Андрей Кобелев
Песнь Мирра. Темница Хора

Пролог

«В легендах про чудовищ забывают добавить:

чудовище не приходит первым.

Сначала приходим мы».

Андрогаст

***

Северный ветер рвал горы, как пёс падаль. Выл, скулил, шёл порывами, так что хватало одного шага – и сдует в пропасть. Снег бил в лицо колючей крошкой, скрипел на зубах. Камень под ногами был чёрный, гладкий, как стекло. Справа – скала, слева – пустота и вой.

Карниз тянулся узкой полоской, не шире ладони. Пятеро шли гуськом. Согнутые, в вылинявших плащах, прижатые плечами к камню. Ноги скользят, пальцы немеют, а всё равно лезут вперёд. Позади уже не ждало ничего хорошего.

Впереди шёл Агний. Старший. Лицо резаное, обветренное. На таком лишних слов не увидишь. Глаза – тёмные, тяжёлые. В руке – смятый клочок пергамента, прижатый к камню, чтобы не вырвало ветром. На пергаменте – пятна старой крови, жирные пальцы, обтрепанные края и кривые знаки, которые братья не умели читать.

– Здесь, – сказал Агний. Голос – как будто не в буре, а у печи. – Старик не соврал. Откуда здесь тепло?

Из пещеры шел заметный пар, который на выходе из пещеры моментально превращался в мелкую ледяную пыль и порывами ветра разметался в стороны, будто сама природа снаружи отторгала то, что вырывается изнутри.

За ним ступал Казим. Второй. Худая рожа, быстрые глаза. Пальцы то и дело трогают рукояти ножей за поясом – привычка такая, оттуда, где без ножа долго не живут.

– С ножом у горла мало кто врёт, – проигнорировав его вопрос отозвался он, кутаясь в высокий воротник. – А уж когда чужой нож уже внутри… – криво усмехнулся и передразнил умирающего старика, – там… опасно. Старые Боги…

Третий, Рахим, шёл молча, только лук поправлял на плече да прикидывал: далеко ли ещё до тьмы, где стрелу никто не увидит. У него глаза были острые, как наконечники. Он глядел не на ветер, а дальше – туда, где в скале зияла чёрная дыра.

– Где старые Боги всегда есть чем поживиться, – хрипло бросил он, – а не было бы опасно – всё давно растащили бы. Так что наше счастье: раз место страшное – значит, не пустое.

Четвёртый, Нихай, вжался плечом в камень, когда порыв ветра швырнул ему в лицо мокрый снег. Дышал он часто, видно было, что каждый шаг – через страх. Губы побелели, пальцы скребли по скале, будто там можно найти опору получше.

– Не нравится мне это, Агний, – выдавил он. – Плохо тут. Словно… смотрит кто‑то.

Пятый, младший, Аллай, молчал. Шёл последним, сжимая рукоять меча так, что побелели костяшки. В его глазах не было ни бравады, ни надежды – только понимание: раз старшие решили – другого пути не будет. Младший привык идти туда, куда идут остальные, его совета никто не спрашивал.

Он успел пожить в доме, где по вечерам дымился очаг, смеялись братья, пела мать. Теперь вместо этого был снег, камень и дыра впереди. И пустота за спиной.

Карниз обрывался у чёрной пасти пещеры. Ветер бился в её край, как в зубы. Дальше было тихо.

Агний первым шагнул в эту тишину.

***

Ветер остался снаружи. Внутри было сухо и глухо, и почему-то тепло. Тишина навалилась так, что в ушах зазвенело. Факелы загорелись неохотно: огонь, как и всё живое, не спешил лезть в эту дыру.

Туннель тянулся внутрь горы, то сжимаясь, то расширяясь. Стены сдвигались к плечам – приходилось идти боком, царапая плащами по камню. Потом вдруг разжимались в низкие залы с тяжёлыми сводами. Свет факелов глотало. Казалось, сам камень пьёт его.

На стенах шли резьбы и знаки. Не украшения, а письмена. Старые, с мягко стёртыми краями. Казим провёл по одному пальцем и нахмурился.

– Язык старых, – пробормотал он. – Такие видел на пергаментах в храме, пока не выгнали… – Он поднял факел выше. – А тут – по‑нашему.

У свода шла крупная резьба. Он медленно прочёл:

– «Здесь покоится тот, кто видел рождение мира».

Нихай хрипло фыркнул.

– Я бы сюда ниже дописал: «Разворачивайтесь и катитесь обратно».

– Поздно, – отозвался Рахим, не уточняя почему. Ведь вход еще так близко.

Аллай вдруг остановился и вскинул факел. Пламя дрогнуло, отразившись во множестве белых осколков.

Перед ними, прямо у входа в первый широкий зал, лежала груда костей.

Человеческие. Черепа, рёбра, позвоночники, обломанные бёдра. Старые, пожелтевшие. Кое-где поломанные. Рядом валялись остатки кожаных доспехов и обрывки каких-то лохмотьев, раньше видимо бывших одеждой. Судя по остаткам черепов покой здесь обрели четыре человека.

Казим присел, взял позвонок в пальцы, повертел.

– Вряд ли зверь, – сказал он негромко. – Зверь тянет в логово, в глубину. А тут – на пороге навалено. Да и они скорее переломанные, чем погрызанные.

– Да уж, – буркнул Нихай.

– Старик не соврал, – тихо сказал Агний. – Здесь живёт что‑то. И оно знает, что мы пришли.

По мере углубления в пещеру воздух тяжелел. Сырой запах тлена, сперва еле заметный, теперь ударил в нос как плесень из старого склепа. В нём было что‑то не своё – пахло смертью. Не свежей и не застоявшейся, а будто легкое напоминание.

– Вы слышите? – шёпотом спросил Нихай.

Сначала – только собственное дыхание. Потом – лёгкий шорох, как будто кто‑то ногтями по камню. Потом – шёпот. Сразу из всех сторон. Слова расползались, сливались. Но был в них родной язык.

– Эхо, – попытался усмехнуться Рахим. – Голос мой. Только вот я молчал.

– Эхо не рассказывает, то, о чем ты даже сам себе не рассказываешь, – глухо ответил Аллай.

Шёпот крепчал. Он был не снаружи – под черепом, в мыслях.

«Ты убил отца, Агний… – прозвучало в голове у старшего. – Спрятал правду от братьев. Доволен? Тебе мало его крови? Скольких ты уже убил?»

Агний дёрнулся, прижал ладонь к виску. Вторая рука сильнее сжала рукоять меча.

«Казим… – тянулось уже к другому. – Ты всю жизнь боишься темноты. Помнишь нижние этажи храма? Как вас учили? Во Тьме – чудовища. Зачем же ты сам лезешь к ним в пасть?»

Губы Казима дёрнулись. Он втянул воздух сквозь зубы.

«Рахим… завистливый пес… – смех прошелестел, как сухая трава. – Ты всегда хотел быть первым. Чтобы тебя слушали, а не его. Может, сегодня сбудется. Сегодня старший умрёт, а ты останешься. Но, надолго ли ты его переживешь?»

«Нихай… – голос стал тягучим. – Братья не знают, что ты сделал с матерью. Как ты не пришёл, когда она звала. Ты помнишь её руки? Помнишь глаза? Я – помню за тебя…»

«Аллай… маленький, лишний… Последним ешь, последним ложишься, доживаешь за братьями. Может, хоть умрёшь сегодня первым? Обещать не могу»

– Хватит! – закричал Аллай, обхватив голову руками.

Голоса не смолкли. Они поднялись выше, стали как гул за стеной, или даже из соседского дома доносились.

– Там, – выдохнул вдруг Казим, всматриваясь во тьму впереди. – Смотри…

В конце зала багрово‑чёрным светом занималось что‑то. Не факел, не костёр. Оранжевый к красноватыми отсветами, словно он проходил сквозь живую плоть.

– Идём, – сказал Агний. – Пока голос это – только голос.

***

Зал открылся внезапно. Вышли – и будто в пасть вошли.

Свод терялся в чёрной выси. Колонны, толстые, как вековые стволы, поднимались в темноту, унося на себе тяжесть горы. Тени между ними дрожали, как живые. Свет факелов скользил по нижним частям столбов и тонул, не добираясь до верха.

Но не свод бросался в глаза.

Перед ними тянулись «ряды».

Не статуй, не гробов. Ряды сосудов. Иначе не скажешь.

Слева и справа, уходя в темноту, стояли длинные шеренги толстых колб, ростом с человека но шире. Сразу и не понять из какого материала они были сделаны. Полупрозрачные, из чего-то вязкого, маслянистого, черного, но с переливами. Похоже на воск, но какие пчелы могут такой воск производить? И в таких количествах. Или это кожа? Возможно. Но точно что-то, по ощущениям, явно имеющее отношение к живому. Внутри плескалась густая, желтоватая, местами зеленоватая жидкость, но достаточно прозрачная чтобы разглядеть что внутри. В них, как насекомые в янтаре, висели тела.

Аллай сперва решил, что это куклы.

Плотники в его деревне умели вытёсывать надгробные фигуры – грубые, но понятные: рот, нос, борода. Эти же были слишком… аккуратные, «неправильные».

– Смотри… – прошептал Казим, и факел в его руке дрогнул.

Он подошёл к ближайшему сосуду, поднял свет выше.

Внутри, в мутной взвеси, висело нечто, похожее на мальчишку лет двенадцати. Только глазницы у него были закрыты тонкой, полупрозрачной кожей. Там, где должны быть ресницы, – гладь, как у рыбьего брюха. Рот – есть, но губы узкие, в тонкую нитку, будто их сшили. Шея чуть длиннее обычной, ключицы выдаются остро, рёбра под бледной кожей ложатся ровнее, чем у людей – как если бы их чертили по линейке.

Руки казались сперва нормальными, пока взгляд не скользнул ниже кистей. Там пальцев было не пять. Семь – тонких, одинаковой длины, без ногтей. Не длиннее и не короче. Каждый – как повтор предыдущего.

Ноги, низ и верх туловища, а также шея были застёгнуты ремнями к задней стенке сосуда. Не крепко – просто «чтобы не упал».

