Татьяна Каппа
Истории Антонины Найденовой. 2. После круиза

«Коммунистом стать можно лишь тогда, когда обогатишь свою память знанием всех тех богатств, которые выработало человечество».

(В.И. Ленин)

«Обогащайтесь, кто как может!»

(бывший коммунист Б. Н. Ельцин)

«Я хочу быть похороненным в приличном гробе».

(М. Горький рассказ «О тараканах»)

Пролог

«Убита женщина, наш советский человек, и убийца не может разгуливать на свободе, он должен сидеть в тюрьме…» – когда-то жестко мог сказать капитан милиции Жеглов. Сейчас за «дорогих рас-сиян» государство ответственности не несло.

Москва встретила возвратившихся из круиза артистов в торговой, равнодушной уличной суете. К убийствам и трупам здесь уже привыкли и новыми смертями трудно было удивить. Прошли те времена, когда убийство было чрезвычайным происшествием.

В Москве выпал снег, и на белых улицах города загорелые лица артистов смотрелись экзотично. Зимний отдых в Альпах или в Таиланде еще не стал традицией и национальной идеей москвичей.

Новое место работы театра

Тоню по возвращении ожидали неприятные известия.

Директор ресторана Молочков, как донес ей швейцар Петрович, собирался лишить их места работы. Попросту выгнать.

Еще Петрович доложил, что за время ее отсутствия, Молочкова обхаживал Черепков, руководитель танцевальной группы, что выступает в соседнем зале. На перья и батманы его девочек перестали ходить смотреть. Тонины «Кошки» перетянули. Он злится и постоянно бегает к Молочкову – «капает ему на мозги».

– Ну ему-то особенно не накапаешь, – засомневалась она. – Молочков – человек умный. Он же понимает, что мы ему хорошие деньги приносим, что мы план ресторану делаем. На вечерние спектакли на столы выставляются киевские котлеты с гарниром! Борща только не хватает! Кто в 9 вечера котлеты ест в нарядной одежде?

– Не скажи! – возразил опытный в этих делах Петрович. – Черепков интриги строит умело и постоянно крутится около Молочкова. И теток, его заместительш, обхаживает. Они уже недовольно кривятся, когда о вашем «Жако» слышат.

Из его слов выходило, что надо и ей крутиться около руководства.

– Зачем мне около заместительш-то его крутиться? Они – женщины хорошие и у меня с ними неплохие отношения.

– Что же ты тогда им никаких подарочков из круиза не привезла?

– Да какие подарочки? Вы же не знаете, что там было… – начала было Тоня, но, спохватившись, замолчала. Ее уже вызывали в милицию, в районный отдел, и там с ней сначала беседовал один начальник, а потом другой, поглавней. Они расспрашивали о Марго… Почему-то расспрашивали и об узбеке Азаме, и еще об одной женщине. Тоня вспомнила ее: это та, которая стала «красавицей круиза», родственница нефтяного миллиардера, как говорили. Больше она ничего не смогла сказать о них, промолчав про шубу, купленную Азамом для Марго. Вдруг, неправда? В конце разговора ее попросили не болтать лишнего и не рассказывать о том, что произошло на теплоходе.

– Да знаю я, что там было, – хмыкнул Петрович, и Тоня вспомнила, что по слухам он раньше служил в органах, и связи у него там остались. – И все равно, надо было хотя бы бутылочку коньячка прикупить, что ли…

– Я про руководство… Про коньяк… Забыла…

– Да не тебе об этом надо было помнить, а директору твоему! Что он только сидит нога на ногу и сигаретки курит? Директору надо быть активней, серьезней! Швырк туда, швырк – сюда, к тому-этому! А тебе – к Молочкову! Шманцы-обжиманцы там разные. Ну сама знаешь, не маленькая. И не кривись. Так все всегда делали и делают! – поучал Петрович.

Тоня перестала кривиться и пожала плечами:

– Мы же план ресторану делаем.

– Когда придут настоящие «хозяева», этот план им будет не нужен. Они Молочкову дадут пинок под зад, как он вам сейчас собирается!

– Да он крепко сидит.

– Сейчас крепко. Потому что гостиница с рестораном государству принадлежит.

– И что за настоящие «хозяева» придут?

– А вон, хотя бы эти! – кивнул Петрович на лестницу.

По ней неторопливо спускались два чеченца в спортивных костюмах. Один был в пляжных шлепанцах. Громко переговариваясь между собой, они прошли в ресторан.

– Эти? Будущие хозяева? – недоверчиво глянула она на голые пятки.

– А почему нет? Купят эту гостиницу со всеми ее ресторанами. Захотят, твоего Молочкова оставят, а не захотят – другого Молочкова наймут. Или кого-нибудь из своих.

– У «моего», наверняка, «Плехановка» за плечами. А у «своих» что?

– А они «своего» уже готовят. «Свой» изучает сейчас где-нибудь в университете экономику Карла Маркса или, не приведи господь, Адама Смита. Вот он будет уже с приличными манерами, с английским языком и галстук уже будет уметь завязывать. И в шлепанцах сюда не придет. Ха-ха-ха…

– А этого, в шлепанцах, куда?

– А этот, так в шлепанцах и останется. Он будет хозяином. Ему будет всё можно. Им и сейчас все можно.

