Гай Ли
Пикники на пол пути

за 3 недели до…

– Валерий Кельман… Я, конечно, согласен с нашей теорией. Но давайте остановимся на том, что это лишь теория.... Кельман! Хватит!…

Я задыхаюсь, мой организм не может этого вынести и возникает ощущение, что вот-вот что-то произойдёт. Что же это? Страх. Верно, страх не просто каких-то действий, это страх толпы, которая окружает моего товарища на нашей с ним конференции. Страх, исходящий от меня, от моих плохих знаний которые ему вдалбливал. Я знаю, толпа это чувствует, она чувствует мой страх. Сколько бы я ни говорил про Кельмана, он настоящий учёный и настоящие учёные не боятся осуждения и ведёт Валя себя перед публикой воистину по героически. Расцвечиваясь во все краски отчаяния, я матерю матёрого учёного и продолжаю слушать товарища, сколько несостыковок в его словах, и здесь я начинаю представлять.

– Корнеапекс – то, что мы придумали, был поистине гениальной выходкой после великого сошествия инопланетных существ. Дамы и господа. Земляне! Мы достигли небывалых высот в научной деятельности. «Сейчас я расскажу о теории Кильки поподробнее…», – здесь он говорит на языке фактов, дословно его ерундистику слов разобрать я не в силах, так как слова его не имели ничего общего между собой. Ведь если наложить кривую, разве не должна она быть острее к её центру. На конференции сидят доценты кафедр по изучению астрофизики, высшей математики, физиков и даже начертательной геометрии, но они-то должны были задаться этим вопросом, ведь это было, по его мнению, не столь важно, но Кельман даже не акцентировал на этом своего внимания, не давая здраво поразмыслить над происходящим, он продолжал:

– Таким образом, если у наших коллег нет вопросов и нет дополнительных версий вышеизложенному материалу, смею предположить, что конференция закрывается на этой ноте, если же есть кому что-то высказать, то прошу поднимите руку! Встаньте! И не забудьте представиться – на этом он сделал акцент, высмеивая людей постарше, даже неопытный человек, посмотрев на Кельмана, могли понять, что высказывало его лицо – лицо победившего человека.

Конференция, не успев развернуться в полноценный мозговой штурм, закончилась. Кельман закрыл доклад, развернулся и неспешной походкой подошёл ко мне:

– Ну как, Лука? – расплываясь в краски, поднимая краешки губ, продолжал: – Мы здесь вроде бы закончили, считай конференция в столице прошла успешно.

– А как быть с теми с участниками, разве не должны ли вы ответить на их вопросы?

– Послушай, разве есть тут кто-то умнее нас с тобой, этим глупцам будет что поразмыслить по крайней мере, несколько лет, а теперь давай собираться.

Вопросов не осталось, в чем-то он был прав, в основном я лишь соглашался на его выходки. Время шло, доценты расходились, зал пустел. Раздумывая о соответствии траекторий, параллельно собирая документы, я не заметил, как проходило время.

Молодой Валерий Кельман, стоял в конце конференц-зала возле выхода. Он несколько раз подёргивал свой рукав, ждал меня, постоянно поглядывая на мои неторопливые действия. Его терпения хватило на минут пятнадцать, после чего он начал:

– Лука, вы вроде бы тратите только наше время. Уборкой могли бы заняться и аспиранты, и на что вообще нужны уборщики? – Не сдерживаясь продолжал свой наплыв эмоций. – Сами знаете, как некультурно в наше время у других работу отбирать!

– Кельман, если тебе нечем заняться, иди прогуляйся, я хочу побыть один! – впервые так со своим другом говорил, я понимал, что он человек, который использует мои наработки и выставляет их за свои, но я имел куда более выгодные плюсы от этого. Для меня важно заниматься моей работой – исследованиями, а Кельман пусть развлекает толпу. Если бы люди были проще, вы бы меня поняли. Да, да, так получилось, что теория кильки была придумана мной, а Кельман был человеком что умел удержать зал и высказать толпе то, чего я никогда бы не смог, мы два человека что дополняем друг друга своими сильными сторонами.

