Джеффри Дамер – Каннибал из Милуоки

Глава 1: Парень по соседству, который оказался монстром

Знаете, что самое страшное в этой истории? Не то, что он делал. А то, как долго никто ничего не замечал.

Представьте обычный многоквартирный дом в Милуоки. Такой, каких тысячи по всей Америке. Облезлые стены, скрипучие лестницы, соседи, которые здороваются в лифте и тут же забывают друг о друге. Квартира 213 в доме номер 924 по Норт-25-й стрит. Запомните этот адрес – он войдет во все учебники криминалистики.

Июль 1991 года выдался жарким. Кондиционеры в этом доме работали плохо, и люди держали окна открытыми. Именно поэтому запах стал невыносимым. Но об этом чуть позже.

А пока познакомьтесь с жильцом квартиры 213. Высокий блондин, всегда вежливый, всегда тихий. Джеффри Дамер. Тридцать один год, работает на шоколадной фабрике. Платит за квартиру вовремя. Никогда не устраивает шумных вечеринок. Идеальный сосед, правда?

Памела Басс жила этажом выше. Пожилая женщина, которая знала всех в доме. Она потом рассказывала журналистам – Джеффри всегда здоровался первым. Помогал донести сумки. Улыбался застенчиво и отводил глаза. Такой милый мальчик, говорила она. Такой одинокий.

Никто не знал, что за этой дверью творится ад.

Обычная квартира в Милуоки: что скрывалось за дверью

Дверь квартиры 213 выглядела как все остальные. Коричневая краска, облупившаяся по краям. Номер из латунных цифр, одна из которых держалась на одном гвозде. Глазок. Обычный замок.

За этой дверью было пятьдесят семь квадратных метров. Однокомнатная квартира с крошечной кухней, ванной и большой комнатой, которая служила и спальней, и гостиной. Ничего особенного для жилья за триста долларов в месяц.

Но если бы вы зашли туда в тот июльский вечер 1991 года, вы бы увидели совсем другое.

В углу стоял большой аквариум. Пустой. Рядом – бочка синего цвета, металлическая, на пятьдесят семь литров. В ней плескалась какая-то жидкость. Резкий химический запах заставлял глаза слезиться. Это была кислота. Та самая, которой растворяют металл на заводах.

На полках – банки. Обычные стеклянные банки, в которых хозяйки закрывают огурцы на зиму. Только в этих банках не огурцы. В одной – человеческие гениталии, законсервированные в формалине. В другой – чьи-то руки, бледные, с синими венами под кожей.

Холодильник. Белый, с морозильной камерой наверху. Стандартная модель от «Дженерал Электрик». Внутри – на верхней полке стояла открытая коробка с содой для устранения запахов. Ниже – четыре человеческие головы. Аккуратно завернутые в полиэтилен, уложенные между пакетами с замороженной пиццей.

В морозильной камере – еще три головы. Покрытые инеем, с закрытыми глазами. Они лежали там, словно замороженные овощи.

На полу под кроватью – большая картонная коробка. В ней – две целые человеческие грудные клетки со скелетом, очищенным от плоти. Кости блестели чистотой – он обрабатывал их отбеливателем.

А на стенах – фотографии. Сотни фотографий. Развешанные в определенном порядке. На них люди. Живые на первых снимках – они улыбаются, позируют, не подозревая ничего. На следующих – они мертвые. Потом – расчлененные. Потом – только части тел, разложенные на полу как паззл.

Это был его архив. Его коллекция. Его музей смерти.

И самое жуткое – все это помещалось в обычной квартире. Той самой, мимо которой каждый день проходили десятки людей. Соседи справа готовили ужин. Соседи слева смотрели телевизор. А здесь, в нескольких метрах от них, хранились останки семнадцати человек.

Как такое возможно в центре города? Как никто не заметил?

Вежливый сосед с ужасной тайной

Джеффри умел быть незаметным. Это был его главный талант.

Он никогда не повышал голос. Никогда не хлопал дверью. Когда встречал соседей в коридоре – кивал, улыбался уголками губ, быстро проходил мимо. Всегда одет аккуратно – джинсы, рубашка с длинным рукавом даже летом, начищенные ботинки.

Управляющий домом, Соп Принс, считал его образцовым жильцом. За три года проживания – ни одной жалобы на шум. Ни одной просроченной оплаты. Один раз Джеффри даже помог починить протекающую трубу у соседки.

– Такие жильцы – на вес золота, – говорил Принс своей жене. – Молодежь сейчас музыку громкую включает, вечеринки устраивает. А этот – тихий как мышь.

Тихий как мышь. Вот как его все описывали.

Глорис Кливленд жила напротив. Мать-одиночка с тремя детьми. Однажды у нее сломался замок на двери. Джеффри услышал, как она возится с ключом, и предложил помощь. Починил замок за десять минут. Отказался от благодарности.

– Просто помочь хотел, – сказал он тихо и ушел к себе.

После ареста Глорис давала интервью. Говорила, что не может в это поверить. Что он казался таким добрым. Что ее дети играли в коридоре рядом с его дверью. И она никогда не волновалась за их безопасность.

– Я пускала детей одних в коридор, – плакала она перед камерами. – Понимаете? Одних. А он был там, за этой дверью. С… с этим всем.

Были и другие соседи. Семейная пара Арнольдов, жившая двумя этажами ниже. Они несколько раз встречали Джеффри в прачечной подвала. Он стирал постельное белье, полотенца, одежду. Всегда использовал много отбеливателя. Запах хлорки стоял такой, что глаза щипало.

– Я думала, он просто помешан на чистоте, – рассказывала миссис Арнольд. – Знаете, есть такие люди. Я даже позавидовала – у меня муж носки две недели носит и не стирает.

Отбеливатель смывал следы крови с тканей.

А еще Джеффри часто выносил мусор. Большие черные пакеты, по три-четыре штуки за раз. Тяжелые – он нес их с трудом. Соседи думали, что он просто поддерживает порядок в квартире. Делает генеральную уборку.

В тех пакетах были человеческие органы. Печень, легкие, кишечник – все, что он не мог растворить в кислоте и не хотел хранить. Он выбрасывал их в общий мусорный контейнер во дворе. Рядом с пакетами из других квартир. Рядом с обычным бытовым мусором.

Мусоровозы приезжали два раза в неделю. Увозили все подряд. Никто никогда не проверял содержимое пакетов.

Вежливость Джеффри была его маской. Он научился носить ее еще подростком. Научился улыбаться, когда внутри бушевала темнота. Научился говорить правильные слова, чтобы люди не задавали лишних вопросов.

И это работало. Годами.

Потому что никто не ожидает увидеть монстра в застенчивом блондине, который помогает донести сумки.