– Живой, – выдохнул Казим. – Смотри.

Он ткнул факелом ближе. От жара на стекле проступила влага, будто испарина на лбу. Внутри, под грудной клеткой, что‑то дрогнуло. Тело в растворе едва заметно качнулось. Грудь поднялась и опала. На шее дернулся тонкий, как нитка, сосуд. Это был «сон». Не мёртвый, не больной – «коматозный».

– Он дышит, – сказал Агний. Голос у него в этот раз звучал не как обычно. Глухо. – Не шевелится, а дышит.

Аллай невольно шагнул ближе ко второму сосуду.

В нём была женщина. Не понять – старше она или моложе: тело худое, голова выбрита наголо, глаза тоже зашиты тонкой кожей. Грудь есть, но нет сосков, талия, бедра – тоже выдавали в этом женщину, но все линии какие‑то стерильные, как у манекена. Ни одной родинки, ни шрама, ни волоса. Кожа странного, воскового, безжизненного цвета, но под ней что‑то неторопливо работало.

У них «не было пупка».

Там, где у всякого, рождённого женщиной, должно быть маленькое, привычное отверстие, был просто ровный, неестественно гладкий участок. Как будто кто‑то решил, что «так правильнее».

– Кто их делал… – Нихай сглотнул, – …он людей в глаза хоть раз видел?

– Видел скорее всего, – глухо сказал Агний. – Только делал по памяти.

Чем дальше, тем хуже становилось.

Один сосуд содержал тело с двумя грудными клетками, поставленными вплотную – одна над другой. В верхней пульсировало сердце, в нижней – нет. Мышцы каждой были тонкими, как смычковые струны. Ног и рук вообще не было. Голова у существа была слишком маленькой для такого туловища; глаза – там же, за полупрозрачной плёнкой, как у всех, рот… скорее его подобие. Шея – короткая, будто кто‑то пожалел материала.

В другом сосуде, наоборот, было что‑то, что должно было стать «двумя» людьми, но что-то пошло не так. Общий таз, две пары ног; наверху – два торса, слепленных в один. У первого руки были, у второго – только плечи, сросшиеся в общую линию. Оба лица – зашитые кожей, без глаз. На месте рта – тонкая щель, как у куклы, которую забыли дорисовать.

Аллаю казалось, что эти «лица» их «чувствуют».

Хотя ни один не смотрел, не шевелился, до него начало доноситься: не слова, не мысли – ощущение «чужого ожидания». Как бывает, когда стоишь в комнате с множеством людей, спящих или без сознания: воздух пропитан чужим присутствием.

– Тут не просто… – начал Казим.

– Тише, – отрезал Агний. – И так ясно.

Шёпот в голове стал ближе.

«Тихо.

Спят.

Не буди».

Это уже не было их собственным страхом. Эхо самого места. Чьи‑то распоряжения.

Тогда они услышали второй звук.

Тот, что не мог издавать ни человек, ни обычный зверь. Сначала – лёгкий скрежет, как если бы кто‑то крупный потянул когтем по каменной плите. Потом – влажный чавк. Тихое, но тяжёлое дыхание.

– Назад, – сказал Нихай. – Пожалуйста.

– Погоди, – процедил Агний, не отрываясь взглядом от тьмы между рядами. – Мы еще не закончили.

Тьма шелохнулась.

Из прохода между двумя шеренгами сосудов вышло «оно».

Сначала Аллай увидел ступню.

Не лапу зверя и не босую человеческую ногу. Похожие на человеческие ступни, только слишком большие. Каждая – почти до середины голени взрослого человека. Кожа на них была натянута странно: местами серая и сухая, как у старика, местами блестящая, розовая. По щиколотке шла полоса чужой кожи другого оттенка, наложенная, как заплата.

Ноги. Неравномерные. В квадрицепсы вшиты дополнительные мускульные «бугры» – будто поверх одной ноги нарастили ещё одну, но без кости. На бедре слева была вделана чья‑то чужая ладонь – пальцы, сросшиеся с мясом, без ногтей, вывернутые внутрь, мёртвые.

Тело в целом напоминало человека: две руки, два плеча, голова. Но каждое место, где природа делает изгиб, было «усилено» чужими частями. Мышцы, словно наложенные вторым слоем. Выше локтя, над бицепсом, виднелось целое человеческое предплечье, вросшее туда, как корень в ствол дерева, с пальцами, утонувшими в общей массе.

У него было лицо.

И оттого – ещё страшнее.

Лицо мужское. Вероятно было когда‑то обычным: средний нос, тонкие губы, уголки рта чуть вниз, подбородок с ямочкой. Сейчас оно было слишком гладким. Кожа там натянута до блеска, словно её надевали на череп большего размера. Лысая голова – блестящая, как выскобленный череп. Глаза – человеческие, но слишком чистые. Зрачок – ровный, тёмный, без прожилок. Белок – белый, без налёта жизни.

Ни бровей, ни ресниц.

На шее – след шва. Тонкий, ровный, круговой. Как если бы голову когда‑то снимали и ставили обратно, или она была от другого туловища. Сквозь шов пробивался едва видимый свет – мягкий, неестесственный.

Когда он двигался, мышцы по всему телу шли волной. Где‑то под кожей перекатывались чужие суставы.

Аллай заметил: у существа разная длина рук.

Правая – чуть длиннее, чем должна быть, пальцы там доходят почти до колена. Левая короче, но толще, с впаянными в плечо чужими мышцами. Пальцы на обеих руках – человеческие, но очень большие, толстые и без ногтей.

На груди, там, где у человека сердце, под кожей шевелилось два отдельных ритма.

Один – глубже. Медленный, тяжёлый. Другой – ближе к поверхности. Быстрый, сбивчивый. Будто внутри этого тела пытались жить сразу два, и ни одно до конца не победило.

– Матерь… – выдохнул Нихай. – Это… что?

– Это… кто-то сотворил, – ответил Агний.

Существо остановилось.

Глаза, слишком чистые, без век, скользнули по ним. Не как по врагам. Как по предметам. Отдельно задержались на факеле – на свете. Потом – на Аллае.

Аллай почувствовал, что его просто «пригвоздили» к месту взглядом. Ноги отказались шевелиться.

Не магией. Тем самым животным ужасом, который приходит, когда на тебя глядит что‑то большее, чем вмещал твой мир еще совсем недавно.

– Уходим, – прохрипел Рахим. Лук в его руках был натянут, но стрелять в такое казалось таким же логичным, как стрелять в дом.

– Куда? – тихо спросил Казим. – Назад? Или попробуем проскочить? – он кивнул на сосуды.

Голем двинулся.

Не рывком – шагом. Нога, тяжёлая, как валун, опустилась на камень. Площадка под ней едва заметно дрогнула.

Сосуды, стоявшие ближе, зашевелились; жёлто‑зелёная жижа внутри поползла вверх, как при качке. В одном из них тело, или скорее уж «личинка», до того лежавшая, скрючившись, вдруг выгнулось. Кожа на лице натянулась, будто под ней кто‑то кричит, но рот не открывается.

– Агний, – сорвалось у Аллая, – пошли!

Старший только крепче сжал рукоять меча.

– Бегите, – коротко бросил он. – Все.

Но никто не двинулся.

Казим уже инстинктивно смещался в сторону, наискось, чтобы зайти сбоку, рука сама нащупывала нож у пояса. Рахим отступил на полшага, потянувшись за стрелой. Нихай прижался к ближайшей колонне, глаза бегали между големом и узким, ещё видимым тёмным пятном входа.

Агний пошёл вперёд – не прочь, а навстречу.

Он не бросился сломя голову. Шёл чуть в сторону, полукругом, закрывая собой линию между големом и младшим, чтобы тот, если всё‑таки послушается, мог рвануть к выходу.

Голем шагнул навстречу.

Агний резко ушёл влево и низко, почти присев, рубанул мечом по колену. Удар был из тех, что давно доведены до автоматизма: ниже чашечки, туда, где сустав у обычного человека ломается легче.

Меч вошёл.

Сталь прошла через кожу, как через мокрое полотно, углубилась на половину ширины клинка – и встала. Уперлась в кость и увязла.

Рукоять дёрнуло из руки. Агний рванул – клинок не вышел. Сидел в плоти надежно, даже не шелохнулся.

Голем опустил руку – без замаха, коротко, как человек, который просто хочет прижать к полу мешок.

Агний, не теряя ни секунды перекатился в сторону. Мгновенная, выработанная годами не праведной жизни реакция спасла его – на одну секунду.

Ладонь тяжёлого существа прошлась по полу чуть в стороне.

Камень не выдержал. Треснул, как лёд весной. Плита, на которой они стояли, пошла вперёд и вниз, как глыба, отломившаяся от берега. Удар отозвался в ногах у всех сразу.

Агния подбросило и опрокинуло на спину. Воздух вышибло из груди, в глазах на миг потемнело.

Голем повернул голову.

Одно равнодушное лицо. Ни удовольствия, ни злобы.

– АГНИЙ! – Аллай даже не понял, что заорал вслух.

Голем, словно откликнувшись на звук, перевёл взгляд на него. Свет факела, дрожащий в руке младшего, отразился в идеально чистых глазах. Существо сделало шаг. Не быстро – но размеренно, словно часы отмеряющие последние минуты чьих-то жизней.

– Назад! – сипло выдохнул Нихай, отрываясь от колонны. – Все назад! – Он шагнул между Аллаем и големом, выставив вперёд копьё, словно тонкое древко могло остановить такую громадину. Руки дрожали, но оружие он держал верно – как его когда‑то успели научить.

Время сжалось.

Рахим уже тянул тетиву. Лук в его руках был не для красоты. Всю жизнь он кормился охотой и неплохо в этом преуспел. Если бы не тот случай… Пальцы на тетиве знали своё дело. Он выдохнул и отпустил.

Стрела ушла – почти в упор – в грудь голема. Ударилась, вошла на ладонь, застряла в плотной массе. Кровь не брызнула. Только кожа вокруг вспухла чуть сильнее, словно стрела провалилась в тесто.

