Юлия Истомина
Óдин в цветном мире

***

Утро началось с обмана. Солнечный луч, пробивавшийся сквозь занавеску, падал прямо на лицо Одина. Он проснулся от знакомого запаха – оладьев и маминых духов. В доме пахло уютом и безопасностью.

«Сынок, подъём!» – голос Арины прозвучал из кухни, как обычно, громко, жизнерадостно. Но когда Один спустился вниз, он сразу почувствовал фальшь. Его мама, неуёмная и искренняя Арина, сегодня двигалась как-то слишком суетливо. Улыбка на её лице была натянутой, а в глазах, которые обычно смеялись, таилась тревога, тщательно замаскированная.

«Ма, всё нормально?» – спросил Один, отодвигая тарелку. «Да что может быть? Всё прекрасно! – она слишком быстро махнула рукой, отвернулась к плите. – Ешь, а то в школу опоздаешь, боец мой».

Он почувствовал холодок под ложечкой. Она его так называла, когда волновалась. Он попытался выведать ещё, но Арина отмахнулась, прикрывшись шумом воды и грохотом посуды. Её решительность сегодня была направлена не на дела, а на то, чтобы скрыть что-то от него. Это его задело. Если мама, его скала, дрожит – значит, в мире что-то не так.

На пороге школы привычная тяжесть осела на его плечи. Он расправил спину, втянул живот, позволил лицу принять привычное, слегка надменное выражение – притворную жёсткость. Его страх и стыд спрятались глубоко внутрь. Он стал «Одином» – тем парнем, с которым лучше не связываться.

На перемене он стоял с парой таких же «крутых» у столовой. Кто-то сунул ему сигарету. Один взял её, стараясь, чтобы пальцы не дрожали. Закурил, затянулся – горький, едкий дым обжёг горло, вызвав спазм. Он сдержал кашель, лишь слегка поморщившись, изобразив перфекционизм в этом грязном ритуале. Внутри же его било в колокола: ты не такой, ты боишься, они сейчас увидят, что ты слабый. Когда к их группе подошёл старшеклассник с недружелюбным видом, Один почувствовал, как по спине пробежал ледяной пот. Конфликт? Драка? Он не готов. Его трусливость закричала внутри, но на лице осталась лишь холодная маска безразличия. К счастью, всё обошлось словами. Он выдохнул, когда тот отошёл, чувствуя не облегчение, а стыд от своего страха.

Дома дверь захлопнулась, отгородив его от мира. Он сбросил куртку, и с его плеч будто свалилась невидимая, свинцовая мантия. Маска альфа-самца растаяла, оставив после себя усталого, растерянного подростка. Он просто сидел на кровати, глядя в стену, давая своей адаптивности переключиться с режима «угроза» на режим «отдых». Вечером он собрал старый этюдник – холст, краски. Хотел запечатлеть надвигающуюся, тяжёлую серость туч. В этом был свой перфекционизм – поймать оттенок тоски.

«Один, ты куда? Глянь на небо! Сейчас ливанёт!» – Арина встала в дверном проёме, её лицо снова было искажено беспокойством. Но на этот раз оно казалось преувеличенным. «Да ладно, мам, – он усмехнулся, не глядя на неё. – Я под деревом постою, если что. Не маленький». «Сынок, не ходи, правда, – в её голосе прорвалась настоящая, не притворная мольба. – Что-то мне сегодня нехорошо на сердце. Побудь дома». Но Один уже натягивал кроссовки. Её тревога, вместо того чтобы остановить, лишь подстегнула его. Ему нужно было своё пространство. Доказать себе, что он не боится никакой погоды. Страх показаться слабым, даже перед матерью, оказался сильнее. «Всё будет окей!» – бросил он на прощание и выскользнул за дверь.

В лесу было тихо и зловеще. Воздух застыл. Он успел сделать пару мазков, когда первые тяжёлые капли упали на холст, размывая краску. Затем хлынул ливень. Хлёсткий, холодный, слепой. Один бросился под разлапистую ель, но она была плохим укрытием. Он промок до нитки, дрожал, прижимая к себе испорченную картину. Всё было серо, мрачно и безнадёжно.

И тогда, когда дождь стал стихать, сквозь разорвавшиеся тучи пробилось солнце. Напротив, в просвете, засияла радуга. Необычайно яркая, плотная, будто сделанная не из света, а из цветного стекла. Она упиралась одним концом в лесную поляну, всего в сотне метров от него.

Ошеломлённый красотой, Один вышел из-под дерева. Вода струилась с него, но онне чувствовал холода. Это было чудо. И в нём, измученном необходимостью быть сильным, проснулось дитя – то самое, что любило маму и краски. Ему захотелось прикоснуться к чуду. Просто побаловаться.

Он подошёл к цветной арке и, смеясь сквозь дрожь, шагнул в её край, в полосу красного света. Мир перевернулся. Земли под ногами не стало. Его подхватила не сила, а отсутствие гравитации. Он взмыл вверх, но не падал, а плыл в бурлящем, переливающемся всеми цветами потоке. Краски обтекали его, звенели в ушах, бились в висках. Это не было похоже на радугу. Это был туннель, живой и стремительный. Он крикнул от неожиданности, но звук утонул в хоре цвета. И выбросило. С шумом, похожим на хлопок огромной влажной простыни, он упал во что-то мягкое, холодное и вязкое.

Один поднялся, с трудом вытягивая ноги из трясины. Он был по-прежнему мокрым, но дождь здесь не шёл. Он огляделся, и дыхание перехватило.

Всё было голубым.

Небо – оно было такого же цвета, как и в мире людей. Но трава под ногами, стволы странных, пузатых деревьев, даже воздух – всё купалось в оттенках лазури, кобальта, бирюзы. Свет исходил отовсюду и ниоткуда, мягкий, без теней. Пахло не хвоей и сыростью, а чем-то сладковатым, пряным и чуть металлическим.

Он выбрался на твёрдый (голубой) берег болотца, его кроссовки хлюпали. Холст и краски исчезли, осталась только насквозь промокшая одежда и дикий, всепоглощающий шок.

«Где я?..» – прошептал он. Его голос прозвучал глухо, будто поглощённый этой синей ватой. Маска «крутого парня», школьные страхи, мамина тревога – всё это осталось в другом мире, за той радугой. Здесь был только он – испуганный, потерянный мальчик, стоящий посреди неведомого, невероятно красивого и бесконечно чуждого голубого мира. Он не знал, куда идти. Не знал, что делать. Знало только одно: обратной дороги, похоже, не было.

Выбравшись из болота, Один увидел вдалеке, на пригорке, очертания города. Не такого, как у него дома – с бетонными коробками и яркими вывесками. Эти здания казались выточенными из цельных кусков голубоватого камня или слепленными из глины, с плавными, обтекаемыми формами, больше похожими на гигантские грибы или ульи. Всё – от крыш до мостовой на подступах – продолжало гамму голубого мира: лазурь, цвет морской волны, бледный, как небо на рассвете, серо-синий.

Он побрёл в ту сторону, его чёрные джинсы и тёмно-серый худи, промокшие и грязные, кричаще контрастировали с окружающей цветовой симфонией. Он был живым кляксом, пятном иной реальности. Краски в его потрёпанной коробке слегка позвякивали с каждым шагом, единственный знакомый звук в этой тишине.

Чем ближе он подходил, тем больше появлялось людей. Местные жители. Их кожа была того же оттенка, что и мир вокруг – от небесно-голубого до глубокого тёмно-голубого, будто они были вылеплены из самого воздуха и тонированы в единой палитре. Они носили простые, свободные одеяния из тканей, которые казались сотканными из тумана и пепла – все вариации серого, белого и серебристого. Никакого чёрного. Никакого яркого цвета. Их движения были плавными, тихими, а разговоры – мелодичным, но неразборчивым журчанием. Они походили на тени, отлитые в синеву.

Один, его сердце колотясь где-то в горле, подошёл к небольшой группе у каменного колодца. Они замолчали, уставившись на него. Их глаза, более светлые или тёмные пятна на голубых лицах, выражали не любопытство, а настороженность, граничащую с отвращением.

– Э-э… извините, – проговорил Один, и его собственный голос показался ему грубым и чужим. – Я потерялся. Где я?

Женщина с лицом цвета весенней лужи вздрогнула и отшатнулась, как от внезапного дуновения сквозняка. Мужчина рядом с ней что-то быстро и тревожно проговорил на их певучем языке. Фразы звучали как «чужой оттенок», «нарушение гармонии», «тревога».

– Я не понимаю! – повысил голос Один, отчаяние придавая ему резкости. Он сделал шаг вперёд, инстинктивно желая объясниться, жестикулируя. – Мне нужна помощь!

Но его движение, его чёрная одежда, его отчаянные жесты были восприняты как угроза. Раздался испуганный вскрик. Кто-то из подростков бросился прочь. Остальные расступились, образуя вокруг него пустое пространство. В их голубых глазах теперь читался явный страх. Он был для них не просто странным – он был осквернением, грубым вторжением в их монохромный уклад.

Паника начала подниматься в груди Одина. Он обернулся, чувствуя, как на него смотрят из каждого окна, из каждой двери. И тут он увидел, как к площади быстрым, ритмичным шагом движется трое. Их одеяния были чуть строже, а в руках они держали не оружие, а длинные, гладкие посохи из тёмно-синего камня. Нечто вроде полиции или стражи.

Лицо одного из них, мужчины с кожей цвета стали, исказилось суровым неодобрением. Он выкрикнул что-то властным тоном, явно обращаясь к Одину.

Мальчику не нужно было знать язык. Интонация, поза, стремительное приближение – всё кричало об опасности. Инстинкт выживания, заглушив все остальные чувства, рванул его с места.

Один развернулся и побежал. Окрик донёсся сзади на непонятном языке, от которого кровь стыла в жилах. За ним раздался чёткий стук подошв по каменной мостовой.

Один бежал, задыхаясь. В глазах мелькали однообразные синие стены, серебристые двери, испуганные голубые лица. Он был загнанным зверем в чужой, прекрасной и безжалостной клетке. Он не знал, куда бежать. Он не знал, как спрятаться. Он был единственным пятном контраста в этом мире, и это делало его мишенью. Его первоначальный шок сменился леденящим, чистым ужасом. Он просто хотел исчезнуть, раствориться, но его чёрная одежда и отчаянное, цветное (в их глазах) существование кричали о его присутствии на каждом шагу.

Один бежал сломя голову, сворачивая в абсолютно незнакомые переулки и улицы в голубых тонах. Настойчивые преследователи на момент потеряли из вида мальчика, так как он спрятался в пространстве между двумя двухэтажными домами и, еле сдерживая тяжëлое дыхание, там притаился, как мышка. Они продолжили искать ребëнка, но уже последовали в неверном направлении, дав сделать передышку Одину. Горло сжал колючий ком, а перед глазами поплыли предательские круги. Слёзы, горячие и солёные, потекли сами, смешиваясь с потом на лице. Он закусил кулак, чтобы не выдать себя рёвом, но тихие всхлипы вырывались наружу, предательски дребезжа в тишине переулка.

На звук всхливов к нему подкрался незнакомец в сером простеньком костюме. Мужчина осторожно встал у выхода из проëма и жестами пытался видимо успокоить мальчика, но Один лишь шарахнулся и занял оборонительную позицию. Неизвестный делал шаги всë ближе и ближе к парню, как вдруг выключился свет. Буквально.

Всë просто погасло перед глазами мальчика, и видимо не только перед его глазами, потому что что он услышал крики жителей с улицы и шум. В кромешной тьме, где единственной реальностью был холод камня за спиной и собственная дрожь, он ощутил прикосновение. Чьи-то пальцы (видимо этого незнакомца)– тёплые, осторожные – легонько коснулись его костяшек, замерли, а потом мягко обхватили его руку. Это было не хватка, а немой вопрос: «Можно?» .Ответом стал резкий, но не болезненный рывок. Мужчина выдохнул что-то на странном, певучем языке – в его голосе слышались и тревога, и решимость ,и потянул мальчика за собой.

В это время шаги преследователей в темноте послышались чётче и ближе. Один растерялся , не успел сообразить как уже его с силой потянули на себя и мальчику пришлось побежать, спотыкаясь, следом в неизвестность, чтобы не упасть. Вместо света мир наполнился иными звуками: его собственное прерывистое дыхание, далёкие растерянные крики со улицы :«Где выключатель?», настойчивый шелест шагов в темноте – уже совсем близко – и… взволнованное, сбивчивое дыхание незнакомца ,доносящееся откуда-то спереди. «Почему он помогает? Ему что, тоже тут не рады?» – подумал парень, всхлипнув.

Один кричал:" Отпусти! Куда ты меня тащишь?..Хватит! ", но не получил ответа или ослабления хватки. Всë закончилось тем, что незнакомец отпустил его и толкнул вперëд, отчего мальчик чуть не упал и замахал руками в поиске равновесия. И тут свет ударил в глаза, заставив моргнуть.

Когда плывущие пятна рассеялись, Один увидел перед собой мужчину в мятом сером пиджаке. Не громилу и не героя – худого голубого человека с усталым, тревожным лицом, которое сейчас изучало его с такой пристальностью, будто пыталось прочитать насквозь. Незнакомец запер дверь ,Приложил указательный палец к своим губам в немом, но понятном жесте «тише», показал на пол у двери, словно говоря «жди здесь», и удалился в глубь дома.

Тот вечер начинался как любой другой. Всë было освещено в тëплых оранжевых оттенках,а на улице было безветренно и стояла спокойная летняя погода. Оранжевый Клементий как обычно подстригал кусты в саду у заказчика, вырезая причудливые узоры на растениях. Он напевал себе мелодию недавно вышедшей песни о танцах, пританцовывая ей в такт.

Мужчина очень любил свою профессию, своë положение в обществе и свою семью-двух дочерей -Риту и Леру. Их обеих можно описать как непосед, но балующихся по-разному. Недавно у них в семье произошëл серьезный конфликт: Рита пошла на прогулку с сыном человека, что вывело из себя отца и заставило накричать на дочь, параллельно ставя ей новые условия наказания:"Месяц без прогулок! А если ещё раз увижу тебя с ним…с этим оранжевым Яковом…"-, он не стал заканчивать, но было итак понятно , что ничем хорошим это не закончится.

