Наталья Романова
За гранью закона. Тайна мертвых близнецов

«Ужас – это когда немеют ноги, останавливается сердце и прерывается дыхание, зато оживают волосы»

Ольга Громыко, «Цветок камалейника»

Медленно и осторожно бредет Соня по аккуратно выметенным дорожкам старого, церковного кладбища, скользя глазами по номерам табличек на могилах. Остановившись на секунду возле одной из них, Соня еще раз глядит на зажатый во вспотевшем от напряжения кулаке измятый листочек, вырванный из обыкновенной тетради в клеточку. Сверившись с листком, Соня оглядывается, кивает самой себе и двигается вправо.

Соне нужно поторапливаться, но ей страшно, страшно аж до икоты. Хоть и боятся тут, на кладбище, совсем нечего. Подумаешь, кладбище. Здесь ведь просто-напросто могилы с давным-давно умершими людьми. Много могил, очень много могил… Соня тряхнула головой и с силой зажмурилась.

– Бояться нужно живых, – громко заявила она и поспешно перекрестившись, прибавила шагу.

Найти нужную могилку следует до полуночи. Успеть до полуночи обязательное условие, иначе ничего не выйдет и придется ждать еще месяц. Так… вот пятый сектор… за ним шестой… Вот он! Седьмой сектор, ряд девять, могила Софьи Георгиевны Юдиной. Жуть, конечно, еще та. А так хорошо, что Соне подсказали, где ее искать. Сама бы она в жизни не нашла эту могилу…могилу со своим именем. А это очень важно, чтобы имя на могиле совпадало с ее именем… Если начистоту, то совпадение, конечно мрачноватое. Но ничего, сейчас Соня сделает что велено и быстро вернется домой, а если вдруг мама хватится, то она все-все ей расскажет. Мама поймет, мама обязательно поймет, ведь этот обряд ради нее, и ради Сони, конечно, тоже, но больше все-таки ради мамы. Маме нужно вернуть Лизу и тогда все станет как раньше.

Где-то громко хрустнула ветка. Тихо заскрипела земля под чьими-то тяжелыми шагами, кто-то неспеша шел по кладбищу. Соня застыла и съежилась. Сильно-сильно забилось в груди сердце, поскакало куда-то в пятки, а волосы на голове встали дыбом. Еле-еле дыша от ужаса, Соня напряженно вслушивалась, стараясь определить, откуда доносятся шаги.

– Бояться нужно живых, бояться нужно живых, бояться нужно живых… – Заикаясь и проглатывая половину букв, тихо зашептала себе под нос Соня скорее для того, чтобы не оставаться в полной тишине со зловещими шагами, – мертвые уже ничем не навредят. Духи – помощники, они не вредят… не вредят…

А шаги раздаются уже совсем близко. И тут Соня облегченно выдохнула. В слабом свете фонаря перед нею оказалась знакомая щуплая фигурка.

– Напугали же вы меня, – почти радостно говорит Соня, облегченно вздыхая.

– Бояться нужно живых, – слышится в словах легкий укор.

– А я ее уже нашла, – радостно сообщает Соня, – вот она. Давайте начинать, а то до полуночи совсем немного уже осталось, вдруг не успеем.

Теперь стало совсем не страшно, даже смешно, что она, Соня, такая трусиха. Подумаешь надгробия, подумаешь кресты! Не такие уж они и зловещие, если приглядеться. Кладбище как кладбище, пусть и большое, пусть и старое, а Соня тут, слава Богу, больше не одна.

Однако подойдя ближе к надгробию своей тезки и взглянув на даты жизни и смерти, Соня снова пугается. Умершей Соне Юдиной в далеком девяносто втором году было столько же, сколько и ей сейчас. Более того, дата рождения жутко совпадала с ее собственной, а годовщина смерти приходилось как раз на сегодняшний день. По спине побежал, кажется, табун мурашек. Испуганная Соня оглянулась, но ласковая улыбка сообщила ей о том, что все в порядке. Тогда Соня торопливо достала из кармана маленькие, блестящие маникюрные ножнички и провела острым лезвием себе по ладошке, сжав кулачок так чтобы капли крови падали на могилу. Вдруг ее руку с зажатыми ножницами сжала теплая, но сильная рука. Мгновение и эта рука взметнулась в вверх, к Сониной шее и она ощутила сильный удар. Тут же разлилась саднящая боль, а потом что-то теплое потекло на грудь. С ужасом Соня поняла, что ей в шею только что воткнули ножницы, при чем ее же собственной рукой. Ухватившись за горло свободной ладонью, Соня попыталась отнять удерживающую ее руку, но вместо этого ножнички только глубже вошли в рану. Теплая жидкость полилась сквозь пальцы потоком. Соня попыталась закричать, но изо рта вместо крика вырвался лишь сдавленный хрип. Последнее что она увидела – это собственное отражение в зеркальной глади. А потом на Соню навалилась тяжелая темнота, уносящая с собой в забытье и страх, и боль.

***

– Товарищ лейтенант, будьте вы так добреньки, спуститесь к нам, тут буянют сильно, а у нас, этих, как их… полномочиев нет на них, – умоляюще пискнула трубка внутреннего телефона. Максим Холмогоров – лейтенант полиции единственного в городе отдела МВД, а по совместительству еще и дежурный по городу в эти сутки, грубо швырнул ни в чем не виноватую трубку на стол.

– И где вас только таких… бесполномочных штампуют, – сквозь зубы процедил он, прямо-таки испепеляя ненавистью несчастную трубку. Та равнодушно молчала, нахально мигая оранжевым окошком дисплея. Вздохнув и устало потерев глаза, Максим Холмогоров с грустью взглянул на дымящуюся чашку с кофе и едва надкусанный бутерброд. Завернув бутерброд обратно в упаковку, Максим поднялся с жесткого офисного стула и поплелся вниз, в дежурную часть, где изнывали из-за отсутствия необходимых «полномочиев» олухи-дежурные, чтоб их всех сто раз подняло и сто один раз ухнуло.

