Станислав Ленский
Мои нежные кузины

Станислав Ленский

Мои нежные кузины

история первых чувств

Часть 1. Незабываемое лето

Глава 1. Милые хозяйки

Эта удивительная история произошла со мной в юности, в ту последнюю, уютно-сонную эпоху перед бурями, когда Российская империя жила размеренным ритмом поместий и гимназий. Лето 189… года. Я, семнадцатилетний гимназист Алексей Горецкий, был отправлен в Отрадное имение своего дяди, полковника Афанасия Петровича Горецкого, – поправлять здоровье, набираться сил перед выпускным классом и глотнуть «настоящего русского воздуха», как говорил отец, городской чиновник. Путешествие из столицы было целым миром: грохот буфера, запах угля и махорки, бескрайние поля, мелькавшие за окном вагона третьего класса, сонные станции с криками разносчиков: «Кипяток! Сёмга! Пирожки!».

Дяди в имении не было, он находился с полком на летних сборах, но поместье жило своей жизнью – размеренной, патриархальной, пропитанной запахом скошенного сена, цветущей липы и старого паркета. Встретил меня на станции в тарантасе, запряжённом парой сытых битюгов, кучер Никодим, в синей поддёвке и с окладистой бородой. Дорога от станции до усадьбы тряская, пыльная, мимо бескрайних ржаных полей, крестьянских изб с резными наличниками и стай босоногой ребятни.

Дяди, правда, тогда в имении не было, он находился с полком на учениях в полевых лагерях, зато в поместье обитало замечательное семейство полковника – его жена Амалия Николаевна и две её очаровательные дочки старшая Зинаида и младшая Машенька. Зина была старше меня на год, Машенька ровесница. Встречи с этими девицами я опасался более всего. Был я, тогда как свойственно моему юному возрасту застенчив, неловок и смущался по любому поводу. Особенно в присутствии юных особ женского пола, также волновали меня и дамы постарше. В общем женщины меня и влекли, и страшили. Всему виной возраст, когда над верхней губой пробивается пушок младых усиков, а в груди теснятся первые еще не ясные, смутные желания и чувства, от которых учащается сердцебиение и жар приливает к лицу, вызывая на щеках стыдливый румянец.

Лицо моё было бледным от городской жизни и упорных занятий, с чёткими, но мягкими чертами: прямой нос, высокий лоб, на который всегда норовили упасть тёмно-каштановые, непослушные кудри. Над верхней губой лишь намечался золотистый пушок – предмет и гордости, и стыда. Глаза, карие и большие, по мнению матери, были «задумчивыми», а по моему собственному ощущению – лишь растерянно вбирали в себя этот новый незнакомый мир. Одет я был в дорожный костюм – тёмный, слегка поношенный пиджак и брюки, которые уже казались мне узковаты, белая сорочка с накрахмаленным, тесным воротничком.

Подъехали к белому двухэтажному дому с колоннами и зелёной крышей, утопавшему в сирени и жасмине. На широкой террасе, в кружевной тени от вьющихся роз, меня уже ждали. Сердце моё ёкнуло.

Их было трое. И первой, конечно, взгляд приковала Амалия Николаевна. Ей было тридцать шесть, но в ней была та редкая, царственная красота, которую годы не умаляют, а лишь оттачивают. Высокая, с лебединой шеей и безупречной осанкой, она казалась изваянием из тёплого мрамора. Лицо – овальное, с правильными, словно выточенными чертами: высокие скулы, прямой нос с едва заметной горбинкой благородства, тонкие, но выразительные губы цвета спелой вишни. Но главное – глаза. Большие, светло-карие, с золотистыми искорками и таким длинными, тёмными ресницами, что взгляд её казался одновременно глубоким, проницательным и томно-ленивым. Русые волосы, отливающие тёплым мёдом, были убраны в сложную, но изящную причёску у затылка, открывая изящные уши и шею. На ней было лёгкое летнее платье цвета лаванды, с кружевным воротничком и тонким поясом, подчёркивавшим тонкую талию. В её улыбке, в манере чуть склонить голову, в спокойном, влажном взгляде была бездна уверенности и спокойной, почти божественной снисходительности.

Рядом, словно два прекрасных, но ещё не распустившихся бутона, стояли её дочери.

Зинаида, старшая, была высока и стройна, как тополь. Её красота была классической и чуть холодной: идеально ровные черты, гладко зачёсанные тёмно-русые волосы, собранные в тяжёлую косу, и серые, внимательные глаза, в которых светился острый ум и лёгкая насмешка. В её сдержанности чувствовалась материнская выучка.

Машенька, моя ровесница, была её полной противоположностью. Пышные, медного отлива кудри выбивались из-под простой ленты, лицо с живым румянцем на круглых щеках всё играло выражениями. Карие глаза искрились озорством, а когда она улыбалась – а улыбалась она часто – на щеках появлялись прелестные, неглубокие ямочки. В её движениях была милая, птичья резвость.

Желая показать себя галантным, я, поднявшись на террасу, приблизился к Амалии Николаевне. Она протянула руку – узкую, с длинными пальцами, с одним лишь золотым обручальным кольцом. Охваченный внезапным порывом робкого восторга, я не просто склонился к её руке, но и опустился на одно колено, чувствуя, как жар заливает мои щёки.

– Так вот ты какой, Алёша, – прозвучал над головой её голос, низкий, бархатный, с лёгким, едва уловимым акцентом, выдавшим её остзейское происхождение. – Давненько мы тебя не видели. Как ты вырос! Правда, девочки? Какой высокий и стройный. Ну, проходи в дом, приведи себя в порядок.

Мне отвели комнату в мансарде – светлую, с покатым потолком и огромным полукруглым окном, из которого открывался вид на старый, запущенный сад и пруд. Было спартански просто: железная кровать с пуховой периной, дубовый шкаф, комод с мраморной столешницей, умывальник с кувшином и фаянсовым тазом. Но чистота и запах свежего сена, доносившийся из открытого окна, делали её уютной.

За ужином в столовой с тёмным дубовым гарнитуром и портретами предков в золочёных рамах на стенах я, краснея и путаясь в словах, отвечал на расспросы об учебе, увлечениях, о жизни в столице, о родственниках и общих знакомых. Окруженный таким пристальным женским вниманием я смущался и временами отвечал невпопад, чем веселил девочек и вызывал улыбку на лице Амалии Николаевны.