И вот, последний листик готов, Клементий закончил работу на сегодня и готов идти домой к своим любимым детям. Он сложил приборы в свой чемодан для инструментов, попрощался с клиентом и направился в сторону автобусной остановки. Однако будучи оранжевым оттенком, он хорошо чувствовал взволнованное настроение окружающих в транспорте и заподозрил неладное. Он уже представлял, как достанет из сумки два мешка конфет— по одному для каждой дочери, чтобы сгладить ссору, – и вставит ключ в замок.

Мужчина в ускоренном темпе добежал до своего дома, провернул ключ и увидел их. Мешки выскользнули из пальцев и упали на паркет рядом с его начищенными ботинками, помяв парочку конфет. Команда Патрика расположилась у него в гостиной: фиолетовый Фелдон игрался с раковиной и струëй воды, изменяя еë напор, синий тони пил только что заваренный на всех чай, зелёный Маршл играл в пинг-понг, развалившись на кресле, сам жёлтый Патрик сложил руки за спиной и серьëзно наблюдал за чем-то в окне, а оранжевая Лера- тоже важный член их команды-вытирала свежие слëзы, которые текли поверх засохших. "Что на этот раз? -, спросил уставший и недовольный Клементий. " Лера, зайка, что случилось, кто тебя обидел? И где Рита? ",– обратился он уже ко всей команде . "Она уже должна была вернуться со школы" . Вместо ответа Патрик перевëл свой задумчивый и нахмуренный взгляд на отца семейства и протянул ему свëрток потрëпанной бумаги, выпачканной в чьи-то слëзы(видимо Леры).

Сердце Клементия упало куда-то в ледяную бездну. Он взял листок дрожащими руками, развернул. Знакомый, размашистый, немного детский почерк оранжевой Риты. Он начал читать вслух, голос вначале был просто недоуменным:

«Пап… если ты это читаешь, то я уже далеко. Прости, что так. Я не могла больше терпеть. Я ухожу… нет, мы уходим. Я и Яков. Мы идём в мир людей. Там, наверное, тоже страшно, но здесь… здесь стало невыносимо. Не ищи нас. Пожалуйста. Мы постараемся быть осторожными. Я люблю тебя, пап. И Леру тоже. Прости за всё. Твоя Рита».

Слова повисли в гробовой тишине гостиной. Клементий уставился на бумагу, его мозг отказывался принимать смысл написанного.

– Это… шутка, – прошептал он. – Где она? Риточка, хватит играть! Выходи! – Его голос сорвался на крик. Он метнулся к лестнице, будто надеясь найти её прячущейся в комнате, но его ноги буквально подкосились. Он схватился за косяк двери, чтобы не упасть. Отрицание сменилось волной паники, острой и всепоглощающей. – Мир людей… КАК?! Как они туда попали?! Их убьют! Их съедят! Там же…

– Мы кое-что выяснили, – тихо, но чётко произнёс Патрик, прерывая его нарастающую истерику. – Через Дмитрия. Он знает нестабильные пути. Они, скорее всего, воспользовались им. Если это так, то у нас есть зацепка.

Имя «Дмитрий» прозвучало как вызов. Клементий выпрямился. Его тревожность и неуверенность испарились, сгорев в пламени мгновенной, железной решимости. Его глаза, обычно добрые и усталые, стали пустыми и острыми, как лезвия.

– Оранжевый Дмитрий, – повторил он плоским тоном. Он больше не видел команду Патрика. Не видел плачущую Леру. Он видел только цель. Щит в его душе дал трещину, и наружу полез монстр, одержимый одной мыслью: «ВЕРНУТЬ ДОЧЬ».

Он не сказал больше ни слова. Развернулся и выбежал из дома, хлопнув дверью так, что задрожали стёкла.

Дмитрий жил в полузаброшенном квартале. Клементий ворвался к нему, не стучась. Тот сидел среди хлама и странных артефактов, и его циничная ухмылка мгновенно сползла с лица, когда он увидел выражение отца.

– Где они? – голос Клементия был тихим, но в нём звенела сталь. – Как они ушли? Говори. Или я разнесу твою конуру и тебя вместе с ней.

Он не блефовал. Его жестокость, всегда скрываемая под маской неуклюжего отца, была теперь на поверхности. Он схватил Дмитрия за грязный воротник и приподнял, прижав к стене.

Дмитрий, паникуя, захрипел:

– Ладно, ладно! Портал! Они могли уйти через стихийный разрыв, но… есть способ точнее! Чёрный Леонид! Если произнести особую молитву, взывая к нему, к его силе над границами… он иногда… смилостивляется. Открывает проход. Но это опасно! Ты не знаешь, куда попадёшь!

Клементий отшвырнул его. Информации было достаточно. Он вернулся домой, где его встретили встревоженные взгляды команды Патрика и заплаканная Лера.

– Я иду один, – отрезал он, собирая в рюкзак тёплые вещи, воду, нож, верёвку – всё, что могло пригодиться в чужом мире. – Вы не идёте. Там опасно. Это моя дочь. Мой путь.

Патрик хотел что-то сказать, возразить, но увидел что-то в глазах Клементия, что заставило его замолчать. Это был взгляд человека, уже находящегося по ту сторону страха.

Клементий вышел на пустырь за домом. Он зажмурился, сжал в руке амулет Риты, который нашёл в её комнате, и прошептал, а затем выкрикнул слова, которые выпытал у Дмитрия – молитву Леониду, хранителю границ, повелителю дверей.

Воздух перед ним задрожал, пошёл мороком. Свет померк, и разверзлась щель – не яркий портал, а чёрный, бездонный, холодный проём, от которого веяло сыростью, бензином и чем-то незнакомым и горьким.

Не колеблясь ни секунды, Клементий шагнул в него.

И мир перевернулся. Не в красках, а в ощущениях. Яркий, пёстрый, но мрачный в своей серой гамме мир людей обрушился на него. Грохот машин, рев моторов, резкие, неприятные запахи, крики на диком, гортанном языке, который резал слух. Он стоял в грязном переулке, прижавшись спиной к стене, покрытой непонятными знаками. Его оранжевая чувствительность билась в истерике от перегрузки. Он растерялся. Полностью. Он ничего не понимал. Куда идти? Где искать?

Страх и паника снова попытались подняться, чтобы парализовать его. Но он судорожно сглотнул, сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Нет. Не сейчас. Он вытащил из кармана скомканное письмо Риты, посмотрел на её строчки: «Мы постараемся быть осторожными». Его дочь была где-то здесь, в этом кошмаре.

Он поднял голову, с силой выдохнул и, почти наугад, выбрал направление – туда, где улица казалась чуть менее людной. Он должен был искать. Он будет искать. Пока не найдёт. Щит был сломан. Но монстр, вышедший на охоту, не знал слова «сдаться».

Дверь захлопнулась за Клементием, оставив в гостиной гробовую тишину, нарушаемую лишь прерывистым всхлипыванием Леры. Затем она резко встала, смахнула слёзы тыльной стороной ладони, и её взгляд, ещё секунду назад полный детской беспомощности, загорелся стальным, расчётливым огнём. Её высокомерие вернулось, но теперь оно было направлено на конкретную цель.

– Вы всё слышали, – её голос звучал хрипло, но уже без дрожи. Она обвела взглядом команду: Тони, дотошно складывавшего инструменты, Фелдона, замершего у раковины, и Маршла, переставшего бросать мячик. – Он один не справится. Там – другой мир. Он сойдёт с ума от перегрузки или его убьют, даже не начав искать. А она… – голос её на миг дрогнул, но она взяла себя в руки. – Риту, я имею в виду. Она импульсивна. Они оба – дети в этом бардаке. Вы должны помочь.

Фелдон первым заёрзал, его желание принадлежности сталкивалось с животным страхом перед неизвестным.

– Лера, это не по плану… Мы не готовы. Неизвестные угрозы, другой физический…

– Угрозы? – перебила его Лера, её голос стал острым, язвительным. – Здесь, в нашем мире, тебя чуть не пришибли на прошлой миссии, потому что ты запутался в собственных ногах. Там, по крайней мере, тебя будут бояться. Ты будешь не тенью, а призраком. Ты идеален для разведки.

Её взгляд переметнулся на Тони.

– А ты, профессор. Представляешь, какие уникальные биологические образцы можно там собрать? Совершенно иная биохимия. Целый мир новых данных. Отец даже близко не сможет провести нужные анализы. Только ты.

Тони медленно поднял голову. В его отрешённых глазах мелькнула искра профессионального любопытства. Он молча кивнул.

– Маршл, – Лера подошла к нему и положила руку на его могучий, напряжённый бицепс. – Мой папа… он сейчас один. Как ты, когда остался один с сестрой. Он пытается быть щитом, но он может сломаться. Ему нужна твоя сила. Настоящая сила. Чтобы прикрыть спину. Чтобы никто не посмел тронуть его или Риту.

Прямолинейность и преданность Маршла были её самым сильным козырем. Он хмуро булькнул что-то неразборчивое, но его кулак сжался вокруг мяча для пинг-понга так, что тот лопнул с тихим хлопком. Согласие.

Все взгляды автоматически обратились к Патрику. Тот всё ещё стоял у окна, наблюдая за тем местом, где растворился портал. Его лицо было непроницаемой маской аналитичности.

– Эмоциональный шантаж эффективен, Лера, – сухо констатировал он, не оборачиваясь. – Но решение всё равно остаётся за мной. И оно требует расчёта ресурсов и рисков. Мне нужно доложить отцу. Изменение нашей оперативной деятельности не должно остаться без его ведома. Ждите здесь.

Сказав это, он плавно развернулся и вышел, оставив команду в напряжённом ожидании.

Зал Хозяина коллекции напоминал не лабораторию, а изуверский храм или оперный театр, посвящённый смерти. Высокие сводчатые потолки терялись в полумраке. Но главным были не архитектурные изыски, а коллекция. Сотни, если не тысячи пробирок, аккуратно размещённых в светящихся нишах по спирали, поднимающейся к самому потолку. В них переливалась, мерцала, пульсировала кровь всех семи цветов радуги. Алые реки Красного, солнечно-жёлтые капли, ядовито-зелёные, глубокие синие, фиолетовые, как ночные фиалки. И, конечно, оранжевые – аккуратно подписанные, в том числе и с маркировкой «Клементий». Это был не архив, а живопись, материалом для которой служила сама жизнь.

Мужчина стоял в центре зала, рассматривая новую пробирку с изумрудным содержимым. Он был одет безупречно, но в его лишённой эмпатии позе, в холодном блеске глаз читалась нечеловеческая отстранённость художника, оценивающего тюбик с краской.

Патрик вошёл, его шаги эхом отражались от каменного пола.

– Отец. Требуется санкция на внеплановую операцию в смежном измерении, – начал он без предисловий, излагая суть: исчезновение Риты, уход Клементия, необходимость поиска.

Хозяин медленно повернулся. Его взгляд скользнул по сыну, не выражая ни беспокойства, ни удивления.

– Мир людей… – он растянул слова, и в его голосе прозвучала творческая, почти сладострастная нота. – Интересно. Совершенно сырая, необработанная палитра. Примитивная, но… энергетически насыщенная. В их крови, должно быть, нет и намёка на структурную гармонию. Один сплошной хаос. Прелестно.

Он подошёл к одному из столов и небрежно провёл пальцем по пыли на пустой, чистой пробирке.

– Санкция даётся. Более того, добавляется целевой параметр миссии. – Он посмотрел прямо на Патрика, и в его глазах вспыхнул тот самый одержимый блеск коллекционера. – Привези мне образцы. Человеческой крови. Разных типов, возрастов, состояний. Стресс, боль, экстаз – если сможешь дифференцировать. Мне интересен этот… первобытный сок. В качестве бонуса к твоим основным задачам, разумеется.

Патрик почувствовал, как привычный холодок ответственности смешивается с ледяной тяжестью нового приказа. Это была не просто помощь. Это превращало спасательную миссию в охоту. Но возразить отцу было невозможно. В этом заключался его вечный конфликт.

– Понял. Образцы будут доставлены, – отчеканил он, подавив внутреннюю дрожь рассчётливой дисциплиной.

– И, Патрик, – голос отца стал мягким, почти отеческим, что было в тысячу раз страшнее его обычной холодности. – Не испорти материал. И не стань им сам. Ты – мой самый ценный экспонат. Не разочаруй меня.

Вернувшись в гостиную Клементия, Патрик застал картину готовности. Команда, подогретая речами Леры, была на взводе. Лера смотрела на него с немым вопросом, в котором смешались надежда и страх.

– Мы идём, – коротко бросил Патрик, собирая свою тактическую сумку. – Но миссия получает дополнительный, приоритетный протокол.

Отец заинтересовался миром людей. Нам потребуется собрать биоматериал. Человеческую кровь. Разных категорий.

В воздухе повисло тяжёлое молчание. Даже циничный Фелдон поморщился. Тони лишь кивнул, мысленно уже составляя список необходимого оборудования для забора и консервации. Маршл хмуро буркнул: «Главное – найти старика и девчонку».

Лера побледнела. Её проницательность позволила ей сразу понять истинную цену помощи её отца. Они шли не только спасать. Они шли, чтобы добывать. Чтобы охотиться. И её отец, если узнает, никогда этого не примет. Но выбирать было не из чего. Она кивнула, сжав губы.

***

Коридор был тихим и пустым, освещённым мягким, рассеянным светом, источник которого было не найти. Один сидел на холодном полу, прислонившись к стене. Он подобрал колени к подбородку, обхватив их руками. Весь его вид говорил об одном: животном страхе, полной потере и усталости до дрожи в костях. Он не понимал, где он, не понимал ни слова, не понимал, что будет завтра. Шаги прозвучали почти неслышно. Один вздрогнул и поднял голову.

Перед ним стоял тот самый незнакомец. Высокий, худощавый мужчина в простой одежде из мягких, серых тканей. Его лицо было спокойным, но в глазах ярко-голубого цвета лежала глубокая, привычная печаль. Он не улыбался, но и не выглядел угрожающе. В его руках были два стерильных шприца и маленький стеклянный пузырёк с жидкостью цвета морской волны.

