Николай Синюков
Маленькая Политика. Как заставить власть работать на себя

Пролог

Мысль, которая не давала мне покоя, была не о глобальном, а о личном. Она родилась потому, что у меня растет дочь. И я хочу, чтобы она жила в здоровом обществе – в поколении, которое не ноет, а делает. Для меня Маленькая политика – не карьера, а прямой отцовский долг. И этот долг начинается с простой идеи: будущее России строят не только Президент и министры в высоких кабинетах, но и мы с вами, каждый день, делая личный пусть и маленький выбор в пользу порядка и ответственности за свой Дом.

Маленькая политика – это та самая этика личной ответственности, которой, как я считаю, отчаянно не хватает в нашей общественной жизни.

* * *

Я лежал и не мог уснуть. За окном шел мелкий осенний московский дождь, из открытой форточки тянуло прохладой. Жена и дочка давно спали, а я лежал и думал.

Это не было внезапным озарением, а стало итогом накопительного эффекта. Идея книги зрела во мне три года сотнями разрозненных заметок и наблюдений. Но именно в ту ночь она сложилась в единое целое.

Я живу в Москве, в районе Измайлово, на съемной квартире, и я люблю свой район. Это прекрасное место с отзывчивой управой, с которой мы находимся в постоянном диалоге.

Но я вижу и другое. Проблемы, которые меня волнуют, – это не системный развал, а общее бескультурье и равнодушие. Ночные компании под окнами; громкие выхлопы, будящие детей; парни, не способные донести мусор до урны. Главная же проблема – мы сами, те, кто видит это и молчит, ограничиваясь гневным комментарием в районном чате.

Я отказываюсь молчать. Поэтому я действую. В своем районе я занимаюсь молодёжной политикой: я председатель молодежной палаты Измайлово, советник главы управы и член общественного совета. К своим 28 годам я накопил багаж знаний – не академический, а практический, выстраданный на десятках встреч в управе, на сотнях споров во дворах, на тысячах часов построения своего дела с нуля.

Эта позиция – не сиюминутная, она у меня в подкорке. Сколько себя помню, я всегда был таким. Эта инициативность – почти диагноз, и временами она выходила мне боком, но меня всегда успокаивало убеждение, ставшее моим кредо: лучше попробовать и проиграть, чем не пытаться вовсе Пассивность, страх ошибки, страх «высовываться» – вот настоящий проигрыш.

Именно поэтому эта книга родилась не из теоретических кабинетных размышлений, а «на земле». Она – моя попытка, возможно дерзкая и, быть может, пройдет двадцать или тридцать лет, и я буду оборачиваться на эту работу с чувством стеснительного трепета перед юношеским рвением. Но я убежден: у молодого политика это должно быть. И эта дерзость, и это рвение. Страшен тот, который в двадцать восемь лет уже «всё понял» и сел на место. А дерзость дает мне право очертить границы. В силу возраста и компетенций я не буду разбирать глобальные вопросы общества. Мы и так все стали «диванными геополитиками», готовыми часами обсуждать судьбы мира, но не готовыми выйти и сделать замечание шумной компании у своего подъезда.

Я хочу разобрать локальные вопросы, те, с которыми мы сталкиваемся ежедневно. Возможно, именно этот взгляд на микроуровне даст тот фундамент, ту основу, которая позволит развить мысль в последующих, более зрелых трудах.

Эта книга – о том, как я хочу видеть прекрасную будущую Россию: активную, инициативную, берущую на себя ответственность. Эта книга – ваш инструмент. Время начинать.

Глава первая: Об авторе

Я не «москвич в энном поколении». Я тот, кто сознательно выбрал этот город для жизни и сделал себя сам. Моё детство прошло в Алтайском крае, в одном из дворов Барнаула. Это был мир без телефонов, где детей спокойно отпускали гулять до вечера, где все конфликты решались «здесь и сейчас» – не в родительских чатах, а лицом к лицу и где за слова приходилось отвечать. Именно тогда я получил свой самый первый и важный урок.

Я очень хорошо помню этот день. Мне шесть лет. Я гуляю на детской площадке. На голове кепка, которую подарил мне отец и которая мне безумно нравится, потому что это не просто головной убор, а подарок папы. И это моя вещь.