– Говорят, чеченцы в августе девяносто первого в защитниках Белого дома были.

– Конечно. Им другой порядок, который их прижмет, не нужен. А с нынешней властью они справились, поладили. Она дает им воровать и вести себя, как хотят. Вот это для них и есть порядок. У них свои представления о порядке. Они еще нам покажут!

– А русские – у Белого дома?

– Ох-хо-хо… – вздохнул Петрович, помолчал и продолжил. – Вот смотри, кто в 91-ом к Белому дому вышел? Художники, артисты – те, кто живут в своих ролях-образах и с творческой кашей в голове. Творческая интеллигенция. Самые активные. Еще – ИТР. Те, кто любил в походы ходить. Кеды, ковбойка, транзистор, гитара: «Возьмемся за руки, друзья…», «А что у вас, ребята, в рюкзаках…» А что у вас, ребята, в головах? Я заговорил с одним таким в толпе у Белого дома: «Митюх, а Митюх, чего орем?..» – спрашиваю. – «А чтоб коммуняки к власти не пришли, – отвечает, – чтоб все жили свободно и богато, как они жили! А то они придут и опять будут 37-ой год устраивать!» – «И что тогда?» – «Тогда будут аресты! Квартиру отберут! Я – за демократов! Демократы хотят, чтоб всё по-честному!» – «А по-честному, знаешь, как будет? Они твою квартиру тебе оставят, а себе возьмут твой завод! Тебе – твои шесть соток, да их еще выкупать заставят. А себе – колхозное поле вместе с урожаем! Иначе, зачем они во власть рвутся? Не для того же, чтобы с тобой все поровну поделить!»

– Не побил он вас за такие слова?

– Обошлось! Рукой на меня махнул, как на безнадежного, и прижался ухом к транзистору. Там «Эхо» градус возбуждения поднимало! Меня это «Эхо» раздражало и сейчас раздражает. Говоруны! Темный у нас народ какой-то… Необразованный. А чем образованней, тем темнее. И те, что перед Белым домом орали, и те, что с трибуны выступали…

– Ну а как же Ростропович? Он тоже – в Белом доме, да с автоматом! Он-то – не дурак. И образованный. Из Парижа прилетел!

– Из Парижа видней, – усмехнулся Петрович. – Музыкант он действительно хороший. А сам – человек практичный, хитрый… Сталкивался с ним. А жена его, певица – воинствующая мещанка.

– Как вы о них! – даже испугалась Тоня, поискала слова в их защиту и не нашла. Петрович подождал, опять усмехнулся и продолжил:

– Большинство народа было за сохранение Союза. Значит и за ГКЧП.

– А об этом почему-то не говорят. Молчок.

– Русским когда-то придется всё начинать сначала.

– Когда?

– Придет время. А ты ведь в эти дни здесь жила, в гостинице? Всё видела? Ты-то за кого была? За красных или за белых?

– Мы тогда к премьере готовились. Уже день был назначен. Когда я из окна танки увидела, то подумала, что вот и всё. Кончились мои премьеры и ничего больше не будет. И так обидно мне стало! А красные, белые… Вот директор Молочков, наверное, красный, а нас выгоняет. А «белые»… Сами говорите, что новые «хозяева» дадут пинка под зад и ему, и мне. И киевские котлеты не помогут.

– А я тебе сказал, что надо делать. На время, а задержитесь. А там уж, может, что и придумаете.

– Я подумаю, – вздохнула она, и не удержалась, спросила: – А чем вы занимались в прошлой жизни?

– Эх, Антонина! Интересными делами я занимался… – мечтательно вздохнул он и даже помолодел. – Коротко говоря, экономикой капстран. В чине подполковника.

– А сейчас, что же…

– А сейчас швейцарю! И очень доволен, что не ввязался в сегодняшнее, так называемое, первоначальное накопление капитала, которое проходит у нас по-дикому, по-азиатски. Не умею я воровать.

– А ваши знания? Они, разве не капитал?

– Не пригодились. Те, кто наверху, уже выучились по новой американской теории. В Гарвардской школе, чтоб ей пусто было…

В это время дверь ресторана открылась, и на пороге возник хорошо одетый мужчина. Таких уже называли не иначе как «господин». И Петрович, подмигнув Тоне, по-лакейски кинулся к нему, придержал дверь, провел его к гардеробу, что-то нашептывая…

«И это – бывший подполковник?» – и без того уже удивленная Тоня, удивилась еще больше.

Директор Жора говорил, что Петрович приторговывает билетами на их спектакли. Если их выгонят, он лишится своих комиссионных. Значит сейчас говорил серьезно.

И что теперь делать, чтобы не выгнали?

Устанавливать с Молочковым близкие отношения? Устанавливать и им соответствовать? Отчаяние и неуверенность в себе, как в неумелом руководителе, охватили ее. Получалось, что работа театра зависела не от ее таланта режиссера, не от работы артистов и даже не от успеха, а от ее умения находить безнравственные уловки и лазейки.

– Театр – это праздник, как сказал Честертон! – подошел Петрович, укладывая зеленую купюру в бумажник. – Театр – ничто, если в нем нет радости, если нет зрелища! У вас есть эта радость и зрелище! Так что давай, действуй!

«Действуй!» Как? Идти к «временщику» Молочкову, пока «хозяину»? Купить бутылку коньяка, кланяться в ножки, обещать любовь и страсть?

