Изаму ни дышал, как бы крепко ни сжимал катану, как бы ни пытался расслабить челюсть и плечи, успокоиться не получалось. Его выводила из себя распущенность Кичиро и его наплевательское отношение к жизни, его полное пренебрежение всем, что свято и авторитетно для самого Изаму. Но даже недовольство ханьё не могло перебить в мыслях тревогу и опасение, которые не отпускали буси с прошлой ночи – с визита Ее Величества.

Всех кицунэ айну считали божествами – лисы были наделены долгой жизнью и даром магии. Императрица же была воплощением магической сути кицунэ, и ее род Черных кицунэ тянулся от первого божества, ступившего на острова. Могло ли кому-то из смертных быть дозволено глядеть на нее, слышать ее голос, ощущать ее шаги? Даже для высших кугэ она существовала во плоти лишь в те мгновения, когда принимала их в тронном зале, за бамбуковым пологом. Но и тогда ее голосом был Янтарный советник, а ее присутствием – пламя свечи, в отблесках которого даже хорошо знакомые лица лишь угадывались. Только Янтарному советнику был разрешен личный визит в покои императрицы, только Янтарный дворец мог носить отпечаток ее присутствия, божественного и властного. Императрица, как и ее божественные предки, благословляла Яоху своим присутствием на островах, и ее народ преклонялся перед ней.

Для Изаму ее появление в доме господина и его собственная смелость взглянуть ей в лицо были дерзостью настолько великой, что он не понимал, как мир продолжает существовать после этого, прежний и нетронутый. Он не понимал, как Ее Величество способна была ходить среди смертных, прятаться в тенях их домов, дышать с ними одним воздухом. Но еще страшнее: как могла она тратить свой голос на айну, как могла она смотреть в бесстыжие глаза ханьё, как могла она заключать сделки с ворами и миловать преступников?

Каждый раз, когда мысли эти вновь приходили в голову, пальцы Изаму сжимались на ножнах катаны, словно он пытался зацепиться за единственное осязаемое, что знал наверняка. Оружие заземляло, и мысли Изаму плавно перетекали к господину Гензо и той привычной бережности, что скользила в его жестах и словах к императрице. Он обращался с ней как с великой ценностью, но не как с божеством. И в этом была еще одна разница кицунэ и айну: лисы никогда не считали императорский род богами. Они питали к ним уважение, но не раболепное преклонение. Потому что своих богов лисы находили в другом: в беспрепятственно текущей воде, в палящем полуденном солнце, в бушующем океане, в шумящей листве и могучих корнях деревьев, в гуле и стоне горы. Лисьи боги были в мире вокруг них, невидимые, неосязаемые, но присутствующие в тишине вечности. И кицунэ не пытались искать им воплощение на земле.

Мысли увели Изаму так глубоко, что он потерял счет времени. А когда вынырнул из темных вод собственного сознания, фонари домов Ив уже не были так ярки – их свет таял в занимающемся рассвете. В это мгновение ивовый квартал замер: пустынные улицы отдыхали от торопливых шагов; опьяненные желанием и иллюзиями клиенты спали, утолив свой голод; музыка и гомон голосов пресытились сами собой, и шум их стих. Все остановилось – Изаму поймал легкий порыв ветра, коснувшийся кожи. И на мгновение он тоже поддался порыву замереть. Умиротворение легло на плечи прохладным шелком. И соскользнуло с него также легко и небрежно, когда в отдалении раздались шаги.

Двое мужчин, не обремененных проворностью молодости, чинно выплили из двери справа от Изаму. Во взгляде их была истома и желание сна. И тоска по ушедшей ночи. Их смуглая кожа и тугие черные кудри, у одного из них уже перемежающиеся седыми прядями, подсказали Изаму, откуда явились эти чужестранцы.

«Куда запропастился ханьё? Если не явится через пару минут, придется в дом Ив идти. В глаза им смотреть, на порог их ступать, пропасть в их иллюзиях. Проклятый ханьё, одни неприятности!»