Голем отвёл взгляд от Аллая – на оперение древка, торчащего из его груди. Смотрел так же, как смотрел на факел: на что-то непривычное.

– Беги, – повторил Агний, хрипя. Он уже поднялся на одно колено, в другой руке – короткий нож, единственное, что у него оставалось.

Он больше не ожидал, что убьёт это.

Теперь он только отвлекал.

Он снова шагнул вперёд – уже без меча – к самому краю, туда, где в его плоти торчала рукоять.

Нихай, сглотнув, сделал то, что всегда боялся делать: сам пошёл навстречу. Держа копьё двумя руками, он попытался ткнуть голему в пах, в ту зону, где даже самый сильный теряет равновесие.

Острие вошло в плоть, и Нихай почувствовал, как древко дрогнуло, когда копьё упёрлось во что‑то плотное. Он попытался дёрнуть назад – не вышло. Голем даже не отреагировал, как на укус комара.

Существо повело плечом.

Рука чудовища прошла по воздуху коротким, скупым движением – не в сторону Агния, а вбок, по линии, где стояли сразу двое.

Не размашисто. Как человек отбрасывает ненужную тряпку с верстака.

Нихая ударило первым.

Копьё, до того вонзившееся в плоть голема, стало для него же якорем. Рука существа, скользнув по древку, задела его плечо. Всё, что было от шеи до таза, на один миг превратилось в плоский, нелепо выгнутый силуэт. Потом мясо, кость, кожаная куртка – всё это спрессовалось в один мокрый, тяжёлый звук.

На том же самом, ещё не законченной дуге, рука задела и Агния.

Не осталось даже крика.

Тело, ещё секунду назад такое надёжное, знакомое, с привычной линией плеч и шрама на подбородке, превратилось в «нечто». Кровь тонкой дугой ударила Аллаю по щеке и по губам. На язык попало солёное, тёплое.

Мир «потемнел».

Казим резко рванулся вбок, по дуге, пытаясь обойти тварь, как обходил когда‑то пьяные драки в трактире: не лбом, боком. Нога поехала по мокрому камню. Сапог нашёл не опору, а кровь. Он поскользнулся, и вместо обхода влетел прямо в «объятия».

Голем даже не пришлось ничего делать – просто сомкнул руки когда добыча сама прилетела к нему в объятия.

Одно движение двух рук навстречу, без эмоций, без усилия – и от Казима остался лишь бесформенный мешок, наполненный обломками костей и беспорядочным клубком внутренностей. Кожа и кожа доспеха треснули, как тонкая кожа на надутом мешке с водой.

Лишь Рахим ещё стоял.

Стоял насмерть.

Он держал лук, словно не знал ничего другого. Пальцы сами ложились на тетиву, сами находили хвост стрелы. В его глазах уже не было обречённости – только одна, последняя упрямость: «ещё выстрелю».

Голем шагнул.

Каждый его шаг заставлял дрожать столбы и сосуды. В одном из них личинка дёрнулась всем телом; жидкость взметнулась, ударилась о верх сосуда, стекла обратно.

Рахим выпустил вторую стрелу.

Не в грудь – выше. В лицо. В единственное место, которое хоть как‑то походило на уязвимое.

Она вошла в левый глаз существа.

Там, наконец, брызнула настоящая кровь – густая, чёрная, как расплавленный металл. Она не фонтанировала – вытекала плотной, вязкой струёй. Голем дёрнул головой, издав странный, не похожий ни на один звериный звук – больше похожий на скрежет железа о железо, когда по нему проводят другим железом.

Его шаг сбился – на миг. Всего на миг.

Он ударил.

На этот раз – прямо сверху.

Рука прошла короткой, почти ленивой дугой, как молот, опускающийся на наковальню. Никакой видимой злости, никакой спешки. Просто удар.

И этого Рахиму оказалось достаточно. Сила, с которой был нанесен удар не оставила ему никаких шансов. Переломанные ребра тут же проткнули легкие и сердце. Он упал тяжелым кулем на пол и из него медленно потекла тёплая, тёмная жижа, и лишь несколько белых осколков торчали из бесформенной массы – обломки стрелы или ребра, не понять.

Аллай лежал на потрескавшемся полу без движения. Его бросило туда ударной волной, когда плиты под ними поехали. Рука всё ещё вцеплена в рукоять меча, которого у него никогда не было времени вытащить.

Голем, похоже, его «забыл».

Его интерес к живым «проявлениям» удовлетворился. Механизм сделал своё дело. Теперь он разворачивался обратно, к своим сосудам.

Перед уходом существо, как бы походя, провело ладонью по ряду колб…

Личинки внутри слегка шевельнулись – кто пальцем, кто рёбрами, кто всем телом разом. Жидкость плеснула внимательнее. Несколько глаз, зашитых кожей, дрогнули под плёнкой, будто пытаясь распахнуться.

И снова замерли.

«Спят», – прозвучал в голове общий шёпот.

«Пусть спят.

Не буди».

Голем ушёл вглубь, туда, где тьма была ещё гуще.

Аллай долго не двигался.

Пол был холодным. Кровь на лице – быстро остыла и спеклась. Внутри всё кричало. Наружу не выходило ни звука.

Он поднялся только тогда, когда тишина стала полной.

***

… Он не видел дороги. Бежал, падал, полз на четвереньках, сдирая ладони в кровь, вонзая пальцы в каждую щель, в каждый выступ.

В голове гудел один звук – общий, в котором слились голоса чудовища, тихие шорохи тех, кто спит в колбах, и его собственный внутренний вой.

Ни о кладе, ни о золоте, ни о братьях он уже не думал.

Только: «прочь».

…

– Там, – прошептал, не разжимая пальцев, – там… не наше. Там не люди.

– Мы знаем, – тихо ответил Арей. – Потому и здесь.

… Астар закончил писать, свернул бумагу в маленький свиток, привязал к лапе ворона.

Птица терпеливо дождалась, пока узел затянут, потом взмахнула крыльями и взлетела – в небо, где её силуэт быстро растворился в мутном свете.

Аллай лежал на холодной земле, вцепившись пальцами в камень, и не видел, как улетает эта весть.

В голове у него по‑прежнему звучали слова:

«Беги, беги, младшенький.

Точнее – единственный».

А где‑то глубоко под ними, под слоями породы и стекла, сотни бледных тел в колбах продолжали дышать.

Глава I. Уроки Мирра Творения

«Кто родился под куполом,

тому труднее всего поверить,

что под ногами у него – не только мрамор,

но и могут быть чьи ‑ то кости».

Терон

***

Обитель Душ была выстроена так, будто её не строили, а извлекали из света.

Белый мрамор здесь не просто держал своды – он как будто сам изнутри сиял, мягко, без ослепительного блеска. По его поверхности тянулись тонкие светящиеся прожилки, подобные жилкам листа на солнце или нитям тончайшей паутинки. Иногда казалось: если приложить ухо к стене, можно услышать, как через них струится Песнь.

В любом другом доме такое тепло под пальцами говорил бы о живых людях за стеной – о кухнях, очагах, о чьих‑то голосах. Здесь за мрамором тоже было чьё‑то дыхание, но его звали «потоками».

Зал, в котором сидела Мирия, был слишком велик для одного человека.

Высокий свод терялся в молочном полумраке. Стройные колонны сдерживали его без усилия. Между ними гулял свет от витражей. Один длинный стол из белого камня, покрытый сетью еле заметных символов, один раскрытый фолиант, одна ученица в серой тунике – и ничего больше.

Других детских голосов в Обители эти стены не слышали.

Дети здесь не рождались. По коридорам ходили Певцы, служители, Хранители свитков, редкие посланцы из внешнего мира. У каждого – своя нота. Но у Мирии иногда было чувство, что все эти голоса звучат поверх, как напев над слишком глубокой водой, а настоящая, тяжёлая Песнь идёт где‑то «под ними», в темноте.

Сейчас она не слушала ни то, ни другое.

Скользя глазами по строкам, она всё равно возвращалась взглядом к витражу.

Тот самый, знакомый с детства: трое над кругом.

Слева – Мара’Аррия, в одеждах цвета утреннего тумана, с вытянутыми вперёд ладонями. Из них тонкими серебристыми потоками лились души, похожие на крошечные светлячки.

Справа – Хор’Аррес, в тяжёлых доспехах, окружённый густой, но не мёртвой Тьмой. В руках у него высоко поднятый клинок, оплетённый рунами, от которого во все стороны расходились круги – не воды, Песни.

В центре – Вал’Аллариэль, менее внушительный на вид, чем брат, но именно вокруг него шли горы, моря, облака, города. Он держал ладонями – не предмет, а «Круг»: пустой в середине, очерченный золотом по краю.

В детстве ей казалось, что стекло действительно поёт.

В ясные дни витражи заливали зал такими красками, что воздух густел, как мёд. Тогда свет вокруг Мары был ярче всех: мягкий, ровный, надёжный. Хор – чёткий, как граница тени. Вал – между ними, тёплый.

В последнее время всё изменилось.

Сегодня свет падал нехотя. Зелёные и синие куски стекла ещё держались, но там, где бежали тонкие золотые линии от рук Мары к Кругу, краска будто выцвела. А руны Хора казались грубее, темнее.

Страницу под пальцами повело.

Буквы сползлись в серое мерцание, как песок в часах. Она уставилась в строчку, где было написано что‑то об «равновесии трёх Кругов», но видела только блекнущий на стекле свет.

– Леди Мирия, – негромкий голос раздался у самого уха так, будто не звук шёл по воздуху, а щёлкнула знакомая нота, к которой Обитель привыкла, – у тебя с текстом что‑то неладно? Или буквы разбежались подобно бусинам из порванного ожерелья, и ты их собрать не можешь?

Она вздрогнула.

Терон стоял у конца стола, опираясь на посох. Его нельзя было назвать стариком – в Обители «старость» вообще не имела привычных людям очертаний, – но в лице уже было много прожитых нот.

Высокий, сухой, с длинными узловатыми пальцами. Волосы с проседью собраны в нетугой узел на затылке. Лицо – резкое, как у человека, который слишком часто говорил «нет» тем, кому проще было бы сказать «да». Глаза – тёмные, уставшие, но живые.