– Я тебя услышал. – слегка нахмурился и снова стал обыкновенным – Нежели передумаешь через шесть часов поезд, а до этого покушать успеть надобно, – ладонью легонько указал на бок живота – я буду за театром в столовой, там вроде отменные пирожки с капустой. – Развернулся и ушел, закрыв дверь. На самом деле Кельман хороший человек, как друг и товарищ эдак настоящий витамин для поддержания тонуса. Его чувство юмора куда лучше многих людей, но обычно у таких людей хромает чувство такта. Как и говорил ранее мы с ним не часто так общались, в основном это общие черты теории. Потому как обладали совершенно разными характерами, конечно же были и тёрки, но адекватное общение тоже имело место быть на уровне коллег, но никак не друзей. Тогда появится вопрос, как же мы с ним уладились, а всё просто, ему в жизни всегда хотелось чему-то добиться, на фоне этого я и смог его завлечь в свою команду, как и получилось, что он отрабатывает свой сценарий на пять с плюсом.

Оставив меня одного, я неспешно продолжал сворачивать чертежи во втулки, исписанные черновики в пакеты, а основные маркеры в оригинальные покупные картонные коробки; настолько сильно погряз в свои мысли, что не заметил, как всё собрал в сумки. Сидел и раздумывал о всём, и ни о чём одновременно, видимо очень сильно меня измотал сегодняшний день.

На экране видеофона красовался отнюдь обыкновенный видеофайл «Теория Килька – Корнеапекс. Пришельцы. Зоны». Сколько раз я его пересматривал и сколько раз хотел, что-то добавить, но всё же понимал, что она и так довольно полна, можно было бы её связать с вероятностями, но лучше понять её содержание, и запустил чтобы посмотреть по новой.

Белый лист на экране, на котором постепенно появляются буквы и голос Кельмана начинает рассказывать:

– Теория Валерия Кельмана Панкратовича и Вольдона Луки Степановича. Мы знаем из теории физики, что такое фотон – частица, не имеющая массу, но имеет огромный запас энергии. Так и получается, что из фотонов состоит световой поток, а наша планета обогащена этим даром от окружающих их звёзд. Тем самым, наша планета имеет большой запас энергии. Свет движется по прямой, так же возможны искажения во время вхождения в атмосферу. Многие года и века это считалось аксиомой для обучения и понимания нашего мироздания. Теперь же, аксиома на грани непонимания, всё из-за аномальных зон, которые так и стремятся нарушить данное правило – любой свет проходя через более плотную среду, не преломляется. Наша теория Корнеапекс это…– То, что показали дальше, могло бы стать шедевром в параллельной вселенной, где экономисты пишут сценарии для «Чужих», а студенты первого курса получают «Оскары» за научную достоверность.

***

Проходили дни, мы с Кельманом продолжали странствовать и за неделю успели обойти ещё парочку городов, так некий экспресс-тур по всем учебным заведениям, некоторые расспрашивали и задавали вопросы; Кельман лишь говорил, что на этот вопрос и мой ассистент ответит, где я придушенным голосом отвечал на каждый вопрос. Может, конечно, показаться странным, но за время всех своих выходов я лишь понимал то, что не осведомлён в происходящем вовсе, порой мне приходилось говорить околесицу, учась, как это делает Кельман; не зная, что творится там, по те стороны ограждения, там, где совсем другая инфраструктура и где нет места людям. Исходя из своих познаний, я понял, что хочу развиваться в данной отрасли и стать первым человеком, который напишет методическое пособие по аномальным зонам матушки земли. Ведь не всю жизнь теории оставаться гипотезой.

У меня тоже были друзья. Друзья есть у всех, даже у интровертов – таких, как я, с кем-то общались часто, а с кем-то виделись лишь раз. В моей научной деятельности были и те, кто занимался путейничеством в таинственную зону. Человек должен был простраивать дорогу и находить интересные вещички обычно в своих интересах, так как они хранили опасные вещества, было бы опасно оставлять бомбу замедленного действия у себя и обычно путейники перепродавали институтам биологии и химической технологии ИБИХТ, как они себя сокращённо именовали. Лет пять назад, человек, что учился на курс выше меня и выпустился после окончания специалитета был Илья; Год спустя, я вычислил геометрию света, так называемый Корнеапекс, позже гипотеза и превращалась в теорию. Тогда он вроде ещё некоторое время жил с сестрой, но позже Илья пошел стопами авантюриста. Даже и у него была мечта. Человек, что был очень схож и совсем другой по своей натуре, родоначальник идеи о написании методички «о существовании жизни в аномальных зонах», где были бы расписаны большинство аспектов, которые могли бы закрыть дыры в моей гипотезе, так как зоны таили в себе, как и опасность, она содержала в себе много полезных и необузданных аномальных предметов, предположительно инопланетных, остатки внеземных технологий. Зону не интересовали человеческие жизни как таковые, поэтому мало кто возвращался оттуда живым, и даже кто возвращался могли и не дожить до следующего утра.