Еще на лестнице Максим услыхал причину, по которой его слезно просили явиться, оторвав от скудной, но такой вожделенной трапезы. По дежурке разливалась отборнейшая витиевато-переливистая брань. Максим даже немножечко восхитился виртуозностью применения непечатной лексики невидимым оратором. Более того, товарищ ни разу не повторился в своих полных искреннего негодования руладах. Но отодвинув в сторону непрошенное восхищение сомнительным талантом, лейтенант Холмогоров навесил на себя крайне недружелюбное выражение лица и шагнул в тускло освещенное помещение дежурной части.

– Эй ты, обормот, – с ходу рявкнул Холмогоров непонятному существу в «обезьяннике», сотрясавшему клетку и изрыгавшему, словно дракон, жаркое пламя – ту самую залихватскую речь из непечатных слов, – а ну быстро заткнулся, чертила, слышишь?! А то сейчас схлопочешь у меня пятнадцать суток за нецензурную брань в органах правопорядка, – рыкнул Максим на субъекта и грохнул для пущей убедительности кулаком по прутьям. – Ну и что у вас тут за зоопарк? – устало обратился он уже к дежурному – лопоухому заспанному мальчишке с виноватым видом.

– Так что-что? – растерянно пожал плечами дежурный, – вот, товарищ лейтенант, буянют граждане, дерутся, опять же. А словами, слышите, какими обзываются? А мне к им залезать не положено, вот я вас и вызвал! – бойко отчеканил мальчишка, с опаской поглядывая на Максима из-за толстого и очень грязного стекла.

– Еще б им не буянить и не драться! – недовольно протянул Максим, – ты же их, олух, в одну камеру определил! Приличных граждан посадил к лицу без определенного места жительства! Быстро давай их растаскивай, умник, е-мое, – распорядился он и снова отошел к клетке, чтоб подстраховать дежурного на случай непредвиденных реакций неспокойных граждан. Когда же то самое лицо без регистрации покинуло клетку и успешно переместилось в соседнюю камеру, к Максиму вдруг обратился один из «приличных» граждан. Заточенный в казематы за потасовку в ресторане «Серебряный колокольчик», он по крайне настойчивой просьбе администратора ресторана был доставлен в отдел для продолжения вечера в более приспособленной для подобных мероприятий обстановке.

– Эй, начальник, – развязно присвистнул дебошир, – товарищ начальник, —нагло улыбнулся он, когда Максим к нему развернулся, – может того, – словно закадычному приятелю, бессовестно подмигнул он, – может, договоримся, а начальник? Ну будь ты человеком! У меня же дочка родилась, мы пяточки обмывали! Ну…ну будь человеком, начальник, отпусти, а?

– Ага, прям разбежался! Нет уж, господа хорошие, тут отдыхайте, раз уж к нам на огонек заглянули, – отмахнулся Максим. – Не охота через час снова вас оформлять.

– Ну ты и козел, начальник, – сплюнул пьяный нахал.

– Э, папаша, ты бы поаккуратнее с выражениями, а то ведь за оскорбление при исполнении и пятнадцать суток можно схлопотать! Вот женушка твоя обрадуется, когда из роддома не домой поедет, а в изолятор – тебя вызволять, – пригрозил Максим смутьяну. Грубиян треснул кулаком по решетке, но послушно уполз в глубь камеры, бурча своим собутыльникам в адрес Максимовой личности что-то нехорошее, но нечленораздельное. Максим уж было собирался вернуться в кабинет к наверняка уже остывшему кофе и недоеденному бутерброду, как на пульте дежурного замигала кнопка внешнего звонка. Через мгновение в отдел впорхнула натуральная Барби – длинноногая платиновая блондинка с ног до головы во всем розовом: розовая шапка, розовая куртка, даже колготы и те розовые спрятанные по розовые же сапоги на гигантском каблуке. Цвет был до того противно-поросячьим, что у Максима немедленно началась изжога.

– Господин полицейский, – истерично взвизгнула Барби, подлетев к Максиму и вцепившись в него розовыми когтями, – господин полицейский, помогите ради бога! Спасите! – визжала блондинка, смешно шлепая слишком уж перекаченными губами. – Моя маленькая детка, мое сокровище ненаглядное, мой цветочек пропала! Слышите, пропала! Моя крошка Элли! Элеонора, мой драгоценный ребеночек! Да помогите же, чего вы стоите столбом! Она же там совсем одна-одинешенька, она замерзнет, погибнет! Мамочки мои, я этого не переживу! – захлебываясь слезами, висла на Максиме розовая Барби.

– Так, гражданка потерпевшая, давайте спокойно. Без истерик, —строго осадил Максим беснующуюся Барби, – пройдемте ко мне в кабинет и составим заявление. Фото при себе у вас имеется?

– Конечно, имеется, – обижено протянула Барби, – у меня их миллион!

В кабинете блондинка без перерыва всхлипывала, размазывая слезами тушь и становясь похожей на гибрид панды и страшной ведьмы из дешевых ужастиков. От глубоких и частых всхлипываний огромный бюст Барби-панды-ведьмы вздымался и колыхался. Прямо-таки гигантские мягкие горы какие-то. Максим поежился и постарался смотреть чуть выше мягких гор.

– Гражданка, прошу вас взять себя в руки и с толком, чувством и расстановкой рассказать, где и когда у вас пропала ваша… – он запнулся, вспоминая имя пропавшей девочки.

– Моя Элеонора, – завывала Барби-ведьма-панда, икая, – найдите ее, умоляю, она не выживет сейчас на улице! Там темно и холодно! Там ее съедят дикие звери!

– Мы в центре города находимся, тут нет диких зверей, – устало пояснил Холмогоров, доставая протокол заявления, – только, пожалуй, шимпанзе и орангутанги, но они уже надежно заперты в «обезьяннике», – попытался пошутить он, но лицо Барби-ведьмы-панды выразило такое махровое непонимание, что Максим на секунду даже устыдился того, что у него в отличие от некоторых все же имеется некое подобие чувства юмора. – И так, гражданка, берем себя в руки и излагаем четко и по существу. Для успешных поисков нужна полная и точная информация: сколько лет вашему ребенку, во что одет был, где последний раз видели. И еще понадобится фото с хорошо просматриваемым лицом для отряда волонтеров.