Первые подозрения: странные запахи и шумы

Но идеальная маска начала давать трещины.

Запах появился весной 1991 года. Сначала слабый, едва заметный. Соседи морщили носы, но думали, что кто-то из жильцов забыл выбросить мусор. Или что проблема с канализацией – в старых домах такое случается.

К лету запах усилился. Он просачивался из-под двери квартиры 213 и распространялся по коридору. Сладковатый, приторный, вызывающий тошноту. Запах гниющего мяса.

Памела Басс первой пожаловалась управляющему.

– Там что-то умерло, – сказала она Принсу. – Может, у него кот сдох? Или крыса в стенах? Надо проверить.

Принс постучал в дверь 213. Джеффри открыл, улыбнулся виноватой улыбкой.

– Простите, – сказал он. – У меня морозильник сломался. Мясо протухло. Я уже все выбросил, сейчас проветриваю.

Принс заглянул в квартиру. Окна действительно были открыты. На столе стояла открытая коробка с содой – старый способ убрать неприятные запахи. Все выглядело нормально.

– Постарайтесь, чтобы больше такого не было, – попросил управляющий. – Соседи жалуются.

– Конечно, конечно, – закивал Джеффри. – Я понимаю. Очень неловко получилось.

Принс ушел. Дверь закрылась. А в морозильнике лежали три человеческие головы.

Запах не исчез. Через неделю он стал еще сильнее. Особенно в жару – когда температура поднималась выше тридцати градусов, от квартиры 213 несло так, что люди зажимали носы, проходя мимо.

Вернон Смит, живший в квартире напротив, решил, что дело не в мясе из морозильника.

– Это запах смерти, – сказал он жене. – Я на войне был, во Вьетнаме. Я знаю, как пахнет смерть. Там кто-то умер.

Жена успокаивала его. Говорила, что война осталась в прошлом, что ему мерещится. Но Вернон не мог избавиться от ощущения, что за соседней дверью происходит что-то страшное.

А по ночам начались звуки.

Первым их услышал Джон Бахтер, живший в квартире под 213. Около двух часов ночи его разбудил шум сверху. Что-то тяжелое упало на пол. Потом – звук работающей пилы. Визг металла по металлу. Или по кости.

– Наверное, мебель собирает, – подумал Джон и попытался уснуть.

Но звуки повторялись. Раз в неделю, иногда чаще. Всегда поздно ночью. Пила работала по полчаса, иногда дольше. Потом – тишина. И этот проклятый запах, который просачивался даже через бетонные перекрытия.

Соседи начали обсуждать это между собой. Встречались у почтовых ящиков, перешептывались.

– Может, он столяр? Делает мебель на заказ?

– Ночью? Кто заказывает мебель посреди ночи?

– Может, он просто странный. Бывают такие люди.

Никто не хотел напрямую спросить Джеффри. Это было бы невежливо. А американцы очень ценят приватность. Твое дело – твое дело. Не лезь в чужую жизнь.

Эта вежливость стоила жизни нескольким людям.

Была еще одна деталь, которую заметили позже, когда начали анализировать показания свидетелей. Джеффри часто приводил домой молодых людей. Всегда поздно вечером. Всегда одних и тех же – темнокожих парней лет двадцати-двадцати пяти.

Соседи видели их в коридоре. Они шли следом за Джеффри, иногда пошатываясь – казалось, выпивший. Входили в квартиру 213. И больше никто их не видел.

– Я думала, у него просто много друзей, – говорила Глорис Кливленд. – Или он гей. Мне было все равно. Каждый живет как хочет.

Она не знала, что эти молодые люди никогда не выходили из квартиры 213. Что они входили туда живыми, а выходили – в черных мусорных пакетах.

К июлю 1991 года жильцы дома устали от запаха. Они писали коллективные жалобы управляющему. Звонили в санитарную службу. Требовали проверки.

Но система работала медленно. Заявки терялись в бумагах. Инспекторы откладывали визиты. А Джеффри продолжал улыбаться соседям в коридоре и выносить тяжелые мусорные пакеты.

Еще два месяца – и все могло продолжаться годами. Но судьба готовила другой поворот.

Двойная жизнь: работа на шоколадной фабрике днем

Пока соседи жаловались на запахи, Джеффри Дамер каждое утро в семь часов выходил из дома и ехал на работу. На фабрику «Ambrosia Chocolate Company».

Эта фабрика стояла в промышленном районе Милуоки уже больше ста лет. Производила шоколад для всей Америки. Сладкий запах какао разносился на несколько кварталов. Люди говорили, что даже воздух в этом районе можно есть ложкой.

Джеффри работал там смешивальщиком. Стоял у огромных стальных чанов, куда засыпали какао-бобы, сахар, молочный порошок. Следил за температурой. Проверял консистенцию массы. Добавлял ингредиенты по рецептуре.

Работа монотонная. Шум машин, жара от котлов, сладкий запах, который въедался в одежду и кожу. Большинство работников ненавидели эту рутину. Но Джеффри нравилось.

Ему нравилось, что не нужно много общаться. Машины работали сами, от него требовалось только следить за процессом. Можно было думать о своем. Планировать. Вспоминать.

Коллеги почти не знали его. Дэвид Томас работал на соседней линии пять лет. Он рассказывал потом журналистам – Джеффри всегда держался особняком. На обеденном перерыве садился в самый дальний угол столовой. Ел принесенные из дома бутерброды. Читал газету. Не поддерживал разговоры.

– Я пытался несколько раз заговорить с ним, – вспоминал Дэвид. – Спрашивал про выходные, про хобби. Он отвечал односложно. «Нормально». «Дома был». «Ничего особенного». И снова уткался в газету. Я решил, что он просто социофоб.

Начальник смены, Роберт Миллер, тоже не мог сказать о Джеффри ничего конкретного. Хороший работник, – пожимал он плечами. – Никогда не опаздывал. Не прогуливал. Делал свою работу без ошибок. Что еще нужно от сотрудника? Я же не обязан знать его жизненную историю.

Но была одна странность, которую замечали все. Джеффри часто приходил на работу с синяками на руках. Царапины на шее. Ссадины на костяшках пальцев.

– Упал дома, – отвечал он на вопросы. – Споткнулся в темноте.

Или:

– Кошку соседки ловил, она убежала. Царапается зараза.

У Джеффри не было кошки. И соседи никогда не просили его ловить своих питомцев.

Эти синяки появлялись от борьбы с жертвами. Когда они сопротивлялись. Когда снотворное действовало недостаточно быстро. Когда они царапались, пытаясь освободиться.

А еще коллеги замечали запах. Тот самый сладковатый запах гниения, который преследовал Джеффри повсюду. Он пытался маскировать его одеколоном. Покупал самый дешевый, с резким химическим ароматом. Лил на себя щедро.