Я отправлял письма в его родительский дом, пытался связаться через знакомых, с тем, с кем я уже пару лет не держал контакт. Я отправил письмо его двоюродному брату, что учился со мной в одном потоке. Потом от знакомых связался с его сестрой, которая работала швеёй при частной фабрике одежды своего жениха, в годы учёбы Илья жил у неё. Надеясь на ответ, отложил поиски, отправляясь каждый раз в новый город, демонстрируя и рассказывая одно и то же, семинар за семинаром.

Со дней всех прогулок по городам с Кельманом мы должны были идти на нобелевскую, но ассоциация научной экспертизы посчитала, что в нашей теории были лишь догадки и как они были правы, ведь незнание о том, что мы говорим со временем проявляется, а для полноты ясности мне все больше хотелось узнать крупицы истины всё сильней и моя любознательность брала вверх, ведь эти изменения могли изменить всё – если бы их признали.

Мы прошли десяток городов, сотни встреч и тысячи бесед отнюдь не с глупыми людьми мира, а наша теория так и осталась на стадии гипотезы. Как же обидно, наверное, учёному, который может и приложил немало сил на реализацию, но ничего так и не добился. Точно. Это же я! Нет сил, возвращаясь домой в глубочайшем унынии. Единственное, чего не хочется делать – думать. Оковы, что я сам на себя надел, оказались неподъёмны.

Через пару дней, в первый рабочий день недели, потрёпанный конверт лежал на столе Луки. Мясистый как бы намекая на запрятанный календарик на год, с маленьким конвертом, прикреплённым снаружи; Развернув его, открыл маленький писчий листок, написанный понятным, почти каллиграфическим почерком:

Лука, здравствуйте! Илье ваше письмо отправила. Спустя неделю пришла посылка для вас, вложила его в упаковочную бумагу, чтобы не рассыпался, так как ежедневник, в довольно плачевном состоянии. Не могу сказать, чем занимается мой брат. Знаю лишь, что он жив и это уже чудо. Обычно он пишет: «Методичка сама себя не напишет», «Этого мало, нужно узнать больше» постоянно отправляет такого рода письма и говорит что всё хорошо, не о чем переживать. Но я то братишку знаю, врёт. Возможно, для вас это будет не важно – но я люблю его, как сестра я не могу сидеть, спокойно глядя, как он занимается чёрт пойми чем. Передайте ему, чтобы он возвращался. Сердце болит не за себя, а за Илью. Буду очень признательна, если сможете его уговорить приехать домой, родители его ждут. Виктория (сестра Ильи)

Вот оно, то, что может открыть занавес правды, то, что может помочь всему миру. Конверт, что был приложен к письму от сестры, был тем мясом. Внутри лежал блокнот, исписанный весь, в заметках, где-то порван, где-то исписан корявым почерком, будто писали его не на столе, а на земле. Жирные капли разводов, то ли спиртного, смешанного с уксусом, то ли моторное масло смешено с керосином, и буквы стало не разобрать. Досада нахлынула тогда, когда этого не ждёшь, осмотрев блокнот вдоль и поперёк, понял: в нём пусто. А, нет, всё же что-то да есть, снаружи написан адрес отправителя, так хоть понятно откуда он пришёл. Может отправить обратное письмо? Вряд ли, если такой блокнот отправлен Ильёй, он либо тешит себя мыслью, что я способен хоть что-то разобрать, либо всерьёз в это верит. Но лучше съездить, навестить, если правильно понял, то та зона должна находиться в двух сутках пути на поезде… далековато. Что-что, но приключения не мой конёк, не люблю я эти долгие поездки, хорошо если дорогу оплачивает институт, но путейником меня в зону никто не отпустит, тем более одного, тем более Кельман будет против. Возле границы зоны тюрьму отстроили для заключенных, ведь зону от людей и людей от зоны нужно охранять, тем более уголовникам работа, мало ли какая чушь вылезет.