Ах, какая чарующая была эта улыбка! Тридцатишестилетняя дама была чрезвычайно хороша собой. Потом я узнал, что все офицеры полка её мужа, в том числе и женатые были тайно в неё влюблены. И только авторитет полкового командира не позволял им открыто волочится за прекрасной полковничихой. В присутствии такой красавицы потерял бы голову любой бравый вояка, не то, что безусый школяр. Вот я и краснел, и бледнел, отвечая на самые простые вопросы моей обворожительной тётушки.

…А ночью мне приснился сон. Я стоял не в светлой столовой, а в огромном, сумрачном зале, больше похожем на тронный. Сквозь высокие стрельчатые окна лился неясный, мистический свет. И на возвышении, в резном кресле, похожем на трон, восседала она – Амалия Николаевна. Но не в лавандовом платье, а в тяжёлых, парчовых одеждах, отливавших багрянцем и золотом. На её гладко зачёсанных волосах лежала легкая диадема. В руке – не веер, а небольшой, изящный скипетр. Лицо её было прекрасно и совершенно неподвижно, как у иконы. И я… я стоял на коленях на холодном каменном полу, одетый в простую грубую рубаху. Я не был племянником или гостем. Я был холопом. Рабом. И это ощущение не было унизительным – оно было исполненным странного, экстатического покоя и предназначения. Я склонился, коснулся лбом плиты у подножия её трона, чувствуя на затылке тяжесть её властного, одобряющего взгляда. И в этой абсолютной, добровольной покорности была какая-то высшая правда и сладость.

Я проснулся с бьющимся сердцем, в поту. Первые лучи летнего солнца уже золотили пол. Видение было так ярко, так властно, что я не мог от него отмахнуться. Лёжа и глядя в потолок, я стал разбирать его. И чем больше размышлял, тем более находил, что эта грёза не лишена смысла. Разве она не царица в этом имении? Разве её красота, её стать, её самообладание не делают её существом высшего порядка? Разве не должно благоговеть перед таким совершенством? А как ещё выразить это благоговение, как не полным, абсолютным преклонением? Как не поклоном до земли? Как не готовностью быть у её ног? Конечно, только так! Во сне моя душа, освобождённая от условностей, поняла истину, которую дневной разум боялся признать.

И тут же меня охватила жгучая, почти физическая досада. Какой же я был слепой, неуклюжий дурак! Я преклонил лишь одно колено! Жест галантного кавалера из плохого романа. Нет! Перед ней следовало встать на оба. Не просто коснуться губами кончиков пальцев, а склониться ниже, смиренно, благоговейно, коснуться лбом её туфельки, как во сне. Выказать не учтивость, а поклонение. Пусть бы даже Зина и Маша засмеялись, сочли бы сумасшедшим. Их мнение, их девичья весёлость померкли перед ослепительным величием их матери. Только так я и должен был перед ней стоять. Только в положении раба, признающего её неоспоримое превосходство, я находил своё истинное место. И я корил себя за эту упущенную возможность, за малодушие, заставившее меня играть в светские приличия там, где требовалась глубокая, почти религиозная самоотдача.

«Наивный! – мысленно воскликнул бы я тогда, если бы мог заглянуть в будущее. – Ты и не подозреваешь, что твоя юношеская экзальтация и преклонение перед женской красотой уже замечены, уже взвешены. Ты не знаешь, какую роль уготовили тебе в своих играх эти прелестные, безжалостные девицы, чьи планы относительно тебя, простого гимназиста, только-только начали вызревать в их прекрасных, хищных головках».

Глава 2. Таланты и поклонники

Утро в имении начиналось с густого, молочного тумана, стлавшегося над лугами и оврагами, словно дыхание спящей земли. Сама местность была типичной для средней полосы России – неброской, но пленительной в своей умиротворённой широте. Холмистые поля, перелески темнеющего вдали бора, извилистая, неширокая речка, на которой стояла старая мельница. Центром этого мира был усадебный дом, а его душой – старый липовый парк с запутанными аллеями и заросшим прудом, куда я и отправился на рассвете, следуя предписанию эскулапов о «водных процедурах» и собственному юношескому желанию движения.

Пруд был живописен и немного таинствен. Вода, тёмная у камышей и отливающая изумрудом на открытых местах, пахла тиной и кувшинками. Купался я с наслаждением, чувствуя, как смывается дорожная пыль и городская вялость. Забравшись в густые заросли рогоза и камыша у противоположного берега, я замер, наблюдая за выводком утят. И тут – словно эхо из моего вчерашнего сна – послышался серебристый, сдавленный смех. Сердце заколотилось. Оказалось, в двадцати шагах от меня была маленькая, скрытая от главного пляжа заводь, которую хозяйки использовали как свою купальню.

И вот они появились – две наяды, выбежавшие на песчаную отмель, ослепительные в своей наготой. Солнце, только что пробившееся сквозь туман, золотило их тела. Зинаида была подобна античной статуе – длинноногая, с высоко поднятой головой, узкими бёдрами и маленькой, упругой грудью. Её движения были точны и грациозны, даже в этой простой беготне к воде. Машенька же была воплощением мягкой, славянской прелести: более округлые формы, соблазнительный изгиб талии, переходящий в полные, совершенные бёдра, и грудь, уже обещавшую пышность. Её бег был легче, веселее, ямочки на щеках, казалось, не сходили с лица. Они плескались, смеялись, и я, затаив дыхание, испытывал мучительный восторг и стыд подглядывающего. Кто из них прекрасней? Вопрос был неразрешим. Строгое совершенство одной и сладостная нега другой сводили с ума.

Когда они, наконец, вышли, обсохли на солнце и, не спеша, стали одеваться в лёгкие утренние капоты, я боялся пошевельнуться. Ушли они, унося с собой запах мокрых волос и свежести. Я выбрался из укрытия дрожащий. И на песке, у самой воды, увидел отпечаток – чёткий, изящный след босой ноги. Безотчётный порыв, более сильный, чем разум, пригнул меня к земле. Я опустился на колени и, зажмурившись, прикоснулся губами к углублению, оставленному пяткой. Песок был прохладным. Чей след? Зинин, с её аристократической стопой? Или Машин, более короткой и пухлой? Не важно. Обе казались мне божествами, достойными такого немого поклонения.