От него пахло старой бумагой, каменным холодом и ещё чем‑то… похожим на «ночной воздух у открытой створки», откуда иногда веет сыростью глубин.

– Прости, учитель, – сказала Мирия. – Сегодня… витраж иначе выглядит.

Он проследил её взгляд.

На миг в его глазах вспыхнуло что‑то совсем человеческое – боль, вина, злость – и так же быстро ушло под привычную гладь.

– Витраж тот же, – отозвался он. – Меняется свет. И те, кто под ним сидят. – Он помолчал. – И то, что выше.

Он подошёл ближе и положил ладонь на край раскрытой книги.

– Сегодня, леди Мирия, – произнёс он, – у нас с тобой последний урок о Троих.

– Последний? – вырвалось у неё.

– Последний из тех, что можно вычитать из свитка, – поправил он. – Дальше начнутся те, которые нельзя положить на камень. – Он чуть наклонил к ней фолиант. – Начнём?

Страница была исписана древними рунами, похожими на переплетение корней. Вверху, крупнее, стоял заголовок: «О Троих, склонённых над Кругом пустым».

– Сегодня, – Терон чуть усмехнулся, – сегодня мы будем не только читать но и смотреть.

***

Он слегка ударил посохом в пол.

Звук был не громким, но лёгкий звон прошёл по залу не ушами, а где‑то в груди. Над столом поднялась тонкая дымка – как дыхание в зимнем воздухе, – и сжалась в ровный круг.

Круг разделился на три дуги. Над каждой вспыхнул простой знак: над первой – искра, над второй – маленький завиток, похожий на спираль, над третьей – короткий штрих, перечёркивающий край круга.

– В начале, – заговорил Терон, – был Круг. Возможность. Место на полях свитка, которое Писцы обвели: «здесь начнётся новый мир».

Он провёл посохом по первой дуге.

– В Круг полился Свет. Живой, быстрый, желающий быть всем сразу: и камнем, и птицей, и мыслью. Ему нужна была форма. Тьма дала ему её. Не та, что в углах комнат прячется, – первичная, вязкая, терпеливая. Та, которая помогает из Света лепить материи.

Над первой дугой возникла тень женщины – прозрачная, как на витражах. Над второй – мужчины с каменной чёткостью черт. Над третьей – высокой фигуры в броне.

– Когда над Кругом склонились Мара, Вал и Хор, – продолжал он, – Свет и Тьма послушались их.

– Вал сплёл из Тьмы кости мира: поднял горы, разлил моря, начертал русла рек. Мара провела по этому телу Песнь, вселяя в него души, имена, память. Хор обвёл всё, что они сделали, невидимым кругом меча – тем, что отсекает лишнее и чужое.

Он коснулся посохом трёх знаков.

– Мара – Песнь и души. Вал – кости и законы Мирра. Хор – граница и отсечение. Они равны в Силе, но каждый поёт свою партию.

– А кто… – Мирия помедлила, – …поднял сам Круг? Вы сказали – Писцы?

Он чуть приподнял бровь.

– В некоторых старых песнях так и говорится, – осторожно ответил он. – «Те, кто чертят круги и пишут ноты на полях». Мы о них не поём громко. – Он вздохнул. – Но след их работы везде. Особенно там, где мир уже поломан.

Слова «поломан» и «особенно там» отдались в ней глухим звоном.

– В наших книгах, – продолжил Терон, – Писцы – те, кто задумал саму схему: Большой Круг, Малый Круг, связь между ними. Но, Троим, – он посмотрел на витраж, – дается свобода творить дальше на свое усмотрение, но не отходя от начертанных схем далеко. А Писцы… – он чуть усмехнулся, – …лишь собирают дань и сглаживают, по мере сил, неровности.

Мирии понравилось слово «дань» меньше, чем «свобода».

***

– Большой Круг, или как его чаще называют – «Купол», – сказал Терон, – это кожа мира. То, что отделяет нас от того, что вовне. Через него идёт Песнь наверх.

Он провёл посохом ниже.

Под куполом, в центре, вспыхнул второй круг, меньший.

– Малый Круг, – продолжал он, – Сердце. Здесь извлекается и разливается по миру Сила Троих в виде материи и душ. Он помогает Троим творить. Он содержит в себе память обо всех живых и не живых формах…

– То есть… – Мирия медленно повторила, – Малый Круг это ядро, которое все помнит? То есть там есть все образы, все формы? А Трое лишь направляют свою Силу на сотворение?

Терон посмотрел на неё чуть внимательнее.

– Именно так, – сказал он. – Да. Внутри Малого Круга есть то, что старые тексты называют «Формами». – Он произнёс слово негромко, как чужое. – Ячейки, где записаны все Песни, собрано всё. Какие тела, какие растения, из чего состоят и как выглядят горы и реки. Чтобы в следующий раз не точить одно и то же с нуля.

У неё по коже побежали мурашки.

– В следующий раз? – уточнила она, удивившись не на шутку.

– Именно, – честно добавил он. – Наш Мирр не уникален, как говорят свитки. И если что-то пойдет не по плану…

Она вздрогнула.

– Но давай продолжим о Малок Круге подробнее, – перевел тему Терон, явно не пожелав углубляться в запрещенную тему.

***

Фигуры над кругами снова проступили чётче.

– Вал, – Терон слегка кивнул в сторону центральной тени, – трудился над костью мира. То как он выглядит и звучит – его работа. Он любил строить. Мара – над Песнью Душ. Они ее страсть и забота. А Хор… – он прервался, подбирая слова, – …Хор с самого начала стоял на острие.

Он коснулся посохом третьей фигуры.

– Он пришел с мечом, ведь сказано ему Писцами: «режь то, что мешает миру быть собой». В начале он резал честно. Если что‑то разрушало слишком много, если что‑то лезло из‑вне и могло разорвать свиток, он отсекал. «Рука, которая отрубает гниющий палец, чтобы не умерло всё тело».

Мирия кивнула.

Так её учили с малых лет: Хор – страж. Меч.

– Но, – продолжал Терон, – меч, который слишком долго остаётся в руке, начинает сам искать, по чему бы ударить. – Он посмотрел на неё. – Кто всю жизнь стоял на границе, рано или поздно начинает видеть врага и там, где всего лишь лишняя складка.

– Ты хочешь сказать… – медленно произнесла она, – что Хор… перегнул?

– Я хочу сказать, – мягко ответил он, – что любая Сила, вырванная из Песни и поставленная отдельно, рано или поздно начинает думать, что она – единственная правильная нота.

***

– В наших легендах, – продолжил Терон уже более привычным тоном, – всё проще. Там Мара – мать душ, Вал – отец гор, Хор – меч над тьмой. Так детям рассказывают. Так и взрослые любят слушать. – Он усмехнулся уголком рта. – Удобнее с такими богами жить.

– А правда? – спросила она. – Такая, как есть?

Он посмотрел на неё долго.

– Правда, – сказал он наконец, – для каждого слоя своя. Есть правда для тех, кто живёт под открытым небом: им нужно знать, что дождь пойдёт, когда надо, а Скверна не выйдет на дорогу посреди жатвы. Есть правда для тех, кто хранит свитки, – им достаточно понимать, за что Писцы уже берутся за перо. Есть правда для Троих… – он пожал плечами. – И есть правда для самого Сердца.

– А для меня? – тихо спросила Мирия.

Он не оторвал взгляда.

– Для тебя, – сказал он, – все эти слои однажды сложатся в один. Но не сегодня. – Он притронулся к краю книги. – Сегодня – только то, что можно записать и сжечь вместе с пергаментом.

***

Когда урок вернулся к свиткам, Мирия попыталась заставить себя слушать «обыкновенное»: порядок богослужений, названия кругов, формулы благодарственных песнопений. Но то, о чём сказал Терон, уже не уходило.

Он говорил о том, как Писцы «правят строки», как Трое «склонились над Кругом», как Малый Круг «послушался» каждого по очереди. Она же слышала между строк:

«есть то, о чём мы молчим, потому что мир и так трещит».

Когда урок закончился, Терон закрыть книгу не спешил.

– Ты задаёшь слишком прямые вопросы, – сказал он. – Для Обители это… неудобно.

– Для тебя – тоже? – вырвалось.

Уголок его рта дёрнулся.

– Для меня это… поздно, – отозвался он. – Я уже слишком долго живу с ответами, которые нельзя выкрикивать на Советах. – Он поднялся и указал на витраж. – Взгляни.

Он был тем же, но сейчас, после разговора о Кругах и Матрицах, витражи казались не украшающими, а прикрывающими.

Трое над Кругом смотрели сверху: такие, какими их хотела видеть Обитель.

Мара – мягкая, светящаяся, окружённая душами. Хор – грозный, но справедливый, мечом отделяющий чёрное от белого. Вал – спокойный, держащий в руках мир, как шар.

Мирия подняла взгляд.

Теперь она заметила то, чего раньше не видела.

В сегменте, где вокруг Мары шли круги света, стекло пошло микроскопическими трещинками. Не одна, не две – сетка, как на тонком льду весной. Там, где золотые линии тянулись от её рук к Кругу, цвет действительно поблёк: не по поверхности, но в трещинах в глубине стекла.

У Вала – тоже. В месте, где он касался Круга, был едва заметный пузырёк – как если бы стекло там однажды перегрели и оно вздулось.

Только у Хора всё было по‑прежнему ровным и чётким.

– Витраж тот же, – повторил Терон. – Но смотри, как меняется узор.

– Почему… – начала она, и вдруг поняла, что спрашивает не только про стекло. – Почему всё трещит?

Он молчал.

Где‑то под ногами, очень далеко, мягко, но отчётливо ударило.

Не как гул шагов служителя в коридоре и не как ветер в колокольнях. Глухой, круглый звук, как если бы глубоко под мрамором кто‑то бил по огромному каменному сердцу.

Мирия не знала, слышит ли это ещё кто‑то в Обители.

Она вздрогнула.

– Чувствуешь? – тихо спросил Терон.

– Да, – прошептала. – Это… Малый Круг?