Изаму еще не смирился, что из-за Кичиро ему вскоре придется покинуть господина Гензо. А теперь еще и выходки этой похотливой, плотоядной душонки вынуждали его нарушить давнее обещание самому себе, переступить порог дома Ив, погрязнуть в быстротечных и бессмысленных удовольствиях. К счастью, идти за Кичиро не пришлось – он сам явился, неуверенно шатаясь на ногах. Его привычная уже ухмылка разрослась, протянулась от уха до уха – все же ханьё был удивительно схож с лисами в некоторых своих проявлениях. И то, что он полакомился Ивой, было написано на его лице угольно-черной тушью. Изаму передернул плечами от отвращения.

– Не те ли это купцы, которых ты ограбил? – когда ханьё приблизился, буси кивком головы указал ему на двух мужчин, медленно бредущих по улице, будто в похмелье. Впрочем, может, они действительно были еще пьяны сливовым вином, а вовсе не чарами Ив.

– Я не запоминаю лица идиотов, – отозвался Кичиро небрежно и рухнул рядом с Изаму, пристроившись на пороге закрытого чайного дома.

– Ты их ограбил, уничтожил их артефакт, а идиоты – они?

– Если это были они, то нужно было лучше оберегать свой товар. А не бросать все на волю случая ради подола симпатичной Ивы.

– Будто ты вправе их за такое осуждать, жалкий лицемер. Сам за подолом Ивы побежал, как только возможность появилась, – будто весь гнев, что варился в нем этой ночью, Изаму вложил в это короткое предложение и выплюнул в ханьё. Пререкания с Кичиро уводили его от собственных мыслей. Но вместе с тем эта короткая перепалка придала ему бодрости, тишина улиц перестала казаться такой убаюкивающий, от былой расслабленности не осталось и следа.

– Ну, тут ты прав, – Кичиро вдруг согласился легко, и Изаму чуть не подавился собственным возмущением. – Но чего за мной следить не стал? Вдруг я бы и там кого ограбил? Или сбежал бы?

– От славы и титула? – буси хмыкнул. – Ты ханьё, и мотивы у тебя простые: разжиться богатством и получить удовольствие. Если бы даже ты решил сбежать из-за своей трусости, куда бы ты делся с острова?

– На другие восемь. Я не лис, не боюсь открытой воды.

– Тебе бы не было жизни ни на одном, ханьё. Я же пообещал, что найду тебя, куда бы ты ни сбежал. И я найду. Буду находить, пока ты не выполнишь просьбу Ее Величества.

На его открытую угрозу Кичиро лишь хмыкнул. И молчал несколько минут, провожая в новый день догорающие фонари.

– Ты знаешь, как при своих отношениях с водой кицунэ смогли расселиться по девяти островам? Или учителя в доме твоего господина не учили тебя этому? – Кичиро прищурился. – Ну, думать, – добавил он в качестве провокации. Изаму уже раскусил его дешевые фокусы.

– Просвети меня, – подыграл он, чтобы в момент, когда ханьё будет готов лопнуть от самодовольства, спустить его на землю.

– Да никак. Даже если Яоху стоит на девяти островах, кицунэ уже давно обитают только на двух из них. Кугэ владеют землей, владеют айну на этих землях, но на самом деле, если бы айну не падали ниц перед своими божествами, земля принадлежала бы им. Большинство из них своих божеств даже в глаза не видели. Это нам, столичным, повезло, – последнее слово Кичиро произнес с омерзением слишком явным, чтобы оно не было нарочитым.

«Говорю же, дешевые трюки твои уже не работают», – ухмыльнулся Изаму, воспитавший в себе закалку против провокаций ханьё.

Впрочем, в остальной его речи была правда. Большинство кицунэ и правда находились в Янтарной столице – быть удаленным от нее или, еще страшнее, изгнанным, было для них худшим из наказаний. И только Черные кицунэ на северном острове смогли избавиться от ее очарования и преодолеть океан еще в начале истории Яоху. Их тесное соседство с Бенну подарило им секрет оружия, и единственные из всех лис они не боялись прикасаться к железу. И даже больше: они узнали его секреты, стали плавить и ковать его. Другие кугэ называли их повелителями стали, боялись и уважали – и каждый в тайне мечтал о союзе с ними. Ведь Черные лисы единственные были способны подарить буси оружие, и только выкованные ими мечи можно было носить в столице. Изаму сам несколько раз присутствовал на казни маридских купцов, которые пытались ввезти в Яоху иноземное железо. Даже его не суеверный господин считал его проклятым металлом, что уж говорить про других кугэ. Лисы не прикасались ни к железу, ни к оружию из него.