За завтраком в солнечной стеклянной веранде, где на столах стояли глиняные крынки с парным молоком и вазочки с земляничным вареньем, царила невинная атмосфера. Кузины улыбались, Амалия Николаевна расспрашивала о моём сне. А потом разговор, будто невзначай, свернул к искусству. Зинаида, отломив кусочек свежего калача, объявила:

– Мы с Машей задумали небольшой домашний спектакль. Хотим поставить отрывок. Не из Островского или Грибоедова, это скучно. А из чего-то… пикантного. От одного автора из Австро-Венгрии.

– О, неужто опять твой любимый фон Захер-Мазох? – лениво уронила Амалия Николаевна, поправляя кружевную накидку на плечах.

– Да, мама, он! – глаза Зинаиды загорелись холодным, заинтересованным огоньком. – Леопольд фон Захер-Мазох. Его называют «галицийским Тургеневым», но это не совсем точно. Тургенев пишет о сложных чувствах, а Захер-Мазох… он пишет о истинной природе чувств. О том, что в основе страсти лежит не обладание, а добровольное подчинение. Что высшее наслаждение для возвышенной натуры – не повелевать, а склониться перед тем, кого считаешь совершеннее себя. Чаще – перед женщиной. Его идеи – это свежий ветер, это смело!

Я слушал, поражённый. Имя писателя мне было незнакомо, но слова Зинаиды падали на благодатную почву, взрыхлённую вчерашним сном и утренним поцелуем следа.

– Алексей, вы нам необходимы, – продолжила Зина, обращаясь ко мне. – Нам нужен мужчина на главную роль. Мы собираемся блеснуть перед молодёжью из соседних имений – Муромскими, Берестовыми, Лутовиновыми.

– Я… я никогда не играл, – пробормотал я.

– Пустяки! Главное – понять суть. Вы будете графом Солтыком, чья душа разрывается между двумя женщинами: чистой, как горный ручей, Анной (тут она кивнула на Машеньку, та скромно потупилась) и роковой, властной Эммой. Вам предстоит объяснение с Эммой.

– А кто будет Эммой? – спросил я, уже догадываясь.

– Ну, конечно, я, – с лёгким высокомерием ответила Зинаида. – После завтрака начнём репетировать в садовой беседке. Вы согласны?

Возражать перед её взглядом было невозможно. Я кивнул.

Беседка, увитая диким виноградом, стала моей первой сценой. Машенька, якобы занятая, отсутствовала. Воздух был густ от запаха нагретой хвои и цветущей липы.

– Итак, ситуация, – начала Зинаида, деловито расхаживая по деревянному настилу. – Эмма отвергает графа. Она говорит, что служит высшим, мистическим силам и не может принадлежать простому смертному, пусть и знатному. Ваша задача – убедить её, что ваше поклонение, ваше рабство станет мостом между её миром и вашим. Вы падаете на колени. Вот здесь.

Я опустился. Паркет беседки был тёплым.

– Прекрасно. А теперь кульминация. Граф, охваченный страстью и отчаянием, целует ей ногу. Это жест одновременно мольбы, обожания и полной самоотдачи. – Она сделала паузу, изучая моё лицо. – Алексей, скажите честно, вы когда-нибудь целовали девушке ногу?

– Нет… – выдавил я, чувствуя, как горит всё лицо.

– Жаль. Но научиться можно всему. Искусству поцелуя, как и любому другому, нужно учиться. Чтобы не было фальши, чтобы зритель поверил. Публика должна видеть не актёра, а человека, для которого этот жест – единственно возможное выражение души. Поэтому – репетируем. Целуйте. Мне. То есть Эмме.

Она шагнула вперёд и поставила передо мной на дерево ногу в лёгкой кожаной сандалии. Мой мир сузился до этой точки. Не было ни сада, ни имения, только я на коленях и её нога, от которой исходил тонкий запах кожи и тепла.

– Прямо… сейчас? – глупо переспросил я.

– Конечно, сейчас. Мы же репетируем, – её голос звучал непреклонно. Я наклонился и робко прикоснулся губами к подъёму стопы.

– Нет, нет, – раздалось сверху. – Слишком робко и формально. Это не светский поцелуй руки. Здесь должна быть страсть. Целуйте не подъём, а пальцы. И не закрывайте их головой – зритель должен видеть контакт. Попробуйте снова. Вложите в это чувство.

Я склонился вновь, стараясь побороть дрожь. Губы коснулись верхних фаланг её пальцев через тонкую кожу сандалии. Это было странно, унизительно и невыразимо волнующе.

– Уже лучше, но всё ещё как у гимназиста, заучивающего урок. Граф Солтык жаждет этого. Для него это причастие. Давайте ещё. И постарайтесь захотеть этого.

В третий раз я припал к её ноге дольше, стараясь представить, что это единственная нить, связывающая меня с этим холодным божеством. Губы ощутили тепло кожи, форму пальцев.

– Вот… совсем другое дело, – в голосе Зинаиды послышалось удовлетворение. – Прогресс налицо. Я нарочно начала со сложного, чтобы вы сразу вошли в суть роли. Понимаете, граф хочет быть рабом. Чтобы сыграть это убедительно, вам нужно… почувствовать это желание. На время наших репетиций и подготовки, – она помолчала, давая словам улечься в моём сознании, – я предлагаю вам не просто играть, а вжиться. Стать не актёром, а настоящим поклонником. Моим слугой. Это будет ваш актёрский метод. Подавать мне что-то, когда я попрошу, предугадывать мои мелкие желания. И, чтобы жест не забывался… например, раз в день, находить момент и почтительно поцеловать мне ногу. Без свидетелей, конечно. Как упражнение для мышечной памяти и души. Это поможет стереть грань между игрой и правдой. Вы согласны попробовать?

Её предложение повисло в воздухе. Оно было безумным, неслыханным. Но разве оно не перекликалось с моими собственными ночными думами? Разве я не мечтал о санкции на своё поклонение?

– Я… если вы считаете, что это поможет искусству… я попробую, – тихо сказал я.

– Отлично, – она мягко убрала ногу. – На сегодня достаточно. Идите, осмыслите свою новую роль. Переспите с ней, как говорят в театральной среде. А теперь пойдёмте, нужно переодеться к обеду. Мама не любит, когда нарушаются установленные порядки.

Я поднялся с колен, ощущая лёгкое головокружение. Следом за стройной фигурой Зинаиды, шедшей к дому с видом полководца после удачного манёвра, я брел, чувствуя, как старый, понятный мир рос сийского имения треснул, и я проваливаюсь в новый, странный и душный, где правила диктовали не здравый смысл и приличия, а тёмные, увлекательные идеи далёкого австрийского писателя и воля прекрасной, холодной девы.