– Моей детке три годика исполнилось на прошлой неделе, одета в розовую курточку со стразиками, голубыми такими, и в розовые ботиночки, а в последний раз я видела ее возле мерзкого ротвейлера нашего придурочного соседа, – все еще всхлипывая, заявила Барби-ведьма-панда.

– Любопытно, и как это так – ребенок у вас самовольно гуляет с соседской собакой? – Максим осуждающе выгнул брови.

– Да не гуляем мы с этим чудовищем! – взвизгнула блондинка, – этот громила вечно со своим слюнявым монстром на нашу площадку приходит. Элеонора его боится ну просто до усеру. А сегодня это мерзкое чудовище подбежало к Элечке, та испугалась, моя бедная, бедная девочка, и рванула. Я от неожиданности поводок и выпустила, а она как помчалась в сторону мусорок… Я там искала звала ее, даже печенье любимое купила, чтоб она вышла, а ее нет… – блондинка закрыла лицо руками и зарыдала крокодильими слезами. – Этого страшилу нужно посадить! Его и его псину! Наверняка у них обоих бешенство! И гепатит!

– Элеонора – это что… это собака, что ли? – хладнокровно уточнил Максим, внутренне, однако, начиная закипать, как чайник, забытый на плите.

Блондинка яростно затрясла головой, кивая. Максим отложил ручку, убрал протокол заявления и, медленно выдохнув, вкрадчиво обратился к Барби-ведьме-панде:

– Гражданка, мы не занимаемся розыском домашних животных. Это не наш профиль, – очередной медленный выдох и холодное спокойствие дались с трудом. Мысленно Максим принялся считать от миллиона в обратном порядке, чтоб не взорваться и не вышвырнуть эту розовую дебилку за шиворот из кабинета.

– А что мне делать? – оторвала Барби-ведьма-панда ладони от красно-черных глаз, – куда мне идти? Вы же правоохранительный орган! Так и охраняйте наши с Эличкой права от всяких людоедов! – истерично завизжала она.

– Во-первых не правоохранительный орган, а органы, а во-вторых, я, – очень медленно, будто перед ним сидела умственно отсталая особа (что, кстати, было почти правдой) начал Максим, – еще раз, – вдох-выдох, – повторяю. Поиск потерявшихся собак не наш профиль! Что вам делать, я лично не знаю. Ну объявления, что ли, развесьте с фотографией собаки в месте ее исчезновения, а может, и сама прибежит, как проголодается, – вставая из-за стола заявил Максим. Он аккуратно подобрал блондинку под локоть и сопроводил ее к двери, настежь распахивая ту перед посетительницей.

– Вы… – на весь коридор, словно серена взвыла блондинка, – вы…черствый и бездушный человек! – угрожающе встряхнув бюстом взвизгнула Барби- ведьма – панда, – как вас зовут? Немедленно представьтесь мне! Я буду жаловаться вашему директору!

– Лейтенант Холмогоров я, Максим Юрьевич, – устало отозвался Максим, – и у нас не директор, а начальник отдела – подполковник Кристовец Пал Сергеич, часы приема с девяти ноль-ноль до четырнадцати ноль-ноль каждый вторник и четверг. Давайте, гражданочка, на выход, может, ваша Элеонора уже ждет вас у подъезда, пока вы тут у нас… – Максим хотел сказать «болтаетесь», но вовремя сдержался, – в общем, у нас настоящих дел по горло.

Весь путь от Максимова кабинета до выхода из отдела Барби-ведьма-панда то завывала, то изрыгала проклятия на голову Максима и всей его родни до десятого колена включительно, от чего у лейтенанта Холмогорова даже в голове начало звенеть. Захлопнув за блондинкой железную дверь, Максим уж было выдохнул, как вдруг…

– Товарищ лейтенант, – виновато тупя глаза обратился дежурный к Максиму, – у нас вызов. Из церкви, говорят, у них там труп на кладбище. Говорят, свежий, а не из закопанных.

Максим снова тяжело вздохнул. Завтрак откладывался на неопределенный срок.

***

Это утро у Александра с самого начала оказалось препоганым. Обычно Александр уважал утренние часы покоя, наполненные рутиной нехитрых манипуляций. После привычных отжиманий от деревянного выщербленного пола неспешно наливалась чашка ароматного кофе, приготовленного старенькой, но крайне верной кофемашиной «Скарлетт», затем употреблялся нехитрый завтрак из того, что Бог пошлет. Обычно Бог посылал Александру пару вареных яиц и пачку творога, и уж после этого начинался его трудовой день сторожа при приходе Святой Ефросиньи-мученицы.

Однако это утро отличилось от остальных. Сперва оказалось, что закончился кофе, и пришлось заваривать растворимое пойло, носящее гордое название «Индийский натуральный кофейный напиток». Этот «напиток» к Индии имел такое же отношение, как, собственно, и сам Александр. Потом выяснилось, что испортился творог, что в свою очередь не добавило настроению Александра положительных тонов. Заключительной же пакостью стало появление звонаря Матвейки с перекошенным от страха лицом, чуть ли не снесшего хлипкую дверь в сторожку с петель вместе с косяком.

– Александр Евгеньевич! – выпучивая и без того огромные, как у совы глаза, пронзительно завопил звонарь, – Александр Евгеньевич… там… там… на кладбище… – тыкая себе за спину, вдруг залепетал он, – там на кладбище покойник! – наконец выдохнул паренек и замолчал.