Они смотрели друг на друга в полной тишине. Мужчина не произнёс ни звука. Он медленно, чтобы не спугнуть, опустился на корточки на безопасном расстоянии. Его движения были плавными, осторожными, полными такта. Он поставил пузырёк на пол между ними, взял один шприц, набрал из флакона прозрачную жидкость.

Потом он сделал нечто неожиданное. Демонстративно, глядя Одину прямо в глаза, он закатал рукав своего халата, обнажив тонкую, покрытую старыми, едва заметными шрамами вену. Без тени сомнения он ввёл иглу в собственную кожу и медленно нажал на поршень.

Один замер, затаив дыхание. Он ожидал крика, судорог, чего-то ужасного. Но ничего не произошло. Спаситель лишь слегка поморщился от знакомого укуса иглы, вынул шприц и прижал к месту укола ватный тампон. Он выждал несколько секунд, затем мягко улыбнулся, показав жестами: Смотри. Я в порядке. Это безопасно.

Затем он взял второй шприц. Наполнил его. И его взгляд, полный тихого вопроса и бесконечного терпения, обратился к Одину. Он не делал резких движений, лишь слегка наклонил голову, словно спрашивая: Можно? Доверяешь?

Один колебался. Внутри всё сжималось в комок страха. Этот незнакомец, этот голубой мир… Но что было альтернативой? Вечно сидеть в этом коридоре, не понимая ничего? Взгляд Незнакомца не был взглядом мучителя. В нём была эмпатичность, уставшая от мира, но искренняя. И ещё – решимость. Решимость помочь.

Один, стиснув зубы, кивнул. Он протянул руку, закатал рукав своего чужеродного худи.

Мужчина вздохнул с лёгким облегчением и подполз ближе. Его прикосновение к руке Одина было удивительно нежным и уверенным. Он быстро, почти безболезненно нашёл вену. Укол был быстрым, точным. Холодок пошёл по жилам, а затем – странное, щекочущее тепло, разлившееся по телу и поднявшееся к голове. На секунду в ушах зазвенело, а мир поплыл.

И затем… слова обрели смысл.

Тишина коридора не была нарушена, но барьер рухнул. Когда спаситель заговорил, его голос, который раньше был лишь мелодичным набором звуков, прозвучал ясно и понятно:

– Всё хорошо. Дыши глубже. Это должен был сделать кто-то, у кого есть доступ к медицинским архивам. Меня зовут Альвий.

Один выдохнул, и вместе с воздухом из него, казалось, вышла часть леденящего ужаса.

– Я… Один, – прошептал он.

– Добро пожаловать, Один, – Альвий улыбнулся, и в этой улыбке была такая нежность и стойкость, что мальчику снова захотелось плакать, но теперь уже от иного, смешанного чувства.

Альвий помог ему встать и повёл за собой по лабиринту коридоров в свою небольшую, уютную, до боли простую и человеческую квартиру. Там он накормил Одина тёплой, простой едой, дал ему чистую, мягкую одежду – просторную рубашку и штаны, в которых тот не выглядел чужаком. Каждое его движение было наполнено молчаливой заботой.

Затем он приготовил напиток: подогретое молоко с щепоткой сушёной мяты, пахнувшее домом и спокойствием. Они сидели за столом, и Альвий наконец начал говорить.

– Ты попал в мир, который мы называем Цветным. Здесь всё… иначе. Люди здесь – Оттенки. Мы рождаемся с цветом кожи, определяющим многое, но не всё. Здесь есть строгие правила, иерархия. Ты нарушил все границы, просто появившись.

– Почему ты мне помогаешь? – спросил Один, сжимая тёплую кружку в руках. – Все остальные… они боялись меня. Хотели поймать.

Альвий посмотрел куда-то мимо него, в свою вину и усталость.

– Потому что я не могу вынести мысли, что тебя убьют. Просто за то, что ты чужой. Я уже… слишком много видел такого. Здесь это в порядке вещей. Но я не хочу быть частью этого порядка, если могу его избежать.

Он помолчал, а потом его голос стал ещё тише, почти таинственным.

– Есть здесь одна старая легенда. Передаётся шёпотом. Говорят, что однажды из иного мира придёт Человек. Не Оттенок, а именно Человек, из мира без постоянного цвета. И этот Человек… – Альвий сделал паузу, его пальцы слегка сжали край стола. В его глазах промелькнула тень того самого страха, который Один видел у других. – …убьёт… Белого.

Последнее слово он произнёс почти беззвучно, как святотатство.

Один замер. Он не понимал, кто такой Белый, но по тону Альвия было ясно – это что-то или кто-то огромное, фундаментальное, основа этого мира.

– И ты думаешь, что это… я? – спросил он, и голос его снова задрожал.

Альвий быстро покачал головой, и его выражение снова стало мягким, охраняющим.

– Нет. Я думаю, что ты – потерянный мальчик, которому нужна крыша над головой и кто-то, кто объяснит правила, прежде чем он на них наступит. Легенды – это легенды. А реальность – это то, что ты сейчас здесь, в безопасности. Насколько это здесь возможно. И чтобы выжить, тебе лучше притвориться оранжевым оттенком и сделать вид, что ты- мой сын, которого я взял из детдома Дмитрия. Для этого тебе понадобится всего лишь скрывать цвет твоей крови и говорить что она оранжевая, а также носить оранжевые линзы, которые я тебе завтра достану. Мы ещë обсудим это.

Один сглотнул.

– А если меня вычислят?.. И сколько мне так притворяться? И когда я смогу попасть домой?

Альвий сделал паузу перед ответом.

–Главное – не допустить раскрытия твоего происхождения..Если вычислят.. Ты останешься под моей защитой, и мы обязательно скоро найдëм способ отправить тебя домой.

Он проводил Одина в маленькую, чистую комнату с кроватью и столом – его личное пространство.

– Спи. Завтра будет новый день. Мы во всём разберёмся.

Дверь закрылась. Один остался один, но уже не в пугающей пустоте коридора, а в тишине, которая пахла мятой, молоком и странной, хрупкой надеждой. В его голове, наряду с образами голубого болота и погони, теперь звучали слова: «Цветной мир», «Оттенки», «Белый». И тихий, уставший голос человека, который, вопреки всему, решил стать его щитом.

Тишина в квартире Альвия, нарушаемая лишь мерным дыханием уснувшего наконец Одина, продержалась недолго. За дверью послышались сдержанные, но вполне узнаваемые звуки: металлический лязг ключей, приглушённые шаги, недовольный шёпот и один громкий, раздражённый вздох.

Альвий, сидевший в кресле с книгой, которую он не читал, а просто держал в руках для вида, поднял голову. По его лицу пробежала тень лёгкой паники, быстро сменённой привычной тревожностью и решимостью. Он отложил книгу и вышел в прихожую как раз в тот момент, когда дверь распахнулась.

Ввалилась целая группа, неся с собой запах ночной прохлады, дорожной пыли и подростковой энергии.

Красный Родион вошёл первым. Его осанка, даже в быту, была прямой, авторитарной. Он снимал пальто чёткими, резкими движениями, и его строгий взгляд сразу упал на Альвия, будто ища несоответствие в привычном укладе.

За ним, протискиваясь, вошла зелёная Лена. Её короткие волосы были растрёпаны ветром, а во взгляде, обычно наблюдательном и дерзком, читалась усталость и лёгкое раздражение от долгой дороги. Она тут же пнула сбившиеся кроссовки в угол.

Последним, почти прижимаясь к косяку, прошёл красный Женя. Он выглядел самым утомлённым и покорным, его взгляд скользил по полу, избегая встречи с кем-либо. Он просто молча поставил свой рюкзак и замер, будто ожидая указаний.

– Ну, как поездка? – спросил Альвий, и его голос прозвучал чуть выше обычного, с неуловимой нотой вины.

– Предсказуемо скучно, – отрезал Родион, вешая пальто на вешалку с такой точностью, будто отмечал границу. – Их друзья болтали ерунду, еда была слишком сладкой. Порядка ноль. Но мывыполнили социальные обязательства. – Он повернулся к Альвию, и его проницательный взгляд сузился. – С тобой что-то не так.

Лена, снимая куртку, тоже уловила напряжение. Её недоверие сработало мгновенно.

– Да, ты стоишь как на иголках, Альв. Что случилось? Опять эти твои благотворительные порывы с надзирателями? – спросила она, но в её голосе сквозь привычный цинизм пробивалась искра заботы.

–Слышал у вас была отключка света, ты в порядке? Леонид и его демоны не появлялись?

–Нет, нет, всë хорошо, не беспокойся, – напряжëнно ответил голубой оттенок красному.

Альвий вздохнул, зная, что оттягивать бесполезно. Он переплел пальцы, его эмпатичное лицо выражало смесь извинения и твёрдости.

– У нас… появился новый жилец. Временно. Я надеюсь, что временно.

В прихожей воцарилась тишина. Даже Женя поднял взгляд.

– Кто? – одним словом выдохнул Родион, и в этом слове висели все возможные подозрения: шпион, преступник, обуза.

– Мальчик. Его зовут Один. Он… оранжевый. Из детского дома на Пятой улице, – поспешно солгал Альвий, следуя заранее продуманной легенде. Говорить правду сейчас было бы чистейшим безумием. – Ситуация там… критическая. Надзиратель Дмитрий. Вы же знаете. Он был на грани. Я не мог его просто оставить.

Родион замер. Его прагматизм вступил в конфликт с его же справедливостью и той странной, глубокой потребностью в любви, которую он так тщательно подавлял.

– Ты привёл в дом неизвестного ребёнка, Альвий. Без обсуждения. Без проверки. Это безответственно. Мы не приют, – его голос был жёстким, но в нём не было ярости. Была усталость от непредвиденных обстоятельств.

Лена фыркнула, скрестив руки на груди.

– Оранжевый? Чудесно. Значит, вечно нервный и всего боится. То, что нам нужно. – Но в её глазах, вопреки словам, мелькнуло что-то похожее на понимание. Она сама знала, каково это – быть на грани, откуда не ждёшь помощи.

Женя ничего не сказал. Он просто опустил глаза ещё ниже. Новый ребёнк. Значит, ещё меньше внимания, ещё один, кто может оказаться лучше, нужнее. Его подозрительность и страх быть ненужным сжали сердце.

– Он сейчас спит, – мягко, но настойчиво продолжил Альвий, становясь между ними и дверью в коридор, будто защищая сон нового подопечного. – Он очень испуган, вымотан. Я дал ему успокоительное. Завтра утром вы всё увидите сами и познакомитесь.

– Почему не сейчас? – потребовал Родион, но уже без прежней силы. Он видел стойкость в глазах Альвия, ту самую, что заставляла его прощать невыносимое. И сам факт, что мальчик спит, говорил о многом – здесь, в этой квартире, он почувствовал себя в безопасности настолько, что смог отключиться.

– Потому что сейчас всем нужен отдых, – сказал Альвий твёрдо. – И ему, и вам. Утро вечера мудренее. Обещаю, всё объясню подробнее. Он… не опасен. Он просто потерянный.

Лена пожала плечами, но уголок её рта дрогнул.

– Ладно, ладно. Герой-спаситель. Посмотрим на этого «потерянного» завтра. Только чтобы он не трогал мои вещи.

Женя просто кивнул, сгорбившись, и потопал в сторону своей комнаты.

Родион ещё секунду смотрел на Альвия, оценивая, взвешивая риски. Потом резко кивнул.

– Хорошо. Завтра. Но это требует серьёзного обсуждения, Альвий. Серьёзного. Мы не можем просто собирать всех несчастных города.

– Я знаю, – тихо согласился Альвий. – Спасибо.

Постепенно напряжение в прихожей сменилось на странное, приглушённое оживление. Лена, уходя в свою комнату, бросила через плечо:

– Оранжевый, говоришь? Надеюсь, он не помешает моим тренировкам.

Родион, уже в дверях своей спальни, обернулся:

– Альвий. Он будет соблюдать правила?

– Я позабочусь об этом, – пообещал Альвий.

Когда двери закрылись, в квартире снова воцарилась тишина, но теперь она была иной. Она была наполнена не одной тайной, а несколькими. Напряжённой любовью, страхами, защитной ложью и тихим, общим предвкушением. За закрытой дверью комнаты Альвия спал мальчик, который мог перевернуть всё их хрупкое существование. А за дверями других комнат трое очень разных людей, связанных странной семьёй, думали об одном и том же: каким он будет, этот новый, этот Один? И что он принесёт с собой в их дом – новую беду или что-то, что может, против всех ожиданий, этот дом укрепить.

Предрассветный свет уже серебрил край окна в гостиной, когда Альвий, наконец, опустился в своё кресло. Он не читал. Он просто сидел и слушал тишину, разрываемую храпом Родиона из дальней комнаты и тиканьем часов, отсчитывающих время до утра, когда его мир снова изменится.

Утро в доме Альвия наступило с непривычной напряжённой тишиной. Запах тостов и заваренного цикория висел в воздухе, но за столом в маленькой кухне царила не расслабленная сонливость, а настороженное ожидание.

Альвий готовил завтрак, но его движения были механическими, а взгляд то и дело скользил к закрытой двери в коридоре. Родион уже сидел во главе стола, спиной прямо, читая какую-то сводку правил – не потому, что это было нужно, а чтобы занять руки и создать ощущение контроля. Лена развалилась на стуле напротив, методично разламывая тост на идеально ровные квадратики, её острый, наблюдательный взгляд был прикован к тому же коридору. Женя пристроился у окна, будто стараясь занять как можно меньше места, его взгляд из-под чёлки тоскливо скользил по тарелке.

– Он встал, – тихо, почти беззвучно сказал Альвий, услышав скрип половицы.

Все, кроме Родиона, непроизвольно выпрямились. Родион лишь медленно опустил лист бумаги.

Альвий постучал в дверь мальчика и после одобрительного "входите" вошли в комнату. Он принëс с собой ярко- оранжевые линзы, как и договаривались.

–Где и когда ты их взял? , -изумлëнно поинтересовался парень

–Ночью раздобыл – устало улыбнулся опекун.

