Радик Яхин
Гордость и высокомерие

Карета, подпрыгивая на ухабах проселочной дороги, наконец свернула на знакомую аллею, ведущую к Лонгборну. Сара откинула темно-зеленую шторку и вгляделась в проплывающие мимо дубы. Три года. Три года лондонского тумана, лекций в тишине библиотек, запаха типографской краски и вольного дыхания. Она возвращалась не той восторженной девицей, что уезжала, мечтая лишь о знаниях. Она возвращалась с твердым намерением жить по своим правилам. Ее правила не включали в себя спешное замужество ради титула или состояния. Они включали в себя честность, уважение к собственному уму и право на тихую, но несгибаемую независимость. Карета остановилась. Сара глубоко вздохнула, поправила простую, но изящную шляпку и взяла в руки кожаный саквояж, тяжелый от книг.

Дверь распахнулась прежде, чем кучер успел спустить подножку. «Сара! Наконец-то!» – взвизгнул голос матери, и миссис Беннети, задыхаясь от волнения, увлекла дочь в дом. Гостиная Лонгборна встретила ее прежним хаотичным уютом: выцветшие обои, немного потертая мебель, портрет деда над камином. Отец, мистер Беннети, отложил газету и кивнул со своего кресла у окна. Его молчаливый взгляд был красноречивее любых восклицаний: он изучал ее, ища перемен. «Ну, рассказывай! Нашла ли ты себе в Лондоне богатого покровителя? Или хотя бы джентльмена с хорошими перспективами?» – набросилась миссис Беннети. Младшие сестры, Мэри и Кэтрин, тут же принялись взахлеб делиться деревенскими сплетнями, в которых Сара уже с первых минут почувствовала себя чужой.

За чаем поток новостей не иссякал. «Ах, Сара, ты просто обязана знать! В Незерфилд-Парк наконец-то въехал новый хозяин!» – воскликнула Кэтрин. «Молодой, неженатый и невероятно богатый, – подхватила Мэри, – мистер Дарси… то есть Данти, прости. Мистер Эдуард Данти. Он из Дербишира, у него поместье больше, чем у самого сэра Уильяма!» Миссис Беннети захлопала в ладоши. «Вот он, наш шанс! Он непременно должен жениться на одной из вас, мои дорогие. Сара, ты теперь такая ученая, ты сможешь произвести на него впечатление. Ах, если бы он выбрал Джейн… но та слишком тиха». Сара слушала, сдерживая улыбку. Богатый холостяк, объект всеобщих вожделений и спекуляций – именно тот тип мужчины, которого она научилась в Лондоне считать самым скучным и предсказуемым.

Через несколько дней слухи материализовались в приглашение на бал в Меритоне, куда должен был пожаловать и новый владелец Незерфилда. Сара надела свое лучшее платье – темно-синее, без лишних оборок, с высоким воротником. Она не желала выглядеть как выставочный экземпляр. Бал был в самом разгаре, когда в залу вошел он. Мистер Данти. Высокий, с безупречной осанкой, черты лица резкие и холодные. Он окинул зал беглым, оценивающим взглядом, и этот взгляд, казалось, понизил температуру в комнате на несколько градусов. Его представили нескольким семьям, включая Беннети. Он поклонился, вежливо, но отстраненно. Когда Сара оказалась рядом, и ее мать, толкая ее локтем, прошептала что-то о танце, мистер Данти посмотрел прямо на Сару. Его глаза, серые и проницательные, скользнули по ее платью, по ее лицу, лишенному кокетливого ожидания. «Прошу прощения, – сказал он четко, без улыбки, обращаясь скорее к миссис Беннети, чем к ней. – Я не танцую с незнакомыми дамами. Тем более столь… простого происхождения». Он слегка подчеркнул последнее слово, давая понять, что речь не только о знакомстве.

Жар возмущения прилил к щекам Сары. Простого происхождения. Он отказывал ей не как личности, а как социальному явлению. Она встретила его взгляд, не опуская глаз. «Не беспокойтесь, мистер Данти, – сказала она так же четко, с холодной учтивостью, которой научилась у лондонских профессоров. – Мое спасение в том, что я не испытываю ни малейшего желания танцевать с незнакомыми джентльменами. Тем более столь… высокомерного нрава». Она видела, как на мгновение дрогнула его безупречная маска. Он не ожидал ответа. Он ожидал покорного молчания или слез. Он кивнул, слишком коротко, и отвернулся. Сара наблюдала, как он удаляется. Высокомерный, надменный аристократ, считающий весь мир ниже себя. Именно такой, каким она и представляла. И именно такой, кого она презирала всем сердцем. Этот миг отчуждения был взаимным и полным.