Глава 3. Тайны старой мельницы

Послеобеденный покой в Отрадном был густым и сладким, как мед. Солнце стояло в зените, заливая партерный сад ослепительным светом, в котором дрожали мошки. Я вышел на террасу, намереваясь укрыться с книгой в гамаке, но едва переступил порог, как из-за кадки с олеандром выпорхнула Машенька.

– Алексей! Вот и прекрасно, что вы на свободе, – её глаза блестели озорством, а на щеках играл тот самый прелестный румянец. – Не хотите ли совершить маленькую авантюру? Я давно мечтаю сходить к старой водяной мельнице. Говорят, место жутковатое, но живописное. Черти, конечно, водятся, – она таинственно понизила голос, – но с надежным телохранителем мне не страшно. Вы же меня не бросите?

Просьба её была столь непосредственна, а взгляд таким умоляюще-доверчивым, что отказаться было немыслимо. Да и мысль остаться наедине с этой прелестной, живой девицей, без строгого надзора Зинаиды, заставила сердце забиться чаще.

– От чертей, пожалуй, не спасу, но попробовать стоит, – с трудом сохраняя равнодушный тон, согласился я.

– Отлично! Только тише… – она приложила палец к губам, и это движение показалось мне невероятно соблазнительным. – Чтобы Зина не увязалась. Она только и будет читать лекции про архитектурный стиль или готические ужасы. А мне просто хочется приключений!

Прежде чем я успел опомниться, её теплая, узкая ладонь скользнула в мою, и она, смеясь, потащила меня вглубь сада, прочь от дома. Её пальцы, казалось, обжигали мою кожу. Мы прошли через полуразрушенную калитку в дальнем конце парка, за которой начиналась узкая, малохоженая тропинка, убегающая под сенью разлапистых елей к реке. Воздух здесь был прохладнее, пах грибами и влажной землей.

На одном из поворотов Машенька внезапно остановилась.

– Ой, как же в туфлях неудобно! Пыль набивается, – с деланным вздохом заявила она и, придерживаясь за мое плечо, одной, затем другой ногой сбросила легкие летние туфельки. – Вот, теперь свободна! Люблю чувствовать землю босыми ногами. Алёша, будьте ангелом, поднимите их.

Я, покорно нагнувшись, поднял ещё теплые от её ног туфельки. Они были удивительно маленькие и легкие. Я нес их почти благоговейно, а она шла впереди, легко ступая по пыльной тропке, изредка взвизгивая, наступая на острый камешек. Её босые ноги, с высоким подъемом и розоватыми, аккуратными пятками, мелькали из-под подола платья – белые, быстрые, неземные. Я не мог отвести от них взгляд, чувствуя, как кровь приливает к лицу, а в голове стучит одна мысль: я несу её туфли. Я, гимназист Алексей Горецкий, несу обувь прекрасной барышни, как паж или верный оруженосец. И это не казалось унизительным – это было сладко и пикантно до головокружения.

Наконец в просвете деревьев показалась мельница – огромная, двухэтажная, из почерневших от времени бревен, поросшая мхом и хмелем. Она стояла на самом берегу, и под ней с глухим рокотом клокотала вода, падая в темный омут. Место и вправду было гнетуще-таинственным.

– Пойдем внутрь! – не скрывая любопытства, воскликнула Маша и, подобрав полы платья, юркнула в зияющий дверной проем.

Внутри царил полумрак, пронизанный золотыми пыльными лучами, пробивавшимися через щели в стенах. Воздух был насыщен запахом старого дерева, сырости и чего-то затхлого. Сводчатый потолок усиливал звуки.

– У-у-гу-гу! – крикнула Маша, и эхо многократно отразилось от стен, смешавшись с её смехом.

Мы осторожно обошли огромное пустое помещение. Посреди него зиял прямоугольный провал в полу, куда когда-то опускалось мельничное колесо. Над ним все еще висел старый деревянный лоток, и по нему, с монотонным журчанием, струилась из желобов холодная, прозрачная речная вода, падая в черную бездну внизу.

Пол вокруг провала был выложен гладким, отполированным временем камнем. Машенька, постояв на нем секунду, вздрогнула и приподняла одну ногу.

– Ой, какой холодный! Ноги просто леденеют. Алёша, дайте туфли, пожалуйста.

Я подал ей туфельки. Она взяла одну, но, взглянув на свою ногу, замялась. Стопа была покрыта тонким слоем дорожной пыли и прилипшими травинками.

– Фу, какая грязнуля, – с отвращением сказала она, – негоже такую в чистую туфельку совать. Весь шелк изнутри испачкается. Знаете что? Придержите меня, я сполосну ноги под струей.

Я неловко обхватил её за талию, стараясь не думать о тонкости стана под слоем батиста и кружев. Она, смеясь и балансируя, наклонилась к струе, но вода была ледяной, струя – неуловимой, а платье мешало. Через мгновение она уже была вся забрызгана, подол отяжелел от воды, но нога оставалась грязной.

– Ничего не получается! – с досадой воскликнула она, и в её голосе послышались нотки каприза. – Я вся мокрая, а эта пыль не отстает. Алёша, милый, вы не могли бы… помочь? Вам же виднее.

– К-конечно, – пробормотал я, чувствуя, как глохнет от собственного смущения. – Что нужно сделать?

– Видите, самой не справиться. Зайдите на ту сторону провала. Я вот так подберу подол повыше, вытяну ножку, а вы её хорошенько отмоете. Только, ради Бога, быстрее, а то вода просто ледяная!

Мой разум отказывался верить в происходящее. Я, словно во сне, обошел зияющую дыру и встал на противоположный каменный выступ. Машенька, стоя на одной ноге, ловко и, как показалось, без тени стыда, собрала складки мокрого платья выше колена, обнажив стройную, белоснежную икры и вытянула ко мне через провал свою правую ногу. Это было зрелище невыразимой, запретной красоты. Я замер, ошеломленный. В полумраке мельницы её нога казалась светящейся, совершенной.

– Ну же, Алексей, я замерзаю! – её голос вывел меня из ступора.