Дверь приоткрылась, и в проёме показался Один. Он был в чистой, слишком просторной для него одежде Альвия. Его светлые волосы всклокочены, лицо бледное, с синяками под глазами от пережитого шока и долгого сна. Он замер на пороге, увидев всех собравшихся. Его глаза, широко открытые, метнулись от одного строгого лица к другому, и он инстинктивно сделал шаг назад, в тень коридора. В его позе читалась вся его трусливость и страх быть отвергнутым.

Альвий первым нарушил тишину, его голос прозвучал нарочито спокойно и тепло:

– Иди, садись. Это моя… наша семья. Родион, Лена, Женя.

Один несмелыми шагами подошёл к столу и сел на единственный свободный стул, пододвинутый Альвием. Он старался не смотреть никому в глаза, уставившись в свою пустую тарелку. Его перфекционизм в такой ситуации проявлялся в попытке сидеть идеально ровно, не производя лишнего шума.

Первым, нарушив молчание, заговорил Родион. Его голос был ровным, но в нём висела тяжесть невысказанных вопросов.

– Так тебя зовут Один. Альвий говорит, ты из приюта на Пятой. – Это была не просьба подтвердить, а констатация, за которой следовала проверка. – Расскажи о себе. Что умеешь делать? Соблюдаешь ли распорядок?

Один вздрогнул. Вопросы звучали как допрос.

– Я… я могу помогать, – тихо пробормотал он. – Убирать. Что-то делать руками. Я… стараюсь всё делать хорошо.

– «Стараюсь» – не результат, – холодно парировал Родион, но его справедливость не позволяла быть совсем уж беспощадным. – Здесь действуют правила. Подъём в семь, отбой в десять. Порядок в своих вещах. Выполнение обязанностей по дому. Нарушения не терпятся. Понятно?

Один кивнул, сглотнув комок в горле. Его адаптивность уже работала, пытаясь усвоить эти жёсткие рамки как новую реальность.

Тут вмешалась Лена. Она откинулась на стуле, оценивающе осматривая Одина с ног до головы.

– Оранжевый, значит. Нервный, – констатировала она с присущей ей прямолинейностью, граничащей с жестокостью. – Будешь дёргаться по каждому шороху? Мешать спать? Или тебя уже Альвий своим зельем успокоил?

Один покраснел. Её слова попали в самую больную точку – его синдром самозванца, страх, что его слабость сейчас выставят напоказ.

– Я не буду мешать, – выжал он из себя, пытаясь сделать голос твёрже. – Я тихий.

– Тихих как раз и не замечают, пока они всё не испортят, – парировала Лена, но в её взгляде, вопреки словам, промелькнуло нечто похожее на понимание. Она узнавала в нём того самого запуганного зверька, которым была сама когда-то.

Женя, до сих пор молчавший, вдруг тихо спросил, не глядя на Одина:

– А зачем ты сюда пришёл? Там что, совсем плохо было?

Этот простой, лишённый агрессии вопрос заставил Одина поднять взгляд. Он увидел не судью, а такого же потерянного подростка.

– Там… не было ничего, – честно ответил Один, и его голос дрогнул. – Никого. Кто бы… просто поздоровался утром.

Наступила короткая пауза. Даже Родион отвёл взгляд. Эти слова, сказанные с такой простой горечью, на мгновение обнажили ту самую пустоту, от которой каждый из них, по-своему, бежал.

Альвий, видя, как напряжение достигает пика, мягко вмешался, положив руку на плечо Одину.

– Здесь теперь твой дом, Один. На время. Пока мы не разберёмся. Правила – да, они важны. Но ещё важнее – не дать друг другу сломаться. – Он посмотрел на всех по очереди. – Он остаётся. Пока. Дайте ему шанс.

Родион тяжело вздохнул, отложив сводку правил.

– Ладно. Неделя. Испытательный срок. Соблюдаешь правила, выполняешь обязанности, не создаёшь проблем – остаёшься дальше. Нарушаешь – возвращаешься. Чётко?

Один почувствовал, как в груди что-то ёкнуло – не от страха, а от слабого проблеска надежды. Шанс. Ему дали шанс.

– Чётко, – кивнул он, и в его голосе впервые прозвучала твёрдость.

Лена фыркнула, но больше не стала придираться. Она отломила кусок тоста и неожиданно сунула его Одину в тарелку.

– Ешь. Тощий как спичка. На ногах не устоишь.

Это был её способ предложения перемирия. Грубый, неловкий, но искренний.

Женя, видя, что буря миновала, робко улыбнулся и тоже подвинул к Одину кувшин с цикорием.

Завтрак продолжился. Разговор стал тише, менее формальным. Альвий рассказывал о расписании дня, Лена ворчала по поводу очереди в ванную, Родион делал замечания о осанке, но уже без прежней суровости. Один слушал, кивал, понемногу ел. Его страх не исчез, но отступил, сменившись настороженным любопытством. Он смотрел на этих странных, суровых, раненых людей, которые, несмотря на всё, делили с ним хлеб и давали ему крышу над головой.

Знакомство состоялось. Не как с будущими друзьями, а как с новыми условиями выживания. Но в этих условиях, среди строгих правил Родиона, колючей заботы Лены, тихой отстранённости Жени и уставшей доброты Альвия, Один впервые за долгое время почувствовал не всепоглощающую пустоту, а каркас. Жёсткий, неуютный, но прочный. Каркас, на котором, возможно, можно было бы что-то построить. Или хотя бы просто держаться, чтобы не упасть окончательно.

Когда завтрак закончился, и Лена, хмурясь, велела Одину помогать мыть посуду («чтобы привыкал к обязанностям»), он послушно встал. Его движения всё ещё были скованными, но в них уже не было того оцепенения, что было вчера в голубом болоте. Он был в доме. У него была тарелка. И, как ни странно, у него теперь были правила, которые нужно было соблюдать. А для потерявшего всё человека даже правила могут стать первым шагом к чему-то, напоминающему жизнь.

После завтрака и мытья посуды, которое Один старался выполнить с максимальным перфекционизмом (вытирая каждую каплю и расставляя тарелки с геометрической точностью), Лена ткнула его локтем в бок. – Ладно, новичок. Экскурсия. Чтобы не путался потом под ногами и знал, куда можно лезть, а куда нет.

Её тон был дерзким, но без открытой враждебности. Скорее, как у старшего солдата, показывающего новобранцу окопы. Один молча кивнул и последовал за ней по коридору.

Дом Альвия и Родиона не был большим. Лена показывала его быстро, отрывисто, её комментарии были краткими и функциональными. – Кухня – ты уже видел. Убирать за собой. Холодильник – не трогать, что не твоё. Ванная – очередь расписана на двери. Опоздал – мойся холодной. Это комната Жени. – Она махнула рукой на закрытую дверь. – Не лезь без спроса. Он и так не в восторге. – А почему? – тихо спросил Один. – Потому что ты тут лишний рот и потенциальная проблема, – без обиняков сказала Лена. – Мы тут все, можно сказать, лишние. Но свои. А ты пока нет.

Они подошли к двери с небольшой царапиной на уровне глаз. – Моя. – Лена толкнула дверь. Комната была почти пустынной: аккуратно заправленная кровать, потертый боксёрский мешок в углу, полка с парой книг и странными, похожимина оружие, сувенирами. Никаких украшений, никакой мягкости. Прагматизм и выносливость, воплощённые в интерьере. – Сюда – только если приглашу или если дом горит. Понял?

Один кивнул, глядя на мешок. Его притворная жёсткость в школе казалась теперь детской игрой перед этой аскетичной, готовой к бою реальностью.

Она повела его дальше, в гостиную. Там стояли два старых, но крепких кресла, книжные полки Альвия и строгий письменный стол Родиона. – Общая зона. Вечером иногда сидим. Альвий читает, Родион что-то пишет. Не шуметь. Не мусорить. – А Родион… он всегда такой? – не удержался Один. – Какой? Командир? – Лена усмехнулась, но в усмешке не было веселья. – Да. Он за всё здесь отвечает. Заплатил за нас, вытащил. Поэтому и правила его.

Она остановилась у окна, выходящего в небольшой, запущенный двор. Помолчала, глядя на ржавые качели. – Меня тоже из приюта взяли. Не как тебя – Альвий принёс, пригревшись. Родион пришёл и выбрал. Сказал: «Ты сильная. Будешь полезной». – Она говорила ровно, но в её голосе прозвучала та самая ярость, которую она носила в себе как броню. – В том приюте… чтобы выжить, нужно было быть сильнее других. Или хитрее. Я выбрала быть сильнее. Родион это увидел. Он не спасатель, как Альвий. Он… стратег. Он собирает тех, кто может выстоять. Кто может быть частью его системы.

Один слушал, затаив дыхание. История Лены была не историей спасения, а историей вербовки. Жёсткой, честной, без прикрас. – А Женя? – спросил он.

– Женя- его родной сын, и он боится всего. Даже своей тени. Родион этого не понимает. Он терпит, но не принимает. – Она обернулась к Одину, и её взгляд стал пронзительным. – А тебя взяли из жалости. Это хуже. Потому что жалость кончается. А полезность – нет.

Эти слова ударили Одина точнее любого кулака. Его синдром самозванца, который он носил в себе как тайную болезнь, вдруг вырвался наружу и был озвучен чужими, циничными устами. Он не был сильным, как Лена. Он не был стратегически ценным. Он был обузой, принятой из-за доброты Альвия, которую все здесь, кроме самого Альвия, считали слабостью.

– Я… я могу быть полезным, – выдохнул он, но его голос звучал жалко даже в его собственных ушах. – Может быть, – безразлично бросила Лена. – А может, и нет. Но это твоя проблема, новичок. Здесь никто не будет тебя носить на руках. Альвий накормит и пожалеет, Родион даст правила, а ты… ты должен найти, за что зацепиться. Или сломаешься. И тогда тебя выбросят. Как щенка, который не пригодился.

Она посмотрела на него, и в её глазах на миг мелькнуло нечто, похожее на усталую грусть, быстро скрытое под маской самодостаточности. – Я выжила, потому что у меня не было выбора. У тебя теперь есть крыша. Это уже больше, чем у многих. Не ной. Не выпрашивай любви. Делай что должно. И, может, тогда ты станешь своим. Не потому, что тебя пожалели, а потому, что ты выстоял.

Она закончила экскурсию, указав на дверь в подвал («кладовая, туда без спроса – ноги переломаю») и на чердак («забито, не лезь»). Всё было показано. Границы обозначены.

Один остался стоять в центре гостиной. Дом теперь был не просто набором комнат, а полем боя за своё место. Лена, своим жёстким, безжалостным рассказом, не просто поделилась прошлым – она показала ему иерархию ценности в этом странном доме. Он оказался на самой нижней ступени. Не сиротой, спасённым героем, а нахлебником, взятым из сомнительной жалости.

Его страх и стыд снова накрыли его с головой, но теперь они имели чёткую форму. Он чувствовал себя не просто чужим. Он чувствовал себя мошенником, занявшим чужое место у огня, место, которое по праву должно было достаться кому-то вроде Лены – сильному, выносливому, полезному.

Он посмотрел на дверь в свою новую комнату. Она была не убежищем, а камерой для испытаний. И первый экзамен начинался уже завтра, в семь утра, с подъёма по правилам Родиона. Он должен был доказать, что он не слабый. Но как доказать это, когда сама причина его присутствия здесь была доказательством его слабости?

Лена, уходя в свою комнату, бросила через плечо последнее: – Ида, Один… не пытайся казаться крутым. Здесь это смешно. Будь тем, кто ты есть. Если, конечно, сам знаешь, кто ты.

Дверь в её комнату закрылась с тихим, но окончательным щелчком. Один остался один наедине с тиканьем часов, строгими линиями мебели Родиона и гнетущим осознанием: его новое «спасение» было лишь новой, более сложной ловушкой. И ключ от неё лежал не в доброте Альвия, а в его собственной, шаткой способности стать хоть кому-то, кроме самого себя, нужным.

Прошло несколько дней. Один старательно – слишком старательно – соблюдал все правила. Он вскакивал ровно в семь, даже если не спал всю ночь от тревоги. Его постель была заправлена так, что Родион, проверяя, лишь молча кивал. Он мыл посуду до скрипа, подметал полы, не пропуская ни пылинки, и постоянно ловил на себе взгляды, в которых читалась не столько враждебность, сколько настороженное любопытство.

Вечер пятницы. В гостиной, как и предупреждала Лена, постепенно собрались все. Альвий устроился в своём кресле с книгой по истории садоводства, но чаще смотрел поверх страниц, наблюдая за остальными. Родион сидел за своим бюро, заполняя какие-то отчёты, его перо скрипело по бумаге с методичной регулярностью. Лена устроилась на полу у дивана, разбирая и смазывая комплект тренировочных ножей, её движения были быстрыми и точными. Женя примостился на подоконнике, уткнувшись в книгу, но его взгляд периодически отрывался от строк и скользил по комнате.

Один стоял в дверном проёме, не решаясь войти. Его адаптивность подсказывала: это их ритуал, а он – чужой на этом празднике жизни. Он уже собрался было тихо улизнуть в свою комнату.

– Стоишь как привидение, – не глядя, бросила Лена, проводя тряпкой по клинку. – Или заходи, или вали. Сквозняк устраиваешь.

Альвий поднял взгляд и мягко улыбнулся. – Присоединяйся, Один. Места хватит.

Один несмело переступил порог и сел на самый краешек свободного пуфика, стараясь занимать как можно меньше места. Тишина снова воцарилась в комнате, но на этот раз она была не такой гнетущей. Её нарушали лишь скрип пера, шелест страниц, лёгкий звон металла и ровное дыхание.

Первым нарушил молчание Женя. Неожиданно для всех, он тихо спросил, обращаясь, казалось, к своему отражению в тёмном окне: – А в твоём… в том месте… были книги?

Все слегка замерли. Женя редко начинал разговор первым. Один, удивлённый, кивнул: – Были. Но старые. В основном учебники. Про цвета, про иерархию. Скучные. – А сказки? – Женя повернул к нему голову, и в его глазах мелькнул проблеск чего-то, кроме страха. – Нет. Сказок не было, – тихо ответил Один. – Говорили, что они… дезинформируют.

Альвий вздохнул, и в его вздохе была вся его боль за сломанные детства. – У нас тут есть несколько, – сказал он, глядя на свои полки. – Может, почитаем вслух как-нибудь. Старые, бумажные. Не из сети.