Ханьё светился от чувства собственной значимости, будто считал, что раскрыл собеседнику тайну мироздания. Кичиро как будто пытался задеть Изаму за живое, но буси было странно-весело от этих попыток, хоть он и не понимал, чем они продиктованы. Никогда раньше ему не приходилось беседовать с кем-то в подобном ключе, словно приоткрывая дверь в чужое сознание и позволяя заглянуть в собственное. Чем бы ни были эти разговоры, в них Изаму оставался совершенно искренен. И теперь он не удержался от того, чтобы спустить Кичиро на землю с грубым весельем.

– И это все? – он постарался, чтобы выражение его лица походило на господина Гензо, когда он пытался донести низшим советникам, что не впечатлен их стараниями. – Я знаю об этом с детства. Там, где я родился, кицунэ не было. Только айну. Закономерно, что на других островах, подобных моему, они тоже не живут.

Ему показалось, что впервые за все время Кичиро взглянул на него пристально, будто только теперь действительно обратил на него внимание. Он уперся локтями в колени, качнулся вперед, подпер подбородок ладонью – будто был заинтригован.

– И все же ты уплыл с первым, кто пришел за тобой. Почему?

– Ты ничего не знаешь про преданность, полагаю, – Изаму изогнул бровь.

– Чужаку? Я бы даже мальчишкой с чужими не пошел. Если бы тебя силой волокли, ты б не молился на советника, как на божество. Так что же? Есть здесь какая-то тайна?

Видимо, одним из бесспорных талантов ханьё было умение задавать правильные вопросы. Но Изаму не позволил себе погрузиться в дискуссию. Он уже проходил это, когда был мальчишкой, новичком среди старших буси. Они задирали его, пользуясь его беспрекословной верностью господину, хотя сами были готовы выполнить любой приказ своих домов. Разница была лишь в том, что Тодо сразу нащупал в Изаму преданность глубоко личную, и не приходило ни дня, чтобы кто-нибудь не напомнил ему: «Глядите-ка, это же служка недавно вернувшегося в столицу Золотого лиса. Где это господин изгнанник его себе подобрал?»

Изаму бил их насмехающиеся рожи сперва от того, что не верил: господин Гензо не мог быть отлучен от столицы. Но затем, когда господин сам подтвердил ему эти слухи, рассказал, что был изгнан императрицей на целых семь лет и в своих странствиях нашел своего буси, Изаму стал ввязываться в драки, просто чтобы остальные не смели раскрывать свои рты и порочить имя его господина. Может, его тумаки помогли, а, может, быстрый взлет господина до статуса Янтарного советника, но очень скоро уже никто не заикался про изгнание.

– Преданность буси своим кугэ и есть тайна, недоступная малодушию полукровки, – отрезал Изаму и поднялся на ноги.

Если это была схватка, этот раунд остался за ним.

***

Мама ужасно кашляла той зимой. Сколько Изаму себя помнил, кашель всегда сотрясал ее немощное тело с приходом холодов. Он ничего не мог с этим поделать, лишь носил больше дров и держал дом в тепле. Она почти не заботилась о себе, отправила его в лес с младшими детьми. Чтобы не погибли от медведя, ведь у Изаму был лук. «Защищай слабых, Изаму», – велела она.

В зимние вечера, когда у нее не было сил даже подняться с постели, Изаму сидел у ее кровати, и она рассказывала ему истории. Далекие от него и мира в их деревни, они казались сказочными. Было там и про немеркнущие огни столицы; и про далекие дивные земли с причудливыми растениями и редкими драгоценными камнями; и про созданий из огня и света; и про людей со смуглой кожей, золотыми глазами и вплетенными в волосы монетами; и про земли, которыми правит Смерть. Многое было в ее историях, но ничего об их жизни.

– Мама, почему ты никогда не рассказываешь мне об отце? – спросил Изаму в один из вечеров. Он вырвал ее из плена историй, и ее затуманенный болезнью взор обратился к его лицу. Глаза ее тут же погрустнели, и она закашлялась так, что вся лежанка заходила ходуном. А после – она лишь грустно вздохнула, и тоска в ее взгляде заставила Изаму забыть свой вопрос.