– От него воняло как от парфюмерного магазина, – говорила Синтия Джонс, работавшая в отделе упаковки. – Я думала, у него аллергия на пот или что-то такое. Бывают люди, которые боятся пахнуть потом. Они духи литрами льют на себя.

Но под слоем одеколона чувствовался другой запах. Если подойти ближе. Если встать рядом у конвейера. Запах, который нельзя было спутать ни с чем.

Коллеги морщились, но молчали. Невежливо говорить человеку, что от него плохо пахнет. Это личное. Это его проблема.

Джеффри получал зарплату каждые две недели. Восемьсот пятьдесят долларов. Не много, но хватало на квартиру, еду, алкоголь. И на снотворное, которое он покупал в разных аптеках, чтобы не вызывать подозрений.

После работы он заходил в бар. Один и тот же бар на углу улицы – «Пятый поцелуй». Там собирались геи. Джеффри сидел у барной стойки, заказывал виски, смотрел по сторонам.

Высматривал.

Он искал определенный тип. Молодые темнокожие парни с атлетическим телосложением. Одинокие, без компании. Те, кого никто не хватится, если они пропадут.

Бездомные. Проститутки. Наркоманы. Иммигранты без документов.

Он подсаживался к ним. Заказывал выпивку. Заводил разговор. Улыбался своей застенчивой улыбкой. Предлагал деньги – пятьдесят долларов за позирование для фотосессии. Или за просмотр видео у него дома.

Пятьдесят долларов – это много для человека, который ночует в приютах. Это еда на неделю. Это доза наркотика. Это то, от чего невозможно отказаться.

Они соглашались. Допивали свой напиток. Шли следом за Джеффри к выходу.

Бармен видел это десятки раз. Потом, на суде, он говорил, что ничего подозрительного не замечал. Просто двое взрослых людей договорились о чем-то. Это нормально. Это происходит каждую ночь в любом баре.

А утром Джеффри снова ехал на шоколадную фабрику. Мешал какао, сахар и молоко. Следил за температурой. Думал о прошлой ночи.

Двойная жизнь. Днем – тихий работник в комбинезоне. Ночью – охотник, высматривающий жертву. И никто не видел связи между этими двумя личностями.

Потому что мы привыкли делить людей на хороших и плохих. На нормальных и ненормальных. Мы не допускаем мысли, что монстр может стоять рядом с тобой у конвейера и отпрашиваться пораньше, потому что завтра зарплата.

В этом и заключалась его сила. В обычности. В том, что он был никем. Серым человеком в толпе. Таким, на которого не обращают внимания.

А ведь самые страшные преступления совершают именно такие люди. Те, кого не замечают.

Глава 2: Детство, которое все объясняет

Не бывает монстров от рождения. Это красивая ложь, которую мы придумали, чтобы успокоить себя. Чтобы верить, что зло – это что-то врожденное, что можно распознать заранее. Что у маньяка обязательно будет особый взгляд, странная улыбка, что-то такое, что выдаст его.

Но Джеффри Дамер родился обычным ребенком. Здоровым мальчиком с голубыми глазами и светлыми волосами. Он плакал, когда был голоден. Смеялся, когда его щекотали. Играл с игрушками. Учился ходить, говорить, держать ложку.

Ничего особенного. Миллионы детей по всему миру проживают такое же детство. И вырастают нормальными людьми.

Что же пошло не так?

Мальчик, который собирал кости животных

Джеффри родился 21 мая 1960 года в Милуоки. Его отец, Лайонел Дамер, работал химиком. Мать, Джойс, была телефонной операторшей. Обычная американская семья среднего класса. Дом в пригороде, машина в гараже, мечты о счастливом будущем.

Первые годы жизни прошли спокойно. Лайонел работал над диссертацией, часто сидел допоздна в лаборатории. Джойс занималась домом и ребенком. Они не были богатыми, но жили комфортно.

Когда Джеффри исполнилось четыре года, семья переехала в Огайо. Лайонел получил хорошую должность в исследовательском центре. Купили дом в тихом районе города Бат. Большой участок земли, лес за забором, редкие соседи. Идеальное место для спокойной жизни.

Но спокойствия в доме не было.

Джойс начала страдать от депрессии. Она часами лежала в постели, занавесив шторы. Не готовила. Не убирала. Не обращала внимания на сына. Врачи выписывали ей таблетки – одни от тревожности, другие от бессонницы, третьи от головных болей.

Джеффри оставался предоставлен сам себе. Отец пропадал на работе. Мать жила в своем мире боли и лекарств. Мальчик научился развлекать себя сам.

Он гулял в лесу за домом. Часами бродил между деревьями. Находил мертвых животных – белок, птиц, енотов. Это было интересно. Он рассматривал их, трогал, поворачивал в руках.

Один раз он принес домой мертвую птицу. Хотел показать отцу. Лайонел как раз был дома, работал в своем кабинете.

– Папа, смотри, – сказал Джеффри.

Лайонел оторвался от бумаг. Увидел птицу в руках сына. Нахмурился.

– Выброси это, – приказал он. – И вымой руки. Мертвые животные грязные.

Джеффри послушался. Но не выбросил птицу. Спрятал ее в сарае за домом.

Там, в сарае, у него началась коллекция.

Он находил все больше мертвых животных. Лес был полон ими – природа жестока, что-то постоянно умирает. Джеффри складывал находки в ящики. Изучал. Ему было интересно, как все устроено внутри.

Однажды отец застал его в сарае. Джеффри было восемь лет. Он сидел на полу, рядом лежала дохлая кошка, а в руках мальчик держал перочинный нож.

– Что ты делаешь? – голос Лайонела был тихим.

– Смотрю, что внутри, – ответил Джеффри спокойно.

Лайонел забрал нож. Велел убрать все мертвые животные. Но не стал ругать. Он сам был ученым. Он понимал любопытство. Желание изучить, понять, как работает механизм жизни.

– Если тебе интересна биология, – сказал он сыну, – я дам тебе книги. Там все написано. Не нужно резать дохлых кошек.

Джеффри кивнул. Но продолжал свое дело. Только теперь тайно.

К десяти годам он уже знал про животных все. Где какие органы. Как они соединены. Как кости крепятся к мышцам. Он научился отделять скелет от плоти. Вываривал кости в воде, чтобы очистить их. Отбеливал. Раскладывал по полочкам в сарае.

У него была целая коллекция черепов. Белки, кролики, еноты, однажды даже олень – нашел в лесу после охотничьего сезона.

Соседские дети думали, что он странный. Они играли в футбол, катались на велосипедах, собирались компаниями. А Джеффри сидел в своем сарае с костями.