Я, краснея до корней волос, опустился на одно колено у самой кромки провала. Холодная вода из лотка лилась мне на руку. Я зачерпну её ладонями и, с трепетом, которого не испытывал ни перед одной святыней, коснулся её ступни. Кожа была удивительно нежной и прохладной. Я старательно, с почти религиозным рвением, смывал пыль с её подошвы, пятки, с каждого пальчика. Прикосновения к её коже обжигали мои пальцы сильнее любой воды. Я слышал её прерывистое дыхание и чувствовал, как её нога иногда вздрагивала от холода или, быть может, от чего-то еще.

– Жаль, вытереть нечем… – вздохнула она, когда я закончил.

И тут меня осенило. Без раздумий, движимым порывом галантности, переходящей в безумие, я стянул с себя свою ситцевую косоворотку.

– Вот! Моя рубаха!

Она широко раскрыла глаза, потом рассмеялась – звонко и одобрительно. Я аккуратно, нежно обтер её ногу мягкой тканью, впитывая влагу и ощущая под тканью каждый изгиб. Затем она обула туфельку. Мы повторили весь ритуал со второй ногой. Когда всё было закончено, и она, притопнув, стояла обутая передо мной, я натянул обратно влажную, холодную рубашку, прилипшую к телу. Она пахла теперь речной водой и… едва уловимым, цветочным ароматом её кожи.

– Алексей, – сказала Машенька, подходя совсем близко. Её глаза сияли в полумраке. – Вы поступили как самый настоящий рыцарь из старой баллады. Так самоотверженно… Как же мне вас отблагодарить?

Прежде чем я успел что-то вымолвить, она встала на цыпочки и, обняв за шею, звонко чмокнула меня в самую щеку. Её губы были мягкими и горячими. Мир поплыл у меня перед глазами.

Обратный путь стал для меня блаженным забытьем. Мы шли, взявшись за руки, и она без умолку болтала, а я лишь кивал, всё ещё чувствуя на щеке призрак её поцелуя и влажную прохладу рубахи на груди, напоминавшую о другом, не менее волнующем прикосновении.

– И ни одного чертика не встретили! – радостно заключила она, переступая порог усадьбы.

Чертики, однако, забегали в глазах у Зинаиды, когда за вечерним чаем Машенька, сияя, принялась делиться впечатлениями.

– …и представь, Зиночка, наш Алёша был не просто телохранителем! Когда я замерзла и испачкала ноги, он не только помыл их мне ледяной речной водой, но и вытер… своей собственной рубашкой! До такой степени был галантен! Это было так трогательно и мило…

Зинаида не проронила ни слова, только брови её поползли вверх, а взгляд, брошенный в мою сторону, стал острым, как сталь. Чаепитие после этого продолжалось в ледяной, тягостной атмосфере.

И вот, уже в сумерках, когда я пытался укрыться в своей мансарде, в дверь постучали резко и властно. На пороге стояла Зинаида.

– Пройдемтесь, Алексей. Нам нужно поговорить.

В тени липовой аллеи она повернулась ко мне, и даже в сгущающихся сумерках я видел её сверкающие глаза.

– Мы же, кажется, договорились, что вы работаете над ролью. Что вы служите мне, вживаетесь в образ, а не устраиваете галантные фарсы для моей легкомысленной сестрицы!

– Зина, но… что такого? Я просто помог. Любой бы на моем месте…

– Да? – её голос стал ядовитым. – Любой стал бы на колени, чтобы вымыть ей ноги? Любой снял бы для этого собственную рубаху? Это, Алексей, не помощь. Это уже что-то из области… чрезмерного подобострастия. Почти что раболепия. И направлено оно не в тот адрес!

Мне стало и стыдно, и обидно одновременно.

– Я не видел в этом ничего дурного…

– Не видели? Ну, тогда вам стоит пересмотреть свои взгляды. И свое поведение. Просить прощения вы должны, стоя на коленях. Это будет и по роли полезно, и… справедливо.

Слова повисли в воздухе приказом. В её тоне не было игрового оттенка репетиции, лишь холодная, ревнивая власть. И я, к собственному удивлению, не испытал сопротивления. Тяжесть вины (перед ней, только перед ней!) и странная жажда искупить её, подчинившись, заставили мои ноги согнуться. Я опустился на колени на еще теплую землю аллеи.

– Больше так не делайте, Алексей. Никаких подобных «услуг» без моего ведома и одобрения. Ясно?

– Ясно, Зина. Мне… очень жаль, что огорчил вас.

– Хорошо. На первый раз прощаю, – произнесла она, и в её голосе вновь зазвучали театральные нотки, но теперь смешанные с личным торжеством. – А теперь, для закрепления урока и в качестве тренировки… Целуйте ногу.

И она, уже не как Эмма, а как сама Зинаида Афанасьевна – капризная, властная и невероятно желанная в этот миг, – выставила вперед ногу в тонком шелковом чулке и бархатной туфельке. Не было зрителей, не было сцены. Была лишь густеющая ночь, пение сверчков и её воля, которой я был теперь рад покориться полностью. Я низко склонил голову и, закрыв глаза, прикоснулся губами к её пальцам через шелк, вкладывая в этот жест и покорность, и извинение, и ту странную преданность, что начала во мне пускать корни.

– Да, – тихо, с одобрением произнесла она над моей головой. – Именно так. Очень убедительно. Я думаю, у нас с вами, Алексей, получится нечто замечательное…

И её слова прозвучали не как надежда, а как предсказание, от которого по спине пробежал сладкий и тревожный холодок.

Глава 4. Сцены ревности

О, я был слеп и наивен, полагая, что наша вечерняя сцена с Зинаидой осталась тайной для мира. Но мир, как оказалось, был мал, а уши и глаза у него – зорки. Негодование Машеньки, излившееся на утро, стало для меня громом среди ясного неба.

Едва я открыл глаза, на полу у кровати, словно призрак, белел сложенный вчетверо листок почтовой бумаги с монограммой. Сердце упало. Развернув его дрожащими пальцами, я увидел размашистый, нервный, местами кляксы от пера почерк, в котором бушевала настоящая буря:

«Алексей!

После вчерашнего дня на мельнице у меня осталось чувство… нет, не просто чувство, а уверенность, что между нами возникло нечто большее, чем простая симпатия. Ваше поведение – эта самоотверженная, почти рыцарская галантность – я восприняла как чистый, искренний аванс. Аванс нашей если не любви, то несомненной душевной близости, того понимания, которое рождается между людьми в тишине старых стен под шум падающей воды.

И что же я вижу тем же вечером?! Я, решившая пройти через сад, чтобы еще раз вспомнить нашу прогулку, становлюсь свидетельницей отвратительного зрелища! Вы – на коленях перед моей сестрой! Вы целуете ей ногу с таким видом, будто это единственное счастье, о котором мечтали всю жизнь!