А Жору отправить с цветами и вином к его заместительшам?

И тогда оставят, не выгонят? Так и это – на время… Придут «хозяева», дадут пинка! Или сразу идти к будущему «хозяину»? Тому, что в шлепанцах?.. Зачем ты ему со своим творчеством?

Смешно! Водевиль какой-то, провинциальный!

Тоня не знала, что ей делать.

На следующий день утром она столкнулась с директором Молочковым в ресторане. И решилась заговорить. Глаза у директора всегда были равнодушными. Но сейчас они были совсем холодными и пустыми, как у мертвой рыбы. Она посмотрела в них и ничего говорить не стала. О чем можно просить человека с глазами дохлой рыбы?

Приближались новогодние праздники. Зрителей на их спектаклях стало меньше. Иностранцы на католическое Рождество уехали домой к семьям.

Поход Жоры к заместительшам директора с цветами и вином был отложен на неопределенное время из-за празднования Нового года на каком-то корпоративе, куда артисты были приглашены для выступления.

Празднование было отмечено здоровенным фингалом танцора Тёмы, защищавшим авторитет директора Жоры.

Досталось и самому Жоре.

***

В Москве стояла унылая зима. Дороги не чистили, и от проезжающих машин разлетались в стороны грязные и мокрые ошметки снега.

Гостиничный номер, в котором жила Тоня, находился на верхнем этаже, вблизи от буфета. Из него в ее комнату через щели плинтусов набежали рыжие тараканы. Она где-то читала, что тараканы могут развивать скорость двадцать два сантиметра в секунду. На деле оказалось – еще быстрее! Она убедилась в этом, когда полезла в чемодан за теплым свитером…

Фьюить – по открытой крышке… мгновение – и нет его!

Зазвонил телефон. Она закрыла чемодан, взяла трубку.

Звонил журналист Запорожец. Унылым голосом спросил о делах и тут же сообщил, что нашел новую артистку.

– Нет, Михаил, не надо. Нас, наверное, скоро попросят отсюда. Надо искать новое место. Не до новых артисток.

– А директор ваш? Ищет? Или впал в уныние?

– Он – человек тусовочный. Богемный. Он, как и положено, пьет.

– Вам нужен администратор! – уныло продолжил он своим насморочным голосом. – Энергичный человека со связями.

– Где ж такого взять? Чтобы еще профессионального и честного? Остались такие?

– Вы считаете, что всех честных и порядочных уже развратили шальными деньгами?

– Нет. Я осталась, – уныло пошутила Тоня: «Бацилла унылости передается даже по телефону».

– Вашему поведению есть определение…

– Какое?

– «Нравственное диссидентство»! – его голос позвучнел. Видно он опробывал на звук новый термин. Потом он умолк, шурша бумагой, записывая. Записал и уныло продолжил:

– Сейчас на киностудиях вторые режиссеры остались без работы. А уж профессиональнее администраторов не сыскать.

– Сыщете?

– Я ничего никогда заранее не обещаю… – снова затянул он, объясняя о себе и своих принципах, но закончил обещанием: – Позвоню.

– Михаил, а вы случайно не знаете, к чему видеть таракана?

– Во сне? Черного? – деловито спросил он.

Вообще-то Запорожец – мужик неплохой, только нудный.

– Нет, в чемодане. Рыжего.

– К перемене мест, к отъезду! – журналист счел разговор законченным и повесил трубку. Он не любил тратить время на неделовые разговоры.

Тоня суеверно поплевала через левое плечо:

– Тьфу-тьфу-тьфу…

И для закрепления народной приметы постучала три раза по столу. «Накаркает еще!..»

***

И всё-таки накаркал!

На дневной репетиции, тяжело стуча каблуками по паркету, через зал прошла заместительша директора, положила на стол бумагу и так же по-хозяйски, гордо простучала каблуками сапог к выходу.

Еще в начале работы театра так же, стуча подошвами ботинок, зашли на репетицию двое «братков». Непорядок, решили: «неокрышованные» работают. Сели на стулья, стали подсчитывать количество мест в ресторанном зале. Подсчитали, прикинули, какой налог навесить на артистов за «крышу». Подошли предъявить свои расчеты…

Директор Жора, забыв загасить докуренную сигарету, вжался в спинку стула. Ребята-артисты молча выжидали. Как тогда в круизе. Понятно – это дела руководства. У Тони и так репетиция не заладилась, а тут еще эти встревают. Она разозлилась и заорала, чтобы они проваливали, потому что у них есть и «хозяин», и «крыша» в лице Молочкова!

И что интересно, «братки» исчезли. Может и правда Молочков был грозой криминала? Директор Жора испугался ее ора и возможных последствий его, но с их уходом оправился от испуга, приосанился, загасил сигарету и даже счел нужным пошутить о визите бандитов в присущей ему ироничной манере.

Молочков прислал бумагу о расторжении договора с театром.

Он выгонял действующий театр из помещения, которое ему не принадлежало.

Почему он считает себя хозяином? Это же не его! Государственное! Он – временщик.

В дверь уже нетерпеливо заглядывал подсидевший их руководитель танцевальной группы из соседнего зала – Черепков. Прикидывал, что нужно будет поменять на сцене, куда повесить фонарики…

Всё было так, как и предупреждал швейцар Петрович.