– Пойдем с нами, – приглашали они иногда.

– Занят, – отвечал Джеффри.

Он был занят. У него была важная работа. Он создавал музей смерти.

Психологи потом будут спорить – было ли это началом? Эти кости, эта детская игра в анатома? Или просто необычное хобби мальчика, которому было скучно и одиноко?

Вернемся к этому важному моменту – не все дети, которые интересуются мертвыми животными, становятся убийцами. Многие становятся ветеринарами, биологами, врачами. Интерес к смерти и к устройству организма – это нормально для любознательного ребенка.

Но в случае Джеффри этот интерес сочетался с чем-то еще. С чувством, которое он сам не мог объяснить. С желанием не просто изучить, а владеть. Контролировать. Сохранить.

Кости не уходили. Не убегали. Не отказывались от него. Они были его. Навсегда.

Это чувство будет расти вместе с ним. И однажды животных станет недостаточно.

Развод родителей и одиночество подростка

Когда Джеффри исполнилось тринадцать, родители объявили о разводе.

Они не сделали это мягко. Не сели втроем за стол, чтобы спокойно все объяснить. Они просто начали орать друг на друга каждый вечер. Хлопали дверями. Бросались вещами.

Джойс требовала опеку над сыном. Лайонел отказывался. Они спорили так громко, что слышали соседи. Полиция приезжала дважды после жалоб на шум.

А Джеффри сидел в своей комнате и слушал. Как они кричат его имя. Как мать плачет, что он единственное, что у нее осталось. Как отец говорит, что она не способна за ним ухаживать.

Мальчик понимал – они не борются за него. Они борются друг с другом. А он просто приз. Или оружие. Или повод продолжить войну.

В четырнадцать лет Джеффри стал невидимым для родителей. Каждый был занят своей болью. Своими обидами. Своей новой жизнью отдельно друг от друга.

Лайонел съехал в квартиру. Приезжал по выходным забрать сына. Они ездили куда-нибудь – в кино, в музей, в парк. Лайонел пытался быть хорошим отцом. Спрашивал про школу, про друзей.

– Все нормально, – отвечал Джеффри.

– У тебя есть друзья?

– Да.

– Как учеба?

– Нормально.

Лайонел не знал, что сын врет. Что у него нет друзей. Что в школе его считают тихим странным парнем, с которым никто не хочет общаться. Что учителя ставят тройки просто потому, что Джеффри сидит тихо и не мешает уроку.

А Джойс вообще забывала про сына на дни. Она принимала свои таблетки, лежала в затемненной комнате. Иногда к ней приходили какие-то мужчины. Джеффри слышал их голоса внизу, смех, музыку.

Холодильник часто был пуст. Джеффри научился готовить сам. Макароны, яичницу, бутерброды. Простую еду, которую можно сделать быстро.

Он начал пить. В четырнадцать лет.

Нашел в подвале коробку с алкоголем – остатки от вечеринок, которые родители устраивали в лучшие времена. Бутылки виски, джина, водки. Полупустые, забытые.

Джеффри попробовал. Ему не понравился вкус. Противно, жжет горло. Но после нескольких глотков в голове становилось легко. Тихо. Приятно.

Голоса родителей внизу переставали мучить. Мысли в голове замедлялись. Одиночество становилось не таким болезненным.

Он начал пить регулярно. Утром перед школой – пару глотков для храбрости. После школы – побольше, чтобы заглушить пустоту. Вечером – пока не отключишься.

В школе стали замечать. Учителя чувствовали запах алкоголя. Видели мутные глаза, заторможенные реакции.

– Джеффри, ты пил? – спрашивала учительница математики миссис Робинсон.

– Нет, мэм, – отвечал он. – Просто плохо спал.

Она не настаивала. У нее в классе тридцать учеников. У нее нет времени разбираться с каждым проблемным подростком. И потом – его родители разводятся. Понятно, что ребенок переживает. Это временно. Пройдет.

Не прошло.

К пятнадцати годам Джеффри пил каждый день. Он крал деньги у матери из сумочки. Покупал дешевую водку в магазинах, где не проверяли документы. Прятал бутылки в своей комнате, в сарае, в лесу.

Одноклассники начали замечать его странности. Он мог сидеть на уроке и просто смотреть в одну точку. Не слышал, когда учитель обращался к нему. Не реагировал на звонок.

– Эй, Дамер, очнись, – тыкали его в плечо соседи по парте.

Джеффри вздрагивал. Моргал. Улыбался виновато.

В его голове крутились мысли. Темные, странные мысли, которые он не мог никому рассказать. О телах. О том, как они устроены. О том, каково это – прикоснуться к человеку, который не может убежать.

Он фантазировал об одном парне в классе. Красивом спортсмене, который играл в школьной футбольной команде. Звали его Стив. У него были темные волосы, сильные руки, белоснежная улыбка.

Джеффри представлял, что Стив приходит к нему домой. Они сидят вдвоем. Стив пьет что-то. Засыпает. А потом…

Эти фантазии пугали и возбуждали одновременно. Джеффри не понимал, что с ним происходит. Он не мог назвать это словами. Это было сильнее сексуального влечения. Это было желание полностью владеть другим человеком.

Чтобы тот никуда не ушел. Чтобы остался навсегда.

Развод родителей завершился, когда Джеффри было шестнадцать. Мать уехала жить к родственникам. Отец снял новую квартиру. Дом остался Джеффри.

Огромный пустой дом. Три спальни, гостиная, кухня, подвал, сарай. И никого внутри, кроме подростка с бутылкой водки.

Отец приезжал раз в неделю. Оставлял деньги на еду. Проверял, что все нормально. Уезжал.

– Справляешься? – спрашивал он.

– Да, – отвечал Джеффри.

И это была правда. Он справлялся. Он научился жить один. Научился не нуждаться в других людях. Потому что все равно они уходят. Все равно бросают.

Лучше не привязываться совсем.

Или найти способ, чтобы они не могли уйти.

Первые признаки: мертвые собаки в лесу

В семнадцать лет Джеффри окончательно понял – животных недостаточно.

Он продолжал собирать кости. Находил в лесу мертвых зверей. Но это больше не приносило того чувства. Той остроты. Того возбуждения, которое было раньше.

Нужно было что-то большее.

Первой стала соседская собака. Крупный лабрадор по кличке Чарли. Он часто забегал на участок Дамеров. Дружелюбный, глупый пес, который бросался ко всем за лаской.

Однажды он прибежал, когда Джеффри сидел во дворе. Пес вилял хвостом, ткнулся мокрым носом в руку.

– Привет, Чарли, – сказал Джеффри.