Александр тяжело вздохнул. Матвейка, числившийся звонарем при приходе из милости, был тем еще охламоном. Не отличаясь особенной сообразительностью, он, однако, являлся натурой крайне впечатлительной с невероятно тонкой для того индивида душевной организацией. Все и всегда с Матвейкой было не слава Богу. Однажды, к примеру, приняв забытый священником подрясник за привидение, мальчишка целую неделю рассказывал о контакте со сверхъестественной сущностью. Любому, кто оказывался в непосредственной близости от звонаря тот с огромным энтузиазмом излагал свою историю, по ходу повествования, обраставшую все большими деталями и подробностями. Так продолжалось, пока кто-то не нажаловался отцу Михаилу, а тот в свою очередь не провел воспитательную беседу с применением физических методов педагогического воздействия, попросту навешав Матвейке затрещин. Теперь же, видать, Матвейка скорее всего принял какого-то пьянчугу, прости Господи его грешную душу, за покойника. С этим он и примчался будоражить хрупкий покой Александра, по долгу службы ответственного за порядок на вверенной ему территории, к которой, собственно, церковное кладбище и относилось.

– Да будет тебе известно, Матвеюшка, – нарочно ласково отозвался Александр, едва сдерживая снисходительную улыбку, – кладбище – как раз-таки место специально для покойников и предназначенное, – делая глоток мерзкого на вкус напитка, поморщился Александр. – Очевидно, им там положено быть! – спокойно заметил он звонарю, – вот в зоопарке, к примеру, должны быть звери, а на погосте – покойнички…

– Да нет же, Александр Евгеньевич, не в могиле покойник, а на могиле! Свежий и не похороненный! Я на звонницу полез, колокола протереть от голубиного дерьм… то есть фекалия, глядь вниз, а там он – покойник! Лежит на могиле неподвижно, ей-Богу! – тут Матвей размашисто перекрестился, тем самым придавая своим словам значимости.

Александр медленно поставил чашку на стол и внимательно посмотрел на звонаря. Да на могиле скорее всего просто заснувший маргинал, шарившийся по кладбищу в поисках поминальных стопок, а у страха, как говорится, просто глаза велики. Однако в любом случае заявление мальчишки проверить надо.

– Ну раз свежий, говоришь, то пошли искать неучтенного покойника, – со вздохом отозвался Александр и, накинув куртку, вышел из сторожки. Несчастный Матвейка, спотыкаясь, поплелся следом, указывая направление к неучтенному покойнику.

Идти им пришлось в самую вглубь раскидистого кладбища. Уже издалека Александр, понял, что заявление о трупе – не плод буйного воображения звонаря. На могиле и впрямь располагалось тело и что удивительно, женское.

– Вот ведь… Господи прости… – пробормотал Александр, находу доставая из кармана телефон и набирая номер полиции – 102.

Органы правопорядка прибыли довольно быстро и тут же приступили к изучению и места преступления, и объекта преступления. Когда спустя час несчастную жертву упаковали в черный пластиковый мешок и отправили на стол к судмедэксперту, к Александру подошел хмурый страж закона – моложавый худощавый парень с очень серьезным лицом и едва пробивающейся сединой в угольно-черных волосах.

– Лейтенант Холмогоров, – сухо представился он, демонстрируя удостоверение. – Тело вы обнаружили? – сдвинув брови к переносице, коротко спросил лейтенант, доставая из кармана потертой куртенки такой же потертый блокнот.

– Смолянинов Александр Евгеньевич, служба охраны объектов культурного наследия, – в свою очередь представился Александр и тоже показал удостоверение. – Нет, тело, к его большому сожалению, обнаружил звонарь Матвейка, – ответил Александр, – то есть Матвей Михайлович Тесаков, две тысячи шестого года рождения, состоит при приходе в должности звонаря, – пояснил Александр, кивая в сторону трясущегося, словно осенний лист на ветру, Матвейки. Лейтенант Холмогоров тут же сделал пометку в блокноте.

– Ясно. Что делал звонарь Матвейка, то есть Тесаков Матвей Михайлович посреди кладбища в такое ранее время? – задал новый вопрос Холмогоров, пристально посмотрев Александру за спину, где собственной персоной обитался тот самый болезный звонарь.

– Его тут и не было. Посреди кладбища то есть, – отозвался Александр, – он увидал тело с колокольни, когда полез чистить колокола от птичьего помета, как делает это ежедневно, в одно и то же время, – вкрадчиво отрапортовал Александр, понимая, к чему клонит хмурый лейтенант Холмогоров.

– Ясно, – кивнул лейтенант, делая новую пометку в блокноте, – а вы значит при приходе в должности сторожа? – последовал новый вопрос.

– Очевидно, так и есть, – спокойно ответил Александр, поглаживая бороду. – Матвей увидал тело, прибежал ко мне. Мы вместе отправились проверить. Оказалось – труп. Я вас вызвал. Все, – спокойно добавил Александр, глядя прямо в глаза лейтенанту.

Холмогоров на несколько секунд удержал взгляд Александра, затем, кивнув, сделал новую пометку в блокноте.

– Вам известна личность погибшей? – перевел свой интерес на жертву лейтенант.

– Да, – кивнул Александр. – Дочь одной из прихожанок. Пронина Софья, шестнадцать лет. Ее тут хорошо знают. Она частенько бывает в храме, мать сопровождает на службы, а после служб всегда остается, помогает в храме.

– Контакты матери у кого-нибудь имеются?

Александр пожал плечами.

– У отца Михаила полюбопытствуйте.

– Ясно, – кивнул Холмогоров, – благодарю и до встречи, – коротко добавил лейтенант и двинулся в сторону храма, очевидно, к отцу Михаилу за контактом матери погибшей девочки.

– До встречи. Только будет ли эта встреча приятной? – Александр невесело хмыкнул вслед представителю правопорядка и, захватив Матвейку, пребывавшего практически в полуобморочном состоянии зашагал к своей сторожке.

А у сторожки его уже поджидала целая делегация. Три служительницы при церковной лавке прямо коршунами, набросились на Александра требуя от него информации. Александр же с трудом протиснувшись между любопытными дамами, только отмахнулся.

– Ужас-то какой! Говорят, девственницу в жертву Дьяволу принесли! А органы на елках развесили! Это же что творится! Нехристи святое место оскверняют! – услыхал он за спиной.

– От пустословия, Нина Александровна, как известно, язык сохнет и ум чахнет! – обернувшись, сурово заметил Александр. – Полиция разберется. А нам остается только помолиться за упокой души несчастной девушки, – добавил он и скрылся внутри дома.