Теперь Тоне надо было съезжать из гостиницы.

В гостинице разрешалось проживать в одном номере только месяц. Глупейшие правила администраторы выполняли с каким-то садистским удовольствием.

Молочков раньше помогал ей: использовал свое знакомство с главным администратором. И Тоня каждый новый месяц переезжала в другой номер и перетаскивала свои вещи. Теперь Молочков – не помощник.

Надо было срочно искать жилье и место работы театра.

***

Журналист Запорожец не обманул. Нашел администратора.

– Наташа Чайкина, – представилась молодая, черноволосая женщина. – Административная работа мне знакома, связи и знакомства есть. Я работала вторым режиссером на картине знаменитого режиссера-постановщика… И она назвала известную фамилию.

Тоне тут же вспомнилась вредная Лида, директор народного варьете «Китоврас», что выступал в круизе. Та тоже в прошлом была вторым режиссером. Но Наташа была другой: веселой, жизнерадостной и сразу понравилась.

– Для выступления есть одно местечко в центре Москвы. Можно посмотреть прямо сейчас. Место «намоленное»! Можно сказать, святое!

– Это как?

– Там столько артистов молилось перед своим первым выступлением, перед свершением своих творческих подвигов!

– Свято место пусто не бывает! – сказала Тоня. – Надо действовать, как говорит швейцар Петрович. Поехали смотреть.

Директор «святого места», растерянный пожилой мужчина, принял их в своем кабинете. Рассеянно выслушав Наташу, он вызвал своего заместителя: «Ахмет Садыкович, зайди ко мне!»

Заместитель вошел в кабинет без стука, как к себе.

– Вот, насчет аренды зала… Покажи им! – привычно кивнул директор на посетителей. Ахмет оглядел их оценивающим взглядом, хмыкнул.

– Пошли…

Они вошли в просторный зал с высокими стеклянными витринами за тюлевыми шторами. Большая сцена с занавесом делала его похожим на концертный. Столики со стульями выдавали в нем ресторан.

– Значит, так… – привычно назвал Ахмет цены за аренду и, не снижая голоса, обозначал процент «отката» себе.

– Ахмет Садыкович, – не выдержала Тоня. – Однажды с нас требовали такой же процент. Но это были бандиты. Вы же – государственный служащий! За что вам-то? Это же не ваш ресторан!

– Я – третья сторона, способствующая сделке между двумя юридическими лицами, – невозмутимо объяснил Ахмет.

– Вы же зарплату получаете. Сделка какая-то… – проворчала Тоня, уже от безысходности. Из боковой двери вышел пожилой официант с подносом, на котором горой были навалены ножи и вилки. Он прошел в зал, глянув на людей около Ахмета, и стал раскладывать приборы по столам.

– Должен быть красный софит, – Наташа кивнула на пустой угол. – Где он?

– Какой софит?

– Прожектор…

– А-а… Так цыгане здесь зал арендовали. С собой и унесли.

Официант, звякая металлическими приборами, громко хмыкнул.

– Покажите сцену и гримерки!

Ахмет развел руками: «Пожалста…» Тоня с Наташей пошли за ним. Жора задержался, как бы разглядывая зал.

– Софиты Ахметка продал, – вполголоса заговорил официант. – И автомат для закрытия занавеса – тоже. Аппаратура не работает. Так что вам всё чинить или покупать, если здесь работать собираетесь. Ресторан-то тоже работает на нашем энтузиазме. Молодые ушли. А мне куда? Закрытия его не хотим, не хотим работы лишиться. Не поверишь, сами покупаем в магазинах продукты для накрытия столов: колбасу, хлеб, консервы, шампанское… Директор уже ничего не значит. Все в руках его зама Ахметки. Предприимчивый черт! Сдает в аренду, деньги в карман кладет!

– Ничего! Наш театр популярен и знаменит! – добродушно прогудел Жора. – Всё отремонтируем. Зал наполним! – и не удержался, щегольнул английским: – Let's help this phoenix rise from the ashes! Что означает: поможем Фениксу восстать из пепла!

– Знаешь, скольких я здесь вот с такими понтами перевидал, – усмехнулся официант, не удивившись Жориному английскому. – У нас внизу в подвале стоит настоящий Стейнвей. На нем мог бы Рихтер играть. Это Галина Брежнева постаралась для своего Боречки Буряце, чтобы он мог петь здесь под серьезный аккомпанемент. Не желаете приобрести? Ахметка продаст.

– Играть не умею… – буркнул Жора, уловив иронию официанта по отношению к себе, и пошел навстречу выходившим из-за кулис Тоне с Наташей.

– Ахмет нас в кабинете ждет. Договор подписать, – сказала Наташа.

Через неделю театр уже работал на новой площадке.

Появилась надежда на долгую, большую и интересную работу.

Директор Жора воспрял духом и выпивал лишь по привычке.

Здешняя публика отличалась от их прежних зрителей, приходивших

на спектакли, как в театр. Сам прежний зал ресторана, похожий на колонный зал Дворянского собрания, создавал особую театральную атмосферу. Зрителями там были коллеги – артисты, режиссеры… интеллигентные иностранцы, жившие в гостинице. Были аплодисменты и искренние улыбки.