На следующее утро за завтраком в Лонгборне царило возбуждение. Миссис Беннети то проклинала мистера Данти за его надменность, то тут же строила планы, как заполучить его в зятья. Сара молчала, намазывая масло на хлеб. Ее навестила Шарлотта Лукас, ее старинная подруга, здравомыслящая и практичная. «Ну, что скажешь о нашем новом соседе?» – спросила Шарлотта, когда они уединились в саду. Сара позволила себе улыбнуться. «Он – воплощение всего, против чего я борюсь. Холодность, возведенная в принцип. Уверенность в своем превосходстве, основанная лишь на удачном рождении и толстом кошельке». «Он очень богат, Сара, – мягко заметила Шарлотта. – А богатство имеет свойство скрашивать многие недостатки в глазах общества». «Но не в моих, – твердо ответила Сара. – Я предпочту бедность с умным и добрым человеком, чем богатство с таким ледяным истуканом».

Вечером пришло письмо от старшей сестры Джейн, которая гостила у тети в Меритоне. Почерк у Джейн был изящный, речь полна доброты. Она писала о мистере Карлайле, младшем брате мистера Данти. «Он совсем не похож на своего брата, милая Сара, – читала Сара. – Веселый, общительный, и в его глазах нет и тени той холодной оценки. Он был так внимателен ко мне вчера на прогулке…» Сара улыбнулась. Джейн, кроткая и прекрасная душой, заслуживала именно такого человека – открытого и сердечного. Мысль о том, что мистер Данти может как-то повлиять на этот возможный союз, вызвала у нее легкую тревогу.

На следующий день пришла весть, что Джейн, попав под дождь во время верховой прогулки с мистером Карлайлом, простудилась и осталась в Незерфилде, чтобы не подвергать себя дальнейшей дороге. Миссис Беннети была в восторге: «Вот оно! Теперь она пробудет там дни, недели! Близость сделает свое дело!» Сара, обеспокоенная состоянием сестры, решила навестить ее пешком. Три мили по грязной дороге под низким серым небом не испугали ее. Она шла быстро, дышала глубоко, и каждая капля дождя, скатывающаяся по щеке, казалось, смывает лондонскую пыль и деревенские сплетни.

В Незерфилде ее встретила встревоженная экономка и проводила к комнате Джейн. Сестра, бледная, но улыбающаяся, уверяла, что чувствует себя лучше. Мистер Карлайл был неотлучно рядом, и его искренняя забота тронула Сару. Пока Джейн отдыхала, Сара, чтобы не мешать, вышла из комнаты и, заблудившись в коридорах величественного дома, нечаянно открыла дверь не в ту гостиную. Она оказалась в библиотеке. Высокие дубовые стеллажи, до самого потолка уставленные книгами, тяжелый письменный стол, запах старой бумаги и кожи. Ее взгляд сразу упал на корешок трактата Локка. Не удержавшись, она подошла и вытащила том. В этот момент в дверях появился он. Мистер Данти. Он замер, увидев ее. На нем не было парадного сюртука, только темный жилет и рубашка с расстегнутым воротником. Он казался менее отточенным, более человечным. «Мисс Беннети, – произнес он, и в его голосе прозвучало скорее удивление, чем неодобрение. – Вы… читаете Локка?»

Сара, не выпуская книги из рук, выпрямилась. «Да, мистер Данти. Это не запрещено?» «Нет, конечно, – он вошел в комнату. – Просто не ожидал… То есть, мне не часто приходилось встречать дам, интересующихся эмпирической философией». «Возможно, вы просто не давали им шанса это продемонстрировать, предпочитая судить по первому впечатлению, – парировала Сара. Он помолчал, глядя на нее. «Вы полагаете, образование необходимо женщине?» «Я полагаю, что ум, данный Богом, не имеет пола и жаждет развития. Ограничивать его – преступление против природы и разума». «И как же вы представляете себе женщину-философа в нашем обществе? Она будет счастлива?» – в его голосе зазвучал вызов. «Счастье, мистер Данти, – сказала Сара, глядя ему прямо в глаза, – в свободе быть собой. Даже если это вызывает неодобрение». Он ничего не ответил. Просто смотрел на нее, и в его серых глазах мелькнуло что-то сложное – любопытство, недоумение, может быть, даже уважение. Этот безмолвный диалог длился всего несколько секунд, но оставил в воздухе трещину. Трещину в его уверенности и в ее предубеждении.