С утра как пришло письмо, я провозился за своим столом до глухой ночи, сумерки настали так же быстро, как я находил на страницах блокнота хоть одно понятное слово. Нее, так дело точно не пойдёт. Даже если я слово по странице буду разбирать, то за неделю получится слов не больше двух десятков, и они мне, как отдельные слова дать нечего не смогут, выдернутые из контекста, а с такими темпами лучше забросить это, даже гроша ломаного не стоит. Легче у автора выпытать, что он за каракули нацарапал углём по пергаменту. Значит утром к Кельману за советом. Будь что будет…

Дальняя дорога

Нет нечего лучше вторника, был бы это не май месяц, может и имел другое мнение о сегодняшнем дне, но радость так и выдернула меня с кровати. Умыться, одеться, поесть, утренняя процедура проходила так хорошо и беззаботно, будто решил головоломку столетия, меня подпитывали чувства конца и завершённости дела. Прийти к Кельману, рассказать о блокноте, что может помочь в решении общего дела и может даже, не придётся никуда ехать, если он сам будет разбирать эти каракули, то и время появится на написание отсчетов о поездке в другие города, должен успеть вовремя.

Да, могло было бы так пойти будь я наивным и простаком, но за год что мы работаем, Кельмана я знал отнюдь не хуже своей тётки, что прожил всё своё детство. Поэтому я морально готовился не выдавить гримасу жалости к самому себе, сравнимый по эффективности и затратам с ручной заправкой керосиновой лампы в полдень.

Кельман сидел у окна, развернувшись к залу спиной и лицом к мутному майскому свету. Перед ним на пластиковом столе выстроилась батарея: два пустых чайных стакана с остатками сахара на донышках, третий – наполовину полный, чашка кофе. Кофе остывал и покрывался морщинистой пенкой. Кельман смотрел сквозь стекло на пустую улицу, на голые деревья, на ясное небо, которое обещало быть ребяческим.

Я сел напротив. Положил на стол свой газетный свёрток – он и правда выглядел как булка, буханка хлеба, завернутая вчерашними новостями. Валерий перевёл взгляд с улицы на свёрток, со свёртка на меня, и лицо его сделалось вопросительным, но не требовательным, а скорее удивлённым.

– Доброе утро, – сказал я. – Не помешал?

– Нет, – ответил Кельман ровно, без агрессии. – Но я как раз думал о вечном и извечном. О том, почему в этой богадельне никогда нет нормального чая. Либо слишком горячий, либо уже холодный. Золотая середина проваливается куда-то в щель между мирами.

Я отхлебнул из своего стакана. Чай был горячим ровно настолько, чтобы обжечь нёбо, но не настолько, чтобы это считалось уважением к пьющему.

– Золотая середина, – повторил я, чтобы хоть что-то сказать. – Её вообще не существует в природе. Это математическая абстракция.

– Ты зачем пришёл, Лука? – Валя взял стакан, который был полон наполовину. – Неужели только затем, чтобы сообщить мне, что Аристотель ошибался? Я это знаю. Я много чего знаю. Например, я знаю, что ты не спал ночь. Под глазами – синева, как на чертежах, которые мы возим с собой по городам. Линии усталости. Что стряслось?

Я помолчал. Следовало начать издалека, подойти к главному так, чтобы он сам захотел слушать, чтобы щелчок в его голове произошёл естественно, как смена фазы луны. Но Кельман смотрел прямо и не отводил взгляда, и от этого глаза его делались похожи на два стеклянных шарика, за которыми ничего нет, но видишь ты именно себя.

– Письмо пришло, – сказал я. – От Виктории. Сестры Ильи.

– Илья, – Кельман наморщил лоб, делая вид, что перебирает картотеку памяти. – Это который путейник? Который в зону ходит?

– Он самый.

– И что Виктория?

Я развернул газету. Достал конверт. Потом – блокнот. Положил всё это на стол между нами, как раскладывают пасьянс перед тем, как объяснить правила игры.

Кельман взял блокнот двумя пальцами, повертел, понюхал. Провел пальцем по пятнам, по корявым строчкам, которые невозможно было прочесть. Хмыкнул. Отложил в сторону. Взял письмо. Прочитал. Один раз. Второй. Положил поверх блокнота.