– Это – Сердце, – ответил он. – Оно работает. Как и должно. Но… – он посмотрел на витраж, где по стеклу шли трещины, – …в ритме появилась фальшь. – Он помедлил. – Скверну мы привыкли видеть в лесу и в телах. На самом деле она начинается там, где трескается Песнь.

Она не сразу нашла голос.

– Почему вы… – она сглотнула, – …ничего не делаете?

Он устало усмехнулся.

– А что я, старый Певец, могу сделать с трещинами в камне, который клали боги? – спросил. – Петь можно, пока свод не рухнул. Подпирать… – он стукнул посохом по мрамору, – …можно только руками созданными для этого. – Он серьёзно посмотрел на неё. – Но иногда, Мирия, появляются те, кто может тронуть не только Песнь вокруг, но и сам узор внизу.

Она поняла, что он говорит о ней.

– Я… не хочу никого ломать, – глухо сказала она.

– А мир уже ломается, – ответил он просто. – Вопрос только, будешь ли ты смотреть со скамьи, как он трескается, или полезешь к самому шву.

И мрамор под ногами вдруг показался ей намного тоньше.

Глава II. Малый Круг

«Когда на уроке показывают Сердце мира схемой,

никто не говорит, что его питает».

Терон

***

Во втором зале было прохладнее.

Не так, как в каком-нибудь подвале старого деревенского дома, где пахнет плесенью, – прохлада здесь была выверена, как всё в Обители. Камень стен матово поблёскивал, на полу шла инкрустация тонкими линиями – круги, спирали, лучи. Свет, падавший сверху через узкие, высокие щели, был белее, чем в зале витражей.

Посреди, на низком постаменте, стоял макет.

Не деревянный и не каменный. Полупрозрачная сфера из горного хрусталя, в которой шли смутные, размытые тени. Если долго смотреть, казалось, что внутри бьётся тусклый свет – то вспыхивая, то гаснущий.

– Это – образ, – сразу предупредил Терон. – Внизу всё по-другому. Сердце мира не висит аккуратно перед глазами, чтобы на него праздно глядели.

Мирия подошла ближе.

Сфера не отражала её лицо. Вместо этого в глубине мерцали какие‑то тени – то ли глыбы, то ли ходы. Приглушённый, неритмичный свет временами пробивался сквозь толщу, как теплое дыхание сквозь лёд.

– Малый Круг, – сказал Терон, – это не просто «второй купол под Большим». Это Сердце. Здесь сплетаются нити всех трёх: Вала, Мары и Хора.

Он посохом очертил по воздуху невидимую окружность вокруг шара.

– Когда Вал вошёл в него первым, – напомнил он, – он «застыл» там и разжёг саму плоть мира. Через него поднялись горы, встали хребты, утвердились законы: что падает вниз, что горит, что тонет. Его часть осталась в каждом камне и травинке.

Он провёл посохом так, будто разделял шар на слои.

– Затем в Круг ступила Мара, – продолжал. – Она вынула через то же Сердце нити душ, провела их в эту плоть. Одним дала долгую память, другим – короткую, третьим – почти никакой. Она дала людям свободу мыслить. Её след – в каждом дыхании.

Третье касание – твёрже.

– А потом – Хор. – Терон на мгновение умолчал. – Когда он вошёл, Круг стал не только сердцем, но и ножом и щитом. Часть его Силы осталась врезанной в стены. С тех пор Сердце режет всё, что слишком чуждое или слишком опасное для Мирра.

Мирия смотрела в шар.

– А теперь… – она поджала губы, – …он режет ещё и то, что ему самому мешает, так?

Терон бросил на неё косой взгляд.

– Да, – коротко сказал он. – Иногда.

Он поднял посох чуть выше, коснулся им одной из инкрустаций на полу. Тонкий, едва слышный звон побежал по кругам.

Линии на камне засветились – слабо, зелёным и синим. Круги на полу и шар на постаменте на миг стали единым рисунком.

– Запомни, – сказал он. – Малый Круг не покоится. Он всё время качает, жжёт, переписывает. Он запоминает. Ты вчера слышала слово «Формы» – я сказал больше, чем должен был.

Она кивнула.

– Это… как ячейки, – повторила. – Где Песнь хранит, что уже было.

– И кто уже был, – добавил он. – Какие тела выдержали, какие сломались, какие болезни мир пережевал, а какие – нет. – Он зло усмехнулся. – Богам удобно делать вид, что всё это решается раз и навсегда красивым словом. Сердце работает тоньше. Оно ведёт счёт.

Она почувствовала, как у неё внутри что‑то сжалось.

– А если… – осторожно спросила, – если Формы ломаются? Если там… ошибок много?

– Тогда, – спокойно ответил Терон, – всё, что она выдаёт наверх, выходит с фальшью. Тела – больными или… не правильными. Души – другими. Болезни, которых не должно быть. Дети, которые не должны умирать. – Он посмотрел на неё. – Ты это уже видишь, даже если тебе говорят «так и положено».

Он снова коснулся шара.

Внутри, под гладким стеклом, мелькнуло нечто похожее на шрам: тёмная прожилка, пересекающая размытый свет.

– Это – схема, – повторил он. – Не пугайся. Настоящий Малый Круг – дальше и глубже, чем может дотянуться наша рука…Пока.

Слово «пока» прозвучало иначе, чем всё, что он говорил до сих пор.

***

В ту ночь Обитель спала плохо.

Мирия долго ворочалась на жёсткой постели в своей келье. Мрамор стен хранил дневное тепло, но из глубины шёл лёгкий, почти незаметный холодок. Где‑то внизу, под залами, под библиотекой, под Залом Новорождённых, шла работа – тихая, тяжёлая, постоянная.

Она заснула рывком – не понимая, когда именно слова в голове стали чужими.

Тьма на этот раз была не пустой.

Там, где обычно ночной мрак просто скрывает предметы, здесь шёл узор. Если долго вглядываться, в ней проступали линии – не светлые, не тёмные, просто более плотные. Нити.

Одни шли почти ровно вниз, другие – дугами, третьи – спиралями. Некоторые пересекались, и в местах пересечения возникали узлы – плотные, как кулак.

В самом центре всего этого висел купол.

Не тот, что она видела на витражах. Не ажурный, небесный. Чёрный.

Не как ночь, а как сгущённая, высушенная до твердости Тьма. По его поверхности шли те самые руны: Марина вязь, Валов строгий чертёж, Хоровые острые зарубки. И поверх – другие, не похожие ни на одну из трёх, угловатые, многослойные. Писчие.

Под куполом лежала Мара.

Не как на стекле. Живая. Неподвижная, но живая.

Она была растянута по камню, как Песнь, которую кто‑то вытянул до последнего звука. Из груди, из висков, из ладоней шли тысячи тонких нитей. Они уходили в купол, в узлы, в верхний Купол, в мир. Каждая нить была чьей‑то жизнью.

При каждом глухом ударе в глубине купола эти нити дрожали.

Внутри чёрной сферы что‑то шевелилось.

Мирия не видела его прямо. Лишь ощущала: там сидит Сила, которая привыкла считать себя стражем и создателем одновременно. При каждом вдохе этого «что‑то» часть нитей чуть темнела, как будто кто‑то пил из них по капле.

Где‑то сбоку, чуть ниже, шли другие ходы.

Они уходили в толщу мира – туда, где находились формы. Эти залы были похожи на соты: каждая ячейка хранила что‑то – форму тел, болезней, растений и животных. В некоторых уже шла трещина: прежняя запись спорила с новой.

Где‑то сверху, над всем этим, висел ещё один клубок линий.

Серебристые, тонкие, как паутина. Они не были частью Круга – шли над ним. Сочились словами, не похожими ни на одну из земных Песен.

«Слабый свиток…

Слишком много свободы внизу…

Сердце переписано без согласования…»

***

Она не понимала их языка, но смысл чувствовала.

«Этот мир уже испорчен. Может быть, придётся вырвать страницу».

И где‑то между этими надписями, почти на полях, мерцала ещё одна строка – не дописанная:

«Мост…?»

Когда она попыталась прочесть её, пространство качнулось.

Купол дрогнул.

Один из швов в его поверхности треснул – едва заметно. Из щели показалась полоска – не Света и не Тьмы. Чёрно‑бурый, как ржавый нож.

Мир на миг смазался.

Она падала.

На этот раз – не плавно, а так, будто кто‑то схватил её за нить и дёрнул вниз. Нити, уходящие от Мары, от Вала, от мира, от Писцов, скользили мимо. На одном из узлов она зацепилась взглядом: в нём сидело что‑то, что не было ни богом, ни человеком. Тяжёлая, бесформенная Тьма, которая уже научилась лепить тела из обломков.

«Ещё придёшь», – сказал кто‑то.

Голос был тяжёлым, как удар по камню.

Она очнулась с криком.

Камень кельи был под щекой – холодный, ровный, настоящий. Серые стены, низкий потолок, знакомая обстановка.

В груди билось сердце – не Сердце Мирра, а её собственное. Но к его ударам примешивалось второе биение – глухое, далёкое.

Из глубины.

***

Утро казалось ещё бледнее, чем обычно.

Мирия шла по коридору к залу для занятий, едва замечая служителей. Мрамор под ногами сегодня отдавал не только теплом. На каждом шагу ей чудилось: камень очень слабо, но дрожит.

Терон ждал её у одного из узких окон.

Свет, просачиваясь через матовое стекло, ложился на его лицо полосами. Он выглядел так, будто не спал ночь. Хотя в Обители никто не говорил о сне богов и Певцов, как о чём‑то нужном.

– Ты сегодня… – он всмотрелся в неё, – …видела больше, чем я успел рассказать?

Она не стала отнекиваться.

– Я видела Малый Круг, – тихо сказала. – И… то, что под ним. Формы. Нити. Купол. – Она сглотнула. – И маму, которая лежит на куполе. И того, кто сидит в нём.

Он закрыл на миг глаза.

– Преждевременный, – пробормотал. – Но не неожиданный.

– Вы знали, что я так или иначе это увижу, – обвинила она.

– Я знал, что либо ты это увидишь сама, либо тебе вложат это в голову другие, – спокойно ответил он. – Я предпочёл бы быть первым.