***

Максим покойников не жаловал. Нет, конечно же, те славные времена, когда морг вызывал у него чувство гадливости, остались далеко в прошлом. Кажется, еще курсе на первом полицейской академии Максим Холмогоров выработал стойкость по отношению к мертвым телам любой конфигурации. За время доблестной службы в правоохранительных органах ему повстречалось немало покойников, как говорится, на любой вкус и цвет. Были и с разрубленными надвое черепами после философских споров, обильно сдобренных горячительными напитками. И удавленные в припадке ревности мнительными супругами. И отравленные дорогими «родственничками» в следствие остро стоящего квартирного вопроса. В общем, всяких было на веку Максима покойников, и уж точно он не испытывал дискомфорта ни от их вида, ни от запаха. А не любил Максим покойников из-за их вполне себе живой и порой чересчур уж активной родни, зачастую привносящей в расследование больше сумятицы, чем пользы. Реакция людей на сообщение о гибели члена семьи всегда была непредсказуемой. Кто-то искренне завывал в голос, кто-то, наоборот, тихонько утирал скупые, но не менее горькие слезы, а кто-то и вовсе умудрялся в шоковом состоянии впасть в буйство. Но после осознания трагедии неизменно происходило одно и то же. К кабинету Максима начиналось настоящее паломничество с одинаковым набором вопросов: а вы их уже нашли? А вы их уже поймали? А когда найдете? А когда поймаете? На однотипные вопросы Максиму приходилось давать однотипные ответы. А ведь мало кто задумывается, что не так уж это и легко – найти, а потом еще и поймать душегуба. Да и вообще, найти и поймать – это полдела, надо еще исхитриться и, ухватив супостата за причинное место, заволочь его в суд. И нужно же еще так заволочь, чтоб злодейская морда потом оттуда не свинтила под ручку да вприпрыжку с адвокатом-прохиндеем. Более того, надо же еще и доказать, что нашли и поймали кого нужно, а то не дай бог в суровых застенках каземата окажется невиновный. Ага, как же, по тюрьмам ведь все невиновные да кристально честные граждане сидят, оклеветанные напрочь прогнившей системой правосудия. В общем, мороки с покойниками всегда хватало с лихвой. А если покойником оказывался еще и совсем юный гражданин, проще говоря, ребенок, то становилось совсем грустно. Мало того что Максима душило щемящее чувство жалости к погибшему, так еще и убитые горем родители в состоянии аффекта чего только не стремились наворотить.

Очень хорошо помнил Максим дело об исчезновении девятилетней девочки Ирочки Васиной, то есть Васиной Ирины Геннадьевны, две тысячи десятого года рождения. Шесть лет прошло, а он до сих пор помнит все детали этого дела до мельчайших подробностей. Помнит он вплоть до расцветки платья, бывшего на ней в день исчезновения – синее в белый горошек с голубым кружавчиком по подолу и на рукавах-фонариках… Тогда Максим изначально открывал дело об исчезновении девочки, потом же оно было переквалифицировано в дело об убийстве и изнасиловании. Увы, но именно в такой последовательности. Это установил патологоанатом, вездесущий и дотошный дядька, чтоб его такого дотошного раз сто подняло и сто один ухнуло. На душегуба Максим вышел довольно быстро. Им оказался сосед ребенка по даче. Добродушного профессора юридического факультета никто, кроме Максима, и заподозрить не мог. В день исчезновения Ирочка вроде бы заходила к старику покормить кроликов, и никто вроде бы не видел, как она выходила. В доме у профессора была найдена Ирочкина кукла, но доказать, что ребенок погиб именно там, так и не смогли – никаких следов не обнаружили, хоть и разобрали дом почти на щепки. Чисто там было, как в операционной. Против соседа не было прямых доказательств, только косвенные, а признания Максим не добился, слишком уж тертым калачом оказался этот профессоришка. На допросах он, сволочь, лишь мягко улыбался и твердил одно и то же: да, была, потом ушла, больше ее не видел. Только после этого визита больше живой голубоглазую и пухлощекую Ирочку никто уже не увидел. И ведь Максим знал, прямо-таки селезенкой ощущал, что преступник сидит перед ним. Но ощущения-то к делу не пришьешь, и оно развалилось, так и не дойдя до суда. Осталась гулять на свободе педофильская сволочь.

А потом Максим шил уже другое дело. Тоже убийство, но уже отцу несчастной Ирочки. Тот не смирился с безнаказанностью убийцы единственной дочери и порубил ублюдка на мелкие кусочки, а потом явился с повинной. Вот ему-то как раз влепили по полной – восемь лет строгача за преднамеренное убийство с отягчающими. Ох и разочаровался же тогда Максим в системе правосудия! Так разочаровался, что даже пришлось ему с горя уйти в полноценный взрослый запой. Уйти-то Максим ушел, а вот выйти оттуда оказалось не так уж и просто. По неопытности да с непривычки чуть было не остался Максим в запое навсегда. Но вовремя спохватился. Кота завел, точнее, тот сам завелся у Максима, наглым образом прибившись к нему по пути из магазина. В любом случае тогда именно он, этот суповой набор, обтянутый плешивой шерсткой, спас Максима от саморазрушения и полнейшей деградации. Из запоя-то Максим с горем пополам вышел, однако веру в систему правопорядка утратил безвозвратно.