– Красиво, – сказал он. – Она пишет красиво. Про сердце, про любовь. Это всегда работает. Особенно на таких, как ты.

– На каких – «таких»?

– На совестливых. На тех, кто считает, что должен. Должен миру, должен истине, должен этому Илье, который, между прочим, сам выбрал свою дорогу. Ты не находишь, что здесь пахнет манипуляцией? «Передайте ему, чтобы возвращался». А почему ты? Почему не она? Потому что она боится. Потому что она сидит на жопе ровно и ей удобно, пока брат где-то там собирает инопланетный мусор и пишет заметки. А ты должен ехать и спасать. Удобно.

– Ты не понимаешь, – сказал я. – Дело не в письме. Дело в блокноте.

– В этом? Эти Ильи? – Кельман ткнул пальцем в обгоревший край. – В этой грязной тетрадке, где херь пойми, что написано?! Я был о нём другого мнения.

– В том-то и дело то, что там написано со сто процентной вероятностью нам поможет в объяснениях. Не потому что это мне нравится, а потому что нужно что-то делать. Если честно я устал увиливать от правды, Кильку ждут плохие времена со дня моего открытия чуть более пяти лет назад.

– Нашего. Не забывай, что я тоже в деле. – Выстрелил Кельман.

Валя вдруг улыбнулся. Улыбка у него была странная – она не освещала лицо, а собирала его в складки, делала старше и хитрее.

– Лука, – сказал он тихо. – Ты хочешь поехать туда. Ты хочешь увидеть Илью своими глазами? Ты хочешь понять, что там на самом деле происходит? Ты хочешь стать настоящим учёным, а не тем, кто пересказывает чужие байки с трибуны. Я прав?

Я молчал. Потому что он был прав. И потому что правда эта, высказанная вслух, звучала как приговор.

– Но ты боишься, – продолжал Кельман. – Ты боишься дискомфорта, тебе бы только упереться в бумаги и изучать что нибудь в сфере астрономии и физики. Ты боишься, что твоя теория – наш общий ребёнок – рассыплется в прах, когда ты увидишь правду своими глазами. Я всё правильно перечислил?

– Ты не сказал про себя, – выдавил я.

– Про меня?

– Ты сказал бы что против. Скажешь, что это глупо, что конференция важнее. Что мы должны ехать в следующий город, а не чёрт знает куда.

Кельман откинулся на спинку стула. Сложил руки на груди. Посмотрел в потолок, где желтели разводы от протечек – здание было старым, и крыша текла каждую весну, и никто ничего не чинил, потому что чинить было не на что и незачем.

Наступила пауза. Длинная, как та дорога, о которой я думал всю ночь. В кафетерии загудела кофейная машина. Кто-то за соседним столиком засмеялся – молодо, звонко, по делу, которого я не слышал.

Кельман щёлкнул пальцами.

Это был именно щелчок – сухой, отчётливый, как переключение тумблера. Я даже вздрогнул. Кельман наклонился вперёд, и лицо его изменилось. Куда-то исчезла усталая ирония, исчезло превосходство, исчезла та лёгкость, с которой он всегда говорил о сложных вещах. Вместо этого появилось что-то другое. Сосредоточенность. Даже – одержимость.

– Знаешь, Лука, – сказал он негромко. – Я ведь тоже не спал эту ночь. Только не из-за писем и блокнотов. Я думал о нас. О том, что мы делаем. О том, что теория наша – она ведь пустая. Красивая, но пустая. Как эти стаканы. – Он кивнул на батарею посуды. – Мы наливаем в неё чай, а он остывает. Мы наливаем кофе, а он покрывается плёнкой. Мы разливаем по городам эту историю про Корнеапекс, а в ней нет жизни. Потому что жизни там нет, как и в нас. Мы просто придумали красивую сказку и продаём её доцентам, которые тоже ничего не знают, но также как и мы, хотят верить.

– Ты придумал, дополняя и так существующую историю фанфарами. – Осуждающе промолвил я.

—И что с того, ты вроде сам был не против.

Я смотрел на него и не узнавал. Это был не тот Кельман, который закрывал конференцию, не дав задать ни одного вопроса. Не тот, кто называл всех глупцами. Это был кто-то другой. Тот, кто прятался за маской всё это время и молчал.