Она подошла ближе.

– Хор… – произнесла она осторожно. – Он… всё ещё там?

– Да, – сказал Терон. – В Сердце.

– Его… – она подбирала слово, – …заключили?

– Темница, – произнёс Терон слово негромко. – Так называл это Вал. Для официальных свитков он выбрал выражение «усиленный круг защиты». Но те, кто там был, – скривил губы, – говорят «Темница».

– Кто там был? – спросила она.

– Только богам известно… – сказал Терон, и не понятно было знает ли он еще что-то.

Она почувствовала, как её тошнит.

Не от еды. От мысли.

– Почему мне об этом не рассказывали? – спросила она. – Почему в сказках о Хоре говорят только: «он страж, он честный, он режет лихо, но разумно»?

– Потому что сказки нужны, чтобы дети не боялись засыпать, – ответил Терон. – А не для того, чтобы они рвались под землю исправлять ошибки богов. – Пауза. – Но ты – не ребёнок. И не «простая».

Она стиснула пальцы.

– Он… – она вернулась к главному, – …всё ещё режет?

– Да, – сказал он. – Везде, где к Сердцу подбирается что‑то «лишнее». Скверна, например, – самую грубую он до сих пор рубит. Но… – он чуть покачал головой, – …когда меч слишком долго точат и подпитывают, он начинает рубить там, где тоньше. Но мечом сложно вырезать красивую фигурку.

– Фермы, – чуть слышно сказала она. Слово само всплыло. Её сны ещё не показали ей залов с личинками, но чувство «неправильного выращивания» уже сидело.

Терон посмотрел на неё пристально.

– Кто тебе это слово сказал? – резко спросил.

– Никто, – честно ответила. – Просто… почувствовала, что где-то там есть те, кто «не Песнью рожден».

Он молчал дольше обычного.

– Ты видишь глубже, чем многим позволено, – произнёс он наконец. – И это… – он выдохнул, – …опасно. Но, пожалуй, уже не остановить.

Он положил руку ей на плечо.

Не как учитель ученице. Как человек, который боится, но всё равно толкает другого в тьму.

– Есть вещи, – сказал он, – о которых в Обители тебе всё равно не скажут никогда. Даже мне. О заключённом. О том, что под ним. О том, что сделали Мара и Вал, когда пытались его обуздать. – Он сжал пальцы. – Мара и Вал – знают одно, вероятно Правду. Писцы – второе, может то же самое, может нет. Люди? Как обычно ничего не знают. Тебе придётся собрать это самой.

– Зачем мне это? – спросила она. – Я… не бог. Я… не Хранитель. Я…

– Ты – та, в чью Песнь уже вписана нота Моста, – оборвал он мягко. – Ты – дочь тех, кто полез в Сердце без разрешения Писцов. И та, кто сама туда полезет, нравится тебе это или нет.

Она молчала.

Внизу, под мрамором, ударило ещё раз.

На этот раз отчётливее.

Где‑то в глубине мира тяжело вздохнуло Сердце. И в этом вздохе, помимо привычного «живём», был другой аккорд: «трещим».

Мирия прижала ладонь к стене.

Холодный камень Обители не мог передать ей всего – но уже не скрывал.

Совсем глубоко, под залами, под храмами, под городами, под лесами, грохотала и шевелилась машина, собранная богами. И какой‑то голос – не Терона, не Мары, не Хора – негромко, но настойчиво шептал:

«Кто ‑ то должен сюда спуститься.

Кто ‑ то, кто не боится не вернуться прежним».

Она ещё не знала, что это шёпот Писцов.

Пока для неё это был просто сон наяву.

Но в эту ночь, если она опять увидит в темноте купол и лежащую под ним мать, у неё уже не останется иллюзий: Малый Круг – не просто круглый узор на полу зала. Это живая, трескающаяся Темница, где заключён не только Хор, но и слишком много чужих жизней.

И её собственная Песнь уже тянется к этому

Глава III. Зал Новорождённых

«Глядя на звёзды, удобно думать о вечности.

Глядя на очередь душ,

начинаешь думать о чьей‑то бухгалтерии».

– Терон

***

В Обители было немало мест, о которых Мирии говорили так:

– В него ты ещё успеешь войти, когда станешь старше.

– В него ходят по особому зову.

– В него… не ходят без надобности.

Зал Новорождённых стоял первым в этом негласном списке.

Официально – зал Форм. Неформально – место, где Мара «принимает» новых, а старых исправляет. Ей показывали его только на витражах и схемах. Сами двери всегда были запечатаны словом «позже».

После сна о Малом Круге и разговора с Тероном слово «позже» перестало её устраивать.

Коридор к залу не отличался от других.

Тот же белый мрамор, те же прожилки света, те же нишы со светильниками. Только чем ближе она подходила, тем плотнее становился воздух. Свет в стенах здесь был тусклее, будто не хотел отвлекать от главного.

Двери Зала были не резными, не украшенными. Гладкий каменный проём, в который вставлены две створки из серого камня, потемневшего от времени. На высоте человеческого роста – круглое углубление, в нём – плоский диск с тремя пересекающимися кругами.

– Сюда приходят только по зову, – говорил ей когда‑то один из Певцов. – Или по приказу Совета.

Сейчас ни зова, ни приказа не было.

Была руна, которую Терон показал ей мельком, будто случайно, в один из прошлых уроков.

«Это – нота доступа, – сказал он тогда. – Запомни. Не спрашивай пока куда именно».

Она запомнила.

Пальцы дрогнули над диском, выстраивая в воздухе невидимый узор. В Обители ноты накладывали не столько руками, сколько намерением. Именно правильно оформленная мысль была ключом ко всему.

Руна легла на камень.

Дверь не распахнулась с гулом – просто внутри что‑то щёлкнуло. Тяжесть ушла. Одна створка медленно отъехала в сторону.

Холодный, сухой воздух Зала коснулся лица.

***

Внутри было почти темно.

Никаких окон, никаких видимых источников света. Лишь из середины зала струилось мягкое, ровное сияние – не жёлтое, не белое, а слегка голубоватое, как свет зимней луны в морозном воздухе.

Мирия переступила порог.

Пол под ногами был из мрамора, как и почти всё здесь, но не гладкий, а чуть шероховатый. Стены поднимались вверх без украшений, терялись во тьме. Никаких колонн, никаких изображений. Всё внимание – вверх.

Воздух был плотный, как в церкви после службы. Только вместо запаха ладана – лёгкий, еле уловимый запах дождя. И ещё – того, что в Обители привыкли называть «озоном Песни»: когда слишком много Силы концентрируется в одном месте.

Над центром зала висели сферы.

Не две и не три. Десятки. Сотни. Тысячи.

Каждая – с человеческий кулак или чуть меньше. Полупрозрачные, словно выточенные из тончайшего стекла. Внутри каждой – свет. У одних – яркий, ровный, тёплый; у других – тусклый, с серым оттенком; у третьих – еле заметный, как уголёк под пеплом.

Они не висели в хаосе.

У сфер был свой порядок.

Ближе к центру – самые яркие, новые. По кругам к краям – тусклее, слабее. Гдe‑то у самой стены висели почти погасшие – как старые лампы перед последним мигом.

Мирия стояла, запрокинув голову.

– Это… души? – прошептала сама себе.

В детских сказках о Зале Новорождённых говорили так:

«Там, под куполом Обители, висят будущие жизни, как капельки воды перед первым дождем. Мара берёт их по очереди, вкладывает в тела, которые сейчас ещё спят в утробах, там, за пределами Обители, в Мирре».

Сейчас это выглядело не как сказка.

Это была очередь.

Сферы мерно дрожали, как дыхание. Иногда одна из них чуть вспыхивала сильнее, словно кто‑то к ней прикоснулся невидимой рукой.

Она сделала шаг вперёд.

На самом краю взгляда мелькнуло движение.

В тени возле стены, там, где сферы почти не светились, показался силуэт – кто‑то в белой тунике, с платком на голове. Фигура замерла, увидев её, затем бесшумно, почти слившись с тьмой, отступила в сторону и исчезла за колонкой, которой, как ей казалось, раньше не было.

Здесь есть кто ‑ то ещё.

Эта мысль пронзила её, как игла. Но ноги всё равно пошли вперёд.

***

Она не знала, можно ли трогать сферы.

Ей всегда говорили:

– Не вмешивайся в Песнь.

– Души – не игрушки.

– Одно неверное прикосновение – и нить порвётся.

Но после ночи, в которую она уже «упала» в сам Малый Круг во сне, разница между «можно» и «нельзя» стала размытой.

Она подняла руку.

Одна из сфер висела чуть ниже остальных. Свет в ней был ровный, но не ослепительный. Она тянулась к ней, как младенец тянется к ладони матери.

Пальцы коснулись.

Стекло не было ни холодным, ни тёплым. Оно было «как кожа»: в меру упругое, чуть влажное.

В тот же миг зал исчез.

Не было ни Обители, ни мрамора под ногами, ни сфер над головой. Она стояла в другом месте – высоко, почти там, где в сне она видела Малый Круг.

Перед ней – опять тот самый купол.

Теперь ближе.

Чёрная поверхность с рунами, частью знакомыми, частью – нет. Изнутри доносился глухой, тяжёлый ритм: дун… дун… дун. При каждом ударе руны поблёскивали тусклым, болезненным светом.

Над куполом – Мара.

Та же, что во сне. Только теперь она видела детали: как рядом с её виском проходит тончайшая нить, тянущаяся к верхнему Куполу; как по её груди тонкой, почти невидимой линией идёт трещинка, похожая на высохший шрам.

Она… трескается, – подумала Мирия с ужасом.

Но её внимание отвлекло другое.

Мирр. «Сверху.»

Как если бы её подняли на большую высоту и дали увидеть Мирр целиком.

Леса, горы, реки – всё вписано в сферу. Но взгляд неизбежно тянулся к одному месту: там, в середине материка, в землю был вбит чёрный «осколок».

Не башня, не гора – кусок чего‑то чужого. Его края были рваными, поверхность – местами гладкой, местами покрытой трещинами, как стекло после удара.