И вот появляются «старшие» – трое ребят лет по десять. Они отбирают у меня эту кепку и начинают играть со мной в «собачку», перекидывая мою кепку друг другу. Для них это – игра, развлечение; они получают удовольствие, наблюдая, как я пытаюсь её поймать. Я один. Их трое. Я пытаюсь их уговорить. Бесполезно. Они смеются. Они наслаждаются моим унижением. Я помню этот момент в деталях. Проходит минута. Я снова прошу. Они продолжают смеяться. И вдруг я чувствую, как по мне проходит волна бессилия, а по щекам катятся слёзы. Слёзы не от боли, а от ярости и унижения. И в этот момент, словно что-то щёлкнуло. Бессилие мгновенно переросло в ярость. И тогда я не думал, я не ждал, я не побежал жаловаться, я набросился на самого длинного и здорового из них и начал просто невпопад, неумело, со всей детской дури бить его. Их смех прекратился в ту секунду, когда я попал длинному в нос. У него пошла кровь, и слезы теперь были уже не у меня.

Кепка, никому из них больше не нужная, упала на пыльную летнюю землю. Я схватил её и побежал. Папин подарок снова был мой. И я сам решил свою проблему. Я не ждал, пока придут взрослые, или кто-то еще и поможет мне. Это был мой первый, неосознанный урок Маленькой политики: не ждать, не жаловаться, а действовать.

От Отца

Я вырос в многодетной семье. Отец – предприниматель, мать – домохозяйка и четверо детей: три сына и младшая – дочка. Я – самый старший и не помню себя без дела: всегда «следил за ними», всегда был за кого-то ответственен. Наверное, поэтому, когда я сам стал отцом, забота о ребёнке для меня не была чем-то новым или страшным. Но главным в моем становлении был не надзор за братьями и сестрой, а философия отца. Это была спартанская, жесткая концепция, которую я понял и оценил, только когда мне стукнуло двадцать. Всю отцовскую концепцию можно описать одной его фразой: «Мои деньги – это мои деньги». На практике это означало: «То, что я, как родитель, должен тебе дать, – кров, еда, одежда, – у тебя будет. Это – моя обязанность. Но если ты хочешь что-то сверх этого – новый телефон, компьютер, скутер – делай сам».

Отец не баловал нас. Заставлял всего добиваться самостоятельно. Вы не представляете, как меня это бесило в детстве! «Пап, купи…! – просил я, а после его отказа возмущался: – Ну как же так?! Я же знаю, что ты можешь купить мне этот телефон! Я знаю, что ты можешь дать мне денег! Почему ты не делаешь этого? А вот Андрею родители покупают!»

Его позиция казалась мне тогда несправедливой, жестокой, неправильной, и только с возрастом я понял: отец не экономил на мне, он – ковал меня. Он вбивал мне в голову свой главный принцип – результат через страдание. Пока ты не выстрадал эту вещь, пока ты не прошел путь к ней, пока ты не заплатил за нее своим временем, пóтом, силами, – ты не будешь её ценить. Ты либо делаешь себя сам, создаёшь и сохраняешь своё, либо неизбежно теряешь то, что досталось тебе легко, случайно и без усилий, потому что не видишь в этом ценности.

Это была прививка от инфантилизма. Прививка от того, что я потом назову «синдромом ждуна».

Когда мне было девять, моя семья переехала в Подмосковье, в Одинцово, и в третий класс я пошёл уже в Немчиновский лицей. Для меня это был дикий стресс – не просто переезд, а смена социального кода. В Барнауле, в своём двадцать втором лицее, в своём дворе, я был неформальным лидером, своим среди своих. А здесь всё оказалось иначе: здесь, в Одинцово, я стал никем. Я был новеньким. Попав в устоявшийся коллектив, где уже были свои, где все роли были распределены, я вынужден был заслуживать свое место.

Это был второй урок: статус, который у тебя был, не переносится на новое место. Ты должен доказывать, кто ты, с нуля.

Я помню, как сначала примкнул к чужому кругу, а потом, очень быстро, начал создавать свой. И не один. Однажды одна одноклассница с чисто девичьей проницательностью, сказала мне: «Блин, ты вроде бы со всеми, в каждой компании свой, но при этом – ты сам по себе». Я понял смысл ее слов только с возрастом, инстинктивно: случайные компании, стихийно сложившийся коллектив в классе – это не то, на что можно опереться. Команду и единомышленников нужно искать и формировать. Целенаправленно.