Неожиданно Родион отложил перо. Звук был громким в тишине. Все взгляды невольно устремились к нему. – Дисциплина и порядок – основа, – произнёс он своим ровным, командным голосом. – Но… знание мифов и истории системы тоже важно для понимания правил. – Он сделал паузу, как бы взвешивая слова. – Завтра после уборки можно выделить час. На… чтение.

Это было почти неслыханно. Родион сам предложил нечто, не связанное с прямой пользой или обязанностями. Лена подняла бровь, но ничего не сказала, лишь тщательнее протёрла рукоять ножа.

Разговор не стал бурным. Он тек медленно, с паузами, как ручей, пробивающийся между камней. Лена, к всеобщему удивлению, спросила у Одина, не умеет ли тот завязывать особый узел на браслете – тот развязался у неё. Один, краснея, признался, что не умеет. Лена фыркнула, но подвинулась и показала ему быстрые, ловкие движения пальцев. «Смотри и учись, новичок. Пригодится». Это был её способ заботы – научить выживать.

Альвий начал рассказывать об одном из растений в своём саду – упрямом кусте, который никак не хотел принимать форму, но со временем стал самым крепким. Он не смотрел на Одина, но все понимали, о ком на самом деле речь.

Потом речь зашла о еде. Один, осмелев, пробормотал,что никогда не пробовал ягодного пирога, о котором читал в одной из старых книг. – Это потому что ягоды дорогие, идиот, – отозвалась Лена, но в её тоне не было злобы. – Но… у Альвия на рынке иногда появляется дешёвая заморозка. Если все будем скидываться на неделю…

Родион снова что-то записал в своём блокноте – на этот раз не отчёт, а, как показалось Одину, короткий список. Возможно, список продуктов.

В какой-то момент Женя тихо засмеялся над строкой в своей книге и невольно прочёл её вслух. Шутка была простой, даже глуповатой. Но после секундной паузы Альвий мягко рассмеялся в ответ. Потом уголок рта дрогнул у Лены. Даже Родион издал нечто похожее на короткий выдох, почти что усмешку.

Один наблюдал за этим. Его страх и чувство самозванца не исчезли. Но они отступили, уступив место новому, странному чувству. Он не был здесь своим. Но он и не был больше прозрачным призраком. Он был… присутствующим. Тем, кому показали узел, с кем поделились планом на пирог, на чью реплику отреагировали.

Когда часы пробили десять, Родион встал, давая знак, что вечер окончен. – Завтра подъём в семь. Общая уборка. Затем – запланированное чтение. Все поняли?

Все кивнули, начав расходиться. Проходя мимо Одина, Лена незаметно ткнула его в плечо тем самым браслетом, уже крепко завязанным. – На, носи. Чтобы не забыл, как делать. А то без меня запутаешься опять.

Альвий положил руку ему на плечо на секунду – тёплое, молчаливое одобрение. Женя, проходя, кивнул ему едва заметно, и в его взгляде уже не было прежней тоски, а лишь усталая привычка, в которой появилась крохотная трещинка интереса.

Один остался последним в гостиной. Он смотрел на пустое кресло Альвия, на чистый стол Родиона, на пятно на ковре, где сидела Лена. Воздух больше не вибрировал от напряжения. Он был наполнен тихим эхом негромких голосов, скрипа пера, лёгкого смеха. Он взял подушку, которую сдвинул с пуфика, и поправил её, вернув на место. На своё место.

Он пошёл в свою комнату, но на пороге обернулся. Гостиная в полумраке выглядела уже не как зал суда или поле боя, а просто как комната. Место, где можно молчать вместе. Где можно, не становясь семьёй за один вечер, начать быть чем-то большим, чем просто набором людей под одной крышей.

Засыпая в ту ночь, Один впервые не думал о том, как доказать, что он не слабый. Он думал о ягодном пироге, которого никогда не пробовал, о узле на браслете, который теперь умел завязывать, и о завтрашнем часе, отведённом на сказку. Это были крошечные, хрупкие ниточки. Но они тянулись от него к ним. И в этой паутине из тихих слов и неловких жестов он, наконец, начал находить точку опоры. Не как герой, не как полезный инструмент, а просто как Один, который теперь знал, что в семь утра его ждёт не просто правило, а общая уборка, а после – история, которую они послушают вместе.

Внутренний сад Храма Белого. Пространство было исполнено гармонии: мягкий свет струился сквозь листву деревьев с серебристыми листьями, воздух был прозрачен и тих. В центре, на простом камне, сидел Белый. Его глаза были закрыты, лицо отражало глубокую, созерцательную мудрость. Он прислушивался к ритму мира, к пульсу Цвета.

Внезапно его тело напряглось. Кожа на ушах бесшумно разошлась, открыв дополнительные глаза – сияющие, всевидящие очи провидца. Они уставились в пустоту, видя то, что было скрыто от других.

Они увидели вспышку инородного присутствия в Голубом городе. Мальчика. Существо без устоявшегося Цвета, с аурой первозданного, неструктурированного света. Это был не просто странник. Это было нарушение самой основы миропорядка.

Глаза закрылись. Белый открыл свои обычные очи. В них теперь горела не тревога, а непоколебимая, холодная решимость. Легенда, передаваемая шепотом, оказалась пророчеством. Угроза материализовалась.

Он поднялся, и его движение, полное внезапной энергии, заставило свет в саду на мгновение вспыхнуть ярче – сигнал высшей срочности.

Императоры собрались под холодным, чистым светом, преломлявшимся в строгие лучи. Белый на троне выглядел сосредоточенным и суровым.

Белый Николай стоял чуть позади, его лицо было бледной, непроницаемой маской. Внутри его всё сжималось от леденящего ужаса. "Он на воле. Он в городе",-его преданность боролась с паническим страхом провала.

Красный занял свою позицию с безупречной выправкой. Его дисциплинированный ум анализировал угрозу как стратегическую задачу. Но глубоко внутри, в месте, куда не доходили приказы, клокотало возмущение. И этот приказ, отданный с такой лихорадочной поспешностью, лишь подтверждал его худшие подозрения: Белый боится не за мир, а за себя. Однако долг перед самой системой, которую он поклялся защищать, был сильнее. Он подчинится, но каждое его слово будет отфильтровано через призму внутреннего сопротивления.

Жёлтая вошла с видом готовности, её глаза блестели тщеславным азартом. Она знала правду и принимала её. Сила была на стороне Белого, и она намеревалась быть на стороне силы. Кризис был для неё возможностью проявить рвение, укрепить своё положение и потеснить Красного, чья скрытая оппозиционность была ей очевидна. Её зависть и амбиции нашли идеальную пищу.

Синий отсутствовал. Они видели лишь обеспокоенного Повелителя.

– Я видел, – начал Белый, и его голос, обычно тёплый, звучал металлически. – Угроза, о которой говорили легенды, проникла в наш мир. В Голубом городе находится Человек. Существо из иного измерения. Его присутствие – как яд в чистом источнике. Оно должно быть найдено и нейтрализовано.

– Каждая секунда его присутствия вносит хаос в наш порядок. Мы должны действовать быстро и решительно.

– Необходим тотальный обыск, – тут же поддержала Жёлтая, её голос звенел подобострастной решимостью. – Прочесать каждый дом, каждый закоулок Голубого квартала. Ввести чрезвычайные меры. Я готова взять на себя координацию и проведение операций на месте. – Она бросила взгляд на Красного, бросая вызов.

Красный медленно кивнул, его челюсть напряглась. Он вынужден был играть по правилам. – Методологически это верно. Но масштаб операции вызовет панику среди населения. Нужно действовать точечно, на основе разведданных, чтобы не сеять хаос, которого мы пытаемся избежать. – Хаос – это уже он! – парировала Жёлтая, обращаясь к Белому. – Промедление даст ему время скрыться или навлечь нечто худшее. Нужно затянуть петлю сейчас и затянуть туго.

Николай, дрожа внутренне, заговорил. Ему нужно было перенаправить охоту в управляемое русло, под свой контроль.

– Мудрость Повелителя безгранична. Поиск, безусловно, необходим. Но это существо… оно само по себе является ключом. Ключом к пониманию брешей в наших границах. Его необходимо взять живым. Изолировать. Изучить. И только тогда, когда мы выжмем из него всю информацию, можно будет подумать о финальной нейтрализации. Чтобы защитить нас от будущих вторжений.

Он умолял взглядом, обращаясь к Белому, давая понять: «Доверьте этомне. Я всё улажу тихо».

Белый смотрел на них, его взгляд скользнул по напряжённому лицу Красного, по ожидающему лицу Жёлтой.

– Угроза должна быть устранена, – повторил он. – Красный, вы обеспечите общий контроль и периметр. Ваша задача – не допустить распространения паники и утечки информации за пределы квартала. Действуйте строго, но… сдержанно. Это было отстранение Красного от активной охоты, и оба они это поняли. Красный молча склонил голову.

– Жёлтая, – продолжил Белый, – вы получаете полномочия на проведение операций в Голубом квартале. Обыски, задержания. Действуйте решительно. Найдите его. Жёлтая засияла, торжествуя.

– Николай, – голос Повелителя стал тише, но весомее. – Вы возглавите специальную группу по анализу и окончательному решению. Все данные стекаются к вам. Вы найдёте это существо. Вы обеспечите его изучение. И вы проследите за тем, чтобы угроза была ликвидирована полностью, без возможности её возрождения. Я полагаюсь на вас.

Это был смертельный приказ, завёрнутый в доверие. Николай почувствовал тяжесть всей ответственности и ужас возможного провала. Он поклонился. – Моя жизнь – служению Свету и Порядку.

Совет был окончен. Красный развернулся и вышел, неся в себе бурю молчаливого протеста. Жёлтая удалилась, строя планы показательных обысков. Николай поспешил прочь, его ум уже лихорадочно работал над тем, как найти Одина первым и что с ним делать, когда найдёт.

Белый, оставшись один, позволил себе глубокий, нервный вздох. Его взгляд, обращённый в пустоту, был полон не мудрости правителя, а глубокой, личной тревоги, которую могли видеть лишь стены. Охота, санкционированная как защита мира, на самом деле была его личной паникой . И в этой охоте были задействованы те, кто знал правду и служил из страха или расчёта, и те, кто верил в ложь и служил из преданности идеалу, которого больше не существовало.Покои Николая были безупречны. Белые стены, белая мебель, хрустальные безделушки, улавливающие и преломляющие свет так, что не оставалось ни единого тёмного угла. Но сейчас эта стерильная белизна давила. Николай стоял посреди комнаты, скрестив руки на груди, но его поза не была позой уверенного властителя. Это была поза загнанного зверя в роскошной клетке.

После совета в Зале Призматы ледяной ужас, который он сдерживал, вырвался наружу. Он смотрел в пустоту, и перед его внутренним взором проносились картины катастрофы.

Мальчик, найденный оттенками Жёлтой. Мальчик, под пыткой говорящий о портале, о встрече… о том, кто его «направил». Леонид, появляющийся из тени с обвинениями. Или, что ещё страшнее, сам «Белый» – узнающий о масштабах его самоуправства, о его попытках играть в свои игры с мальчиком-орудием.

Сомнения, те самые редкие проблески совести, о которых он и сам почти забыл, шевельнулись не из-за жалости, а из-за панического инстинкта выживания. «Что я сделал? Я впустил эту… эту аномалию. Я думал, что контролирую. Но теперь она – мишень для всей системы. Если его найдут другие – меня сдадут, чтобы спасти свои шкуры. Если я найду его сам… Леонид может уже ждать. Или сама сила мальчика, эта дикая, неконтролируемая искра Света…»

Он подошёл к зеркалу. В его отражении смотрел элегантный, надменный мужчина с холодными глазами. Архитектор страха, правая рука самого Повелителя. И всё это – карточный домик. Его статус, его власть, его безопасность – всё зиждилось на воле того, кто сидел на троне. А тот был не благодетелем, а одержимым параноиком в образе мудреца. Николай видел этот скрытый ужас в глазах Белого сегодня. Такой правитель не прощает ошибок. Он стирает их вместе с теми, кто их допустил.

Впервые за долгие годы Николай почувствовал усталость. Усталость от постоянной игры, от необходимости быть идеальным, от страха, который грыз его изнутри, как червь. Мгновение, всего одно мгновение, ему захотелось не искать мальчика. Затаиться. Пусть Жёлтая суетится. Пусть Красный исполняет приказы. А он… он мог бы попытаться стереть следы, уйти в тень, пока не поздно.

Страх перед хаосом, который он всегда презирал, теперь обернулся против него самого. Хаос был в его собственной судьбе.

И в этот миг свет в комнате изменился. Он не погас и не вспыхнул. Он сгустился. Стал тяжелее, плотнее, прижавшись к стенам, как струящийся белый туман. Воздух потерял температуру.

Николай замер, не дыша. Он знал, что это.

Из этой стены сгущённого света, прямо за его отражением в зеркале, материализовалась фигура. Без звука, без нарушения пространства. Просто возникла, как будто всегда там стояла.

Белый. Он стоял вплотную за спиной Николая, его лицо в зеркале было спокойным, почти отстранённым. Но в глазах, таких же холодных, как у Николая, горела та самая настороженная, всевидящая ярость, что пряталась под маской.

Николай не повернулся. Он не смел. Он смотрел в зеркало на своего повелителя, и его собственное лицо исказилось немым ужасом.

Медленно, невероятно медленно, Белый поднял руку. Он не дотронулся до Николая сразу. Его пальцы повисли в воздухе, а затем мягко, почти невесомо легли на плечо Николая.

Прикосновение было ледяным. Холод пронзил ткань одежды и кожу, вонзился в мышцы, добрался до костей. Это был не холод смерти, а холод абсолютной власти, холод пустоты, которую Чёрный носил в себе.

– Твои мысли громки, Николай, – произнёс Чёрный. Его голос был тихим, ласковым, как шелест ядовитого листа. – Они носятся по комнате, как испуганные птицы. В них пахнет… бегством.

Николай попытался что-то сказать, но язык прилип к нёбу. Холод от руки парализовал его.