Как можно быть столь двуличным? Как можно одним днем осыпать знаками внимания одну девушку, вызывая в ней надежды, а следующим вечером – пресмыкаться у ног другой? Это не просто легкомыслие, Алексей, это подлость! Меня переполняет не только горечь, но и жгучее, унизительное чувство ревности. Я чувствую себя обманутой, осмеянной в самых сокровенных своих ожиданиях.

Я требую от вас немедленных и ясных объяснений. Кто вы на самом деле? Галантный поклонник или лживый актёр, готовый играть любую роль ради забавы? Вы обязаны определиться.

Если вы не явитесь сегодня в полдень на ту же мельницу и не дадите мне внятного ответа, то знайте: в моем лице вы обретете не просто равнодушную особу, а безжалостного, непримиримого недруга. Я не стану молчать, и вам будет крайне неуютно в нашем доме.

И ещё. Если в вас есть хоть капля осознания вашей вины передо мной, если вам дорого моё расположение, то встретьте меня там, стоя на коленях. Это будет минимальная плата за причиненную мне боль и доказательство вашего раскаяния.

Жду. Не опаздывайте.

Мария.

P.S. Я серьезнее, чем могу показаться. Берегитесь.»

Письмо жгло пальцы. Каждое слово было уколом. И странное дело – сквозь пафос и юношеский максимализм текста я не увидел каприза. Я увидел боль. И эта боль, причиненная мной этой светлой, жизнерадостной девушке, заставила мою собственную душу сжаться от стыда. Она была права. Своей покорностью Зинаиде я, пусть и по «театральной» необходимости, предал тот хрупкий, чудесный миг доверия, что возник, между нами, у воды. Я должен был загладить эту вину. И если искупление лежало через покорность – я готов был принять его. Это чувство было сродни тому, что я испытывал к Амалии Николаевне, но более личным, более жгучим.

Ровно в полдень я был на мельнице. Мрачное здание встретило меня гулом тишины и запахом сырости. Без малейших колебаний, движимый искренним желанием показать свою виновность и покорность, я опустился на колени на тот самый холодный, неровный каменный пол. Острые сколы и щебень больно впивались в коленные чашечки даже через ткань брюк. Мысль присесть на пятки, чтобы облегчить боль, мелькнула и была тут же отброшена с презрением. Нет. Если уж наказание, то настоящее. Если покорность, то без симуляции. «Стой как следует, негодяй», – сурово говорил я сам себе.

Полчаса ожидания на каменном полу стали пыткой для тела и чистилищем для души. Каждая минута заставляла меня все острее переживать свою «измену» Машеньке и все сильнее желать её прощения.

Наконец, в дверном проеме, очерченная солнечным светом, появилась её фигура. Она вошла не резво, как в прошлый раз, а медленно, с достоинством оскорбленной королевы. Увидев меня на коленях, она остановилась.

– Вижу, вы хотя бы осознали форму своей вины, – прозвучал её голос, холодный и чужой.

– Машенька, я виноват перед вами… ужасно виноват, что огорчил вас, – начал я сбивчиво. – Но виноват не в том, что…

– Если вы не виноваты, то почему тогда на коленях? Разве не должно искреннее раскаяние идти изнутри, а не по приказу?

– Оно изнутри! Я на коленях, потому что вы приказали, а я готов выполнить любой ваш приказ. Вы… вы же девушка. А значит, я должен вам подчиняться. Должен.

– Ах, вот как? – в её голосе зазвенела горькая ирония. – Значит, этот прекрасный принцип распространяется и на мою сестру? Вы и ей так же «должны подчиняться»?

– С Зинаидой… это другое. Мы репетируем. Я подчиняюсь ей по роли.

– По роли? – она резко шагнула ко мне. – Значит, вчера вы целовали ей ногу тоже «по роли»?

– Совершенно верно! Клянусь! Это сцена из пьесы. Граф Солтык…

– Не клянитесь! Я вам не верю. Это ложь!

– Ей-богу, нет! Спросите у Зинаиды!

– Чтобы я стала у неё что-то спрашивать о вас?! – вспыхнула она. – Так это всё по сценарию? Это не вы, а ваш граф?

– Ну да! Именно граф поклоняется Эмме.

– А вы бы лично, Алексей Горецкий, стали бы целовать ноги Зинаиде, если бы не эта дурацкая пьеса?

– С чего бы это? – искренне удивился я.

– С того, что она вам нравится! Вы ею пленены, как и все!

– Машенька, – тихо, но очень четко сказал я, глядя ей прямо в глаза, – вы мне нравитесь.

Она замерла.

– Правда?

– Конечно, правда. Разве вы не почувствовали этого здесь, в прошлый раз? Разве я мог бы так… так служить вам, если бы вы были мне безразличны?

Её лицо смягчилось, в глазах мелькнула надежда, но тут же вновь вспыхнула ревность.

– Хорошо. А вы могли бы мне целовать ноги? Уже не по сценарию. Просто потому, что я вам нравлюсь, и потому, что вы виноваты передо мной?

– Я был бы… безмерно счастлив, – выдохнул я, и это была чистейшая правда.

– Тогда вот, – она деловито подошла к старому жернову, лежащему в стороне, и уселась на него, как на трон. Затем, с вызывающей медлительностью, закинула ногу на ногу и, не спуская с меня взгляда, сняла с той ноги, что повисла в воздухе, легкую туфельку. Она упала на камень с тихим стуком. – Целуйте. Немедленно. И пусть в каждом прикосновении будет и ваше раскаяние, и ваше… обожание.

Я подполз на коленях по холодному камню. Передо мной, в полумраке, сияла ее босая ступня – та самая, которую я омывал. Теперь она была чистой и казалась хрупкой, совершенной. Я не просто наклонился. Я припал. Мой первый поцелуй упал на подошву, чуть шершавую от дороги, – это был поцелуй покорности и вины. Второй – нежнее, на свод стопы – поцелуй прощения. Третий – на пятку, с трепетом. Затем я, словно в молитве, начал покрывать мелкими, нежными, бесконечно почтительными поцелуями каждый пальчик, чувствуя под губами их тепло и форму. Я целовал долго, самозабвенно, забыв о времени, о неудобстве, обо всем на свете. В этих прикосновениях было мое полное подчинение, моё искупление и что-то новое, что рождалось во мне с каждой секундой – ослепительное, всепоглощающее чувство. Это была не просто симпатия. В этом акте безоговорочного поклонения, в этом доверии, которое она мне сейчас, гневно и требовательно, оказывала, я окончательно и бесповоротно влюбился в Машеньку. Её каприз был законом, её обида – моей величайшей болью, а её прощение – единственной целью.