Я не был прилежным учеником – я был «неудобным». Помню, как уроки обществознания у Татьяны Юрьевны превращались в бесконечные споры. Мы могли пол-урока обсуждать современные политические проблемы, и в итоге тему, запланированную учителем, приходилось переносить на домашнее задание.

Или уроки литературы с Галиной Ивановной, прекрасным педагогом, с которой у нас был «договор»: я не читаю книги по программе – они мне неинтересны – а читаю своё, и работы пишу на свои темы. А она, «так уж и быть», выводит мне «три».

На всю жизнь мне запомнился один урок, на котором я впервые увидел синдром ждуна в действии, взрослый, коллективный, парализующий.

У доски отличница и отвечает она откровенно плохо. Но статус диктует свое – ей задают пару наводящих вопросов и с улыбкой завышают оценку. Следом вызывают другую ученицу. Не отличницу. Ее начинают мучить: гоняют по всем вопросам. Она отвечает. Она старается. И в итоге ей ставят оценку – явно заниженную. Это была объективная, кричащая несправедливость. Я не мог промолчать и взорвался. Прямо на уроке развернулся горячий спор. На эмоциях. Я говорил о двойных стандартах, о том, что так поступать нельзя. Урок был частично сорван: я не мог себя остановить.

А теперь – главное. Знаете, что делал в этот момент класс, мои «единомышленники»? Все молчали, уткнувшись в парты. Ни один человек не сказал ни слова в поддержку. Это было непосредственно на уроке. А вот на перемене, когда было безопасно, почти все подошли ко мне и сказали: «Ты был абсолютно прав. Это было нечестно».

В тот день я понял: поддерживать «на перемене» – это не поддержка, это трусость. Говорить, когда безопасно, – это синдром ждуна во всей его красе: коллективный, парализующий. А делать, даже когда все молчат, – это и есть Маленькая политика.

Но самый главный, самый страшный урок о ждуне я получил не в школе. Я получил его дома.

Мне пятнадцать лет. Мой младший брат приходит домой избитый. Конфликт случился с его «другом» по каратэ – рядовой, в общем-то, случай. Только этот «друг» не просто перегнул палку, он в прямом смысле избил моего брата на футбольном поле. Избил так, что тот даже не дал сдачи. Я – старший брат, тот, кто с шести лет отбивал свою кепку. Что я должен был сделать?

Я не ждал, не звонил родителям, просто пошел разбираться с обидчиком. Я отыскал его в школе, надеясь докопаться до сути. Однако всё лежало на поверхности: никакой правды тут не было. Всё объяснялось просто – он рисовался перед своей подругой. После короткой, но острой словесной перепалки во мне что-то сорвалось: я был готов наброситься и разорвать его. Но тут я остановился. Мне было пятнадцать и это уже не драка за кепку. Я понял, что я не в бойцовском клубе, я – в школе, и, если я его сейчас ударю, крайним буду я. Парень извинялся, бубнил, что был не прав, но мне-то от этого не становилось легче. Мой брат избит! И тут я включаю голову и понимаю, что самым правильным будет не физическая расправа, не эскалация конфликта. Самым правильным будет подключить систему. Задействовать тех, кто должен этим заниматься. Полицию.

Разговор завершился. У меня созрел план, и он был прекрасен: не марать руки, а заставить компетентные органы сделать свою работу. Это – взрослое, правильное, законное решение.

Я возвращаюсь домой и говорю матери: «Всё. Мы идём писать заявление в полицию». И вот здесь я столкнулся со стеной. Моя мать мне отвечает, что пообщалась с родителями этого мальчика, что они извиняются и просят не писать заявление. А дальше следовала фраза, которая меня убила: «Мне стало его жалко» – сказала мама. Я до сих пор помню своё возмущение: «Жалко?! Жалко того, кто избил твоего сына?!» Это был шок. Моя мать, прекрасная, умная, красивая женщина, относящаяся к нам с любовью, заботой, постоянно поддерживающая нас. Но ей не хватало одного – жесткости. Это была позиция «спустить на тормозах», «не раздувать конфликт». Я только потом понял, почему она так поступила. Она встретила взрослую жизнь в девяностые, и для нее, как и для всего ее поколения, травмированного девяностыми, ее позиция была единственно правильной. «Не высовывайся». «Не связывайся». «Будь тише». «Прости, лишь бы не было хуже». А для меня, пятнадцатилетнего, это было предательством. И главное, предательством перед другими. Сделал раз – сошло с рук – сделает ещё. Для меня это был синдром ждуна»

В тот день я понял, синдром ждуна – это не просто лень, это – глубокий, въевшийся страх. Это страх перед агрессором. Это – готовность пожертвовать справедливостью ради мнимого спокойствия. Это отсутствие урока для того, кто не прав и кто виноват. И я понял, что так – не хочу.