В следующие дни Сара регулярно навещала Джейн. Мистер Данти иногда появлялся в гостиной, где они сидели, но всегда сохранял дистанцию. Однажды, когда Карлайл и Джейн тихо беседовали у окна, Данти обратился к Саре. «Вы, кажется, намеренно подчеркиваете свою непохожесть на других, мисс Беннети. Даже в манере речи». Сара отложила книгу. «А вы, мистер Данти, намеренно подчеркиваете свое превосходство. Даже в молчании. Я лишь отражаю ваш тон. Если он кажется вам грубым, возможно, стоит изменить оригинал». Он слегка побледнел. «Вы находите удовольствие в том, чтобы колоть?» «Нет. Я нахожу необходимость в том, чтобы быть честной. Притворство – вот что я считаю истинной грубостью». Он встал и вышел из комнаты, не сказав ни слова.

В Незерфилд с визитом прибыла леди Кэтрин де Бург, тетка мистера Данти. Дама грозного вида и непререкаемого авторитета в собственных глазах. Она тут же устроила осмотр поместья, критикуя все подряд, от расстановки мебели до качества припасов. За обедом она удостоила семью Беннети уничижительным взглядом. «А, – сказала она, узнав, кто такая Сара. – Та самая ученая девица из Лонгборна. Слыхала. Молодые девушки должны украшать общество скромностью, а не демонстрировать свои… эрудицию». Сара, чувствуя, как Джейн сжимает ее руку под столом, ответила с ледяной учтивостью: «Благодарю за совет, ваша светлость. Однако я убеждена, что истинная скромность заключается не в невежестве, а в тактичном применении знаний». Леди Кэтрин фыркнула и обратилась к племяннику с вопросом о дренаже полей.

Вечером, когда леди Кэтрин удалилась, а Карлайл увел Джейн посмотреть на семейный альбом, Сара осталась одна в гостиной у камина. Она не слышала, как вошел Данти. «Вы сегодня блестяще парировали удар моей тетушки, – произнес он негромко. Она вздрогнула, но не обернулась. «Я лишь защищала свое право иметь собственное мнение». Он подошел к камину, стоя к ней боком, глядя на огонь. «А если бы ваше мнение привело вас к одиночеству? Если бы общество отвернулось от вас?» «То общество, что отвернется от меня за мысль, не заслуживает моего общества, – сказала Сара. – Свобода выбора, мистер Данти, – это готовность платить за нее цену. Я готова». «Даже ценой счастья?» – он повернулся к ней. «А что есть счастье, как не возможность быть собой без страха?» – ответила она вопросом на вопрос. Между ними повисла тишина, наполненная треском поленьев. Он первый отвел взгляд.

На следующий день Джейн, окончательно поправившись, вернулась в Лонгборн. А через день мистер Карлайл приехал с официальным визитом. Его лицо сияло. В присутствии всей семьи он попросил у мистера Беннети разрешения просить руки его старшей дочери. Радость в доме Беннети была бурной. Миссис Беннети рыдала от счастья, сестры обнимали Джейн. Даже мистер Беннети выглядел довольным. Сара, глядя на сияющую Джейн, чувствовала, как ее сердце наполняется теплом. Ее тихая сестра заслужила любовь.

Однако вечером того же дня мистер Данти неожиданно появился в Лонгборне. Он попросил приватной беседы с братом. Разговор они вели в кабинете мистера Беннети, но доносившиеся оттуда обрывки фраз были красноречивы. «Чарльз, ты должен быть благоразумнее… Подумай о последствиях… Союз с семьей, не имеющей ни связей, ни состояния…» Голос Карлайла в ответ звучал твердо, но сдержанно. Сара, стоя в соседней комнате, сжимала кулаки. Так вот он какой. Он готов был разрушить счастье брата из-за предрассудков, из-за этого проклятого «социального несоответствия». Любая нежная тень, мелькнувшая в библиотеке, померкла. Высокомерие и гордыня вновь предстали перед ней в своем неприкрытом виде.