Он уже задавал его раньше, потому знал: отца поглотила морская пучина во время одного из штормов. Он был рыбаком, но никто в деревне не умел строить суда, которые могли бы выдержать шторм в открытой воде. Немногие решались выходить в море с приходом ветров, но его отец хотел выловить всю рыбу с окрестных водах, чтобы отвезти маму в столицу и показать лисьим лекарям. Он верил, что их магия сможет ее излечить. Но он не выстоял против бушующей стихии и не вернулся из плавания – Изаму тогда еще не родился. Больше ничего мама не рассказывала, и этой историей, в отличие от других, она поделилась лишь однажды, велела сыну больше не спрашивать. А потом несколько дней провела в лихорадке. И Изаму не спрашивал без надобности. Лишь когда уже не было сил отодвигать свое любопытство, лишь когда отзвуки этой истории поднимали в нем эхо сомнения – только тогда он задавал этот вопрос снова.

С приходом зимы в деревню зимы, а в их дом – изящного лисьего господина, любопытство Изаму уже не могло помещаться в его небольшом теле. Ему недавно стукнуло семь, и по правилам старейшин деревни он теперь мог не просто охранять других детей в лесу, но ходить со старшими на охоту. Вместо этого он ухаживал за матерью и потому встретился с лисьем господином лицом к лицу.

– Так это про тебя мне рассказывали, маленький охотник, – господин нагнулся к нему, и Изаму застыл от легкости и непринужденности его движений. Казалось, со всем миром он управляется также легко и непринужденно, и Изаму поразило его величие. Но он ничего не ответил.

Когда лисий господин ушел, а мама очнулась от своего долгого, тяжелого сна, Изаму спросил ее вновь. Он чувствовал, что если не спросит ее сейчас, не спросит больше никогда. Он чувствовал застывшую на пороге смерть. Только теперь к своему обычному вопросу он добавил:

– Кем был тот господин?

Мама взглянула него с мольбой во взгляде.

– Изаму, сынок, эти мысли не принесут тебе счастья. Твой отец погиб в море, и воспоминания о нем причиняют мне боль. Ты ведь знаешь… – пусть она говорила так, но Изаму не знал ничего. И ему не верилось, что скорбь матери может быть свежа и сильна все эти годы. Он чувствовал недосказанность в ее словах – он искал там тайну.

– Этот господин подарит тебе будущее, которое я не могу. Он заберет тебя в столицу, ты будешь в тепле и достатке. Поэтому не спрашивай о прошлом, там нет той правды, которую ты ищешь.

Одним из последних своих наставлений мама велела Изаму не думать эти мысли. Знать только верность господину, а не родство с его кровью. И Изаму не мог предать ее надежд, он всегда был верен ее просьбам.

Но теперь он стоял перед Янтарным советником, которого вскоре должен был покинуть, и все в нем восставало против материнских заветов. Больше, чем чего-либо еще, в эту секунду Изаму желал знать. Получить ответ на тот давний вопрос, который он задал матери. Увериться в том, что всегда жило в его сердце. А с появлением Кичиро – полукровка, смотри, Изаму, ханьё, они правда существуют – окончательно пробудилось непозволительной дерзостью.

– Господин… – Изаму шагнул вперед решительно, но советник даже не заметил его движения.

– Любой плен со временем врастает в нас, становится домом, – ореховые глаза господина Гензо неотрывно следили за вертикальными строчками письма, словно слова могли сбежать с бумаги. – Янтарная столица была придумана императорским родом как клетка для других кугэ. А теперь мы не мыслим своей жизни без нее, теперь мы сделаем все, чтобы не быть устраненными от двора. И чтобы двор не устранился от нас, – он сжал тонкую бумагу с такой силой, что она надорвалась.

Изаму растерял всю свою решительность – он впервые видел господина таким разбитым. И хоть буси не понимал его тревог, в нем проснулось несогласие с его решениями.