В шестнадцать лет я хотел поступать на юриста и двигаться в сторону политики, но все вокруг твердили: «В политике нет шансов», «Ты просто угробишь свою жизнь». В итоге мне выбрали профессию, «безопасную», «понятную». «Пойдешь учиться в строительный вуз».

Тогда внутри семьи назревала ситуация, как у львов в прайде: когда главный лев прогоняет молодого. Либо ты подстраиваешься и ждешь, либо уходишь и строишь свой прайд. Мне дали ту свободу, которую я хотел, и в семнадцать лет я уехал и с тех пор живу полностью самостоятельно.

Я поступил в университет Любляны, в Словении (бывшая Югославия). В то время все только и говорили о прекрасном европейском образовании. Это было дешевле, чем учиться в топовом вузе Москвы, и я воспринимал это как квест.

Я поехал за травой, которая у соседа зеленее и страшно разочаровался, поняв, что меня обманула западная пропаганда. Та красота, о которой нам рассказывали, на самом деле была и у нас в России. Я думал, что встречу в Европе активных и открытых людей, а на деле – большинство из моего окружения были абсолютно безынициативные и вдобавок откровенные, неприкрытые русофобы. Они меня боялись и не хотели принимать. Я понял, что их зеленая трава – это идеальный пластиковый газон. Да, он яркий, ровный, за ним не надо ухаживать… Но он мертвый. Он не пахнет. И на нем ничего никогда не вырастет.

Я инстинктивно выбрал Россию – живую, сложную «землю», на которой можно работать, а не пластиковое покрытие, где от тебя ничего не зависит.

Ко всему этому добавилась учеба: я банально не потянул высшую математику и физику на иностранном языке (это на русском-то сложно). Мне предложили остаться на второй год. Бесплатно (В Европе(!)). Но я отказался и уехал на Родину.

Вернувшись, я поступил в МГСУ на то же самое «строительство», но через год прекратил учёбу и там. Я пришел к отцу и сказал, что не буду строителем. Он посмотрел на меня, восемнадцатилетнего пацана, который ушел из дома, уехал в Европу, потом вернулся, провалил два универа, и произнес фразу, которая и стала моим настоящим дипломом: «Я не знаю, что ты будешь делать. Делай, что хочешь». И я ушёл в свободное плаванье.

Отец отпустил меня, признав мое право на свой путь. Мой бунт закончился. Началась жизнь.

«Делай, что хочешь» – звучит красиво, но на деле это означало – «всё с нуля, с абсолютного». В девятнадцать лет я устроился на первую полноценную работу и стал снимать комнату, а моим соседом был алкоголик. Этот человек каждые полтора месяца стабильно уходил в тяжелейший запой, и спасали его только клиники, а я слушал пьяный бред, таскал его на себе, вызывал врачей. А потом я просто устал этому подыгрывать, устал спасать его и съехал. Но тогда я понял: спасать того, кто не хочет спасаться, – это тот же синдром ждуна, только наоборот. Это – трата своего ресурса на чужую безответственность.

Примерно через год я начал «предпринимать». Пришел к отцу, но не «дай мне денег», а «одолжи мне…». И он дал мне в кредит 150 тысяч рублей, за что ему отдельная благодарность.

Тогда я начал тестировать свой первый бизнес–проект, а именно, школы робототехники для начальных классов.

Вы представляете, что такое двадцатилетний парень, который пытается что-то продать взрослому миру? Я приходил на встречи к директорам школ, в администрации, в управления образования. Я являлся на встречи с официальными лицами в очках с обычными стеклами, без диоптрий, потому что я был слишком молод, а хотел, чтобы меня воспринимали всерьез. Мне не верили, но я отчаянно старался сделать вид, что мне хотя бы двадцать пять.

Я выглядел нелепо, но я – делал. И в итоге у меня получилось. Я развил сеть школ робототехники по Московской области. Это двенадцать филиалов, из которых девять были работающих и три – на стадии открытия. Я проводил бесплатные занятия в воскресной школе при Храме иконы Божией Матери Неупиваемая Чаша. Я выстрадал свой первый успех.