– Ты боишься, – констатировал Чёрный, слегка наклоняя голову, как бы изучая его отражение. – Это естественно. Маленький мальчик, такое большое смятение. Легенды, пророчества… Всё это может испугать кого угодно. Даже тебя.

Рука на плече сжалась. Всего на долю миллиметра, но Николай почувствовал, как лёд впивается глубже. – Но ты забываешь одну вещь, мой верный друг. Единственный. – Голос стал ещё тише, ещё опаснее. – Ты забываешь, кто дал тебе всё. Эти стены. Этот статус. Эти страхи, которыми ты питаешься. Ты – моё творение. Отражение моей воли. Без меня ты – лишь тень, забытая даже тьмой. Прах, который развеет первый же ветерок истинного Света, если он когда-нибудь вернётся.

Он сделал паузу, позволяя каждому слову впитаться, как яд.

– Искать мальчика – не твой выбор. Это твоё спасение. Потому что только наказав его, стерев эту ошибку, ты докажешь свою нужность. Мне. И только я могу защитить тебя от всего, что ждёт тебя снаружи. От Леонида. От правды. От них всех.

Белый наконец встретился взглядом с Николаем в зеркале. В его глазах не было отеческой любви. Была железная хватка рабовладельца. – Страх – это хорошо. Он держит в тонусе. Но позволять ему парализовать себя… это слабость. А слабости я не терплю. Ни в других. Ни в тебе.

И тогда холод отступил. Рука на плече стала просто рукой, тяжестью, напоминающей о долге. Паника Николая, его сомнения, его мимолётная усталость – всё это было выморожено, выжжено тем ледяным прикосновением. Остался только привычный, знакомый ужас перед его господином и острая, кристальная ясность.

Он глубоко вдохнул. Его поза выпрямилась. Черты лица снова застыли в маске надменной уверенности. Отражение в зеркале снова стало отражением Николая – расчётливого, безжалостного, преданного.

– Прости мою минутную слабость, Повелитель, – его голос снова звучал ровно и почтительно, без дрожи. – Это был недостойный порыв. Я всё понимаю. Мальчик будет найден. Правда будет защищена. Наша правда.

Чёрный медленно убрал руку. Его губы тронула едва заметная, холодная гримаса удовлетворения.

– Я никогда в тебе не сомневался, Николай. Не дай мне усомниться сейчас.

И так же бесшумно, как появился, он растворился. Сгущённый свет в комнате рассеялся, вернувшись к обычному холодному сиянию.

Николай остался один. Дрожь, бившая его изнутри, утихла, сменившись ледяным спокойствием. Сомнений не осталось. Охота была не просто заданием. Это была борьба за выживание. Его выживание. И он будет охотиться не как напуганный заяц, а как голодный волк, которого спустили с цепи. Все страхи теперь имели одно лицо – лицо потерянного мальчика по имени Один. И Николай знал, что сделает всё, чтобы это лицо навсегда стереть из реальности.

Подвал старого фондохранилища в Сером квартале. Воздух густой от запаха сырости, пыли и дешёвого чая. Стены, испещрённые отслаивающейся краской, теперь покрыты схемами, картами и листовками с лозунгами. В центре, на ящиках из-под патронов, горят несколько коптилок, отбрасывая нервные тени на собравшихся.

Синий Витя стоит на импровизированной трибуне – перевёрнутом бочонке. Его лицо, обычно скрытое под капюшоном, открыто. Глаза горят фанатичной убеждённостью, но в них нет безумия – только холодный, выверенный огонь. Он обводит взглядом каждого:

Зелёный Кирилл, сидящий на корточках, впитывает каждое слово, его пальцы судорожно теребят блокнот.

Жёлтый немой Филя, прижавшись к его ноге, смотрит на Виктора широко раскрытыми, преданными глазами. Красный Ник прислонился к стойке с оружием, его поза кричит о циничном реализме, но взгляд пристален. Фиолетовый Боря что-то жарит на примусе, но руки его замерли, а плечи напряжены. Синяя Вика сидит на полу, точа зазубренный клинок, её движения резкие, но взгляд не отрывается от оратора. Лиза, его фиолетовая Лиза, сидит прямо, её флегматичное лицо – маска, под которой бушует ярость. Её глаза встречаются с его взглядом, давая тихую, абсолютную поддержку.

– Друзья, – начинает Виктор, и его голос, обычно тихий, заполняет подвал низким, вибрирующим гулком. – Мы все знаем запах этой гнили. Запах детского дома на Переулочной. Запах, который исходит не от плесени на стенах. Он исходит от Дмитрия.

Он делает паузу, давая имени осесть, как яд.

– Он не просто сторож. Он – работорговец в законе. Он бьёт не для дисциплины. Он бьёт, чтобы сломать. Чтобы продать сломанное тем, кто ищет покорную живность или… хуже. Он продаёт не тела, друзья мои. Он продаёт будущее. Наше будущее. Будущее каждого, кто попал в его лапы.

Кирилл глухо стучит кулаком по колену, его лицо искажается от ненависти. Филя тихо поскуливает и прижимается к нему сильнее, его рука инстинктивно тянется погладить Кирилла по спине – жест немого утешения.

– Но Дмитрий – лишь симптом. Гнойник на теле всей системы, – продолжает Витя, и его голос набирает силу. – Системы, где твой цвет кожи – это приговор. Где оранжевому и синему нельзя сесть за один стол. Где зелёную могут затравить до смерти просто за взгляд на фиолетового. Это не порядок. Это – тюрьма для душ. А надзиратели в белых одеждах лишь улыбаются и говорят о «гармонии».

Ник хрипло кашляет, не меняя позы.

– Говори короче, Вить. К чему клонишь? К революции? У нас патронов на полчаса боя, если что.

– Не к революции, Ник, – парирует Витя, и в его голосе звучит сталь. – К войне. Войне тихой, умной и беспощадной. Мы не пойдём в лоб на патрули. Мы ударим по системе там, где она не ждёт.

Он выпрямляется, и его план выстраивается в воздухе, как тактическая схема:

– Диверсии. Поджечь склад со взносами Дмитрия. Испортить воду в его уборных. Мелко, мерзко, но больно. Пропаганда. Наши листовки – не просто бумага. Это правда. О Дмитрии. О том, как «гармония» отправляет детей в мясорубку. Мы будем писать её кровью его же грехов. Протесты. Не толпа с криками. Точечные. Один человек с плакатом на главной площади в час пик. Другой – на следующий день. Чтобы страх расползался, как пятно.

Он смотрит на каждого, подбадривая, вкладывая в них веру:

– Кирилл. Твой ум – наше оружие. Ты найдёшь слабые места в их бумажках, в их расписаниях. Ты – наш стратег.

Кирилл кивает, и в его глазах загорается знакомый одержимый блеск. Филя, видя это, мягко трёт свою щеку о его руку, словно говоря: «Я здесь, дыши».

– Ник. Твоя «правда-матка» и твои кулаки – наш последний аргумент. Ты обеспечишь тыл. Чтобы, когда мы будем действовать, нам в спину не ударили.

Ник хмыкает, но кивает однократно. Дело, а не слова. Его язык.

– Боря. Твоя кухня – наша крепость. Ты не просто кормишь. Ты создаёшь дом. Ты – наша совесть и наш тыл. Без твоего супа и твоей веры мы – просто банда.

Боря всхлипывает, вытирая лицо грязным рукавом, и яростно помешивает котелок. Его протест через заботу обретает цель.

– Вика. Твоя ярость – наш щит. Ты научишь каждого, как не дать себя схватить. Как бить, чтобы убежать. Ты – наша стена.

Вика ощеривается, но в её взгляде читается гордость. – Только смотрите не отсвечивайте, щенки, а то отучу, – бросает она, но её тоном, и все понимают – это её грубая забота.

– Филя, – голос Вити становится неожиданно мягким. – Ты наше сердце. Ты, без единого слова, напоминаешь нам, за что мы боремся. За право на доброту. Ты – наша совесть.

Филя замирает, а затем, словно по волшебству, начинает мягко обходить круг. Он кладёт руку на плечо Кирилла, слегка толкает ногой Ника, чтобы тот выпрямился, трётся головой о бок Бори, тычет пальцем в коленку Вики. Его язык напоминания и тихое милосердие сплачивает их в единый организм.

И наконец, он смотрит на Лизу.

– Лиза. Ты – моя вера. И наша память. Ты не дашь нам свернуть на путь такой же жестокости, как у них. Ты напомнишь, что мы боремся за жизнь, а не за смерть. Ты – наш якорь.

Лиза медленно поднимается. Её глаза блестят в свете коптилок.

– Он прав, – её голос тихий, но режет тишину. – Всё, что он сказал – правда. Дмитрий, система… это машина по перемалыванию душ. И мы либо станем песчинкой в её шестерёнках, либо… наждаком, который её остановит. Я выбираю наждак. С ним. Со всеми вами.

Она подходит и встаёт рядом с Витей, их плечи почти соприкасаются. Это больше, чем любовь. Это – союзник, товарищ, опора.

В подвале воцаряется тишина, но теперь это тишина не безысходности, а сосредоточенной, яростной решимости. План безумен. Шансы ничтожны. Но в этом сыром подвале, среди теней и запаха дешёвого чая, рождается нечто настоящее. Не просто банда мстителей. Зародыш сопротивления. С Витей – фанатичным сердцем, Лизой – стальным разумом, и этой странной, ранимой, жестокой и преданной семьёй вокруг.

Филя, закончив свой круг, возвращается и садится у ног Вити, глядя на всех довольными, влажными глазами. Он достаёт из кармана смятую конфету, разламывает её на крохотные кусочки и молча раздаёт каждому. Ритуал. Акт немой солидарности.

Война объявлена. Не громом, а шёпотом. И этот шёпот теперь будет звучать в стенах подвала, на грязных стенах кварталов и, однажды, возможно, донесётся до самых белоснежных шпилей власти.

Кабинет Родиона. Суровая комната, лишённая украшений. Всё расставлено по линеечке, каждая книга на полке – солдат в строю. Воздух прохладен и неподвижен, как перед бурей. Родион сидит за столом, его спина прямая, а пальцы медленно и методично постукивают по столешнице. Альвий стоит напротив, его руки заложены за спину, а взгляд прикован к строгому лицу друга.

Тишину нарушает Родион. Его голос, как удар топора по льду.

– Объясни. Объясни мне, как ты, самый осторожный из нас, мог совершить такую безрассудную глупость.

Альвий вздыхает, но не отводит глаз.

– Это не глупость, Родион. Это необходимость. Мальчик умирал. Не физически – душой. В том приюте на Пятой улице… ты же знаешь, кто там хозяйничает. Дмитрий. Он бы его сломал за неделю. Или выбросил, как брак.

– Он оранжевый, Альвий! – Родион ударяет кулаком по столу, и звук гулко раскатывается по кабинету. – Самый проблемный, самый нестабильный оттенок в палитре! Они – словно незатушенные угли: тлеют изнутри и поджигают всё вокруг. Их страх, их нервозность… Он сейчас в нашем доме, как живая бомба замедленного действия. У него на лбу написано: «Проблема».

– Он не бомба, – мягко, но настойчиво парирует Альвий. – Он напуганный ребёнок, который никогда не знал ни капли безопасности. Да, он оранжевый. Да, он нервный. Но разве это его вина? Разве это причина оставить его гнить в том аду?

Родион встаёт и начинает медленно расхаживать по кабинету, его шаги отмеряют ритм его гнева.

– Ты думаешь о нём. А подумал ли ты о нас? О Лене? О Жене? – Он останавливается, впиваясь взглядом в Альвия. – У Лены и так каждый день – борьба с её собственными демонами. Ей нужна стабильность, жёсткие рамки, а не ходячее воплощение тревоги по соседству. А Женя… Женя увидит в нём ещё одного претендента на крохи внимания, ещё один источник своей ненужности. Ты вносишь хаос в хрупкую экосистему, которую мы годами выстраивали!

– Я вношу в неё человечность! – в голосе Альвия впервые звучит страсть, но тут же он сдерживается, опуская тон. – Мы не казарма, Родион. Мы – дом. Дом – это то место, куда можно прийти с болью. Да, он оранжевый. Его аура – сплошное «солнечное сплетение», вечный мандраж. Но разве мы с тобой не ради этого всё начали? Чтобы дать шанс тем, у кого его не было? Чтобы быть чем-то большим, чем просто винтиками в системе?

Родион тяжело опускается в кресло. Гнев сменяется холодной, усталой аналитикой.

– Мы даём шанс тем, кто может его использовать. Кто может вписаться в правила и принести пользу. Лена сильна. Она может стать защитником. Женя… с Женей сложнее, но он не нарушает порядок. А этот… Один. Что он может? Паниковать? Залипать в углу? Привлекать внимание, потому что за ним, как за прокажённым оранжевым, уже могли начать слежку из того приюта? Ты привёл под нашу крышу не просто ребёнка, ты привёл потенциальный след.

Альвий молчит, понимая, что Родион по-своему прав. Его тревожность, всегда приглушённая, теперь звучит полным аккордом.

– Я проверил. Я был осторожен. За нами не следили. А что до его пользы… Он старается. Он учится. Он хочет быть частью чего-то. Разве не этого мы все хотим?

– Хотеть – мало, – отрезает Родион. – Нужно уметь. И нужно не быть угрозой для других. Испытательный срок. Неделя, как я сказал. Но условия жёстче. Он не просто соблюдает правила. Он их вдыхает. Он учится контролировать свою… оранжевость. Лена может научить его базовой самозащите – не чтобы драться, а чтобы не быть тряпкой. Женя… пусть Женя просто видит, что его не собираются заменять. Если за эту неделю он спровоцирует хотя бы один серьёзный конфликт, навлечёт на нас хотя бы тень подозрения – он уходит. И на этот раз не будет никаких «но», Альвий. Его не будет. Ты понял меня?

В его голосе – не просто приказ, а ультиматум. Голос не командира, а отчаявшегося отца семейства, готового на жестокость ради спасения своих.

Альвий смотрит на него, видя под маской авторитарности тот же страх, что гложет и его самого – страх потери. Он кивает, медленно и тяжело.

– Понял. Спасибо.