Слава богу, что такие дела, как Ирочкино, Максиму уже давненько не попадались. Он уж и расслабиться успел, а тут на тебе – получите-распишитесь. Но ничего не поделаешь, нравится не нравится, а ковыряться в этой мутной смерти придется. То, что дело мутное, Максиму стало ясно, как только он прибыл на кладбище, хотя бы потому что на кладбищах банальные происшествия не случаются. Еще и труп оказался молодым, погибшей оказалась шестнадцатилетняя девушка. К тому же ранение странное – ножницами в шею, а ножницы зажаты в руке погибшей, будто она сама себя ими пырнула. И, конечно же, ни тебе свидетелей, ни очевидцев. Да и откуда бы им взяться, ночью-то, да на погосте? Там кроме сторожа и нет никого. Хотя вот со сторожем Максим как раз-таки побеседовал бы еще раз. Как там его? Максим пролистал блокнот. Вот он, Смолянинов Александр Евгеньевич, одна тысяча восьмидесятого года рождения. Ох чует Максимова вездесущая селезенка, что сторож этот тот еще персонаж. Вспомнив вид этого самого сторожа, Максим скептически хмыкнул. Не то чтобы ему часто встречались кладбищенские сторожа, но этот был каким-то уж больно колоритным и неправильным, что ли. Не знай Максим, кто перед ним, сам бы никогда не признал в гражданине Смолянинове охранника покоя упокоенных. Высокий по мнению Максима, даже слишком, широкоплечий, спортивный. Опять же, с аккуратно уложенными светлыми волосами и аккуратной рыжеватой бородой, в ухе небольшой гвоздик с прозрачным, блескучим камушком. Сторож выглядел моложе своих сорока пяти годков, и, что удивительно, без признаков алкоголизма на лице. По представлению самого Максима, кладбищенские сторожа должны быть пропитыми субъектами с минимальным количеством зубов и совести. Этот же скорее походил на витязя былинного, чем на маргинала. Вот любопытно, и что же привело здорового и еще не старого мужика в такую-то профессию? Уж не тайная ли любовь к упокойникам? Навести бы, конечно, справки об этом Смолянинове Александре Евгеньевиче, но это еще успеется. Сейчас надо взглянуть, что там накопал на месте происшествия Алексеич – несравненный судебный эксперт их единственного отдела, трудившийся скорее по призванию души, чем за зарплату.

Открыв пластиковую желтую папочку, Максим со вздохом опустил глаза, углубляясь в отчет, любовно составленный для него Алексеичем: расположение тела в положении сидя с опорой на гранитное надгробие… колотая рана горла, (орудие – ножницы, маникюрные) …следы крови на ладонях и предплечьях (пыталась остановить кровотечение?) …во рту трупа обнаружена серебреная чеканная икона с изображением(?), изображение визуализируется, однако идентифицировать не удалось. На ладонях и коленях имеются ссадины (свежие, следы падения, предсмертные), на теле многочисленные гематомы, однако повреждения не предсмертные (получены 3—4 дня назад), следов насилия не обнаружено… предварительное заключение – самоубийство(?)….

В папке также имелись и фотографии места происшествия. Максим отодвинул папку и разложил перед собой снимки. На первой фотографии труп был снят крупным планом и выглядел, мягко говоря, странно. Девушка, Пронина Софья Андреевна, как опознал ее все тот же сторож, буквально сидела на могиле, головой и плечом опершись на мраморную плиту надгробия, ноги поджаты, руки сложены на коленях. Спокойная, расслабленная поза. Если б не торчащие из шеи ножницы, конечно. На втором снимке тоже крупным планом запечатлено само надгробие, у которого и обнаружился труп. И вот это в свою очередь было еще более странно. Могила принадлежала Юдиной Софье Георгиевне, захороненной в тысяча девятьсот девяносто втором году. Что еще более интересно – на момент смерти покойнице из девяносто второго было шестнадцать лет, как, собственно, и покойнице Прониной Софье Андреевне, обнаруженной сегодняшним утром, более того даты смерти у обеих тоже оказались одинаковыми. Может, конечно, совпадение, но Максиму в такие совпадение что-то слабо верилось.

Над фотографиями с места происшествия Максим повздыхал еще с полчаса и, не найдя больше ничего интересного вернул их обратно в папку. Надо ждать отчета по вскрытию, тогда, возможно, что-то станет понятнее. Максим почесал подбородок, поросший жесткой неопрятной щетиной, раскрыл блокнот и задумчиво написал: «икона во рту(?), следы вокруг могилы – только погибшей(?), могила(?)». Перечитал еще раз, барабаня по листку карандашом и снова склонился над блокнотом. Итак, в наличие имеется труп девушки, обнаруженный на церковном кладбище – это раз. Следы вокруг места происшествия принадлежат самой погибшей – это два. Вечером накрапывал небольшой дождик и будь на кладбище кто-нибудь помимо покойной в размякшей кладбищенской земле в обязательном порядке остались бы отпечатки обуви – это три. Предполагаемая версия гибели – суицид – это четыре. Но суицид-то под вопросом (причем весьма жирным вопросом дотошного Алексеича) – это пять. Смерть наступила от колотой раны, прямое попадание маникюрными ножницами в сонную артерию – это шесть (очень странно). Во рту трупа обнаружен инородный предмет – икона – это семь. Максим пробежался взглядом по пунктам еще раз и задумчиво почесал затылок кончиком карандаша, затем провел черту и написал – имя, а также дата рождения и смерти на надгробии совпадает с именем, датой рождения и уже смерти погибшей. Рядом Максим приписал знак вопроса, не менее жирный чем у Алексеича. В голове промелькнула мрачная мысль: уж не ритуальное ли это убийство, боже упаси? Вот только сатанистов Максиму тут и не хватает для полного счастья. Откинувшись в кресле, он еще раз внимательно перечитал собственные заметки. В любом случае, надо снова наведаться на кладбище. Но сейчас следует пообщаться с родственниками погибшей девушки и разузнать как можно больше про ее житье-бытье. Может быть, в истории жизни покойницы отыщется что-нибудь полезное.

Сперва необходимо пообщаться с матерью девушки. Дозвониться до нее не удалось, поэтому придется максиму ехать по адресу лично. Сунув папку в ящик стола, он схватил со стула куртку и покинул кабинет.