А потом… наступил 2020 год. Пришел ковид, а поскольку все занятия проводились на базе школ, карантин убил предприятие. Всё! Бизнеса, который я строил несколько лет, – не стало. После закрытия я попробовал воссоздать проект, но, честно сказать, я просто перегорел. А тогда я остался без источника хоть какого-либо дохода.

Что делает ждун в такой ситуации? Ноет. Обвиняет власть, ковид, китайцев, судьбу. Что сделал я? Первое – я стал шить маски, которые в тот момент уходили влёт. Это предприятие продлилось три недели. Потом наступила пора, когда я занимался всем подряд, лишь бы честно заработать.

Сейчас меня кормит проект, который я запустил в ту ковидную мясорубку. То есть ему на момент написания книги уже пять лет. Это центр технического обслуживания кассовой техники. Под моей ответственностью более тысячи аппаратов по всей Москве и области. Было ли это «легкой прогулкой»? Нет. У меня было еще около пяти проектов, которые либо с треском провалились, либо еле себя окупили и были закрыты.

Одним словом – я «предпринимаю». «Предпринимаю» в самом широком смысле этого слова – я пробую себя. И только сейчас, к двадцати восьми годам, я закрыл тот гештальт. Помните шестнадцатилетнего пацана, который хотел «на юриста и в политику», которому сказали, что у него нет шансов? Так вот. Я только что получил среднее профессиональное образование по специальности «юрист» и поступил на специалитет по направлению «Экономическая безопасность». Круг замкнулся. Тот шестнадцатилетний пацан не сдался. Он просто двенадцать лет шел к своей цели.

И вот, я лежу в ту ночь и понимаю, что за эти годы я усвоил один железный закон, который вынес еще из своей юности: ты не можешь винить в своих неудачах власть, соседей или конкурентов, ты либо ищешь проблему и решаешь ее, либо сдаешься. Всё! Эта этика личной ответственности и есть то, чего отчаянно не хватает нашей общественной жизни.

Идея этой книги зародилась в сознании шестилетнего мальчишки в одном из дворов Барнаула, когда он отстоял свою кепку – подарок отца. Эта книга наполнялась смыслами, когда этот мальчик в пятнадцать лет единственный из класса высказался против несправедливости. Она формировалась, когда этот мальчик, уже будучи молодым человеком, жил в комнате с соседом-алкоголиком. Она крепла и давала глубину в сотнях споров во дворах и тысячах часов построения своего дела с нуля.

Я – часть того поколения, которое выросло в новой России, видело и хаос, и стабилизацию, поколения, которому больше не на кого кивать. Книга, которая сейчас в ваших руках – о том, как этику личной ответственности, эту Маленькую политику, сделать нормой.

Глава вторая: Синдром ждуна

Симптом первый: Установка на тотальное недоверие

В одном из московских районов морозным утром прорвало теплотрассу. Пар окутал улицу, на асфальте образовалась промоина. Обычная, в сущности, коммунальная авария для многомиллионного города зимой. Неприятно? Безусловно. Досадно? Ещё бы! Работа для аварийной бригады на ближайшие часы – да. Но что произошло в местном районном чате за первые же пять минут? Никто не спросил: «Куда звонить?» или «Как помочь?». Никто не поинтересовался: «Кто в курсе, когда запустят отопление?» Чат взорвался чистой, концентрированной эмоцией. Сообщения понеслись одно за другим: «Всё сгнило! Дожили!» «Полгода воруют – полгода трубы чинят!» «Коррупция! Конец России!» «За что мы платим налоги?! В этой стране никогда ничего не изменится!»

Знакомая картина, не правда ли? Бытовая проблема, которая может случиться в любом мегаполисе мира – от Москвы до Лондона и Нью-Йорка – в нашем коллективном сознании мгновенно, буквально за доли секунды, превращается не просто в неурядицу, а в метафизический приговор. В апокалипсис. В неопровержимый симптом скорого и неминуемого краха всей государственной системы. Прорванная труба перестаёт быть прорванной трубой. В нашей системе координат она становится доказательством того, что «всё плохо», «всё пропало» и «так было, есть и будет».