У него в кармане была таблетка снотворного. Он украл целую упаковку из аптечки матери перед ее отъездом. Размял таблетку в порошок. Смешал с куском мяса.

– Держи, хороший мальчик.

Чарли съел мясо. Завилял хвостом благодарно. Побежал дальше по двору. Через десять минут начал шататься. Лег на траву. Закрыл глаза.

Джеффри подождал еще пятнадцать минут. Подошел. Присел рядом. Потрогал пса – дыхание редкое, глубокий сон.

Он отнес Чарли в сарай. Положил на верстак. Достал инструменты.

Через два часа от собаки остался только скелет и шкура. Кости Джеффри вычистил и отбелил. Сложил в коробку под верстаком. Шкуру закопал в лесу.

Соседи неделю искали Чарли. Развесили объявления. Ездили по округе. Никогда не нашли.

Потом была еще одна собака. Бродячая, которую Джеффри встретил у дороги. Потом кот. Потом еще собака.

Он оттачивал технику. Учился работать быстро. Аккуратно. Чисто. Научился правильно разделывать туши. Где резать, чтобы кости оставались целыми. Как очищать скелет от мягких тканей.

Это была подготовка. Хотя он сам этого еще не понимал.

В школе начались странные истории. Несколько человек рассказывали, что видели Джеффри в лесу. Он стоял над чем-то. Наклонялся. Когда его окликали – вздрагивал, быстро уходил.

– Там труп собаки лежал, – говорил один из парней. – Весь в крови. А Дамер рядом стоял с ножом.

– Врешь, – не верили остальные.

– Серьезно! Спросите у Майка, он тоже видел.

Но никто не стал разбираться. Подростки распускают слухи. Это нормально. Особенно про странного парня, который всегда один.

Учителя биологии заметили, что Джеффри проявляет интерес к анатомии. Он был единственным в классе, кто не морщился во время вскрытия лягушки. Наоборот – работал сосредоточенно, аккуратно. Задавал вопросы про внутреннее строение.

– У тебя талант, – сказала ему миссис Грин. – Подумай о медицинском образовании.

Джеффри улыбнулся.

– Спасибо. Я подумаю.

Он не собирался становиться врачом. Врачи лечат. Они возвращают к жизни. Ему было интересно другое.

Его интересовало, что происходит после смерти. Как тело превращается в предмет. В вещь. В коллекцию.

К концу старшей школы у Джеффри в сарае было больше двадцати собачьих черепов. Несколько полных скелетов. Кости, разложенные по ящикам и подписанные – он был аккуратным коллекционером.

И каждый раз, работая над очередным животным, он думал – интересно, с человеком будет так же? Или по-другому?

Эта мысль не пугала его. Она возбуждала. Заставляла сердце биться быстрее. Руки дрожать от предвкушения.

Скоро он узнает ответ.

Алкоголь в 14 лет: начало саморазрушения

Вернемся к этому важному моменту – алкоголь не сделал из Джеффри убийцу. Но он убрал тормоза. Стер границы между мыслью и действием.

В четырнадцать лет пьянство было побегом. Способом не чувствовать боль. Заглушить голоса родителей, которые орали друг на друга. Забыть про одиночество.

В пятнадцать – это стало привычкой. Он не мог уснуть без алкоголя. Не мог пережить день в школе. Бутылка водки в рюкзаке стала обязательным атрибутом.

В шестнадцать – зависимостью. Руки тряслись по утрам, если не выпить. Голова раскалывалась. Тошнота подкатывала к горлу.

А в семнадцать алкоголь стал частью его ритуала.

Он пил перед тем, как идти в лес. Пил, когда работал с мертвыми животными. Пил после – чтобы успокоить дрожь в руках, смыть с себя запах смерти.

Алкоголь развязывал его фантазии. В трезвом состоянии он еще мог контролировать мысли. Отгонять их. Говорить себе – это неправильно, так нельзя.

Но когда он был пьян, внутренний голос молчал. Оставались только желания. Чистые, сильные, неконтролируемые.

Отец заметил проблему слишком поздно.

– Ты пьешь, – сказал он Джеффри однажды, когда приехал проведать.

– Немного, – ответил сын.

– Это нехорошо. Ты еще подросток.

– Я справляюсь.

Лайонел вздохнул. Он сам был виноват. Он оставил сына одного. Позволил ему расти без присмотра. Был занят своей карьерой, своей новой жизнью, своими проблемами.

– Я найду тебе психолога, – решил он.

– Не надо, – мотнул головой Джеффри. – Все нормально.

– Не нормально. Тебе семнадцать, и ты спиваешься.

– Я не алкоголик!

Это была ложь. Он был алкоголиком. И они оба это знали.

Лайонел нашел психолога. Женщину лет пятидесяти, с добрым лицом и спокойным голосом. Джеффри ходил к ней три раза.

На первом приеме она спрашивала про чувства. Про то, как он переживает развод. Про отношения с родителями. Про школу.

Джеффри отвечал то, что она хотела услышать. Что ему грустно. Что он скучает по семье. Что ему сложно в школе, потому что он стесняется.

– Ты очень хорошо справляешься, – сказала психолог. – Многие подростки в твоей ситуации ведут себя гораздо хуже.

Она не знала про мертвых собак в сарае. Про бутылки водки под кроватью. Про фантазии, которые крутились в его голове.

На втором приеме она дала ему список рекомендаций. Найти хобби. Завести друзей. Попробовать спорт.

Джеффри кивал. Записывал. Обещал попробовать.

На третий прием не пришел. Сказал отцу, что психолог не помогает. Что ему просто нужно время.

– Хорошо, – согласился Лайонел. – Но если станет хуже – обещай, что скажешь мне.

– Обещаю.

Еще одна ложь.

К выпускному классу Джеффри пил уже не переставая. Утром – чтобы встать с кровати. Днем – чтобы дотянуть до вечера. Вечером – чтобы забыться и уснуть.

Одноклассники называли его пьяницей. Смеялись над ним. Делали ставки – сколько раз Дамер отключится на уроке сегодня.

Он не обращал внимания. Они все равно были для него пустотой. Бессмысленными фигурами, снующими вокруг. Никто из них не понимал его. Никто не мог понять.

Он был один. Всегда был один. И алкоголь – единственный друг, который не бросит.

18 июня 1978 года Джеффри Дамер окончил школу. Получил аттестат с тройками. Пожал руку директору. Вышел из здания и больше туда не вернулся.

Дома его ждал пустой дом. Холодильник с пивом. И мысль, которая не давала покоя уже несколько лет.

Глава 3: Первая жертва в 18 лет

Лето 1978 года выдалось душным. Жара стояла такая, что асфальт плавился под ногами. Джеффри Дамер только что окончил школу и остался совсем один в большом пустом доме. Отец уехал по работе. Мать съехала к родственникам еще раньше. Младший брат жил с бабушкой.