***

Соню Пронину Александр узнал сразу. Бледненькая, болезненно щупленькая девушка со впалыми щеками, бескровными губами и вечно затравленным взглядом больших серых глаз. В храме она торчала почти безвылазно, находясь неотлучно при собственной чокнутой мамашке. Та, вконец помешавшаяся после ухода мужа, простаивала на коленях часами, отмаливая известные лишь ей одной невесть какие грехи. То ли собственные, то ли уже нажитые несчастной Соней. Частенько, когда матери казалось, что девушка недостаточно усердно молится или недостаточно низко отвешивает поклоны святым иконам, она жестоко таскала Соню за жиденькие косички, торчащие из-под застиранного практически добела черного платка. Именно в такие моменты на бесцветном лице Сони вспыхивали и сверкали ее большие серые глаза. Становясь блестящими и живыми, они до краев наполняясь, нет, не ненавистью к жестокой матери, а отчаянной надеждой. О, как же хорошо Александр знал этот взгляд. Такой взгляд был у человека, у которого кроме безумной надежды ничего больше и не осталось. Именно с таким взглядом кидаются с головою в омут и с отчаянья обращаются ко всяким магам-проходимцам да колдунам-шарлатанам. Наверно и бедная Соня, от полной безысходности связалась-таки с чем-то подобным, что в конечном счете и оборвало ее жизнь на той могиле.

Битый час Александр изучал фотографии с места трагедии, сделанные им же на всякий случай еще до приезда правоохранителей. Конечно же, делом уже занялись компетентные органы, да и лейтенант Холмогоров, прибывший по вызову, выглядел вполне прытким товарищем. Однако, Александр, он и сам себе не мог объяснить почему, все никак не мог выбросить Соню Пронину, точнее ее труп из головы. Может, потому что от души жалел эту девушку, а может, потому что подсознание царапало какое-то странное ощущение, будто что-то забыл и никак не можешь вспомнить что. Раз за разом Александр прокручивал в голове обстоятельства обнаружения трупа девушки. В связи с чем, радовало то, что, повинуясь стихийному порыву он все-таки нащелкал фотографий с места происшествия на собственный телефон. Теперь же снова и снова пролистывая эти снимки. Со стороны казалось все предельно ясно – несчастный ребенок, не выдержала давления деспотичной фанатички-матери и свела счеты с жизнью. Но было тут что-то не так. Определенно, что-то было не так.

Сейчас Александр методично исследовал снимок надгробия, сделанный уже после того, как девушку, упаковали в черный мешок и увезли. Двумя пальцами он увеличил фотографию и, чуть ли не по миллиметру пристально изучал ее, как вдруг его покой совершенно бесцеремонным образом потревожили.

Как всегда, без стука в Александрову берлогу влетела послушница Аленка. Уж она-то была полной противоположностью несчастной Соне. Бойкая, пухленькая Аленка очутилась в храме совершенно случайно. Внезапно оставшись круглой сиротой в достаточно нежном возрасте, она пришла в церковь с группой таких же сирот и неожиданно даже для самой себя решила тут остаться. Правда не смотря на свои религиозные взгляды, Аленка являлась девицей крайне прогрессивной и обладала очень полезными навыками, даже скорее талантами. Абсолютно любая техника в шустрых Аленкиных руках становилась послушной и податливой, будто ласковый котенок. А уж сдюжить со зловредным Александровым ноутбуком, в который наверняка сам Сатана запчасти подбирал, и вовсе могла только она. А еще Аленка на добровольных началах вела бухгалтерию и страничку в небезызвестной социальной сети, прославляя на все лады их скромный храм. В общем, была Аленка просто незаменимой трудовой единицей, за что ей конечно, же прощались все ее безобидные выходки. К примеру, незаменимая трудовая единица, любила сладости до потери сознания и частенько вторгалась в личное пространство Александра, сметая, прямо как пылесос все хоть сколько-нибудь содержащее в себе сахар.

– Алена Ивановна, постучаться-то опять запамятовали, – ласково улыбнулся Александр ворвавшемуся вихрю и выдвинул тарелку с заранее приготовленными шоколадными пряниками на середину стола.

– Да ладно вам, – отмахнулась Аленка вместо приветствия и направилась прямиком к пряникам. Ухватив один, она, с секунду поразмыслила, вздохнула и взяла еще один, после чего уверенно двинулась к небольшому старенькому холодильнику, выудила из его недр бутыль с молоком и от души плеснула в здоровенную кружку с надписью «Александр всегда прав». Закинув в рот пряник целиком, Аленка запила все это дело молоком и продолжая жевать, обернулась к Александру.

– Слышали про убийство на кладбище? – совершенно не стесняясь набитого рта и смешно шепелявя спросила она.

– Слышал, —Александр кивнул.

– А я вот… – Аленка с усилием проглотила все что было во рту и заговорила гораздо четче, – слышала, что девчонку, ту что на могиле нашли полностью выпотрошили всю, как утку, а кишки ее на елке развесили, а еще глаза ей вырвали, да говорят, прямо руками голыми и вырвали, – перейдя зачем-то на шёпот, заговорщицким тоном сообщила Аленка, – говорят, это сатанисты. Они ритуал по призыву Дьявола проводили, вот девственницу ему в жертву и принесли! – выпучивая глаза для пущей убедительности, закивала Аленка.

– Сатанисты? Девственницу? В жертву? – скептически хмыкнул Александр. – За чем это Дьяволу, скажи на милость, мертвая девственница? – поддел он послушницу. В версию сатанистов Александр не то, чтобы не верил, а даже не рассматривал ее. Самолично изгнав эту нечисть со своего кладбища полгода назад, Александр доподлинно знал, что те больше не сунуться на его территорию, по крайней мере, пока тут сторож он. Заряд соли, прицельно выпущенный в большие ягодичные мышцы ряженым в балахоны клоунам, а также парочка профилактических переломов отлично лечат от любви к нечистому, – и кто же это, позволь полюбопытствовать, такую ахинею разносит? – невольно улыбнувшись веселым воспоминаниям об изгнании сатанистов, поинтересовался он у Аленки отлично зная откуда берет истоки эта, с позволения сказать информация.

– Так ведь наши старушенции говорят. Александровна вот прям клянется, что своими глазами видела, как эти самые сатанисты на черную литургию шли, – добавила Аленка, снова ныряя в вазочку с пряниками.

– Александровне бы зрение проверить не мешало, а лучше сразу голову у психиатра, – негромко отозвался Александр, – вот уж точно – мели, Емеля – твоя неделя. И ведь успевает же когда-то сплетен насобирать. Она же почти не выходит из лавки! То же мне, всевидящее око, прости Господи.