Нынешний же зал ресторана напоминал просторную общепитовскую столовую. Зрители здесь были люди случайные, праздные, относящиеся к чужому труду с неуважением. Это выражалось в громких разговорах во время лиричного танца или в демонстративном, шумном проходе через зал к выходу во время выступления артистов.

Тоня видела это и понимала: другой публики здесь не будет.

Время такое. Время таких…

Дом ветеранов и его обитатели

Тоня уехала из гостиничного номера с рыжими тараканами и поселилась в Доме ветеранов творческих профессий, куда через свои связи устроила ее Наташа.

От Дома до нового места работы театра было полчаса езды на автобусе или быстрее – на такси.

Она поселилась в чистом однокомнатном номере с видом из окна на парк.

Прежняя гостиничная обстановка была побогаче, поосновательней. Номер, в котором ей предстояло теперь жить, был обставлен привычной для нее советской мебелью, что стояла в квартирах-«хрущевках».

Ножки кресел на деревянных каркасах напоминали ножки циркуля, а тяжелые подлокотники были слегка расшатаны, хотя и удобно изогнуты по руке. Высокий письменный стол вмещал в себя три ящика. «Стенка» была с задвигающимися стеклами, полками, полированными дверцами с никелированными ручками.

Светильники в виде раскрытого цветка-колокольчика на изогнутом латунном стебле тускло освещали маленькую прихожую и изголовье узкой кровати. А по центру потолка висела люстра с деревянными рожками и матовыми плафонами, направленными вверх.

Тоня разложила свои вещи по местам, и комната приняла жилой вид.

Подошла к окну. За ним опять летали белые мухи. Легко кружась в воздухе, они ложились на пушистые сугробы и на ветки деревьев парка.

Она постояла, глядя в окно, потом оделась и пошла в парк.

***

В ухоженном парке были проложены три пешеходные дорожки. Они начинались у самого входа и расходились на маршруты разной сложности: «большой», «средний» и «малый» гипертонические круги», как в шутку называли их ветераны.

Вдоль дорожек тянулась живая изгородь из заснеженных кустов терновника с мелкими черно-синими ягодами с восковым налетом. А в глубине парка под снегом стояли елки, сосны, кедр… Росли даже голубые ели.

«Ели в плохом воздухе не приживаются!» – говорили ветераны: «Значит, здесь воздух хороший!» Да, воздух был действительно хороший!

А весной, рассказывали они, прилетали птицы. И парк наполнялся их звуками.

«Чак-чак…» – на заре раздавался флейтовый свист черного дрозда.

«Ч-р-р-рр…» – щелкал в ответ пересмешник скворец.

Дрозды по дорожке прыгали, а скворцы ходили.

Дрозда, который издавал виолончельные звуки и прыгал по дорожке, ветераны назвали Зямой. А степенного скворца – Арменом. В этом не было фамильярности. Была любовь и уважение к настоящим носителям этих имен.

Парк любили.

– Вы представляете, каким он будет лет через тридцать? – восхищенно говорила ветеранша Ляля, взмахивая легкими кудряшками. – Нас уже не будет, а он так же будет стоять, и в нем так же будут петь птицы! И мы там наверху будем их слышать!

– Если не придет какой-нибудь новый Лопахин и не вырубит его! – с мрачной иронией произносил Артист своим низким густым голосом.

– Нет-нет! Так не должно быть!

– Так не было! А теперь может быть всякое! – задумчиво говорил Редактор, благодаря которому Дом был построен. Он знал многое и многих, кто сейчас были у власти, и мог предвидеть будущее.

Парк берегли и охраняли.

Однажды в нем силами бдительных ветеранов были пойманы два малолетних преступника. Ими оказались внук ветерана и сын поварихи Дома. Звездные старики и не менее звездные старухи собрались на улице и, потрясая костылями и клюками, выражали свой протест:

– Ну надо же! Обтрясти дерево в саду!

– Стрясти с него все груши!

– А они ведь еще незрелые!

– Хотели, говорят, чтобы компот сварили!

– Это, конечно, их как-то оправдывает…

– Нет! Это – парк! В нем отдыхают, им любуются…

– Безобразие!

Пристыженные пацанята стояли на улице перед судом ветеранов.

Когда каникулы закончились, «преступники» уехали домой учиться. Птицы улетели. Наступили холода.

***

В Доме жили пожилые, чаще всего одинокие люди. И заслуженные, и знаменитые, и не очень…

Тоня никогда не жила среди стариков. Ее всегда окружали молодые.

Живя здесь, она поняла, что мужчин унижает старость, с которой уходит их сила. Не красота, как у женщин. А именно – сила.

Как унижало это и ее отца, когда он стеснялся проявления своей немощи на глазах чужих, молодых медсестер и просился из больницы домой.

И поняла она это только сейчас, здесь.

Вот, казалось, совсем недавно мужчина открывал дверь, пропуская женщину вперед. Он – мужчина, драматург, классик…

А теперь в лифт Дома ему помогает зайти молодая красивая женщина и, поддерживая под руку, доводит до парикмахера.

Он идет, стараясь не волочить ногу, и кажется себе гусаром. А в зеркале видит себя рядом с ней настоящего – старого и немощного. «Что вы, что вы… Мне – неловко…» – бормочет он.