– Илья, – продолжал Кельман, – он сделал то, на что мы не решились. —быстро кивая головой – Он пошёл туда, где худшее место в аду окажется пустым котлом. И если он прислал тебе эту тетрадь – хоть и исписанную, грязную, нечитаемую, даже я не знаю, чего он ждёт. Чтобы ты понял то, что нельзя записать словами.

– В итоге… ты не против? – спросил я. Голос прозвучал сипло, будто я не говорил несколько дней.

– Против? – Кельман усмехнулся. Но усмешка была не злая, а какая-то… родная, что ли. – Лука, послушай меня внимательно. Идея поехать к Илье – опасная. Очень опасная. Но! Ты можешь вернуться с тем, что может нам помочь и не тем человеком. Зона меняет людей. Это не метафора, это физика. Ты же учёный, ты должен понимать.

– Понимаю.

– Но это хорошая идея. – Он произнёс это чётко, по слогам, как выносят вердикт. – Потому, что, если мы не проверим теорию практикой – мы так и останемся болтунами. Красивыми болтунами с пирожками и ватрушками. А я, знаешь ли, в глубине души всегда хотел быть не болтуном. Я хотел быть тем, кто знает. По-настоящему знает, а не делает вид.

Он протянул руку через стол и взял мою ладонь. Сжал. Сильно, до боли.

– Поезжай, Лука. Я останусь здесь. Буду прикрывать тылы. Буду говорить на конференциях, что наш ассистент уехал в экспедицию, – Кельман размахнул руки так сильно, что можно было землю схватить в объятия. – за новыми данными. Буду врать красиво, как умею. А ты добудь правду. Для нас обоих.

Я смотрел на его руку, на свои пальцы, зажатые в этом рукопожатии. И думал о том, что за год нашей работы я ни разу не видел Кельмана таким. Настоящим.

– Спасибо, – сказал я. И это было единственное слово, которое имело смысл.

– Не за что, – ответил он. – Давай лучше доедай свою ватрушку. А то остынет. И подумай, что тебе понадобится в дороге. Я помогу с документами. У меня есть знакомые в одном месте… – Он подмигнул. Весело, и скорее, как заговорщик на опыте. – Сделаем тебе прикрытие. Командировка от института. Научный интерес. Никто не придерётся.

Я откусил ватрушку. Творог был пресным, тесто – резиновым. Но я жевал и чувствовал, как внутри разливается тепло. Не от еды. От того, что я больше не один, но меня всё же терзали сомнения в его поступках.

Кельман снова взял блокнот. Перелистал его, хотя листать было нечего – одни пятна и каракули.

– Знаешь, – сказал он задумчиво. – А ведь это и есть настоящая наука. Не та, что мы показываем в залах. А та, где ничего не понятно, где нет готовых ответов, где приходится лезть в грязь и рисковать шкурой. Мы слишком долго сидели в тепле. Пора выходить на мороз.

Он закрыл блокнот, убрал во внутренний карман и продолжил:

– Я сделаю копию, оставлю у себя. Оригинал верну, не потеряй. Это теперь твой пропуск и наш пропуск на светлую жизнь.

Мы допили чай. Кельман допил даже остывший кофе, сморщился, но допил.

– Когда поезд? – спросил он.

– Не смотрел.

– Хорошо, обговорю с бухгалтерией, с тебя коробка конфет. Посидим тогда вечером, по-человечески что ли, по стаканчику чего покрепче, так, перед дорогой.

Я кивнул. И мы пошли. Сквозь утро, сквозь ясный свет, сквозь город, который вдруг перестал быть просто городом, а сделался преддверием чего-то большого и страшного, куда я сам вызвался войти и до последнего сомневался в своём решении. Сходил на свою кафедру, отметился, сказал, что нужно будет кое-куда съездить по очень срочным делам, на что знакомые на меня смотрели с пониманием, как бы снова на конференцию собрался.

Я прошёл в свою рабочую коморку. Маленькую, заставленную стеллажами, где на полках громоздились папки с расчётами, которые уже никто никогда не откроет, потому что всё это было лишь черновиками одной большой теории, так и оставшейся гипотезой. Сел за стол. Посмотрел на телефон. Надо было звонить в бухгалтерию, договариваться о командировочных, но рука не поднималась. Вместо этого я смотрел в окно на ясное майское небо, которое обещало быть ребяческим, как сказал Кельман, и думал о том, что скорее всего уже сегодня уеду отсюда. Может, навсегда.