Через неделю после помолвки Джейн Сара получила письмо с лондонской печатью. Оно было от мистера Лоуренса, ее бывшего наставника, человека, открывшего ей мир философии и литературы. Письмо было кратким и безнадежным. Из-за неудачных инвестиций и болезни жены он разорен. Его небольшая издательская лавка, где Сара когда-то проводила часы, должна быть продана с молотка. «Я пишу вам, дорогая мисс Беннети, не за помощью, а чтобы попрощаться с той прекрасной эпохой открытий, которая связана с вами…» – читала Сара, и комок подступал к горлу. Этот человек дал ей нечто большее, чем знания – веру в силу собственного ума.

На семейном ужине в Незерфилде, куда Беннети были приглашены в честь помолвки, Сара была задумчива и молчалива. Мистер Данти, сидевший напротив, наблюдал за ней. После обеда, когда общество разбилось на группы, он неожиданно подошел к ней у открытой двери в зимний сад. «Вы чем-то опечалены, мисс Беннети. Если я могу чем-то помочь…» Его тон был необычно мягким. Сара, удивленная, покачала головой. «Это личное дело, мистер Данти. Но благодарю вас». «Я слышал о несчастье, постигшем мистера Лоуренса, – тихо сказал он. Ее взгляд встретился с его. Откуда он знал? «Я располагаю некоторыми средствами. И связями в лондонском деловом мире. Позвольте мне помочь ему. Анонимно, если вы того пожелаете». Предложение было столь неожиданным, что Сара на мгновение онемела. Потом резко покачала головой. «Нет. Благодарю. Он не принял бы помощи от незнакомца. Да и я… я не могу быть вам обязанной». На его лице промелькнула тень разочарования, даже боли.

На следующий день Сара, желая уйти от семейной суеты, бродила по заснеженному парку Лонгборна. У старой беседки она столкнулась с мистером Данти. Он, казалось, ждал ее или тоже искал уединения. «Вы отказались от моей помощи из гордости, – сказал он без предисловий. – Я понимаю это. Потому что сам когда-то заплатил слишком высокую цену за свою». Она посмотрела на него, ожидая продолжения. Он молчал, глядя на заиндевевшие ветви. «У меня была сестра, – наконец произнес он, и голос его звучал приглушенно. – Младшая. Джорджиана. Она была доверчива и чиста сердцем. Один проходимец… один человек чуть не вовлек ее в побег, рассчитывая на ее состояние. Я узнал, вмешался. Но сделал это с такой холодной жестокостью, с таким акцентом на позоре, который она навлекла на фамилию… Я спас ее от мошенника, но оттолкнул от себя. Она боится меня до сих пор. Я потерял ее доверие из-за своей гордыни, из-за убеждения, что могу все решить силой воли и авторитета. Так что я знаю, мисс Беннети, как гордость может ослепить и отнять самое дорогое». Сара слушала, затаив дыхание. Перед ней был не монолит высокомерия, а человек со своей раной.

Она не знала, что сказать. «Мне жаль, – произнесла она наконец, и это была не формальная учтивость. Он кивнул. «Я рассказал вам это не для сочувствия. А чтобы вы поняли… что я не всегда был таким, каким кажусь. Или, вернее, я был еще хуже». Он повернулся и ушел, оставив Сару одну в холодной беседке. Впервые за все время ее уверенность в его безнадежной испорченности дала трещину. В его словах была горечь истинного раскаяния. Она смотрела на его удаляющуюся фигуру и чувствовала странное смятение.

Смятение это длилось недолго. Уже через день в Хартфордшир прибыла племянница леди Кэтрин, мисс Эмили де Бург. Хрупкая, бледная, одетая в невероятно дорогие и немного старомодные наряды, она была явной претенденткой на руку и сердце мистера Данти. Леди Кэтрин не скрывала своих планов, всячески подчеркивая близость семей и «естественность» такого союза. На очередном приеме Сара наблюдала, как мистер Данти вежливо, но без тени интереса, сопровождает мисс де Бург. И к своему величайшему раздражению, поймала себя на чувстве, которое было опасно близко к ревности. Это открытие взбесило ее. Неужели несколько слов откровения могли поколебать ее так сильно? Она решила бороться с этой слабостью самым радикальным способом.