И когда пытался приподняться из кресла, чтобы приветствовать ее, входящую в комнату, Борис Григорьевич, знаменитый Редактор и просто воспитанный мужчина, и не хватало у него на это сил, у нее навернулись слезы…

Старые мужчины старались держаться мужественно.

Но разные случались ситуации. Однажды в Дом приехала лавка с товарами. Носильные вещи, нижнее белье, туалетные принадлежности… Старики окружили, рассматривали, прикидывали…

И Борис Григорьевич тоже стоял, нерешительно и даже со страхом, рассматривая в вытянутых руках огромные, салатного цвета байковые кальсоны с начесом. Рядом стояла жена и убеждала его, что зимой они ему очень пригодятся. Жена была моложе его, еще работала и жила в городе.

Тоня постаралась пройти мимо незамеченной…

Женить на себе депутата

Администратор Наташа была замужем.

Еще летом она закрутила роман с молодцем-депутатом Варяжцевым и уже осенью вышла за него замуж. А женить его на себе было непросто.

Василий Варяжцев был человеком харизматичным и своенравным. Настоящий полковник!

Прежде чем официально оформить отношения, Наташе пришлось пройти проверку на прочность. В проверку входили прямо-таки военные дисциплины: каждое утро – многокилометровая пробежка по сырому осеннему лесу, потом ныряние в холодную воду пруда, засыпанного скрюченными от холода листьями.

Полковник разбегался и нырял прямо в них, выныривал, отфыркивался и плыл вперед, как торпеда, – только белые руки над водой мелькали. Наташа должна была нырять следом в темную воду, казавшуюся омутом после разогнанных листьев! Туда не то, что нырнуть – посмотреть было страшно.

Неспортивная, полноватая Наташа бегала, ныряла, заваривала крепкий чай, варила обеды, выслушивала рассуждения жениха о демократии.

И не устоял депутат. Свершилось! Они официально оформили отношения, то есть расписались.

Наташа теперь могла пользоваться ранее недоступными для нее услугами 4-го Управления Минздрава. А еще были депутатские продуктовые заказы – «компакеты», санатории и лечебницы, разные привилегии…

И когда она звонила в эти места для избранных и называлась, там тоже – то ли по привычке, то ли из уважения – говорили с ней подобострастно. И это после демократических перемен, за которые вроде бы боролся ее муж, отставной полковник Василий Варяжцев!

Наташе ее положение нравилось. И, хотя она любила поговорить о демократии и отмене всех привилегий Совдепии, чтобы быть по взглядам ближе к мужу, она бы очень не хотела лишаться того, за чем все и шли во власть.

– Да уж… – сказала на это Тоня. – Помню в перестройку заболел мой отец. Его положили в больницу, где из лекарств были только градусники, йод и физраствор. Мы с сестрой к главврачу пошли. Он – руками разводит: «Больница – бедная!» Я говорю, так переведите его в богатую, хорошую. Ведь есть же такие. Он – фронтовик, у него ордена, медали. Родину защищал! А главврач посмотрел на нас, как на дурочек: «Девочки, он же не депутат, не глава и даже не сотрудник администрации! Что же вы хотите?» Я еще тогда подумала: «Ну дали бы старикам-фронтовикам хоть бы спокойно дожить без этой перестройки!»

– Согласна. Конечно, нужно в чем-то ограничивать привилегии, – соглашалась Наташа, закуривая сигарету. – Но не до крайней же степени. Должны быть какие-то пределы!

– Наташа, кто будет устанавливать эти пределы? Сами депутаты? Тогда не беспокойся! Все твои привилегии сохранятся! И их даже прибудет!

На эти слова Наташа задумчиво затягивалась сигаретой и, выпуская дым, смотрела, как он рассеивается… О чем она думала? Может, о своем неясном будущем с депутатом-молодцем, которое может рассеяться так же, как этот дым?..

А может о том, как хорошо, что она успела женить на себе полковника до зимы. Иначе пришлось бы нырять в прорубь…

Новые постояльцы

Прошло время. Дом жил своей тихой, размеренной жизнью.

Тоня уже успела познакомиться с жильцами и с некоторыми даже подружиться.

Белокурая Ляля с седыми воздушными кудряшками. Сколько ей лет, можно было только догадываться, слушая ее рассказы, как молодой девушкой она прикрепляла к дверной ручке квартиры Бриков записку: «Все думают, что Осип Брик – исследователь русского языка. На самом деле он просто шпик. И следователь ЧК…» и убегала, прыгая через ступеньки.

Тоня слушала и представляла ее молодой. Это было не трудно: люди, сохранившие молодость души, молоды и внешне.

Артиста, мужественного красавца и сердцееда, Тоня встречала в столовой. Его называли великим трагическим актером. Он входил, сильно опираясь на палку, но старательно сохраняя стать, величаво неся седую голову. В эти моменты он напоминал аристократа, входящего в столовую своего родового имения с каминами, бронзовыми напольными канделябрами и горящими свечами, огонь которых отражается в его черных глазах. Говорили, что он так же красив и величав, когда пьет водку. Он знал поэта Светлова. И, не сдерживая свой могучий голос, рассказывал новенькой о встречах с ним. Новенькая – Тоня. Ей повезло сидеть с ним за одним столом. Она уже знала, что он стал ходить с палкой после инсульта, а до того был молодцом – ноги его держали. И он иногда приезжал в ресторан ЦДЛ, заказывал водку, закуску и ждал собеседников…

А как-то, проходя в столовую мимо сидящих в креслах ветеранов, Тоня услышала, как кто-то сказал: «Ноги красивые!.. Щиколотки узкие!», а другой – она в это время оглянулась – сказал так: «Такие ноги созданы не для ходьбы – для любования!» Сказал это седой старик с живым взглядом острых черных глаз, во фланелевой рубашке навыпуск. «Интересно, кто он?» – спросила у Ляли. «Как? – поразилась та. – Не знать Евсея Иосифовича?! Композитора-лирика, написавшего к стольким фильмам необыкновенную музыку!»