Восемнадцать лет. Полная свобода. И никто не контролирует, что ты делаешь.

Это был самый опасный момент в его жизни. Потому что все, что раньше существовало только в фантазиях, теперь могло стать реальностью. Никаких препятствий. Никаких свидетелей. Только он, его желания и километры пустого леса вокруг дома.

Первое убийство никогда не планируется заранее. Это миф, который нам показывают в фильмах. Будто маньяк сидит и чертит схемы, выбирает жертву, продумывает каждый шаг. На самом деле все происходит случайно. Совпадение обстоятельств. Возможность, которая вдруг появляется.

И человек делает шаг. Один шаг – и обратного пути уже нет.

Встреча со Стивеном Хиксом на дороге

18 июня 1978 года. Воскресенье. День был жаркий, небо чистое. Джеффри проснулся около полудня с больной головой – накануне выпил слишком много. Дом был пуст и тих. Холодильник почти пустой – только пиво и остатки вчерашней пиццы.

Он взял банку пива. Сел на крыльцо. Смотрел на дорогу.

По шоссе иногда проезжали машины. Редко. Это была глухая сельская местность. Большинство людей в воскресенье сидели дома или ездили в церковь.

Около трех часов дня по дороге прошел парень. Молодой, лет девятнадцати. Джинсовые шорты, футболка, рюкзак за плечами. Длинные темные волосы до плеч. Загорелая кожа. Он шел пешком, голосовал проезжающим машинам.

Джеффри смотрел на него. Парень был красивый. Атлетичное сложение, сильные ноги, широкие плечи. Именно тот тип, который всегда привлекал Джеффри.

Парень прошел мимо дома. Скрылся за поворотом. Джеффри допил пиво. Взял еще одну банку. Вышел из дома и пошел по дороге в ту же сторону.

Он нагнал парня через пятнадцать минут. Тот сидел на обочине, отдыхал в тени дерева.

– Привет, – сказал Джеффри.

Парень поднял голову. Улыбнулся дружелюбно.

– Привет.

– Куда идешь?

– Да на концерт. Там, – парень махнул рукой в сторону города. – В Чагрин-Фоллс. Друзья обещали подвезти, но не приехали. Вот иду пешком.

– Далеко еще.

– Знаю, – парень усмехнулся. – Но что делать. Доберусь как-нибудь.

Джеффри присел рядом. Достал из кармана вторую банку пива.

– Хочешь?

– Не откажусь.

Они выпили вместе. Разговорились. Парня звали Стивен Хикс. Ему было девятнадцать. Только окончил школу, как и Джеффри. Собирался в колледж осенью. Пока работал на стройке, копил деньги. Жил с родителями в соседнем городке.

Обычный американский подросток. С планами на будущее, с мечтами, с друзьями, которые ждали его на концерте.

– Слушай, у меня дома есть пиво, – сказал Джеффри. – Холодное. И музыка. Можем посидеть, если хочешь. Все равно на концерт ты уже опоздал.

Стивен посмотрел на часы. Было уже половина пятого.

– Да, наверное опоздал, – согласился он. – Ладно, пошли. Пару пивасиков и двину дальше.

Они пошли к дому Джеффри. Стивен болтал без умолку – рассказывал про школу, про девушку, которая ему нравилась, про планы поступить на архитектора. Джеффри слушал молча, кивал, улыбался.

А в голове у него крутилась одна мысль – он здесь. Живой человек. Красивый. Сильный. И сейчас пойдет в дом, где никого нет.

Возможность.

Дома Джеффри открыл холодильник. Достал две банки пива. Они сели в гостиной. Включили музыку – у Джеффри была большая коллекция пластинок. Рок, блюз, хард-рок.

Стивен расслабился. Откинулся на диван. Закрыл глаза, слушая музыку.

– Хорошо тут у тебя, – сказал он. – Тихо. Спокойно. У нас дома всегда шум. Младшие братья орут, мать на всех кричит.

– Да, тихо, – согласился Джеффри.

Слишком тихо. Настолько тихо, что если сейчас что-то случится – никто не услышит.

Они выпили еще по пиву. Потом еще. Стивен начал пьянеть – он был не таким опытным пьяницей, как Джеффри. Голова его клонилась на грудь. Слова становились медленными.

– Мне пора, наверное, – пробормотал он около восьми вечера. – Родители волноваться будут.

– Останься еще, – попросил Джеффри. – Еще рано.

Но Стивен встал. Качнулся – слишком резко поднялся. Джеффри подхватил его под руку.

– Спасибо за пиво, – сказал Стивен. – Ты хороший парень.

Они вышли из дома. Стивен зашагал к дороге. А Джеффри стоял на крыльце и смотрел ему вслед.

И вдруг почувствовал панику. Острую, жгучую панику. Он уходит. Сейчас дойдет до дороги – и все. Исчезнет. Джеффри останется один. Опять один. Как всегда.

Нет.

Не сейчас.

Несколько часов, которые изменили все

Джеффри побежал за Стивеном.

– Подожди!

Стивен обернулся. Удивленно посмотрел.

– Что?

– Не уходи. Давай еще посидим. Пожалуйста.

В голосе Джеффри была такая тоска, такое отчаяние, что Стивен растерялся.

– Слушай, мне правда пора. Родители…

– Всего час. Один час.

Стивен колебался. Ему было неловко отказать. Джеффри смотрел на него с такой надеждой. Да и что такого – еще часок посидеть.

– Ладно, – согласился он. – Но потом точно пойду.

Они вернулись в дом.

Это решение стоило Стивену жизни.

В гостиной они сели снова на диван. Джеффри принес еще пива. Стивен выпил, хотя голова уже кружилась. Музыка играла громко. Они почти не разговаривали.

А потом Стивен снова встал.

– Все. Хватит. Мне действительно пора.

И вот тогда что-то щелкнуло в голове Джеффри. Темное, страшное что-то, что он сдерживал восемнадцать лет. Оно вырвалось наружу.

Он не хотел, чтобы Стивен ушел. Не мог допустить этого. Стивен был здесь, живой, теплый, настоящий. И если он уйдет – останется пустота. Та самая пустота, которая пожирала Джеффри всю жизнь.

– Нет, – сказал Джеффри тихо.

– Что – нет? – Стивен непонимающе посмотрел на него.

Джеффри молча пошел в спальню. Вернулся с тяжелой металлической гантелей. Десять килограммов. Она лежала под кроватью – остаток попытки отца приучить сына к спорту.

Стивен не понял сразу. Он смотрел на гантель, потом на Джеффри. Пытался сообразить пьяным мозгом – что происходит.