От него вверх тянулась тонкая, почти невидимая нить – к самому центру купола Темницы.

По этой нити шло движение.

Часть Силы, которая должна была идти через Малый Круг «наверх», уходила в сторону, к этому Осколку. Часть – обратно.

Словно кто‑то пробил дополнительную дырку в своде и теперь качал через неё сколько хотел.

– Это… сейчас? – прошептала она. Голос её растворился в пустоте. – Терон никогда не говорил об этом…

Её мысль прервала «тень».

Где‑то между Осколком и Малым Кругом, в тёмных слоях подземных залов, она увидела фермы.

Не отчётливо. Как если бы смотрела через толщу воды.

Комнаты, набитые телами, похожими на людей… Но не правильные. искаженные. Все они были помещены в какие-то сосуды висящие рядами как грозди. И над всем этим – одна и та же Сила, дёргающая нити: направляя, отбирая, гася лишнее.

Хор.

«Всё не так как выглядит», – прозвучал в ней чужой голос. – Я держу, но мои Силы на исходе. Мне нужно питаться, иначе купол треснет.

Не грубый, не злой. Скорее – уставший. Как у стражника, который видит очередного ребёнка возле колодца.

«Ты можешь присоединиться, девочка Мары. Пока ещё есть время».

Она хотела ответить – крикнуть, спросить, обвинить, – но не успела.

Кто‑то дёрнул за нить.

Она упала обратно – в зал сфер.

***

Первое, что она почувствовала, – холод.

Пол под ней был каменным, жёстким. Щека, лоб, ладонь – всё болело, как после удара. Кожа в месте, где она касалась сферы, пекла, будто туда приложили лёд, а потом – огонь.

Сферы над ней всё ещё висели.

Но одна – та, к которой она тянулась, – «почернела».

Не сразу, не целиком – изнутри, как если бы пламя, наоборот, пошло внутрь и сжигало свет по крупицам. Через несколько вдохов от прежнего сияния не осталось и следа. Осталась пустая, мутная оболочка.

Мирия села, мотнув головой.

Мир поплыл.

Во рту был вкус ржавчины. В ушах – гул: не Песнь, не шёпот, а тупой, глухой звон, как после удара по колоколу слишком близко.

Где‑то на краю зрения мелькнула тень.

Тот самый человек в белой тунике, прятавшийся в стороне, теперь стоял в проёме двери. Он посмотрел на неё серьёзно, без испуга и без участия. На мгновение их взгляды встретились.

Он слегка поклонился – не ей, а… «Залу». Как будто удовлетворён: «она увидела». Потом вышел, бесшумно прикрыв створку.

Он… знал, – мелькнула пустая мысль.

Она поднялась, держась за ближайшую колонну, и впервые за всё время почувствовала, что стены Обители «не рады» ей.

Не враждебны – насторожены, как дом, в который притащили чужую грязь.

Сферы над головой мерцали. Те, что висели ближе к центру, светились ровно. Те, что на краях, слабо тряслись. Одна, в дальнем ряду, мигнула и погасла, даже без её участия.

***

Мирия вышла из Зала Новорождённых шаткой походкой.

Коридор казался длиннее, чем обычно. Свет в стенах – тусклее. Служители, попадавшиеся навстречу, отворачивались слишком быстро, будто не видели её. Или делали вид, что не видят.

У одного из поворотов она заметила то, чего раньше не было.

Тонкая, словно начерченная ножом, трещина в мраморной облицовке. Не большая – чуть длиннее ладони. От неё вверх и вниз шли едва заметные, как паутинка, отростки.

Она остановилась, провела по ней пальцем.

Камень под подушечками был прохладным. И под этим холодом, очень глубоко, шла лёгкая дрожь.

«Сердце», – подумала она.

Пульс Малого Круга, который она видела во сне, теперь отдавался буквально в стенах Обители. Не громко, не так, чтобы падали люстры, – но «постоянно».

– Ты не должна была туда ходить одна, – сказал за спиной голос.

Она обернулась.

Терон стоял на несколько шагов дальше, прислонясь к колонне. Он выглядел ещё более усталым, чем утром. На платке, обмотанном вокруг запястья, проступило новое тёмное пятно – чернила или кровь, не поймёшь.

– Но ты же… – вырвалось у неё, – …ничего не сказал.

Он усмехнулся.

– Если бы я тебе сказал «иди», – ответил, – это была бы моя вина. – Он указал подбородком на трещину в стене. – Но я хотел сходить туда вместе с тобой. Но теперь есть трещины – и они твои.

В этом была жестокая честность.

– Что… – она сглотнула, – …значит, что одна сфера… потухла?

– То, что одна жизнь пойдёт иначе, чем была записана, – сказал он тихо. – Иногда – не хуже. Иногда – хуже. Мы не всегда можем узнать. – Он посмотрел на неё. – Но теперь ты знаешь: любое прикосновение – меняет. Ты хотела правды. Вот она.

Она прижалась спиной к камню.

В груди снова ударило «второе» сердце – то самое, из сна. Её собственный пульс смешивался с глухим биением мира.

– Я не хочу… – выдохнула она.

– Я тоже, – понял ее без лишних слов Терон. – Но Сердцу, увы, всё равно, чего мы хотим. Его интересует, кто «может».

Он снова положил ей руку на плечо.

– Ты просила правды, Мирия, – напомнил он. – Правда – это не только красивые легенды о Троих и Кругах. Это ещё и пустые сферы, трещины в стекле и мальчики, которые бегут из тёмных дыр, бормоча «что-то про не таких, как мы». – Он посмотрел ей в глаза. – Ты готова к этой правде?

Она не стала отвечать.

Внизу, под мрамором, ударило опять.

И где‑то далеко, в горах, варился в кошмарах Аллай, единственный выживший. Его «там не люди» уже подбиралось к уху Андрогаста. А в Обители, под витражами, одна девочка впервые поняла, что «сама» стала трещиной в чужом камне.

Глава IV. Покои Мары, Совет, Побег

«Иногда легче молиться за умирающий мир,

чем пустить туда ребёнка с руками по локоть в правде».

Терон

***

Дорога в покои матери всегда казалась Мирии длиннее, чем было положено.

Не потому, что путь был особенно запутан. Просто каждый шаг к этим дверям тянул за собой то, что она ещё «не сказала» – и то, что уже «знала» и не могла развидеть.

Коридор, ведущий к покоям богини, отличался от остальных мало.

Те же стены, тот же мрамор, тот же свет. Только здесь он был мягче. Прожилки в камне светились не ровным белым, а чуть золотистым – как свет, проходящий через тонкие осенние листья. Светильников в комнате не было – весь свет излучали сами стены.

Перед дверью стояли двое стражей.

Не люди с копьями – Певцы, усиленные рунами. На их туниках поверх обычного знака Обители был вышит ещё один: круг, перечёркнутый тремя линиями, и маленький завиток сверху – знак, что они «при назначении».

Они видели её с детства.

И всё равно, когда Мирия подошла ближе, один из них автоматически поднял руку, как будто хотел, что‑то сказать по уставу.

– Леди Мирия, – начал он, – Совет…

– Совет может подождать, – перебила она. – Мама…нет.

Тон у неё был не дерзким. Просто «усталым».

Стражи переглянулись. По голосу Мирии было понятно, что за её интонацией скрываются глубокие чувства, и останавливать дочь на пороге матери они не хотели.

У того, что стоял справа, на лбу выступила тонкая полоска пота. Левый чуть опустил взгляд – не в знак покорности, в знак «нежелания спорить».

– Войдите, – сказал он.

Дверь была тяжёлой.

Мирия толкнула створку обеими руками, чувствуя под пальцами знакомую шероховатость. За столько лет она запомнила каждую царапину на этом дереве – это было едва ли не единственное «живое» дерево в Обители, не обращённое в камень.

Внутри пахло тишиной.

Не травами, не лекарствами, не благовониями – их здесь почти не было. Пахло тем самым, что остаётся в комнате, где давно «никто не говорит вслух».

Комната была простой.

Высокий свод, несколько узких окон под самым потолком, завешенных тонкой тканью, чтобы не пугать светом. Стены – без картин и украшений. Только в нишах – по одному сферическому светильнику, внутри которых тлел мягкий, ровный огонь.

В центре – ложа.

Не трон, не алтарь. Просто низкое, широкое ложе из камня, покрытое тонким слоем ткани поверх не очень толстого упругого матраса. На нём – Мара.

Сейчас она не была богиней витражей.

Лицо бледное. Не мертвенно – прозрачно. Скулы тонкие, губы чуть сжаты. Веки опущены. По вискам, шее, рукам шли те самые «нити», которые Мирия видела во сне: тончайшие, почти невидимые световые волоски, тянущиеся сквозь свод палаты «выше», к Куполу, и «ниже», к Сердцу.

Грудь её под тканью едва заметно поднималась и опускалась. Движение было не её – Песни.

Мирия подошла.

Села на край ложа. Так, как делала, когда‑то в детстве, только тогда ей разрешали. Тогда мать ещё улыбалась и гладила её по голове. Сейчас – не пошевелилась.

– Мама, – сказала она негромко.

Слово прозвучало чуждо в этом зале. Здесь чаще срывалось «Владычица», «Мара», «Матерь Душ». «Мама» здесь было слишком личным.

Ответа не было.

Она неловко рассмеялась – без смеха.

– Знаешь… – начала, чувствуя, как в горле собирается что‑то острое, – …мне тут рассказывали, как вы красиво всё сделали. Круги, Купол, Песнь. Как ты души… отбираешь, чистишь, отправляешь куда надо.

– Только никто не сказал, – продолжила, – что в этом зале есть такие, как я. – Она ухмыльнулась криво. – Неправильные. Ноты между строк.

Она стиснула пальцы на покрывале.

– Я видела, как Хор сидит в Темнице. – Голос становился резче, чем она хотела. – Я видела Формы, что трескаются. Я экспериментировала с одной… – она задержала дыхание, – …и одна сфера в Зале потухла.

Слова повисли в тишине.