Однажды утром в столовую вошла молодая женщина в сером просторном свитере крупной вязки. Внешность ее была настолько неприметной, что стоило отвести от нее взгляд, как сразу забывалось, как она выглядит.

– Доброе утро! Я – Рая Адова! – громко представилась она. В зале заинтересованно повернулись в ее сторону.

– Конгениально! – негромко воскликнул Композитор. – Я мог бы написать симфонию только на одно ваше имя!

Но Адова услышала.

– Не надо кидать мое имя в костер ваших фантазий! – сказала она, усаживаясь за стол.

– Вы – поэтесса? – уважительно спросила Ляля.

– Я – сценаристка. Я пишу сценарии, – объяснила Адова, придвинула тарелку с кашей, поковырялась в ней ложкой, но есть не стала. Отодвинула тарелку и стала пить чай, с интересом разглядывая окружающих.

– Адова… Адова… Что-то я не слышал о такой сценаристке, – задумчиво произнес Редактор.

– Псевдоним, наверное, – откликнулся Композитор.

– Извините, а какие фильмы были поставлены на ваши сценарии? – спросила Ляля на правах соседки за столом.

– Я только начинаю свою творческую деятельность! Я получила первый заказ от одного знаменитого режиссера. Имени его, как вы понимаете, я вам назвать не могу.

– Конечно-конечно, – согласилась Ляля и опять спросила: – Если не секрет, о чем ваш сценарий?

– Не секрет! Я пишу детектив про убийство в богатом пансионате. Это – моя первая творческая командировка.

– Криминальные фильмы хорошо сейчас идут! – со знанием дела сказал Режиссер.

– Знаю! Я уже написала один сценарий! Но какой-то милицейский консультант… В общем, ему не понравилось. И из-за него фильм так и не сняли!

– Из-за консультанта? – недоверчиво спросил кто-то.

– Да! Из-за него! Нашел в моем сценарии какие-то ошибки! – снисходительно улыбнулась Адова и с иронией продолжила: – Видите ли, у меня следователь работает в уголовном розыске! А где же он еще должен работать?

– В милиции? – неуверенно предположила Ляля.

– И я так считаю. А еще этот консультант сказал, что следователи не бегают с пистолетом и преступников не задерживают! А кто же тогда их ловит?

– Милиция? – опять сказала Ляля.

– Ну а следователь-то – в милиции! Значит, он!

– Логично! – согласилась она.

– А потом я написала, что пришли с ордером на обыск, а мне этот гад-консультант говорит, что ордеров на обыск уже давно не существует. А дальше просто кошмар какой-то! Сказал про какие-то санкции! Кто-то их выдает. Кто? И что это такое?

Ветераны пожимали плечами.

– Тогда скажите мне: есть разница между осмотром и обыском?

– Да вроде одно и тоже…

– Как бы не так! Он сказал, что есть! А разница между арестом и задержанием?

– Какая же тут разница? Хватай и всё.

– Ха-ха-ха! Есть разница! Консультант сказал, что это – разные вещи! И еще, оказывается, эксперт-криминалист – это не судебный медик!

– А кто? – испуганно спросила Ляля.

– Патологоанатом? – предположил Ефим Алексеевич и, придав лицу зверское выражение, со свистом разрезал воздух рукой. Ефима Алексеевича Артист называл Мастером эпизодических ролей.

– А вот как раз и нет! – сказала Адова.

– Ну, исправили бы ошибки в сценарии, – добродушно прогудел Артист.

– Нет! Я напишу новый! Я напишу психологический детектив!

– Гордая, как все делающие первые шаги в профессии, – тихо заметил Ефим Алексеевич.

– Может, этот гад-консультант вас и спас! – подал голос импозантный мужчина, до этого молчавший.

Тоня уже знала от Ляли, что это знаменитый в прошлом кинокритик Игорь Львович. Адова, судя по ответу, его тоже знала.

– От чего? От вашей критики?

– Критики бы не было.

– Это почему?

– Потому что я не стал бы тратить свое время на просмотр фильма по сценарию человека, не знающего «милицейской кухни». Да и вообще, сейчас нет ничего стоящего, над чем бы я взялся работать. Одни дилетанты вокруг.

– Я обещаю, что напишу стоящий сценарий детективного фильма об убийстве в пансионате. Я подтяну свои знания. Персонажами будут все проживающие в Доме! Вы не откажетесь? – обвела она взглядом слушающих разговор ветеранов.

– Нет… Даже интересно… – отозвались некоторые.

– Спасибо! – покивала Адова по сторонам и почтительно обратилась к критику:

– А вы… Нет-нет, не персонажем! – замахала она руками. – Вы не откажетесь консультировать меня?