В честь приезда мисс де Бург в Незерфилде давали бал. Все окрестное общество было приглашено. Миссис Беннети, разумеется, видела в этом последний шанс пристроить остальных дочерей. Сара же приняла иное решение. Она надела самое простое платье из имеющихся – серое шерстяное, почти без отделки, с длинными рукавами и высоким воротом. Она выглядела как гувернантка или бедная родственница, но ее это лишь забавляло. Пусть все видят ее настоящей, без прикрас, без попыток соответствовать. Ее появление вызвало пересуды. «Бедняжка, у них, видно, совсем нет денег на наряды», – шептались одни. «Какая дерзость явиться в таком виде в дом Данти!» – судачили другие. Сара ловила на себе эти взгляды и чувствовала странное удовлетворение.

Бал начался. Мистер Данти открыл его с мисс де Бург. Сара наблюдала за ними из угла залы, беседуя со Шарлоттой. Потом он танцевал с другими дамами из высшего круга. Сара уже решила, что просидит весь вечер в стороне, когда он неожиданно предстал перед ней. Он выглядел серьезным, почти строгим. «Мисс Беннети, – сказал он, слегка склонив голову. – Не удостоите ли вы меня танцем?» В зале наступила мгновенная тишина. Даже оркестр, кажется, замолк на секунду. Шарлотта осторожно толкнула Сару под локоть. Сара, поборов первое желание отказать, увидела в его глазах не насмешку, а что-то иное – вызов, может быть, даже просьбу. Она молча положила свою руку на его протянутую ладонь. «С удовольствием, мистер Данти». Они вышли на паркет. Это был контрданс, требующий смены партнеров, но те несколько мгновений, когда их руки соприкасались, когда они двигались синхронно, казались вечностью. Он не говорил ни слова. Она тоже. Но этот молчаливый танец был красноречивее любой беседы.

После танца Сара, чувствуя потребность в глотке воздуха, вышла на террасу. Ночь была холодной и ясной, звезды сияли как ледяные кристаллы. Она не услышала шагов. «Вы не боитесь простудиться?» – произнес его голос за спиной. Она обернулась. Он стоял в дверях, его фигура вырисовывалась на свету из залы. «Меня не пугает холод, мистер Данти. Гораздо страшнее духота предрассудков в там». Он сделал шаг вперед, оказавшись рядом. «Ваше платье… оно нарочито просто. Это вызов?» «Это честность, – поправила она. – Я не желаю играть в чужие игры». «Поэт сказал: «Весь мир – театр, и люди в нем – актеры», – процитировал он. «Шекспир ошибался, – возразила Сара. – Не все желают играть навязанные роли. Некоторые пишут свои собственные пьесы». Он улыбнулся. Это была первая ее улыбка, которую она видела. Она преобразила его лицо, сделала моложе, человечнее. «Вы читали сонеты?» – спросил он. «Конечно. «Любовь не знает преград и смеется над превратностями судьбы». Она процитировала не задумываясь. Их пальцы случайно коснулись на каменной балюстраде. Оба отдернули руки, как от огня. Между ними повисло напряженное, пульсирующее молчание.

Момент был разрушен пронзительным голосом леди Кэтрин. «Эдуард! Ты здесь! Мисс де Бург ищет тебя. Ах, мисс Беннети… – ее взгляд скользнул по простому платью Сары с нескрываемым презрением. – Вы, кажется, находите удовольствие в том, чтобы привлекать внимание… оригинальностью. Некоторые могут счесть это расчетом». Сара почувствовала, как кровь бросается в лицо. Но прежде чем она открыла рот, мистер Данти сказал спокойно, но так, что каждое слово прозвучало как пощечина: «Тетушка, мисс Беннети привлекает внимание только своим умом и прямотой. Качествами, которые, увы, редки в нашем обществе. А теперь, если вы извините, я провожу мисс Беннети обратно». Он предложил руку Саре. Та, ошеломленная, взяла ее. Леди Кэтрин осталась стоять на террасе с открытым от ярости ртом.

Вернувшись в Лонгборн под утро, Сара не могла уснуть. Ее чувства были в полном хаосе. Гнев на леди Кэтрин, смятение от его защиты, жгучее воспоминание о прикосновении, странная нежность к его улыбке… и страх. Страх потерять себя, свои принципы, увязнув в этих непонятных, опасных чувствах к человеку, который все еще оставался для нее загадкой. К человеку, чья жизнь была так далека от ее идеалов. На рассвете она приняла решение. Она должна уехать. Вернуться в Лондон, в свою старую комнату у подруги, найти работу в издательстве, погрузиться в привычный мир книг и идей. Дистанция и время – вот что ей нужно, чтобы все расставить по местам. Чтобы понять, что это: мимолетное увлечение или нечто большее. И чтобы защитить свое сердце от возможной боли.