– Я делаю это не для него, – резко говорит Родион, отворачиваясь к окну, в чёрное стекло которого отражается его собственное напряжённое лицо. – И не для тебя. Я делаю это для Лены и Жени. Чтобы твоё… твоё сострадание не сожрало то немногое, что у нас есть.

Диалог иссяк. Договорённость, выстраданная и хрупкая, повисла в воздухе. Альвий понимает, что выиграл лишь отсрочку, купленную ценой ещё большего напряжения. Родион осознаёт, что пошёл против собственных принципов, поддавшись на доводы друга, и теперь этот оранжевый мальчик – его личная ахиллесова пята, слабость, которую нужно либо искоренить, либо превратить в силу.

Они расходятся без дальнейших слов. В кабинете остаётся лишь тяжёлое молчание, нарушаемое тиканьем часов и гулким эхом невысказанной правды: Альвий солгал. Он солгал не только приюту, но и лучшему другу. И теперь этот ложный фундамент – вера в то, что Один просто «проблемный оранжевый оттенок» – должен выдержать вес надвигающейся бури, пока Альвий в одиночку пытается понять, что же на самом деле он привёл в их дом.

Вечер опустился на дом Альвия и Родиона густыми, тёплыми сумерками. В гостиной пахло сушёными травами и старой бумагой. Один сидел на краешке дивана, скрючившись, будто пытаясь стать меньше. Он смотрел в пустоту, но его взгляд был острым, сканирующим – гипербдительность на фоне усталости. Каждый скрип половицы за окном заставлял его вздрагивать.

Из кухни вышел Альвий. Он нёс два глиняных кружки, от которых поднимался лёгкий пар. В его движениях не было ни суеты, ни излишней мягкости, только спокойная, методичная забота. Он поставил одну кружку перед Одином.

– Мятный, с мёдом. Не обожгись.

Один кивнул, не глядя, и обхватил кружку ладонями, будто пытаясь впитать тепло через кожу. Молчание было некомфортным, но Альвий не спешил его заполнять. Он сел в своё кресло напротив и просто пил чай, давая мальчику время привыкнуть к его присутствию.

– Ты сегодня хорошо справился с уборкой, – наконец сказал Альвий. Его голос был тихим, ровным, без оценок. – Углы в кладовой вымыты безупречно. Это сложно.

Один взглянул на него исподлобья, ища подвох, насмешку. Но увидел лишь обычное, немного усталое лицо.

– Я старался, – пробормотал он.

– Вижу, – Альвий отпил чаю. – Перфекционизм – хороший слуга, но плохой хозяин. Не дай ему съесть себя изнутри.

Это было сказано так, будто Альвий говорил о погоде, но слова попали точно в цель. Один сжал кружку крепче.

– А как… как вы справляетесь? – вырвалось у него неожиданно. – Со всем этим. С правилами. С… с ощущением, что ты всегда делаешь что-то не так.

Альвий замер на секунду. Вопрос был не про уборку.

– По-разному, – честно ответил он. – Иногда – день за днём, как кирпичик за кирпичиком. Иногда… просто пережидаешь бурю, спрятавшись в самом тихом углу своей души. А иногда… – он сделал паузу, – нужно найти то, за что можно зацепиться. Маленькую, но прочную вещь. Которая напоминает тебе, что ты не один, даже когда страшно.

Он медленно потянулся к цепочке на своей шее и снял её. На тонком серебряном звене висел небольшой амулет. Он был простым: не камень, не кристалл, а просто отполированный до матового блеска кусочек серебра в форме сомкнутого крыла.

– Держи.

Один растерянно принял холодный металл. Амулет был лёгким, но ощущался неожиданно весомым в ладони.

– Это… что это?

– Защита, – просто сказал Альвий. – Не магическая. Не от пуль или заклятий. А от… зла, которое люди носят внутри. От чужой ненависти, от желания сломать. Он как напоминание. Что есть кто-то, кто верит, что ты достоин защиты. Даже если ты сам в этом не уверен.

Один смотрел на амулет, и его горло сдавило. Синдром самозванца зашептал: «Ты не заслуживаешь этого. Он не знает, кто ты на самом деле». Но Альвий, будто услышав, продолжил:

– Его не нужно заслуживать, Один. Защита – это как воздух. Она либо есть, либо её нет. Я даю её тебе. Потому что вижу в тебе не цвет, не происхождение. Я вижу мальчика, который боится, но не сломлен. Который ищет свой путь в тёмном лесу. И иногда в тёмном лесу нужно просто знать, что у тебя в кармане лежит кусочек света. Пусть даже отражённого.

Один сжал амулет в кулаке. Холод серебра постепенно сменялся теплом его кожи. Он не находил слов.

Альвий пододвинулся ближе, но не нарушая личного пространства.

– Можно? – он тихо указал на голову Одина.

Тот, после секундного замешательства, кивнул.

Альвий поднял руку и очень мягко, почти невесомо положил её на голову Одина. Его пальцы слегка коснулись волос, а затем начали медленно, ритмично гладить, как когда-то, наверное, гладили его самого или как он мечтал гладить своих несостоявшихся детей. Это было не панибратство, не сюсюканье. Это был жест глубокого, безмолвного утешения, передаваемый через прикосновение. Жест, говорящий: «Ты в безопасности здесь и сейчас. Ты не один».

Один замер. Затем его плечи, бывшие напряжёнными, как тетива, дрогнули и медленно поползли вниз. Он не заплакал. Но его дыхание, до этого поверхностное и частое, выровнялось, стало глубже. Он бессознательно наклонил голову чуть ближе к этой ладони, этому островку спокойствия в бушующем море его страхов.

– Я не знаю, кто я, – прошептал он в тишину, сжимая в другой руке амулет.

– И я тоже не всегда знаю, – так же тихо ответил Альвий, не прекращая гладить его по голове. – Но мы можем выяснять это вместе. Не спеша. Один шаг за раз. И для начала – просто выпить этот чай, пока он не остыл. И знать, что сегодня ночью ты под защитой. И этой, – он кивнул на амулет в кулаке Одина, – и моей.

Они так и просидели несколько минут в тишине, нарушаемой лишь потрескиванием лампы и их дыханием. Серебряный амулет, холодный символ в тёплой ладони. И тёплая рука на голове, как якорь, удерживающий от того, чтобы смыло в открытое море страха.

Это не было мгновенным исцелением. Это было началом сближения. Не через громкие слова или клятвы, а через кружку чая, кусочек серебра и тихое, терпеливое прикосновение, которое говорило громче любых обещаний: «Ты важен. Ты не один. Я здесь». И для Одина, который всю жизнь жаждал именно этого – не величия, а простого человеческого участия, – это стало первой по-настоящему твёрдой точкой в новом, пугающем мире.

Позднее Один сидел на крыльце заднего входа, глядя на заросли чахлых кустов. Из-за угла доносились резкие, отрывистые звуки – удары по чему-то плотному и глухому.

Это была Лена. Она била по старому, набитому песком мешку, висевшему на толстой ветке дерева. Её удары были не техничными, а яростными, каждый – выдох накопленной злобы. Пот стекал по её вискам, а в глазах горел знакомый Одину огонь – тот самый, что он пытался изображать, но у неё он был подлинным.

Один наблюдал, заворожённый. Он не видел в этом тренировку. Он видел ритуал. Способ не сойти с ума.

Внезапно Лена остановилась, тяжело дыша, и повернула голову. Её взгляд, острый как лезвие, засек его.

– Что уставился? – её голос был хриплым от напряжения.

– Ничего, – буркнул Один, отводя глаза.

– Скучно? Нет своих игрушек? – она с издёвкой провела тыльной стороной перчатки по подбородку.

– Просто… – он запнулся, не зная, что сказать. Его адаптивность подсказывала сбежать, но любопытство оказалось сильнее. – Просто интересно. Зачем так сильно?

Лена фыркнула, срывая с рук потёртые перчатки.

– Чтобы сильнее быть. Очевидно же. А то потом не сможешь даже мешок пробить, не то что…

Она не договорила, но Один понял. Не то что защитить себя.

– Тебя… тоже били? – тихо спросил он, сразу пожалев о словах.

Лена замолчала. Её лицо, обычно выражавшее только злость или презрение, на миг стало каменным. Она подошла к водопроводному крану у стены, сунула голову под струю ледяной воды и резко встряхнула головой.

– Всех били, дурачок. Просто одни сдаются, а другие… – она вытерла лицо рукавом, глядя куда-то мимо него, – а другие решают, что больше – никогда.

Один молчал. Его собственный страх казался сейчас таким мелким, таким… неопытным рядом с этой грубой, выжженной яростью.

– Я не знаю, как это, – признался он наконец. – Быть таким сильным.

– Да ты и не сильный, – отрезала Лена, но без прежней злобы. Скорее, как констатацию факта. – Ты дрожишь, как осиновый лист. Но… – она прищурилась, – ты не ноешь. И не лебезишь. Это уже что-то.

Она плюхнулась на ступеньку в метре от него, вытянув ноги. Тишина повисла снова, но теперь она была не такой враждебной.

– Альвий говорит, ты из приюта на Пятой, – сказала она, глядя перед собой. – Там сейчас идёт облава, знаешь? Ищут кого-то. Небось, ещё одного такого же «счастливчика», как ты. – В её голосе прозвучала не злорадство, а горькая ирония.

Один почувствовал, как кровь отливает от лица. Облава. Ищут.

– Ты… думаешь, они сюда придут?

Лена пожала плечами.

– Может. Может, нет. Родион дверь на все замки закрыл. Альвий выглядит, как будто проглотил ёжика. – Она повернула голову к нему. – Если придут, твоя трепетная оранжевая жопка нам не поможет. Только выдаст.

Это была правда. Голая, неприкрытая, но правда. Один сглотнул.

– А что делать?

– Что делать? – Лена усмехнулась, и в этой усмешке впервые промелькнуло что-то, отдалённо напоминающее интерес. – Учиться не дышать громко, для начала. А потом… может, если перестанешь бояться собственной тени, научу, как правильно сжимать кулак. Чтобы бить, а не махать, как девочка.

Это было не предложение дружбы. Это было предложение сделки. Ты перестаёшь быть обузой, я делюсь своими единственными инструментами выживания.

Один посмотрел на её руки – сбитые костяшки, тонкие шрамы.

– Больно было? Учиться?

– Больно было жить, – коротко бросила она. – А это просто часть процесса.

Они сидели так ещё несколько минут, наблюдая, как последние лучи солнца цепляются за крыши. Один впервые за все дни не чувствовал от Лены угрозы. Чувствовал что-то другое – признание другого солдата на том же поле боя, пусть и совсем зелёного.

– Спасибо, – тихо сказал он, не зная даже, за что.

– Не за что, – буркнула Лена, поднимаясь. – Просто не обосрись, если что. Мне потом отмывать. – И, сделав пару шагов, обернулась. – И да… не трогай мои вещи на полке. Особенно коробку. В ней… не твоё.

Он кивнул. Это был её способ обозначить границу, но уже не как чужаку, а как… соседу по окопу.

Когда она ушла, Один остался сидеть в сгущающихся сумерках. Страх никуда не делся. Но к нему добавилась странная, твёрдая крупица чего-то нового. Уважения. И понимания, что сила бывает разной. Есть сила Родиона – от порядка и контроля. Сила Альвия – от терпения и прощения. И есть сила Лены – грубая, выкованная в боли, но честная. И она, возможно, была самой нужной в этом мире. А её сдержанное предложение научить его сжимать кулак стало первым лучом в кромешной тьме его беспомощности. Он разжал ладонь и посмотрел на отпечатки ногтей на коже. Да, нужно учиться. Не чтобы казаться крутым. А чтобы выстоять. Как она.

Грязный, тускло освещённый переулок на окраине человеческого города. Воздух пропитан запахом гниющих отходов, бензина и чего-то чужеродного и кислого. Снег под ногами – серый, утоптанный в липкую кашу. Клементий шёл, съёжившись, его тревожность выжжена до состояния острого, животного гипербдительности. Он ничего не понимал – ни вывесок, ни обрывков разговоров, доносившихся из распахнутых окон. Он был слепым, глухим и беспомощным в этом бетонном лабиринте.

Именно поэтому он не сразу осознал, что его окружили. Они вышли из-за угла – трое. Молодые, с пустыми, агрессивными глазами. Одежда мешковатая, лица небритые. Они что-то говорили, их слова были грубыми и хлёсткими, как плётка. Клементий замер, его железная решимость на мгновение парализована полным непониманием угрозы. Он не боялся драки. Он боялся неизвестности.

Один из них, самый крупный, толкнул его плечом. Клементий отшатнулся, спотыкаясь о ящик. Раздался грубый смех. Второй тыкнул пальцем в его потрёпанный рюкзак, явно требуя отдать. Клементий инстинктивно прижал его к себе. Щит внутри него трещал, и на поверхность начал выползать монстр.

Но прежде чем он успел отреагировать, третий гопник ударил его. Несильно, пощёчиной, больше для унижения. Голова Клементия дёрнулась в сторону, по губе разлилось тепло крови. И этот знакомый, примитивный язык боли взорвал плотину. Ярость, холодная и слепая, хлынула наружу. Он рванулся вперёд с рыком, забыв о магии, о тактике, о всём на свете, кроме желания разорвать.

И тут из темноты, из-за мусорного контейнера, выскочили две фигуры.

Первым был Яков. Его лицо, обычно неуверенное, было искажено гримасой отчаянной решимости. Он не кричал. Он просто встал между Клементием и самым крупным гопником, и в его руке, дрожащей, но твёрдой, блеснул длинный, грязный обломок арматуры. Его глаза, полые от страха, горели чем-то новым – готовностью к подвигу. Он что-то выкрикнул на грубом языке людей, и его голос сорвался на визг, но в нём была такая первобытная, неистовая угроза, что гопник отпрянул.

Второй была Рита. Она не полезла в драку. Она сделала нечто более эффективное. С диким, пронзительным воплем, больше похожим на сирену, она бросилась к ближайшей стене и начала с невероятной силой бить по металлическому ставню, висящему на петлях. Оглушительный, рвущий барабанные перепонки грохот заполнил переулок. Она кричала что-то на том же языке, но её слова тонули в этом хаосе: «Полиция! Все сюда! Помогите!»