Лисы держали буси только на один случай: если придется воевать за власть друг с другом. Такое уже бывало раньше, а в последнее время угроза стала неминуемой. Потому что у Яоху не было наследницы. И чем шире распространялись слухи о болезни принца, чем дольше Императрица отказывалась подарить островам девочку, тем настороженнее и злее делались взгляды кугэ из благородных домов. Золотые, Серебряные, Бронзовые, Медные, даже Латунные – все кицунэ теперь держали при себе небольшую армию. Словно готовились в любой момент схлестнуться за власть.

И господин хотел, чтобы Изаму оставил его именно сейчас, уязвимого, в положении шаткого мира? Когда Бронзовые кицунэ взяли двадцать мальчиков для тренировок? Когда Серебряный Тодо при каждом удобном случае пытался спровоцировать Изаму на поединок? Когда здоровье принца ухудшилось настолько, что императрица в отчаянии обратилась к ханьё?

– Господин, сейчас не время… – это были не те слова, который Изаму пришел сюда сказать, но даже их ему не дали договорить. Советник остановил его, приподняв палец, и Изаму возненавидел себя за покорность его жестам. Но он замолчал.

– Кугэ из нашей делегации знают твое лицо, поэтому станут спрашивать, что ты делаешь на корабле, если меня там нет. Но я решил эту проблему. Ты поедешь не как мой буси, а как охранник старшей Серебряной госпожи.

Сердце подпрыгнуло до горла, и все возражения прилипли к нёбу.

– Ты будешь даром Золотых кицунэ Серебряным. На время миссии. Госпоже понадобится лучший из воинов столицы в этом опасном путешествии, согласен?

Изаму не мог этого отрицать: Серебряная госпожа была наследницей целого дома. Кицунэ передавали власть своих родов по женской линии, и старшие дочери, а за ними и хозяйки домов, решали все. Девочки были драгоценностью лис. От них зависело будущее. И что там кугэ: даже в императорском роду лишь женщина могла наследовать престол. Потому что первый лисий бог, ступивший на острова, носил женский облик. Кицунэ знали свои легенды и следовали им неотступно.

Потому Серебряной госпоже нужен был достойный охранник. И от щедрого подарка Золотых кицунэ даже такая упрямица как она отказаться не могла – это было слишком невежливо, это бы обострило и без того шаткое равновесие между кугэ. Изаму представил ее гневный взгляд в ответ на дар Янтарного советника, и едва не выдал себя улыбкой. Впрочем, господин так и не глядел на него.

– А тебе понадобится служка. Кто-то не особо заметный, не связанный со мной. Так что передай ханьё, пусть не выделяется. На время отсутствия ты, Изаму, его господин.

«С его себялюбием и неумением промолчать это будет невыполнимой задачей», – вслух буси, конечно же, возражать не посмел. Но перед глазами уже пронеслись все варианты неприятностей, которые Кичиро может ему доставить.

– Как прикажете, советник, – он поклонился.

Господин Гензо только тогда взглянул на него, и Изаму устыдился, что пришел отговаривать его. Господин доверял ему, поручил ему такое ответственное задание, поделился, возможно, главной тайной островов. А Изаму думал только о себе, о своих вопросах, о своих желаниях. Он был недостоин этого проницательного взгляда.

– Тебе не нужно объяснять, что никто из кугэ не должен получить подтверждение болезни Акихито. Поймают – будете сами за себя. Не делай ничего, чего я бы не сделал, – напутствовал Янтарный советник. Изаму как никто умел блюсти прощальные наставления.

Глава 5

(Кичиро)

В святилище было не протолкнуться. Может, это завтрашнее отплытие делегации вызвало такой ажиотаж. Но Кичиро больше склонялся к мысли, что у столичных кицунэ закончились способы себя развлечь. Они целыми днями и писали свои неубедительные стишки, облагораживали любое природное явление, до которого могли дотянуться, будто желали приручить своих богов и управлять ими, как руслом реки или аккуратно подстриженным кустарником, а ночью пропадали у Ив в их быстротечной иллюзии любви. Проводили свою долгую жизнь за короткими развлечениями. Весело, но пусто. А в промежутке между очень важными сплетнями захаживали в святилища, чтобы совершить очередной обряд. Совершенно бесполезный и не способный потревожить ни их древних богов, ни их спящей магии.