– Сначала что-нибудь напишите!

– Хорошо. Я постараюсь.

– Не очень-то и гордая, – усмехнулся Мастер эпизодов.

***

На другой день после приезда сценаристки в Доме появились еще одни новые постояльцы.

Ветераны, пришедшие в столовую на обед, увидели их в окно.

– «Шестисотый мерин», – объявил Ефим. – Машина «новых русских».

– Мерин? Я бы сказала: жук! Очень похож на жука-водолюба! Я в детстве на даче видела.

– Вышли из машины… По виду – бизнесмен с охранником!

– Может, бандит?

– Сейчас их не отличишь!

– Ну не киношники – это точно!

– Что это чужие – и к нам?

– Деньги-то Дому нужны! Вот и селят!

Ветераны обедали не спеша, ожидая прихода новых людей.

Вскоре в столовую вошел интеллигентный мужчина средних лет, южной внешности. За ним тренированной походкой проследовал еще один – помоложе. Им был приготовлен стол в середине зала, у колонны. Пока они шли по проходу, ветераны их украдкой разглядывали.

Бизнесмен был в свитере и джинсах, отличавшихся той простотой, которая присуща очень дорогим вещам. Критик Игорь Львович это оценил и, приподняв подбородок, значительно покивал головой.

Проходя, бизнесмен вдруг с интересом взглянул на Тоню, как будто узнавая… Она отвела взгляд и идущего следом охранника разглядывать не стала, хотя ей было интересно, каким должен быть человек, рискующий своей жизнью ради чужого – даже за деньги.

Остальным, видно, это тоже было интересно, и охранника в спортивном костюме рассматривали открыто. Ничего особенного в нем не нашли. Даже не распознали, было ли при нем оружие: под просторной курткой оно не угадывалось.

Потом Тоня еще раз поймала взгляд бизнесмена, но нарочито равнодушно отвела свой.

– Знакомый? – тихонько поинтересовался, заметивший их взгляды наблюдательный Ефим Алексеевич.

– Нет, – покачала она головой. Он деликатно улыбнулся.

После завтрака Ляля отправилась к дежурной Клаве узнать о приезжих, а ветераны, ожидая ее, привычно собрались в холле. Расселись по креслам.

Тоня задержалась с ними, чтобы узнать имя бизнесмена. Почему он так посмотрел, как будто узнал ее?..

– Они даже не представились! – сказал Борис Григорьевич. – Какие странные наступили времена!

– Что вы хотите? Это и есть «новые русские»!

Вернулась Ляля.

– Он записан, как Давид Гигиенишвили.

– «Бывший князь, а ныне трудящийся Востока, гражданин Гигиенишвили…» – артистично произнес Ефим.

– То-то я смотрю, во внешности его что-то не наше. Да и у охранника тоже!

– Клава сказала, что он – бизнесмен. У него – командировка.

– А охранник ему зачем?

– Сейчас бизнесменом быть опасно!

– У нас в Доме чего опасного-то?

– Мало ли. Вон Раечка пишет про киллера в пансионате! Как, кстати, продвигается сценарий?

– Да, и с кого из проживающих вы списали киллера?

– Никто не подошел, – пожала плечами Адова.

– И что делать будете?

– Я с новоприбывших спишу! В бизнесмене есть какая-то психологическая драма! Я построю сюжет не на экшене, а на внутреннем психологизме!

И, сказав так, Адова отправилась к лифту, оставив ветеранов в недоумении.

– Когда она успела за обедом внутреннюю драму-то рассмотреть?

– Мужчина поел и первое, и второе, и третье!

– Лицо спокойное…

«Видно, работа у нее не идет! На лице у него я заметила только интерес к себе – и никакой драмы!» – подумала Тоня и, оставив разговорившихся ветеранов, пошла в свой номер.

Задумавшись, она не заметила, как поднялась на третий этаж. За первой от лестницы дверью громко разговаривали по-грузински – наверное, собираясь уходить.

Тоня быстро пересекла холл, услышала, как мужчины вышли из номера. Обернувшись, увидела их спины. Бизнесмен в черном костюме шел впереди, его спутник в куртке – справа, чуть сзади. Охранник. Друзья так не ходят.

А навстречу им от лифта шла Адова.

Шла и внимательно присматривалась к ним.

«Тоже мне, Фёдор Михайлович! Ну точно, работа у нее не идет!» – вдруг с какой-то ревностью подумала Тоня и удивилась себе: «С чего бы это вдруг?»

Киношники

– Мне предложили главную роль в фильме! – сказал за завтраком Григорий Семёнович.

– Что за роль? Кто предложил? – с профессиональным интересом откликнулся Ефим Алексеевич.

– Позвонили с киностудии! Ассистент режиссера. Вернее, ассистентка. Зовут Лара Майская.

– Судя по имени, молодая?

– Да. Если еще судить и по голосу.

– Что за фильм?

– Рабочее название «На переломе истории». Режиссер – молодой национальный кадр! Начинающий.

– Сценарий уже читал?

– Да, прислали. Интересный.

– Есть, что играть?

– Роль прописана сильно. В субботу приедут. Лара, режиссер и продюсер!

– Это какая же роль должна быть, чтобы соответствовала вашему таланту и профессионализму!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.