А теперь представьте, что проходит неделя, и в ленте новостей появляется сообщение о масштабном блэкауте в Техасе. Целый штат парализован, миллионы людей замерзают в темноте без воды. Рушатся системы жизнеобеспечения. Что пишут в комментариях те же люди, что так яростно клеймили «сгнившую систему» у себя во дворе? Реакция диаметрально противоположна: «Техногенная авария. Бывает, с кем не случается», «Сложная инфраструктура, стихия, что поделаешь», «Ничего, это же Америка, они быстро справятся». Ни один человек в здравом уме не напишет: «Коррупция в Техасе! Конец Америке! Всё разворовали, система энергетики прогнила до основания!»

Почему так? Почему идентичное, по сути, событие – масштабный сбой в работе коммунальной инфраструктуры – вызывает две абсолютно разные реакции? Там – это «несчастный случай», «техническая сложность» и «жизненные обстоятельства». А здесь – это «система», «приговор» и «гниль»? Это не просто двойные стандарты. Это симптом. Симптом глубокой, въевшейся в наше мироощущение болезни, которую я и называю синдромом ждуна. Это оптический обман национального масштаба, при котором мы смотрим на одни и те же явления через принципиально разные линзы – гиперкритичную для своей страны и снисходительно-оправдательную для чужой.

Но что стоит за этой искаженной оптикой? Почему наш взгляд так легко затуманивается именно в отношении собственного дома? Чтобы понять это, нужно заглянуть глубже – в тот фундамент, на котором стоит весь синдром ждуна. Этот фундамент – сформированные десятилетиями глубинные психологические установки, которые сегодня управляют нашей реакцией на любую проблему. Первая и, возможно, главная из них – установка на тотальное недоверие. Это не просто бытовая подозрительность, это – глубинный, почти метафизический раскол между гражданином и системой, сформированный десятилетиями. Это ощущение, что любая структура – от управляющей компании до министерства – существует в параллельной реальности, по своим законам, и гражданин для неё не «хозяин» и даже не «клиент», а досадная помеха или ресурс.

Однако надо сказать, что эта установка – не врождённая, она выстрадана. Это наследие эпох, когда от произвола системы нельзя было укрыться, а её ошибки приходилось исправлять своими силами, не надеясь на официальные каналы. Это знание, что «заявление не напишут», «жалобу не примут» или «всё равно ничего не сделают». Этот опыт, передаваемый из поколения в поколение, сформировал коллективный рефлекс: система – это «чужой», и она по умолчанию виновата.

Любая ошибка системы – будь то прорванная труба или длинная очередь в учреждении – воспринимается не как частный сбой, а как символ. Как верхушка айсберга, под которой скрывается монолитное безразличие, воровство и некомпетентность. Это подтверждает картину мира, в которой мы живём. Прорвало трубу? «Я же говорил, что всё гнилое!» Это не анализ, это – ритуал подтверждения своей правоты.

К зарубежным системам у нас нет этого груза исторического недоверия. Мы видим их со стороны, как начищенную витрину. Мы не знаем их внутренних трений, их бюрократических проволочек, их собственных драм. Блэкаут в Техасе для нас – ровно то, чем и является: авария. Авария у соседа, в доме, где мы не живём и чьи семейные скелеты в шкафу не знаем. К их системе мы относимся как равнодушные наблюдатели, а к своей – как травмированные участники.

Установка на тотальное недоверие – это не просто критика, это травма коллективного бессилия, которая заставляет нас видеть в каждой мелкой неудаче доказательство глобального заговора против себя. Это основа, на которой держится весь синдром ждуна. Мы не объективны. Мы – жертвы этого синдрома, который парализует нашу волю и заставляет применять эти уродливые двойные стандарты. Этот синдром – как злой гений – заставляет нас подсознательно искать в своей стране изъяны. Не замечать, а искать. Смаковать их и преувеличивать до космических масштабов.

Симптом второй: Слепое пятно для хорошего.

Синдром ждуна не просто заставляет нас видеть плохое. Он делает нас слепыми к хорошему. По сути, мы сформулировали главный симптом: позитив – это само собой разумеющееся.

Но почему так происходит? Почему достижения становятся невидимыми, а недостатки – гипертрофированно яркими? Это следствие фундаментального психологического закона – закона привыкания. Наш мозг устроен так, что любое стабильное благо, любое постоянное улучшение со временем перестаёт восприниматься как нечто особенное и переходит в разряд «Само собой разумеющегося». То, что было чудом вчера, сегодня считается нормой. И эта психологическая особенность, в целом полезная для адаптации, в случае с синдромом ждуна становится опасной болезнью восприятия.