Объявив о своем решении семье, Сара вызвала бурю. Миссис Беннети заламывала руки: «Как? Перед самой свадьбой сестры? Да и мистер Данти… он явно начал проявлять интерес!» Мистер Беннети отнесся к этому с обычной сдержанной мудростью: «Если тебе нужно уехать, дочь, значит, так надо». Самым трудным было прощание с Джейн. Сестры сидели в комнате Джейн, уже начинавшей заполняться приданым. «Ты убегаешь от него, – тихо сказала Джейн, не как упрек, а как констатацию факта. Сара вздохнула. «Я убегаю от самой себя. От смятения, которое он во мне вызывает. Мне нужно прояснить свои мысли, Джейн. Вдали от всего этого». «А если, прояснив, ты поймешь, что хочешь быть рядом?» – спросила Джейн. Сара покачала головой. «Тогда… тогда я буду знать, что это истинное чувство, а не плод близости и обстоятельств. Но я сомневаюсь. Мы слишком разные». Джейн обняла ее. «Будь счастлива, сестра. Пиши».

Утро отъезда было туманным и сырым. Карета ждала у крыльца. Сара, уже одетая для дороги, бросила последний взгляд на парк Лонгборна. И замерла. На дальней аллее, у каменной ограды, стояла высокая фигура всадника. Мистер Данти. Он не приближался. Он просто стоял и смотрел. Расстояние было слишком велико, чтобы разглядеть выражение его лица, но его поза – прямая, неподвижная – говорила о многом. Сара почувствовала, как сердце сжалось. Она махнула рукой кучеру, быстро вошла в карету и захлопнула дверцу. Когда экипаж тронулся, она не выглянула в окно. Она боялась обернуться. А он простоял там, пока карета не скрылась из виду, и затем медленно повернул лошадь. Впервые за много лет его упорядоченный, холодный мир казался пустым и беззвучным.

Лондон встретил ее привычным грохотом и суетой. Сара сняла маленькую комнату на чердаке в доме своей лондонской подруги, Элизабет, начинающей художницы. Через неделю она устроилась на работу в небольшое, но уважаемое издательство «Харпер и Смит» младшим корректором. Работа была кропотливой, плохо оплачиваемой, но она погружалась в нее с головой, находя утешение в правильности грамматики и четкости шрифтов. По вечерам она писала. Статьи о женском образовании, рецензии на новые книги, небольшие эссе. Она посылала их в газеты.

Статьи отвергали за "излишнюю радикальность", но она не сдавалась. Постепенно в ее текстах появилась сила, отточенная практикой и уверенностью в своей правоте. Она начала вести колонку о новых течениях в литературе под псевдонимом "С. Вернон", и ее заметили. Лондонская жизнь была полна: выставки, лекции, бурные дискуссии в кофейнях с молодыми писателями и философами. Интеллектуальная свобода опьяняла. Но по ночам, когда грохот экипажей затихал, она ловила себя на том, что слушает тишину, и эта тишина странным образом напоминала ей тишину в библиотеке Незерфилда.

Письмо от Шарлотты. Через месяц пришло долгожданное письмо от Шарлотты Лукас. Подруга подробно описывала местные новости: подготовку к свадьбе Джейн и Карлайла, выходки Лидии, вечные жалобы миссис Беннети на ее, Сарино, отсутствие. И почти в конце, будто между прочим, Шарлотта вписала: "Мистер Данти часто бывает у нас с мистером Лукасом. Их деловые беседы я, конечно, не слушаю, но в последнее время его разговор как-то сам собой обращается к Лондону, к литературной жизни… и он почти всегда упоминает тебя, спрашивая, не встречал ли Лукас твоих публикаций. Он выписывает 'Лондонское обозрение', знаешь ли. Странно, не правда ли?" Сара перечитала эти строки несколько раз. Сердце глухо и настойчиво забилось. Он искал ее след. Мысли о нем, которые она пыталась задавить работой, вырвались на волю с новой силой.