Эффект был мгновенным. Гопники, готовые потягаться с одним странным типом и двумя подростками, запаниковали перед этим адским шумом, привлекающим внимание всего района. Они переглянулись, выругались и, оттолкнув Якова (тот лишь пошатнулся, но устоял, сжимая арматуру), бросились наутек, растворяясь в темноте соседнего прохода.

Шум прекратился так же внезапно, как и начался. В наступившей тишине слышалось только тяжёлое, прерывистое дыхание.

Клементий стоял, опираясь на стену, вытирая кровь с губ. Его взгляд метнулся с Якова на Риту. Невероятное облегчение и дикая радость на миг затмили всё. Они живы. Они здесь. Он нашёл их.

– Риточка… Яков… – хрипло выдохнул он, делая шаг вперёд.

Но Рита отскочила назад, как испуганная лань. Её лицо, секунду назад искажённое страхом, яростью, было бледным, глаза огромными от страха – но не перед гопниками, а перед ним.

– Папа… нет. Не подходи.

Яков опустил арматуру, но не бросил её. Он тяжело дышал, его плечи тряслись от адреналина. Он смотрел на Клементия с немым извинением и болью.

– Вы ранены? – прошептал Клементий, его голос сломан. – Вы… как вы…

– Мы в порядке! – перебила его Рита, её голос дрожал. – Мы… мы должны идти. Сейчас.

Она схватила Якова за руку, потянув его за собой. Но на мгновение задержалась, обернувшись. Её глаза встретились с отцовскими, и в них стояли слёзы.

– Пап… прости. Пожалуйста. Прости нас. Но… не ищи. Не ищи нас больше. Пожалуйста. Нам… нам нужно самим. Мы… мы справимся. Обещаю.

Это не было отречением. Это была мольба. Мольба дать им их собственный, страшный, но их путь.

– Рита, постой! – Клементий попытался шагнуть к ним, но его нога подкосилась – от усталости, от удара, от эмоционального шока.

Яков в последний момент вырвался от Риты, подбежал и сунул Клементию в руку что-то маленькое и тёплое – свёрнутую в комочек, грязную, но целую перчатку Риты. Его жест говорил: «Она жива. Она здесь. Прощай».

Потом они обернулись и побежали. Быстро, не оглядываясь, растворившись в лабиринте переулков так же стремительно, как и появились.

Клементий остался один. В тишине, нарушаемой лишь далёким гулом машин. В его руке была перчатка дочери. На губе – кровь. В груди – ледяная пустота, смешанная с жгучим облегчением. Они живы. Они сильны. Они защитили его. И они просили его уйти.

Он медленно, как старик, опустился на корточки, прижимая перчатку к лицу. Он не плакал. Он просто дышал, пытаясь собрать воедино осколки своего мира, который только что снова разбился, но уже по-новому. Он нашёл их, чтобы потерять снова. Но теперь он знал. Они были здесь. Они боролись. И его отцовское сердце разрывалось между яростью, чтобы силой забрать их обратно, и страшным, новым пониманием: иногда самая трудная форма защиты – это отпустить. Но он не уйдёт. Он не может. Он будет рядом. Тенью в этом чужом, страшном мире. Их тайный щит, даже если они об этом не просят.

***

Тихое утро в их доме было нарушено непривычным оживлением. Альвий, с сияющими глазами, объявил за завтраком:

– Мы с Родионом договорились. Сегодня у нас особенный день. Мы покажем тебе наш мир, Один.

Один оторвался от тарелки, глаза расширились от неожиданности и робкой надежды. Родион, кивнув в подтверждение, добавил сухо, но без обычной строгости:

– Ты должен понимать, в каком месте живешь. Это необходимо для твоей же безопасности.

Их транспорт, невзрачный и ничем не примечательный, вырвался из привычных кварталов и помчался по гладким белым дорогам. Мир за окном оказался поразительным и пугающим. Все было белым. Дома, дороги, деревья в парках, скамейки, фонари – все, кроме самих людей. Цвет жил лишь в них.

– Это наш порядок, – объяснял Альвий, глядя в окно. – Цвет определяет многое: где ты живешь, кем можешь работать, с кем общаться. Основа всего – чистота оттенка.

Он рассказывал истории, голос его то теплел, то становился печальным. Истории о гениях-изобретателях Желтого сектора, о философах и художниках Голубого, о суровых дисциплинированных военных Красного. И всегда, как темный рефрен, возвращался к главному табу:

– Никогда, слышишь, никогда нельзя смешивать цвета, сынок. Не просто краски на палитре. Два разных оттенка, вступивших в… близкий контакт. Это величайшее преступление. Нарушение самой основы мироздания. За это… – он замолчал, и Один понял, что дальше следует «смерть», даже не произнесенное вслух слово повисло в воздухе ледяной угрозой.

Они гуляли в Парке Единства – грандиозном развлекательном комплексе, где аттракционы сверкали белым металлом и пластиком на фоне белой же земли и белых деревьев. Лишь пестрые, как живые букеты, толпы оттенков наполняли его жизнью. Альвий купил ему воздушный шар (белый, естественно) и сладкую вату (тоже белую, на вкус – просто сладкую). Он поправлял ему воротник, гладил по голове, и Один, не привыкший к такой открытой ласке, смущенно отводил глаза, но внутри у него что-то теплело и щемило одновременно.

Потом была речка в Красном секторе. Вода в ней была кристально прозрачной, но, отражая белое дно и берега, казалась призрачной. Оттенки красного – от нежно-розового до глубокого бордового – резвились на пляже. Альвий терпеливо учил Одина плавать, держа его за руку, и все время говорил, говорил – о звездах, о книгах, о музыке, – пытаясь заполнить каждую секунду, чтобы у мальчика не осталось ни мгновения на тяжелые мысли о доме, о чужом мире, о страхе.

Вода в речке Красного сектора была прохладной и на удивление прозрачной, обнажая белое, идеально чистое дно. Один стоял по грудь, сжимаясь от непривычного ощущения, его плечи были напряжены. Альвий, уже по колено в воде рядом, улыбался своей мягкой, ободряющей улыбкой.

«Главное – не бояться воды. Она держит, нужно просто ей довериться, – его голос звучал спокойно, перекрывая смутный гул чужих голосов на берегу. – Давай, ляг на спину. Я тебя поддержу.»

Один нерешительно откинулся назад, и сильные, надежные руки Альвия сразу приняли его вес, легко удерживая на поверхности. Небо над головой было ослепительно белым.

«Вот видишь? Держится. Теперь расслабься. Представь, что ты просто… облачко.»

Один зажмурился, пытаясь побороть инстинктивный страх. Ладони Альвия под его спиной и затылком были непоколебимым якорем. Постепенно, мышцы стали послушнее. Он услышал, как Альвий тихо рассказывает что-то о том, как сам учился плавать в детстве, о смешном случае с водорослями, его ровный голос действовал лучше любого заклинания.

«А теперь попробуй немного поработать ногами. Медленно, просто почувствуй, как отталкиваешься от воды.»

Один попробовал. Сначала неуклюже, брызги летели в стороны. Альвий не ругал, только мягко направлял. «Вот так, уже лучше. Видишь, ты можешь.»

И в какой-то момент, когда страх отступил, сменившись сосредоточенностью, Один на секунду забыл, что его держат. Он плыл, глядя в белесое небо, ощущая прохладу воды и тепло рук, которые были его единственной защитой в этом странном, раскрашенном лишь людьми мире. Альвий, видя это крошечное достижение, просто светился тихой, глубокой радостью. Это был не просто урок плавания. Это был урок доверия. И для обоих он давался непросто, но они справлялись.

Они везде представляли Одина как оранжевого оттенка, редкого, из дальних поселений. Люди смотрели с любопытством, но Альвий своей спокойной, доброжелательной манерой гасил любые вопросы.

Под конец дня, когда солнце (белое, ослепительное) начало клониться к бесцветному горизонту, они купили мороженое. Три стаканчика: белое для Альвия, белое для Родиона и… оранжевое для Одина. Лакомство ярко светилось в его руке, неестественно и вызывающе.

И тогда Родион, до сих пор наблюдавший молча, сделал шаг вперед. Его взгляд был внимательным, анализирующим.

– Ты никогда не пробовал влиться? – спросил он ровным голосом, указывая на мороженое. – Все оттенки умеют растворяться в предмете своего цвета. Это базовый навык. Попробуй. Коснись его.

Один замер. Ложка с оранжевой массой застыла на полпути ко рту. В его глазах вспыхнул чистый, животный ужас. Он не знал, что это значит. Он боялся, что если прикоснется, случится что-то необратимое – он выдаст себя, растворится навсегда, исчезнет.

Альвий молниеносно встал между ними, его обычно мягкое лицо стало решительным.

– Родион, нет, – сказал он тихо, но так, что это прозвучало тверже стали. – Он не любит этого делать. Он стесняется. Если захочет – научится сам, как и все. Не трогай его в этом. Пожалуйста.

Между взрослыми на мгновение повисло напряженное молчание. Родион изучающе смотрел то на испуганного Одина, то на защищающего его Альвия. Наконец, он медленно отступил на шаг, кивнув один раз, коротко и ничего не означающе.

– Как скажешь, – произнес он нейтрально.

Один выдохнул, рука дрогнула. Он так и не прикоснулся к мороженому, этот яркий оранжевый комок так и остался лежать в стаканчике, немым укором и напоминанием о том, что он – чужой. Что даже в этом, казалось бы, идеальном дне, полном новых впечатлений и ласки, таилась бездна незнания и опасности, от которой его щитят лишь хрупкие стены любви и молчаливой договоренности.

На следующий день напряжение в доме висело в воздухе, как запах гари перед пожаром. Повод был ничтожным: Женя снова оставил свою тарелку в раковине, а не в посудомойке. Альвий, вытирая руки, мягко заметил:

«Женя, мы же договорились. Это дело десяти секунд».

«А тебе что, сложно ее туда засунуть? Ты же всё равно всё моешь и перемываешь, перфекционист», – бросил Женя, не отрываясь от экрана планшета. В его голосе звучала не просто лень, а старый, заскорузлый вызов.

Альвий вздохнул. Он не хотел ссоры, но его собственная потребность в порядке и тихом уюте вступала в противоречие с вызывающим равнодушием подростка.

«Речь не о сложности. Речь об уважении к общему пространству и к тому, кто за ним следит».

«О, простите, я забыл, что ты тут главный по этикету», – язвительно протянул Женя, наконец поднимая глаза. Его взгляд был колючим, полным подавленной обиды, которая искала любой выход. – «У тебя на всё есть правило, да? И как правильно дышать, ты тоже скоро объяснишь?»

Прежде чем Альвий успел найти ответ, в дверном проеме, заполнив его собой, возник Родион. Он молча оценил картину: Альвия с полотенцем в руках, напряженного, и Женю, развалившегося на стуле с вызывающим видом.

«В чём суть?» – его голос, низкий и ровный, разрезал воздух, как нож.

«Ни в чём, просто…» – начал Альвий, но Женя перебил.

«Суть в том, что он опять учит меня жить! Из-за какой-то тарелки!»

Родион даже не взглянул на раковину. Его холодный, аналитический взгляд был прикован к сыну.

«Правило дома – порядок. Ты его нарушил. Исправь. Сейчас».

Это был не призыв, а констатация. Женя задергался, его лицо исказила гримаса гнева.

«Да что вы все ко мне придрались?! Он начал!»

«Не имеет значения, кто начал, – голос Родиона стал тише, а значит, опаснее. – Ты знаешь правило. Ты его проигнорировал. Твои эмоции по поводу Альвия – твоя проблема. Дисциплина – общая. Встань. Убери. Больше я не хочу слышать об этом.»

В комнате повисла тяжелая тишина. Авторитет Родиона был абсолютным и неоспоримым. Женя, багровея от унижения и бессильной ярости, поднялся, швырнул планшет на диван, шумно схватил тарелку и затолкал ее в посудомойку. Дверца захлопнулась с таким звуком, будто отлетела навеки.

«Доволен?» – прошипел он, глядя в пол.

«Теперь – да, – отчеканил Родион. – Иди в комнату. Остынь.»

Женя выбежал, и снова знакомый хлопок двери врезался в тишину. Альвий беспомощно развел руками.

«Родион, не нужно было так жёстко…»

«Нужно, – отрезал Родион, наливая себе воды. Его лицо было усталым. – Иначе это будет повторяться каждый день. Хаос начинается с мелочей. А с хаосом я разбираюсь только так.»

Позже, когда в доме установилась ночная тишина, а Женя за своей дверью, казалось, затих, Родион и Альвий остались в гостиной. Свет был приглушен. Родион сидел в кресле, уставившись в темноту за окном, его обычно прямая спина чуть ссутулилась.

«Он ненавидит меня, – вдруг произнес Родион, и это прозвучало не как обвинение, а как констатация тягостного, неизбежного факта. – И эту ненависть он проецирует на тебя. Потому что ты ближе. Потому что ты… мягче.»

Альвий молча подсел рядом, давая ему говорить.

«Я не знаю, как это исправить, – продолжил Родион, и в его голосе впервые зазвучала не просто усталость, а растерянность. – Я могу навести порядок в доме, пресечь бунт, обеспечить безопасность. Но я не могу… приказать его душе не болеть. Не могу приказать ему простить мать, или принять меня, или перестать видеть в тебе соперника.» Он сжал кулаки, костяшки побелели. «Это как сражаться с туманом. Не за что ухватиться.»

«Ты не должен с этим сражаться в одиночку, – тихо сказал Альвий. – И ты не должен быть для него только генералом, издающим приказы. Он твой сын, а не солдат, который допустил сбой.»

«А что я ещё могу ему дать? – в голосе Родиона прорвалась горькая нота. – Я не умею… по-другому. Ласка, разговоры по душам… Это не моя стихия. Моя стихия – это чёткие границы и последствия. И это всё, что я, кажется, умею.»

«Ты даёшь ему куда больше, чем думаешь, – Альвий положил руку ему на плечо. – Ты даёшь стабильность. Ты забрал его из ада. Ты защищаешь его, даже когда он этого не видит. Просто… иногда ему нужно видеть не Родиона-защитника системы, а Родиона-отца. Который тоже может бояться. Который может ошибаться.»

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.