Зазвонил телефон.

– Лука, это Виктор из бухгалтерии. Тут Валерий Панкратович забегал, сказал, вам срочное оформление нужно. Вы зайдёте в свободное время?

– Зайду, – сказал я. – Сейчас зайду. – вот сорванец Валя и пятнадцати минут не прошло, уже за дело взялся.

В бухгалтерии пахло успокоительными каплями и отчётностью. Виктор – молодой ещё парень, но уже лысеющий, с вечным выражением озабоченности на лице – протянул мне бланки.

– Пишите: экспедиция, сбор полевых материалов, срок – две недели. Я вам суточные максимум поставлю, как для полевых работ. Только вы уж там поаккуратнее. Лука Стоянович, поймите, у нас в прошлом году один путейник оформлялся, так до сих пор не вернулся, а отчётность висит.

– Вернусь, – пообещал я. И сам не понял, кому больше – бухгалтеру или себе. Но больше всего удивило то, что он переживал не за чью-то жизнь, а за работу.

– Лука Стоянович, билет оформлен на сегодня в полдвенадцатого ночи, остановка поезда всего десять минут, приходите за ранее.

К вечеру я собрал чемодан. Старый, ещё отцовский, дерматиновый, с облезлыми углами. Положил смену белья, тёплый свитер, который связала мне тётка лет десять назад и который я ни разу не надевал, потому что он был колючим и пахло от него нафталином и детством. Положил блокнот для записей, три шариковых ручки, маленький фонарик и перочинный нож. Подумал и положил ещё бутерброды, которые купил в буфете по дороге в общежитие, потому что неизвестно, сколько придётся есть в дороге.

Кельман позвонил в полседьмого.

—Поезд сегодня в одиннадцать сорок, билет оплачен. Да, всё от меня не скроешь. Я в кабаке «Космос». Хватит собираться, всё равно ничего не забыл, а если забыл – значит, не нужно.

Я взял чемодан, вышел из общежития и пошёл через сквер к театру. Вечер был тёплый, майский, пахло молодой листвой и ещё чем-то неуловимым, что бывает только весной, когда город готовится к лету, а люди – к переменам. У театра толпились студенты, курили, смеялись, и их смех казался мне сейчас чем-то из другой жизни, из той, которую я оставлял.

Валя сидел за столиком в глубине зала. Перед ним уже стояла бутылка коньяка – не самого дорогого, но и не дешёвого, и две рюмки. На тарелке лежали пирожки с капустой, румяные.

– Садись, – сказал он. – Я заказал ещё котлет по-киевски и салат. Не помню какой, но зелёный. Голодным не поедешь.

Я сел. Положил руки на стол и вдруг понял, что они дрожат.

– Волнуешься, – констатировал Кельман. – Это нормально. Я бы на твоём месте тоже волновался. Давай выпьем за трусов, которые иногда совершают храбрые поступки.

Он разлил коньяк. Мы выпили. Коньяк обжёг горло и растёкся внутри теплом, которое не имело ничего общего с тем теплом, что я чувствовал утром в кафетерии. То было от Кельмана, что-то дружеское. А это – просто алкоголь.

– Я тебе документы приготовил, – сказал Кельман, доставая из внутреннего кармана пиджака плотный конверт. – Командировочное удостоверение, справка с печатями, даже бумага от института, что ты проводишь исследования по заданию института для перепрохождения квалификации. Если что – покажешь, может, не тронут. Там, говорят, с документами строго. Тюрьма рядом, сам понимаешь.

Я взял конверт, спрятал во внутренний карман куртки.

– А блокнот? – спросил я. – Ты сделал копию?

Кельман хлопнул себя по груди.

– Здесь. Для себя копии отксерил. Для дальнейшей расшифровки, посидел пару часиков, поискал слова, поразбирал. Там действительно херь пойми, что, Лука. Я пару страниц кое-как разобрал, но это не слова, а какой-то бред. «Стекло смотрит»; «на углах тень»; «когда молчит – беги»; «не дыши, когда близко». Что это, стихи? Бред!

– Как отксерил?