Вдумайтесь. За последние двадцать лет страна изменилась до неузнаваемости. Мы живем в инфраструктуре, о которой наши родители и мечтать не могли. Цифровые сервисы, высоко оцененные международными премиями; новые дороги, парки, целые кварталы. Уровень бытового комфорта, который еще в 90-е казался бы фантастикой.

Россия – прекрасная, комфортная, современная и абсолютно безопасная страна. Это не лозунг. Это факт, который подтвердит любой иностранец, пожив здесь хотя бы месяц. Но что происходит, когда мы, ее граждане, пользуемся всем этим? Когда ты за пятнадцать минут получаешь горячую пиццу или продукты из магазина, ты говоришь: «Вау, какая невероятная логистика в моей стране»? Нет. Ты злишься, что курьер опоздал на три минуты. Когда твой денежный перевод другу в другой город доходит за одну секунду, ты думаешь: «Какая потрясающая банковская система»? Нет. Ты говоришь: «Так и должно быть». Когда ты гуляешь с ребенком в новом, чистом, освещенном парке, который десять лет назад был заброшенным пустырем, ты думаешь: «Какую гигантскую работу кто-то проделал»? Нет! Ты ищешь глазами одну-единственную переполненную урну, чтобы сфотографировать ее и написать: «Парк сделали, а урны убирать не научились!»

Хорошее, позитивное, созидательное – стало для нас нормой. Оно стало фоном. Оно – «само собой разумеется». Мы его не замечаем. Мы его потребляем как воздух, не благодаря и не ценя. Но любой, малейший сбой, любая ошибка, любая прорванная труба… О! Вот это событие! Это – доказательство. Это – повод для того, чтобы весь наш накопленный, но невысказанный негатив выплеснуть наружу.

Этот перекос в восприятии имеет и социальные последствия. Он искажает нашу коллективную самооценку. Мы перестаём гордиться тем, что имеем, потому что просто не видим этого. Мы не осознаём нашей реальной силы, нашего потенциала, масштаба сделанного. А что не осознаётся как ценность – то не защищается и не приумножается с тем же усердием.

Мы ведем себя как избалованный ребенок в богатой семье. Он не замечает сотен купленных ему игрушек, но он устраивает истерику, если ему не купили сто первую. Этот синдром превратил нас в тех, кто принимает хорошее как должное, а на плохом – строит нашу идентичность.

Войдя в роль «профессиональных обвинителей», мы разучились быть благодарными хозяевами и, пока не излечим это «слепое пятно», будем обречены на вечное недовольство.

Так что же мы имеем в итоге? Два симптома в одном – гипертрофированное внимание к плохому и полное игнорирование хорошего – оказываются сторонами одной медали.

Это не просто привычка жаловаться. Это – целая мировоззренческая ловушка. Ловушка, которая заставляет нас видеть в случайной аварии крах системы, а в масштабных достижениях – нечто само собой разумеющееся. Она закрепляет в нашем сознании картину мира, где мы всегда жертвы, где от нас ничего не зависит, где единственная доступная форма активности – это гневный пост.

Симптом третий: Закономерная поведенческая реакция

Если первые два симптома формируют искаженную картину мира, то третий представляет собой закономерную поведенческую реакцию на это искажение. Это патологическое действие – ритуализированная имитация – в медицине называется «компенсаторный поведенческий акт» – действие, которое не решает проблему, но создает иллюзию контроля над ситуацией.

Речь идет о гневном сообщении в районном чате или посте в социальной сети. Это не спонтанный выплеск эмоций. Это – тщательно выстроенный перформанс, подчиняющийся своим внутренним законам.

Стадии развития симптома:

Обнаружение: вы находите проблему: яма на дороге, сломанная качель, мусор у подъезда.

Документирование: вы делаете не одну, а серию фотографий с разных ракурсов, как криминалист на месте преступления. Важно запечатлеть «масштаб трагедии».

Сочинительство: вы пишете текст. Его формула неизменна: риторический вопрос («Доколе?!»), обобщение («В этом городе невозможно жить!»), личная обида («Мне надоело это терпеть!») и главное – переход от частного к общему («Это доказывает, что вся система гнилая!»)

Публикация и ожидание реакции (валидация). Вы нажимаете «Отправить» и ждете. Но чего? Не решения проблемы. Вы ждете валидации – одобрительных комментариев, лайков, виртуальных похлопываний по плечу от таких же «пострадавших».