Сон о Незерфилде. В ту ночь ей приснился сон. Она снова стояла в библиотеке Незерфилда, и он был там. Но вместо спора он просто смотрел на нее, и в его глазах не было ни высокомерия, ни холодности – только тихое, беззащитное понимание. "Я был слеп, – сказал он во сне. – Прости меня". А потом взял ее руку и прижал к своей груди, где сердце билось так же неровно, как у нее. Она проснулась с щемящим чувством потери и с мокрым от слез лицом. Впервые она позволила себе задать самый страшный вопрос: а что, если его чувства – не игра? Что если за маской скрывается человек, который может понять и принять ее такой, какая она есть? Но мысль о том, чтобы сделать первый шаг, показалась ей унизительной. Нет, если что-то и должно произойти, это должно прийти от него. А он, гордый аристократ, вряд ли опустится до признаний.

Письмо от Данти. Еще через неделю, вернувшись поздно вечером с корректурой, Сара нашла на полу у двери своей комнаты толстый конверт. Почерк был сильным, угловатым, незнакомым. Но сердце, будто получившее собственную волю, екнуло еще до того, как она разобрала имя отправителя: "Э. Данти, Незерфилд-Парк, Хартфордшир". Руки задрожали. Она зажгла свечу, села у маленького столика и с бесконечной осторожностью вскрыла сургучную печать.

Признание в высокомерии. "Дорогая мисс Беннети, – начиналось письмо. – Писать вам, зная, какое мнение я заслужил, – величайшая дерзость. Но молчать долее невмоготу. Я долго боролся с собой, пытаясь заглушить голос, который твердит мне день и ночь, что я был глупцем, ослепленным гордыней. С первой нашей встречи вы бросили вызов всему моему миропорядку. Ваша независимость, ваш блестящий, неукротимый ум пугали меня. Я боялся, что вы разрушите ту упорядоченную, холодную жизнь, которую я считал единственно возможной. Моя холодность на балу в Меритоне была трусостью. Я оттолкнул вас, потому что чувствовал исходящую от вас силу, перед которой мои условности и титулы были ничтожны. Я назвал вас "простой", потому что не смел признать, что вы – самая сложная и поразительная женщина из всех, кого я встречал".

Сожаление о Джейн. "Мое поведение в отношении союза моего брата и вашей сестры было недостойным. Я руководствовался не их счастьем, а глупыми предрассудками о положении и связях. Я видел, как Карлайл сияет рядом с мисс Джейн, но ослепление было так велико, что я попытался встать у них на пути. Прошу вас передать вашей сере мои глубочайшие извинения. Я уже сделал это лично перед братом и получил его прощение, которого, впрочем, не заслуживаю. Теперь я вижу: их союз основан на настоящем чувстве, и это – единственное, что имеет значение".

Откровение о прошлом. "Я рассказал вам о сестре, но не рассказал всего. После той истории я возвел вокруг себя стену, решив, что чувства – это слабость, ведущая к боли. Я стал судить всех и вся с высоты своей крепости, считая это добродетелью. Вы разбили эту стену одним своим существованием. Когда вы уехали, Незерфилд, да и весь свет, потеряли краски. Я понял, что высокомерие было моей броней, и без нее я остался наг и уязвим. Но также я понял, что жить в броне – значит не жить вовсе. Я не прошу ничего. Я лишь должен был сказать вам правду. Вы научили меня ценить ее выше удобства".

Слёзы Сары. Сара читала, и слезы капали на бумагу, размывая чернила в некоторых местах. Это было не любовное письмо в привычном смысле. Это было письмо-исповедь, письмо-капитуляция гордыни. В каждом слове сквозила боль, раскаяние и та самая честность, которую она ценила превыше всего. Он не оправдывался. Он обвинял лишь одного человека – себя. И в этом признании она увидела не слабость, а невероятную силу. Силу изменить себя. Он рисковал всем: своим самолюбием, получив в ответ насмешку или молчание, но все равно написал. Внезапно все ее смятение, все страхи отступили, уступив место одной ясной, ослепительной истине. Она позволила тихому рыданию вырваться наружу. Она любила его. Любила этого сложного, гордого, раненого человека, который нашел в себе мужество признать свои ошибки. Любила его ум, его скрытую страсть, его способность меняться. Все это время она боролась с этим чувством, называя его слабостью, но сейчас поняла: любовь к нему не делала ее слабее. Она делала ее… целостной.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.