– Щёлкнули на светокарточку, а дальше дело за малым, лаборанты вывели фотокарточки. Дальше по ним сами разберёмся, вроде не глупые.

– Как ты всё успеваешь? – не смог скрыть своё удивление.

– А ты как думаешь? Многолетний опыт не пропьёшь. – он ткнул пальцем по стакану. – Я раньше у проректора подрабатывал. Там время золото, а чуть что, виноват Валя, ха-ха.

Он протянул мне несколько листов, исписанных его аккуратным почерком – Кельман всегда писал каллиграфически, будто выводил чертёж.

Я посмотрел. Да, это был бред. Но в этом бреде чувствовался ритм. Ритм человека, который видел то, чего не должен был видеть, и пытался это записать единственными словами, которые находил в голове.

– Он не сошёл с ума, скорее всего – сказал я. – Он пытается рассказать, описать, высказать, передать! Зато ты справился лучше, чем я, вчера весь день просидел, выписывал слова, но так и не сумел связать.

– А у тебя есть? – спросил Кельман. – Будут? Ты когда туда приедешь, у тебя будут слова? Или ты тоже начнёшь писать ересь?

Я не ответил. Я не знал. Даже в мыслях не было, побывав на месте Ильи, чтобы я записывал в блокнот, даже представлять не хочу.

Мы ели котлеты, пили коньяк, говорили о всякой ерунде – о погоде, о том, что в следующем году кафедру могут закрыть из-за недостатка финансирования, о том, что профессор наш общий знакомый наконец-то вышел на пенсию, но всё равно приходит на кафедру, так как дома ему скучно. И только когда официантка принесла счёт, Кельман посмотрел на меня серьёзно и сказал:

– Ты держись там, Лука. Я буду ждать. И если что – ты знаешь, я всегда прикрою. Ври красиво, я тебя учил.

Я кивнул.

Мы вышли из ресторана. Ночь была тёплой, звёздной, и звёзды висели низко, почти касаясь крыш. Кельман закурил – он курил редко, только когда волновался.

– До встречи, Лука.

– До встречи, Валя.

Я взял чемодан и пошёл к вокзалу.

Ночь; Холод. Поезд уходил в одиннадцать сорок. Платформа была пуста, только в конце её стояла женщина с двумя детьми и мужчина в форме железнодорожника с фонарём. Я сел в вагон, нашёл своё место – плацкарт, верхняя полка. Соседи ещё не пришли, и я лежал один, слушая, как переговариваются проводницы, как лязгают буфера, как где-то далеко играет музыка, может, из вокзального ресторана, может, из чьего-то радио.

Поезд тронулся. Медленно, как всегда, будто нехотя, будто тоже сомневался, стоит ли ехать. Город поплыл за окном; сначала вокзал, потом склады, потом пустыри, потом лес. И чем дальше, тем темнее становилось за окном, и тем громче стучали колёса, отбивая ритм, в котором мне слышалось одно слово, повторяющееся снова и снова:

– Надо. Надо. Надо. Надо.

Я закрыл глаза и попытался уснуть. Во сне рядом в метрах десяти – восьми был Илья, молодой. Он в руках держал большой карандаш и тот самый блокнот, становясь всё злее и повторяя одно и тоже стал приближаться:

– Методичка сама себя не напишет. Методичка сама себя не напишет.

Я проснулся, сплюнул, выпил стакан воды и дальше улёгся будто ничего не снилось. Потом же всё-таки уснул. И во сне мне приснилась зона. Она была похожа на пустырь за вокзалом, только трава там росла синяя цвета неба, и небо было серое, и я шёл по этой траве, искал кого-то, но никого не находил, только слышал своё дыхание и чувствовал, как под ногами что-то хрустит. Я наклонился посмотреть – и увидел, что это не трава, а волосы. Чьи-то волосы. Много волос. И они шевелились.

Я проснулся от того, что поезд остановился. За окном была платформа с одной-единственной лампочкой, и на этой платформе стоял человек. Он смотрел прямо на меня. Я не видел его лица, только силуэт, но почему-то знал точно: Кельман.

Поезд стоял минуту. Может, две. Потом лязгнули буфера, и состав двинулся дальше. А человек на платформе остался. Исчез в темноте.

Я откинулся на подушку и понял, что обратной дороги нет. Совсе