Если бы я знал, что в этот самый момент из-за груды полусгнивших бревен за нами наблюдает пара восторженных детских глаз! Сын кухарки Дарьи, десятилетний Васька, специально посланный Зинаидой «последить, куда они пойдут и что делать будут», не пропустил ни одной детали. И едва мы с Машей, уже примиренными (она позволила мне нести ее туфельки и шла босиком, слегка опираясь на мою руку), направились к дому, он стремглав помчался в усадьбу с подробнейшим докладом.

Гроза разразилась сразу после обеда. За столом Зинаида сидела, словно ледяная статуя, не проронив ни слова, лишь её взгляд, скользящий по мне, был острее ножа. Едва Маша, сославшись на головную боль, удалилась в свою комнату, Зинаида резко встала.

– Алексей, за мной. Немедленно.

Она повела меня не в сад, а прямо в свою девичью комнату – место, куда мне, как мужчине, доступ был заказан. Комната была удивительно строгой: мало безделушек, много книг, портрет Бетховена на стене и сильный запах лаванды.

Она захлопнула дверь и повернулась ко мне. На её обычно холодном лице горели яркие пятна гнева.

– Как вы смели?! – прошипела она, едва сдерживаясь от крика. – Я же приказывала вам подчиняться только мне! Это было необходимо для искусства, для погружения в роль! А вы что? Продолжаете пресмыкаться перед этой… этой пустышкой! Вы что, влюбились в неё? Ослепли от её ямочек на щеках?!

– Зинаида, я не понимаю…

– Не притворяйтесь идиотом! – она резко шагнула ко мне. – Про сегодняшний день на мельнице! Мой маленький шпион всё видел. Всё. Вы не просто стояли на коленях. Вы целовали ей ноги. Но не так, как мне – по сценарию, формально! Нет! Вы целовали её ноги, как влюбленный раб! Это возмутительно! Вас следует высечь розгами за такое вероломство!

Мне стало и страшно, и стыдно под этим уничтожающим взглядом.

– Зиночка, простите… Я виноват перед вами. Но Машенька… она мне и вправду нравится…

– А я?! – её крик был полон неподдельной боли и уязвленного самолюбия. – Разве я вам не нравлюсь? Разве я менее красива? Менее достойна поклонения? Я, которая открыла вам высокие идеи, которая руководит вами!

– Вы… вы прекрасны, Зинаида. Вы – как богиня. Строгая, недосягаемая…

– Недосягаемая? – она горько рассмеялась. – Для того, кто ползает на коленях перед моей сестрой? Нет. Теперь вы для меня – предатель. Искупление будет суровым. На колени! На колени, негодный, лживый изменник! Сейчас же!

– Это… это снова по сценарию? – робко спросил я, всё ещё цепляясь за эту соломинку.

– НЕТ! – огрызнулась она. – Это по жизни! На колени передо мной, Зинаидой! И будете целовать мне ноги до тех пор, пока в вашем жалком, ветреном сердце не родится настоящее, а не поддельное чувство ко мне. Пока вы не поймёте, кому на самом деле должны принадлежать!

Она с силой плюхнулась на край своей узкой девичьей кровати, с яростью сбросила изящные бархатные туфельки и, закинув одну ногу на другую, указала на свои босые стопы.

– Начинайте. И не смейте останавливаться, пока я не скажу.

И я припал. Униженный, виноватый, разрывающийся между двумя чувствами, я начал целовать её ноги. Но на сей раз это была не театральная игра. Это было наказание. Искупление. Каждый поцелуй был горек от сознания своей двойной вины – перед Машей за то, что сейчас делаю это, и перед Зинаидой – за то, что сделал это с другой. Я целовал долго, монотонно, покорно. И постепенно, сквозь горечь унижения, стало проступать иное. Я чувствовал под губами изящество её стопы, тонкую кость, запах лаванды и теплой кожи. Я видел её разгоряченное, властное лицо сверху, её полуприкрытые глаза, в которых гнев медленно сменялся странной, задумчивой удовлетворенностью. И в этой полной, абсолютной власти, в этой требовательной, не терпящей соперничества силе была своя страшная, магнитная красота. Она требовала всей души, без остатка. И в какой-то момент, на сотом, может быть, поцелуе, когда губы онемели, а колени горели, я с ужасом и восторгом осознал, что влюбляюсь и в неё. Не вместо Маши, а вместе с ней. В её силу, её волю, её неистовое желание владеть и властвовать. Я стал пленником двух королев, и разорвать эти путы уже не было ни сил, ни желания.

Глава 5. Награда и наказание

Да, я влюбился. Сразу и безвозвратно в двух. Это было безумие, но в этом безумии была своя безупречная, мучительная логика. Я был готов служить им обеим, раствориться в этом служении, как два потока сливаются в одну реку, несущую меня в неведомые края. И у той, и у другой были ножки неземной красоты, но как разные инструменты в оркестре страсти. Зинаида – с узкими, аристократическими подошвами, высоким подъемом и длинными пальцами, ноги-стрелы, точные и холодные, способные лишь милостиво даровать прикосновение. Машенька – с аппетитными, круглыми пятками, пухлой подушечкой стопы и короткими, миловидными пальчиками, ноги-облака, мягкие, теплые, манящие утонуть в их неге. И те, и другие заслуживали миллиона поцелуев, и мое сердце разрывалось, мечтая посвятить им всю жизнь.

Но как существовать в этом двоевластии? Улыбнешься Машеньке – и тут же ощутишь на себе ледяной, ревнивый взгляд Зинаиды, пронизывающий до костей. Поспешишь выполнить поручение старшей – и увидишь, как веселое личико младшей мгновенно омрачается обидой, а в глазах вспыхивает огонек гнева. Я метался, как загнанный зверь между двух костров, и каждый был и сладок, и горяч.