– Значит, думаете, не сатанисты? – живо уточнила Аленка, – а кто ж ее тогда? А правда, что это Соньку прирезали? Ну, ту, у которой маман того, – выразительно покрутила у виска Аленка, – кукукнутая то есть, – пояснила она на всякий случай.

Александр вместо ответа лишь мрачно кивнул. Хоть тон Аленки ему и не нравился, но сам о Прониной-старшей он думал точно так же. Дурная баба сгубила несчастного ребенка, пусть и уже почти взрослого. Александр вздохнул.

– Это точно не сатанисты. И выкинь, пожалуйста эту дурь из головы, – заявил сурово он, – Соня сама себя… – тут он умолк, наткнувшись на заинтересованный Аленкин взгляд, которая живо навострила уши.

– Огогошеньки! – восхищенно выдохнула она, вытаращив глаза, – сама себя? Вот это да! Как же она умудрилась-то? – смотревшая во все глаза на Александра, Аленка явно жаждала подробностей. Александр снова вздохнул. И дернул же его черт за язык в недобрый час.

– Да никак, – буркнул он, – Соня погибла не от рук сатанистов. Все, остальное – дело правоохранительных органов, – добавил он.

– Значит, доконала ее все-таки мать… вот ведь бедняга, – грустно покачала головой Аленка и вздохнув, запихнула в рот еще один пряник. – Что-то я уже и не сильно жалею, – сыпя шоколадными крошками, добавила она, – что у меня никакой родни нет. Лучше уж совсем без родственников, чем такие – чокнутые, – уверенно заявила она, с шумом отпивая из чашки молоко.

– Может мать тут и не причем…, – задумчиво протянул Александр и посмотрел на Аленку, тут же снова обратившуюся в слух. – Выглядит все это событие крайне странно, – сосредоточено, почесав бороду, добавил он, – я, конечно, не эксперт в области сведения счетов с жизнью, но способ, который выбрала Соня уж больно какой-то… мудреный что ли… еще и могила эта, на которой ее нашли… – он снова умолк, внимательно глядя на Аленку. – А знаешь, что, я тебе сейчас пришлю фото надгробия, возле которого обнаружился тру… то есть была найдена Соня. Поищи-ка, пожалуйста, информацию об этом захоронении. Ты ведь оцифровывала в прошлом году погребальные книги, наверняка и об этой могиле имеются сведенья. Еще в интернете посмотри, может, там что-нибудь найдется полезное, возможно, статья или сообщение о смерти этой Юдиной из девяносто второго. Сделаешь?

Аленка вытаращила глаза и быстро-быстро закивала, а взгляд ее азартно заблестел от предвкушения.

– Конечно сделаю, Александр Евгеньевич! Кидайте мне свое фото, чем смогу – помогу! – уверенно заявила она и опять потянулась к пряникам. Пискнул телефон, сообщая о приходе сообщения. Аленка отерла о платье руки и раскрыла его. – Ничего себе! – удивленно выдохнула она, – Сонька, что на могиле тезки себя…того? – послушница очень выразительно провела ребром ладони по шее, – во дела! – покачала она головой. – А кишок-то по веткам и правда нет, – разочаровано протянула Аленка, разглядывая фотографию.

– Да конечно же, нет! Слушай больше тех, кто скорее всего уже на пути к маразму, – ехидно добавил Александр, намекая на ненадежность Аленкиных источников информации.

– Кстати, а откуда у вас это имеется? – вдруг с подозрением прищурилась Аленка.

– Да так… привычка, – пожал плечами Александр, будто фотографировать и трупы, и надгробия, дело для него совершенно житейское. – Сделал пару кадров, пока органы ехали, – нехотя пояснил он.

– А-а-а, понятно, – опять разочаровалась Аленка. Она уже видимо успела нафантазировать себе, что Александр, точно настоящий спец-агент, добыл фотографии не очень честным путем, попутно рискуя свободой или даже жизнью. – Александр Евгеньевич, а все-таки, как вы считаете, Соню…убили? – вдруг тихо спросила послушница.

– Как бы дико это не звучало, но надеюсь, что нет, – отозвался Александр, – очень надеюсь, что это всего лишь самоубийство. – Он и правда предпочел бы, чтоб смерть девушки оказалась простым самоубийством, пусть и выглядит это бессердечно. Однако интуиция, будь она не ладна, сладострастно нашептывала, что смерть Сони Прониной никакое не самоубийство, и за этим скрывается что-то очень дрянное.

– И я надеюсь, – пробормотала Аленка, – как бы дико это не звучало. – Прихватив на дорожку еще три пряника, она удалилась выполнять поручение.

Александр же включил телефон и в очередной раз пролистал фотографии, возвращаясь к той, что разглядывал до прихода послушницы. Что-то на этом снимке его смущало. Безусловно жуткое совпадение имен и, даже дат рождений умерших девушек сразу бросавшееся в глаза, само по себе было подозрительно. Не мудрено, что приходские кумушки тут же насочиняли всяких версий с три короба. Хотя, возможно, Соня номер один – погибшая нынче ночью, знала Соню номер два. Сомнительно, учитывая, что вторая Соня скончалась аж в тысяча девятьсот девяносто втором году, а Соня номер один только в две тысячи девятом родилась. Может они родственники? Могила не выглядела заброшенной, за ней явно ухаживали. Ну ухаживали и что с того? За многими могилами ухаживают, но не на всех из них потом находят трупы. Какая же тогда связь между двумя девушками, умершими в разные десятилетия и никогда не встречавшими друг друга? Александр приблизил телефон к глазам и неосторожным движением смахнул снимок, немедленно появился следующий, почти близнец предыдущего, но сделанный чуть ближе. И тут в букве «О» имени усопшей, обозначился образ, очень похожий на изображение какого-то святого с иконы. Образ был настолько нечетким, что сперва Александр принял его за трещины в граните. Однако сейчас при чуть большем увеличении определенно просматривался силуэт. Александр увеличил изображение до максимума и сделал скриншот. Со словами: «Поищи еще и это изображение в своих интернетах», – он отправил его Аленке.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.