Когда Кичиро был помладше, он обчищал кошельки в подобных столпотворениях. Но теперь его внимание привлекли не пухлые мешочки с монами и не богатые наряды знати, а пятеро девушек в простых белых одеяниях, окружавшие лисьих жриц. Жрицы прятались за масками, боясь, что боги увидят их недостойный лик по время обряда, а девушки ни за чем не прятались – их юные тела просвечивали сквозь играющую на солнце белую ткань нижнего одеяния. Они все были айну, и мало кому из лис осталось дело до обряда – все жадно облизывались на их хрупкие тела намеренно не скрытые за плотной тканью.

Взгляд Кичиро, однако, сразу привлекли их волосы, заплетенные в тугие, прочные плетения из тысяч мелких узелков, завитые в спираль по всей голове. В этой странной, непривычной прическе было столько инородного. Кугэ носили волосы распущенными, горожанки закалывали шпильками, айну в деревнях собирали в пучок. Сложные, долгие прически во всем Яоху были прерогативой лишь Ив, и в тех не использовалось плетение. «Девы айну плетут узлы для лисьих богов. Так это жертвоприношение?». Узел, скрепленный кровью, даже смерть не расплетет – Кичиро запомнил слова Акихито.

«Жрицы действительно отнимают жизни у этих молодых девушек ради жизни принца? Кто-то отдал своих дочерей добровольно? Или их забрали силой? Или хитростью, не сказав родителям об уготованной девушкам судьбе. И ради чего? Ради жизни одного лицемерного ублюдка, который охотно принимает эти жертвы. Скольких уже жрицы пожертвовали богам?»

Кичиро сжал кулаки от бессильного гнева. Ничего не менялось: лисы тряслись над своими драгоценными дочерьми, сдували с них пылинки и молились на наследниц, которых с каждым годом рождалось все меньше. А кровь айну, кровь его матери, по-прежнему питала землю Яоху и аппетиты кицунэ. Даже запертые в столице волей Императорского рода, они продолжали чинить беды жителям островов.

Вся лисья столица была поднята с морского дна – лисы насыпали себе этот город так давно, такой магией и такими жертвами, что до сих пор у них в памяти остался страх перед открытой водой. В той столице, что была столетия назад, всем им было не уместиться – они жили на своих землях по всем девяти островам, управляли выделенными им владениями и айну. Но правящая императрица повелела: каждый кугэ должен жить в Золотом квартале. Она забрала у глав благородных домов наследниц и растила их в Янтарном дворце – как заложниц под видом благочестивого воспитания и приближенности к себе. И тогда кицунэ перебрались в столицу вслед за дочерьми, тогда подняли землю с морского дна, тогда покинули свои владения и забыли путешествия по соли. Но память перед их страшной магией продолжала жить, и в землях, что раньше принадлежали им, айну продолжали поклоняться своим кугэ как богам.

Тогда и появились ранги, тогда семьи стали зваться именем драгоценных металлов, потому что самый страшный из них, железо, был проклят – значит, другие были благословлены. Для того, чтобы не было бунтов и лисы не могли плести заговоры против Императорского рода, все они стали присматривать друг за другом. Они все были заложниками Золотого квартала, но их дети принадлежали императрице. И ни их большие дворы, ни обширные роды, ни огромные богатые поместья – ничто не могло отвлечь их от их положения невольников. Только Черные кицунэ остались на своем острове и воспитывали там своих наследниц – будущих императриц.

Такое тесное соседство благородных домов не могло не обернуться борьбой за власть. Лисы, равные в своих умениях, обзавелись воинами-айну. И ничто не могло нарушить того выстраданного равновесия, что образовалось в столице. Даже сама планировка города служила целям Императриц: дороги почти никогда не пересекались, от поместья рода попасть в другое можно было только через многочисленные выходы Янтарного дворца. Таким образом кицунэ разных родов могли пересекаться лишь во дворце, тайных встреч в Золотом квартале было не провести – это их разобщало еще больше, чем статусы. После пожара в старой столице, когда появился Серебряный квартал, они смогли встречаться в домах Ив. Но уже не стремились к единству, привыкнув кидать друг на друга подозрительные взгляды и ловить каждый курсирующий слух. Даже дочери лисьих семей, которых ценили пуще сокровищ, которым было позволено любое сумасбродство, избегали тесных знакомств между собой.