Эти мысли терзали меня и той ночью, когда я, разметавшись на постели в своей мансарде, ворочался и не мог сомкнуть глаз. Лунный свет, проникавший сквозь полукруглое окно, заливал комнату призрачным серебром. И вдруг – тихий, едва различимый звук: не стук, а скорее царапание ногтями по дереву. Сердце замерло. Я приподнялся на локте. Снова: скреб-скреб у самой двери. Бросив взгляд на дверь, я бесшумно сполз с кровати. На мне была лишь легкая пижамная курточка и штаны. Подойдя к двери, я затаил дыхание и медленно, беззвучно повернул ключ, приоткрыв створку на палец.

Из непроглядной, густой темноты коридора в полосу лунного света, падавшую из моей комнаты, проскользнуло, словно призрачное видение, девичье тело в ночной сорочке. Тончайший батист, почти прозрачный в этом свете, обрисовывал каждый изгиб юной фигуры. Это была Машенька. Длинные, распущенные медные кудри волной спадали на плечи.

– Тссс… – её палец, прохладный и мягкий, лег на мои губы. Глаза её блестели в полумраке, как у кошки. – Ни звука. Не разбуди никого. Особенно Зину. Я… я к тебе.

Она просочилась в комнату, и я тут же закрыл дверь, повернув ключ. Сердце колотилось, готовое вырваться из груди.

– Хорошо… – прошептал я.

С того самого дня на мельнице, после моего признания, она перешла со мной на «ты», и это «ты» звучало теперь как высшая степень доверия и интимности.

– Если ты меня любишь, – начала она шепотом, подходя так близко, что я чувствовал тепло её тела и запах сонного, цветочного одеколона, – то должен любить по-настоящему. Во всем. Я придумала, как.

– Как? – едва выдохнул я.

– Вот смотри. Я сейчас лягу на твою постель… – она томно провела рукой по одеялу, – а ты станешь на колени и будешь целовать меня. Всю. Начиная с ног и… куда я скажу. Это будет твоя ночная молитва мне. Согласен?

Голос её был тихим, но в нем звучала неумолимая, капризная власть. Я мог только кивнуть, потеряв дар речи.

Она улыбнулась своей победной, с ямочками улыбкой и, плавным движением, упала на мою постель ничком. Лунный свет ложился на её спину и ноги сквозь тонкую ткань. Затем, не глядя на меня, она лениво, соблазнительно подтянула подол сорочки вверх, обнажив ноги до самых колен. Они были ослепительно белыми в лунном свете.

– Начинай. С пальчиков на ногах. И не торопись, – прозвучал её приказ, уже лишенный шепота, полный уверенности.

Я опустился на колени у изножья кровати, чувствуя, как пол холоден, а внутри все пылает. Первое прикосновение губами к её мизинцу было подобно причастию. Я целовал каждый пальчик медленно, благоговейно, ощущая под губами их совершенную форму, теплоту, легкий солоноватый вкус кожи. Затем перешел к подошвам – целовал свод, пятку, вновь возвращался к пальцам, покрывая их мелкими, нежными поцелуями.

– У меня красивые пятки? – вдруг спросила она, слегка повернув голову на подушке.

– Да… невероятно… самые красивые на свете, – прошептал я, не отрываясь от своего занятия.

– Я тоже так думаю, – с легким самодовольством произнесла она. – Ладно, поднимайся выше.

Я стал целовать её икры, чувствуя под губами упругие, гладкие мышцы. Потом нашел ямочки под коленями – особо нежные, уязвимые места, и задержался там. Затем, с разрешающим кивком Машеньки, двинулся выше, к бедрам. Ткань сорочки была уже собрана в складки у неё на пояснице. Я целовал через тонкий батист, чувствуя жар её тела. И вот я оказался у той самой предательской складочки, за которой начинались пышные, округлые, запретные холмы.

– Ну, что замер? – её голос прозвучал чуть хрипло. – Целуй там. Я разрешаю.

Она сама резко, с какой-то дерзкой откровенностью, задрала сорочку до самой талии, обнажив свои ягодицы во всей их ослепительной наготе. Лунный свет лежал на них, подчеркивая идеальную, соблазнительную форму двух полных, белоснежных полушарий.

– Господи, какое счастье! – пронеслось в моей воспаленной голове. Я припал к ним, теряя рассудок. Мои поцелуи стали страстнее, менее робкими. Я целовал эту нежную, упругую плоть, вдыхая её сонный, интимный аромат, чувствуя, как она слегка вздрагивает под моими губами. Мне хотелось укусить, сжать, но я сдерживался, помня о своем рабском положении. Это продолжалось несколько блаженных, головокружительных минут.

– Довольно, – наконец сказала она, и в её голосе прозвучала легкая усталость и удовлетворение. – На сегодня хватит. Мне пора.

Она легко соскользнула с кровати, поправила сорочку, и уже через мгновение её фигура растворилась в темноте коридора. Я запер дверь и рухнул на то место, где только что лежала она. Простыня хранила тепло её тела и едва уловимый цветочный след. Заснуть после этого было немыслимо. Я лежал, глядя в потолок, и всё тело мое пело от пережитого.

***

Утро принесло расплату. За завтраком Зинаида была холодна и непроницаема, как алмаз. Едва мы встали из-за стола, она бросила мне короткое: «Алексей, за мной. Новая сцена». И повела меня не в сад, а к каретному сараю – темному, прохладному помещению, пахнущему дегтем, кожей и старым сеном. Солнечные лучи пыльными столбами пробивались сквозь щели в дощатых стенах.

– Сегодня мы разберем кульминационную сцену испытания, – начала она, и её голос звенел металлом. – Граф Солтык должен доказать Эмме, что ради неё он готов на всё, даже на страдание и унижение. Возьмите ту лавку и поставьте посередине.

Я молча подчинился, водрузив тяжелую дубовую скамью в центр сарая. По спине пробежал холодок предчувствия.

– Ложитесь. Лицом вниз. Руки вдоль тела.

Я лег. Дерево было холодным и шершавым под щекой. Зинаида отошла к стене, где висели сбруи и вожжи. Я услышал, как она что-то снимает. Потом её шаги вернулись ко мне.

– Для полного погружения в роль, – её голос прозвучал прямо над ухом, – необходимо прочувствовать всё на себе. Поэтому вы будете связаны. Как пленник. Как жертва.

Ощутив прикосновение грубой, толстой веревки к лодыжкам, я не сопротивлялся. Она туго, со знанием дела, привязала мои ноги к ножкам лавки, затем перекинула веревку через спину, прижав к скамье в районе поясницы, и наконец закрепила запястья. Я был обездвижен. Стыд и волнение смешались во мне в клубок.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.