А потом Джеффри замахнулся.

Удар пришелся по затылку. Глухой, тяжелый звук. Стивен упал на колени. Попытался обернуться, поднять руки. Глаза широко распахнулись от шока и страха.

Второй удар. Третий. Четвертый.

Стивен перестал двигаться. Лежал на полу лицом вниз. Из головы текла кровь – темная, почти черная. Она растекалась по ковру, впитывалась в ворс.

Джеффри стоял над телом. Тяжело дышал. Гантель все еще в руке. Руки дрожали. Сердце колотилось так сильно, что казалось – вырвется из груди.

Он убил человека.

Только что. Минуту назад. Стивен был жив. Говорил, смеялся, строил планы на будущее. А теперь лежал мертвый на полу.

Джеффри ждал, что почувствует ужас. Или вину. Или желание исправить случившееся. Так должно быть, правда? Нормальные люди ужасаются, когда понимают, что натворили.

Но он не чувствовал ничего подобного.

Он чувствовал облегчение.

Стивен больше не уйдет. Он здесь. Навсегда здесь. Никуда не денется. Будет принадлежать только Джеффри.

Это чувство было сильнее страха. Сильнее разума. Сильнее всего, что он когда-либо испытывал.

Он присел рядом с телом. Потрогал руку Стивена – еще теплая. Коснулся волос. Провел пальцами по лицу.

Красивый. Совершенный. И теперь только его.

Потом пришли практические мысли. Что делать с телом? Нельзя оставить его здесь. Отец вернется через неделю. Нельзя, чтобы кто-то увидел.

Джеффри встал. Осмотрелся. Кровь на ковре. Много крови. Надо убрать.

Он притащил из ванной полотенца. Вытер кровь как мог. Ковер пришлось выбросить – отмыть было невозможно. Свернул его в рулон, вынес в сарай.

Потом вернулся за телом. Стивен был тяжелым – килограммов восемьдесят. Джеффри с трудом дотащил его до подвала. Спустил по лестнице – тело било по ступенькам, голова болталась на шее.

В подвале он положил Стивена на бетонный пол. Накрыл старым одеялом. Закрыл дверь на замок.

Вернулся в гостиную. Осмотрелся. Если не знать – ничего не заметишь. Нет ковра, но кто обратит внимание. Все остальное на месте.

Джеффри сел на диван. Взял банку пива – недопитую, Стивена. Выпил. Руки постепенно перестали дрожать.

Он убил человека. И ничего не изменилось. Мир не рухнул. Полиция не ворвалась в дверь. Небо не разверзлось.

Все осталось как прежде. Только в подвале лежало мертвое тело.

И это было до странности легко.

Тело под бетонной плитой в подвале

Три дня Джеффри не спускался в подвал. Он боялся. Не трупа – а себя. Того, что почувствует, когда увидит Стивена снова.

Он пил. Больше обычного. Бутылка за бутылкой. Просыпался на полу в гостиной, не помня, как там оказался. Пытался не думать. Но мысли лезли в голову постоянно.

Родители Стивена наверняка ищут его. Наверное, уже заявили в полицию о пропаже. Копы будут опрашивать всех, кто видел его в тот день. Кто-то мог заметить, как они вместе шли к дому. Соседи. Водители проезжающих машин.

Но прошел день. Второй. Третий. Никто не пришел. Никто не постучал в дверь.

На четвертый день Джеффри спустился в подвал.

Запах ударил сразу. Сладковатый, тяжелый, тошнотворный. Запах разложения. Тело начало гнить – жара делала свое дело.

Джеффри подошел ближе. Стянул одеяло.

Стивен лежал в той же позе. Но лицо изменилось. Кожа посерела, посинела в некоторых местах. Глаза полузакрыты, мутные. Рот приоткрыт.

Джеффри смотрел на него долго. Пытался понять, что чувствует. Это уже не был красивый парень с дороги. Это была вещь. Предмет. Кусок разлагающейся плоти.

Но все равно его. Все равно принадлежащий ему.

Надо было что-то делать. Нельзя держать труп в подвале – запах будет только усиливаться. Рано или поздно кто-то почувствует.

Джеффри вернулся наверх. Взял из сарая инструменты. Пилу, ножи, топор. Принес большие пластиковые пакеты для мусора. Резиновые перчатки.

Спустился обратно в подвал.

То, что он делал следующие несколько часов, невозможно описать без содрогания. Он расчленял тело. Методично, аккуратно. Как раньше делал с животными, только масштаб был другой.

Пила визжала, проходя сквозь кость. Кровь уже не текла – она загустела, потемнела. Запах стоял невыносимый. Джеффри завязал на лице тряпку, смоченную в отбеливателе.

К утру от Стивена Хикса остались части. Аккуратно упакованные в пакеты. Голова отдельно. Конечности отдельно. Торс разрезан на куски.

Джеффри вынес пакеты в лес за домом. Выбрал место подальше от тропинок. Выкопал глубокую яму. Сбросил туда пакеты. Засыпал землей. Утоптал. Забросал ветками и листьями.

Кости он оставил себе. Очистил от мягких тканей. Вываривал, отбеливал. Как делал с костями животных.

Через неделю в его сарае появилась новая коллекция. Человеческий скелет. Разобранный на части. Разложенный по ящикам.

Джеффри часами сидел в сарае. Рассматривал кости. Трогал. Собирал скелет, как пазл. Потом разбирал снова.

Это успокаивало. Давало ощущение контроля. Стивен был здесь. С ним. Навсегда.

Родители Стивена Хикса искали сына восемь месяцев. Расклеивали объявления. Давали интервью по телевизору. Умоляли, чтобы он вернулся, если сбежал из дома. Обещали не ругать, не наказывать.

Полиция искала. Опрашивала людей. Проверяла больницы, морги, приюты. Ничего не нашли. Стивен Хикс исчез бесследно 18 июня 1978 года. Как будто провалился сквозь землю.

Его дело так и осталось нераскрытым. До 1991 года. До того момента, когда Джеффри Дамер сам расскажет, что случилось в тот вечер.

А пока он сидел в своем сарае. Перебирал кости. И думал – это было так легко. Почему он не сделал этого раньше?

Почему он не остановился после первого раза

Вот вопрос, который задают все. Психологи, следователи, журналисты, обычные люди. Почему он не остановился? После первого убийства. После того, как понял, что натворил.

Нормальный человек, даже совершив убийство в порыве, ужаснется. Осознает масштаб содеянного. Испугается наказания. Раскается. Или хотя бы испытает отвращение к себе.

Но Джеффри не был нормальным человеком. Уже тогда, в восемнадцать лет, что-то в его голове работало не так.