В этом и заключается суть симптома. Гневный пост – это не попытка решить проблему, а социально одобряемый способ ее консервации. Реальному действию (позвонить в управляющую компанию, отправить заявку на портал госуслуг, собрать инициативную группу и убрать мусор самим) мы предпочитаем его яркую, эмоциональную, но абсолютно бесплодную суррогатную версию. Почему? Потому что реальное действие требует ответственности, времени и сил. Оно может привести к неудаче. А гневный пост дает мгновенное вознаграждение: он подтверждает нашу картину мира («все плохо»), возводит нас в ранг борца с системой в глазах единомышленников и, самое главное, снимает с нас личную ответственность за происходящее вокруг. Мы «сделали все, что могли» – мы написали пост. Дальше – не наша вина.

Гневный пост выполняет роль психологического обезболивающего. Он снимает внутреннее напряжение, вызванное первыми двумя симптомами, но на их причину не воздействует. Более того, регулярное применение этого обезболивающего приводит к усугублению основного заболевания – синдрома ждуна и закрепляется как устойчивая модель поведения.

Симптом четвёртый: Психология обиженного ребёнка

И тут мы подходим к главному, четвертому симптому. Психология обиженного ребенка. Зачем мы добровольно культивируем это в себе? Почему нам так нравится быть страной обиженных? Ответ прост, хотя и неприятен. Потому что это психологически невероятно удобно и выгодно.

Тот самый синдром ждуна – это и есть психологический механизм, который превращает взрослого, дееспособного человека в капризного, инфантильного, обиженного ребенка. А государство в этой картине мира – не партнер и не аппарат. Оно – Власть-Родитель. Причем не просто «родитель», а «родитель» из детской фантазии:

1. «Родитель» всемогущ.

2. «Родитель» всё должен.

3. «Родитель» отвечает абсолютно за всё (от погоды до моего настроения).

4. «Родитель» по умолчанию виноват (ведь он не сделал мою жизнь идеальной прямо сейчас).

Как только ты принимаешь эту модель, ты получаешь три гигантских психологических бонуса.

Бонус №1: Полное снятие ответственности. Если «родитель» отвечает за всё, то я, «ребенок», не отвечаю ни за что. Я не должен ничего делать. Я не должен выходить на субботник («Это работа «родителя»!). Я не должен звонить в полицию по поводу дрифтеров или ночной компании на машинах с орущей музыкой под моими окнами («А где «родители», когда нужны?!») Я не обязан доносить свой мусор до урны. Зачем? Ведь система все равно сгнила. Что бы я ни сделал, ничего не изменится. Это идеальное алиби для собственного бездействия. Моя хата с краю, я только жалуюсь.

Бонус №2: Мгновенное моральное превосходство. «Обиженный» – всегда прав. Он – жертва. А раз он жертва, значит, автоматически хороший, высоконравственный, страдающий. Власть-Родитель – всегда неправ.

Тот, кто критикует, кто ноет, кто видит только плохое, в своих глазах (и в глазах таких же «обиженных») не нытик, а пророк, «человек, который видит правду». Он не молчит и чувствует себя умнее, тоньше, честнее тех «наивных дурачков», которые смеют замечать хорошее.

Бонус №3: Иллюзия действия. И вот тут симптом наносит свой главный удар. Он парализует волю. Он подменяет его действие – симуляцией. Паралич воли: «Мне хочется поныть». Как этот симптом мешает нам жить лучше? Напрямую. Он поглощает нашу энергию. Что делает человек со здоровой психикой, когда видит во дворе яму? Он тратит пятнадцать минут: фотографирует ее и отправляет жалобу через онлайн-портал. Потому что перед ним задача, он действует.

Что делает, страдающий синдромом ждуна? Он видит не задачу, а повод. Он фотографирует яму с десяти ракурсов, заходит в районный чат и пишет тот самый гневный пост (сообщение): «Доколе?! Мы платим налоги! Всё разворовали! Район катится в пропасть!» Ведь, по сути, результат ему не нужен, не нужно, чтобы яму заделали, нужно поныть. Потому что жалоба подтверждает его картину мира («всё плохо»). Она дает ему «лайки» от таких же как он страдающих синдромом, дает ему чувство морального превосходства («я-то вижу, я не молчу!»). Написание гневного поста в соцсетях или сообщения в чате – это перформанс, спектакль одного актера в жанре «я – страдающий гражданин».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.