«Зато в своем желании увидеть кровь айну и полакомиться Ивой они удивительно единодушны», – Кичиро презрительно скривился. Кицунэ вызывали у него омерзение.

Он кинул взгляд на бамбуковый полог, но за ним не было даже тени – императрица, видимо, не смогла присутствовать. Как и Серебряные кицунэ – в святилище не было никого с белыми или серебристыми ушами. Не то чтобы Кичиро искал взглядом кого-то конкретного, он просто рассуждал о необходимости носить тот вонючий капюшон, в который Изаму его обрядил. Буси сообщил Кичиро о его новом статусе с плохо затаенным торжеством.

– Не забывай, что ты мой слуга и не выделяйся, – напомнил он теперь Кичиро тихим шепотом, чтобы впереди стоящие лисы не уловили их голосов. И ухмыльнулся невесело – наверняка, уже мысленно десять раз отправил слугу выгребать навоз за лошадьми. Или что похуже: пилить когти Гензо, например.

Кичиро скривился и ответил ему единственной дерзостью, которая пришла в голову:

– Ты тоже просто служка, какой бы острой ни была твоя катана. Ты нужен только, чтобы охранять своего господина, когда кицунэ сцепятся за власть. Так что у тебя одна судьба, прислужник.

«Молодец, лис, по самому больному. Теперь посмотри на него», – внутренний голос звучал неодобрительно. И Кичиро не стал глядеть на Изаму – он и так знал, что словами мог причинить столько боли, сколько никогда не нанесли бы его иллюзии и кинжал. Слова всегда давались ему хорошо. Даже когда язык его был слишком острым.

Но Кичиро злился не на Изаму и не на свой идиотский капюшон – он злился, что девушек в тонких прозрачных одеждах никто не спросил об их желаниях; он злился, что плечи его все еще носили отпечатки тех камней, которые кидали ему в спину жители деревни, в которой он рос; он злился, что может спрятать свои уши в иллюзии, а избавиться от них до конца никогда не будет способен. Но буси был рядом, и от гнева ханьё досталось ему.

Изаму промолчал. Но Кичиро уже было не остановить. Он вцепился буси в плечо и прошептал на ухо:

– Не странно ли, что воины айну так нужны лисам? Почему бы им самим не помериться магией? – Кичиро мог ответить на этот вопрос сам, но тогда он бы не смог ухмыляться с таким превосходством и торжествовать так злобно. Ему больше хотелось глянуть на то, как вытягивается лицо Изаму, когда буси догадается до ответа, когда осознает, наконец, как иллюзорен его восторг кицунэ.

– Лису убить лиса – в этом нет благородства, – коротко отозвался Изаму и смахнул его пальцы с плеча.

– А дать парочке буси сталь в руки – это пожалуйста? Может, вы им нужны, потому что никакой другой защиты у них нет? Может, у них магии не осталось, потому все их жрицы не могут помочь принцу вылечиться? Они держат вас, потому что сами ни на что не годны.

«И господин твой ненавидит меня, потому что знает о моей магии. Знает, что полукровки, в отличие от кицунэ, все еще способны творить иллюзии. Говорит, что я баланс нарушаю, а в самом – лишь страх».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

искусные воины и личная охрана, набранная из айну. Единственные, кому позволено носить оружие в Янтарной столице.

Вернуться

2

этим словом кицунэ называют людей на островах.

Вернуться

3

низшая медная монета

Вернуться

4

дословно – господин. Титул аристократов-кицунэ. Применяется ко всей лисьей аристократии, но помимо этого является принятым обращением буси к своему господину. Мой кугэ и мой буси – обращения, подчеркивающие принадлежность и связь. Хотя у некоторых кугэ может быть небольшая армия воинов, обращение «мой буси» они будут использовать лишь к немногим избранным.

Вернуться

5

мера длины, один дзё равен 3,03 метра

Вернуться

6

практика чернения зубов

Вернуться

7

полукровка. Буквально – дитя человека и ёкая.

Вернуться

8

круглый веер

Вернуться

9

струнный музыкальный инструмент

Вернуться