Он не чувствовал вины. Совсем. Когда его спрашивали об этом на суде – он честно отвечал, что не понимал, почему должен чувствовать себя виноватым. Стивен был мертв. Изменить это было нельзя. Зачем тогда мучиться?

Он не боялся наказания. Первые дни да, была паника. Но когда неделя прошла, а полиция не пришла – страх исчез. Он понял, что может сойти с рук. Что мир не так внимателен, как кажется. Что люди исчезают постоянно, и не всех находят.

Но главное – он получил то, что хотел. Чувство полного контроля над другим человеком. Ощущение владения. Близость, которую невозможно достичь с живым человеком.

Живые люди всегда хотят уйти. Они говорят «мне пора» и исчезают из твоей жизни. Они принимают решения сами. Они тебе не принадлежат.

А мертвые – принадлежат. Полностью. Навсегда.

Это было извращенное понимание любви. Джеффри хотел близости, но не умел выстраивать нормальные отношения. Все его детство прошло в одиночестве. Родители бросили его. Друзей не было. Он не умел доверять, открываться, делиться.

Единственная близость, которую он мог себе представить – это владение. Превращение человека в вещь, которая не уйдет.

Психологи называют это некрофилией в широком смысле. Не просто влечение к мертвым телам – а влечение к смерти как к способу остановить время. Зафиксировать момент. Сделать человека постоянным, неизменным.

Еще раз подчеркнем – Джеффри не был безумцем. Он понимал, что делает. Знал, что это неправильно с точки зрения общества. Но внутри себя не считал это чем-то ужасным. Для него это было естественно.

Как собирать марки. Или коллекционировать монеты. Только его коллекция состояла из человеческих останков.

После убийства Стивена Хикса Джеффри не убивал девять лет. Девять лет. Это важная деталь, которую часто упускают. Он не был маньяком, который убивает постоянно, не может остановиться.

Он мог контролировать себя. Когда хотел. Когда обстоятельства требовали.

Эти девять лет он жил обычной жизнью. Пошел в армию. Работал. Пил, конечно – много пил. Но не убивал.

Кости Стивена он увез с собой, когда переехал. Хранил их. Иногда доставал, рассматривал. Вспоминал тот вечер. Чувство, которое испытал.

И желание повторить это росло. Медленно, но неуклонно. Как голод. Сначала его легко игнорировать. Потом он становится навязчивым. А потом невыносимым.

В 1987 году, через девять лет после первого убийства, Джеффри сорвался. И началась охота. Настоящая, методичная, систематичная охота на людей.

Но об этом позже. А пока вернемся к тому восемнадцатилетнему парню, который сидел в сарае с костями своей первой жертвы.

Он не знал, что это только начало. Что через тринадцать лет его имя станет символом абсолютного зла. Что про него будут снимать фильмы, писать книги, читать лекции в университетах.

Пока он просто сидел в сарае. Перебирал кости. И чувствовал себя наконец-то не одиноким.

Глава 4: Годы затишья: армия, алкоголь и темные мысли

После убийства Стивена Хикса жизнь Джеффри внешне вернулась в нормальное русло. Насколько нормальным может быть существование человека с костями жертвы в сарае.

Отец вернулся из командировки. Не заметил ничего подозрительного. Ковер в гостиной? Сын сказал, что пролил на него краску, пришлось выбросить. Лайонел кивнул, не придав значения.

Джеффри поступил в университет штата Огайо. Отец настоял – нужно получить образование, построить карьеру, стать нормальным членом общества. Джеффри не спорил. Ему было все равно.

Три месяца в университете. Джеффри не ходил на лекции. Сидел в общежитии и пил. Соседи по комнате жаловались – он постоянно пьян, от него воняет, он странно себя ведет.

В декабре 1978 года его отчислили. Академическая неуспеваемость. На самом деле – просто выгнали алкоголика, который мешал всем жить.

Отец был в ярости. Потратил деньги на обучение. Надеялся, что сын возьмется за ум. А тот спился еще сильнее.

– Что с тобой? – кричал Лайонел. – Почему ты не можешь вести себя как нормальный человек?

– Не знаю, – честно отвечал Джеффри.

И правда не знал. Как объяснить отцу, что после того вечера с гантелью в руке мир перестал иметь смысл? Что все остальное – учеба, карьера, будущее – кажется пустым и бессмысленным?

Нельзя же сказать правду.

Лайонел принял решение. Если сын не способен учиться – пусть идет в армию. Дисциплина, порядок, физические нагрузки. Это его исправит. Сделает мужчиной.

В январе 1979 года Джеффри Дамер записался в армию США.

Служба в Германии: дисциплина против желаний

Армия приняла его без проблем. Восемнадцать лет, здоров физически, нет судимостей. Подходит.

Базовая подготовка в Южной Каролине. Шесть недель ада. Подъем в пять утра. Стрельбы, марш-броски, отжимания до потери сознания. Инструкторы орали в лицо, унижали, ломали.

Джеффри молчал и терпел. Он умел терпеть. Всю жизнь терпел – родителей, одиноч

ество, издевательства в школе. Армия была не хуже.

Алкоголь на базе был запрещен. Первый месяц – самый тяжелый в его жизни. Руки тряслись. По ночам просыпался в холодном поту. Тело требовало выпивку. Ломка была жестокой.

Но он пережил. Научился функционировать без алкоголя. Ненадолго, но все же.

После подготовки его отправили в Германию. Военная база в Баумхолдере, маленький городок на западе страны. Джеффри попал в медицинскую часть. Не врачом – санитаром. Убирал палаты, менял постельное белье, помогал медсестрам.

Служба была рутинной. Подъем, завтрак, работа, обед, работа, ужин, отбой. Никакой свободы. Никакой личной жизни. Все по расписанию.

Первые месяцы Джеффри держался. Не пил. Работал исправно. Начальство не жаловалось. Сослуживцы считали его тихоней, но нормальным парнем.

А потом началось.

Джеффри нашел способ покупать алкоголь на базе. Обменивался с местными немцами – сигареты на шнапс. Прятал бутылки в казарме. Пил по ночам, когда все спали.

Командование заметило не сразу. Джеффри умел скрывать. Но запах выдавал. И поведение – заторможенность, медлительность, красные глаза.

– Дамер, ты пил? – спрашивал сержант.

– Нет, сэр. Просто плохо спал.

– Смотри у меня.

Предупреждения сыпались регулярно. Но серьезных нарушений не было. Джеффри работал. Не дрался. Не прогуливал. Просто пил тихо, по ночам.

Служба в Германии продолжалась два года. Два года, когда Джеффри был под постоянным контролем. Рядом всегда люди. Никакой возможности остаться одному. Никакой возможности делать то, что хочется.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.