– Ты… – она судорожно вдохнула, – …лежишь здесь, кормишь своим Светом эту яму. Я вижу тебя в видениях лежащей над самим куполом – ты с ним связана слишком тесно. А наверху Писцы уже пишут, что твой мир «слабый свиток». – Она сжала зубы. – А мне они оставили роль… чего? «Моста»? Расходника? Очередной трещины? Интересного нового опыта?

Глаза защипало.

– Я не просила, – сорвалось. – Я не хотела быть… этим. Я не хотела, чтобы через меня кто‑то правил твои же ошибки. Или ошибки Хора. Или Писцов.

Она почувствовала, как внутри поднимается злость.

– Почему ты мне ничего не сказала? – спросила она уже громче. – Почему ты тогда, когда ещё «говорила», – не рассказала, что под тобой Темница, что под ней Формы, что есть Фермы, где людей выращивают как… как каких-то личинок?

Последнее слово вырвалось само, с привкусом увиденного в чужой голове Аллая, хотя она его не видела ещё глазами.

– Я… дочь, – выдохнула она. – Я должна была знать. Или хоть… иметь право выбора.

Рука Мары лежала на покрывале – открытая, пальцы чуть согнуты.

В детстве эта рука казалась ей неуязвимой: тёплой, сильной, способной одним движением унять любой страх. Сейчас ладонь была лёгкой, как у больной.

Мирия протянула свою.

Дотронулась.

Кожа была тёплой. Не горячей, не холодной – «ровной». Как у человека, которого держат в одном состоянии, не давая ни умереть, ни проснуться.

В тот миг, когда её пальцы легли на пальцы Мары, что‑то дрогнуло.

Не рука.

Песнь.

Едва заметный «отклик» по нитям, тянущимся из Мары к Сердцу. Как если бы, где‑то далеко внизу на миг перестала срабатывать одна из заслонок, и в систему попало постороннее дрожание.

Мирии показалось – или ей дали почувствовать – крошечную, почти невесомую мысль:

«Вижу».

Она прижала ладони сильнее.

– Я боюсь, – сказала она тихо. – Боюсь, что буду просто смотреть, как наш мир ломается. Боюсь, что стану такой же, как Терон: знающим и… бессильным.

На слово «бессильным» Песнь вокруг чуть дрогнула. Возможно, совпадение. Возможно – само Сердце «обиделось».

– Я не хочу лежать тут, как ты, – добавила она. – И не хочу сидеть в Темнице, как он. Но я… хочу хотя бы попытаться что-то исправить.

Она отпустила руку.

– Так что… – выдохнула, – …если ты всё ещё слышишь, не держи меня здесь. Лучше пусть мир убьёт меня сразу, чем я буду умирать по капле, как ты. Прости меня за мои жестокие слова. Я люблю тебя, мама. Но я должна что-то сделать.

Это не была молитва.

Решение.

Она поднялась.

Перед тем как выйти, обернулась ещё раз.

Ничего не изменилось.

Мара лежала так же. Нити шли так же. Светильник в нише чуть дрожал. Но Мирии казалось, что где‑то глубоко, под слоями чужой Песни, «что‑то» всё‑таки сдвинулось.

Она не знала, что в этот момент по своду над Обителью прошла тончайшая трещина – ещё одна, к уже имеющимся. Писцы наверху сделали пометку: «Мост двинулся».

***

Совет Обители собирался в зале, который больше напоминал не священное место, а хорошую шахматную доску.

Квадратный, высокий, без витражей. Стены – голый мрамор. В центре – круглый стол из тёмного камня, вокруг – кресла. На стене напротив входа – старый, потускневший от времени символ: тот же круг с тремя линиями, что на знаке Обители, только без блеска. Без подсветки.

Мирии в этот зал входить не положено.

Но сегодня её вызвали.

– Леди Мирия, – сухо произнёс один из Певцов, встречая её у двери. – Совет желает поговорить с тобой о твоих… поступках.

Слово «поступках» прозвучало с явным привкусом «выходок».

Внутри за столом сидели семь человек.

Троих из них она знала по именам: Миран, настоятель Обители, пожилой мужчина с белыми, как снег, волосами и взглядом, в котором усталость давно победила большинство эмоций; Леди Синна, отвечающая за Зал Душ; и Терон – не рядом с ней, а «в кругу».

Это было непривычно – и немного неприятно.

Он всегда казался ей чем‑то вроде «связующего звена» между ней и Советом. Сейчас он был по ту сторону стола.

– Подойди, – сказал Настоятель.

Она подошла, остановилась на расстоянии пары шагов. Не кланялась – здесь так не требовалось, но и голову не задирала.

– Нам сообщили, – начал один из Певцов, чей голос она раньше слышала только за витражами, – что ты «самовольно» входила в Зал Новорождённых.

«Сообщили» – значит, тот человек в белой тунике не просто выглядывал. Он «наблюдал».

– Да, – ответила она. – Я входила.

– И прикасалась к Формам, – добавила Леди Синна. В её голосе не было ни гнева, ни сострадания. Только усталое раздражение человека, которому испортили сложную работу.

– Прикасалась, – кивнула Мирия.

– Одна из сфер… – Настоятель поморщился, будто говорил о трещине в алтаре, – …погасла.

В зале на миг стало тише.

Не потому, что это была невосполнимая утрата – такие вещи случались. Но потому, что тот, кто это сделал, сейчас стоял перед ними.

– Что ты чувствовала, когда… – начал один из Певцов, но Леди Синна перебила:

– В Зал Душ ходят по чьему‑то зову. Тебя не звали. Почему ты решила, что можешь вмешиваться?

Мирия подняла глаза.

– Потому что каждый день вижу, как Песнь ломается, – сказала она. – И не могу не спрашивать: никакого ли вмешательства до этого не было? – Она посмотрела по кругу. – Хор сидит в Темнице и делает с Сердцем, что хочет. Мара лежит в Обители, пока её Сила уходит по капле. Писцы наверху уже пишут, что мир «слабый свиток». Но меня от всех этих дверей «держат подальше». – Она сжала кулаки. – Я… хотела хотя бы посмотреть, как всё это выглядит с начала. Откуда вы берёте тех, кого потом отправляете в мир умирать за чужие ошибки.

Тишина стала плотнее.

Настоятель закрыл глаза на миг.

– Откуда ты знаешь про Темницу, дитя? – настороженно спросила леди Синна.

– Она – не ребёнок, – спокойно вставил Терон. – И не «простая душа». Она – «та, через чью Песнь мы ещё можем достучаться до Сердца».

Леди Синна сверкнула глазами:

– Ты оправдываешь её? После того, как она погасила одну из сфер?

– Я объясняю, – поправил он. – Погасла не Форма. Погасла запись. Душа пойдёт другим путём. – Он посмотрел на Мирию. – Вопрос – каким.

– И это ты называешь «объяснить»? – рявкнул другой Певец. – Девочка лезет в самые хрупкие узлы без подготовки и без спроса.

– А вы… – внезапно перебила Мирия, удивляясь собственной наглости, – …лезли в Сердце просто потому, что Трое вам позволяли? – Она посмотрела на них. – Вы ставите руны, закрываете ходы, выравниваете Формы. Кто‑нибудь из вас, когда‑нибудь спрашивал разрешение у Писцов? У самого Сердца?

Несколько человек поморщились, словно она ударила по ноющему зубу.

– Мы действуем по уставу, – холодно сказал один.

– Устав писали боги, – парировала она. – И где они?

Настоятель поднял руку, осаживая спор.

– Хватит, – сказал он. – Мы здесь не для того, чтобы переливать вину друг на друга. – Его взгляд стал тяжёлым. – Мирия. Обитель не справляется. Это мы знаем. Ты хочешь помочь. Это… – он чуть усмехнулся, – …честнее, чем закрывать глаза.

Она ждала «но».

Оно не заставило себя ждать.

– Но, – продолжил он, – ты не понимаешь пока, «чем» платишь. Любое твоё движение – меняет узлы, которые мы годами держали как могли. – Он кивнул Леди Синне. – Мы не можем позволить тебе и дальше ходить туда, куда мы и сами ни разу не спускались.

– И что вы сделаете? – спросила она. – Запрёте меня в келье? Прикажете не думать?

– Запретим тебе спускаться ниже этой галереи, – отрезала Синна. – Пока мы не будем уверены, что ты не разломаешь всё одним жестом.

– Вы уже «не уверены ни в чём», – тихо сказала Мирия. – И в себе – тоже.

Это было, пожалуй, самое дерзкое, что она когда‑либо говорила.

Совет не стал выкрикивать приговор.

Они смотрели на неё долго. Кто‑то – с укором. Кто‑то – с усталостью. Кто‑то – с плохо скрываемой надеждой: «может, у неё получится то, на что мы сами не решились».

– Иди, – наконец сказал Настоятель. – В свою келью. Пока.

Слово «пока» прозвучало так же, как из уст Терона, когда он говорил о Малом Круге.

***

Терон догнал её уже в коридоре.

– Ты гордишься собой? – спросил он без привычной усмешки.

– Нет, – ответила она. – Я… понимаю, что сделала глупость. – Она посмотрела на него. – Но, если бы я это не сделала, думала бы теперь, что схему можно исправить, просто сидя в библиотеке.

Он кивнул.

– На этом уроке ты поняла главное, – сказал он. – Любое твоё движение «откликается». Души, Формы, Темница, Писцы – всё слышат.

– А ты? – спросила она. – Ты слышишь?

– Я? – он вздохнул. – Я давно уже только слышу. Делать мне уже почти ничего не позволено. – Плечи его едва заметно опали. – Поэтому я и толкаю тебя. Не от хорошей жизни.

Они остановились у окна‑щели.

За ним виднелась полоска серого неба. Где‑то там, за Куполом, Писцы ещё решали, вырвать страницу или дать Мосту поиграть с чернилами.

– Они не отпустят тебя, – тихо сказал он. – Ни Совет, ни Обитель, ни те, кто выше. Они будут пытаться держать тебя здесь, пока можешь петь «как положено».

– А я не могу, – прошептала она.

– Знаю, – кивнул. – Потому что под этим мрамором ты уже слышишь «мотив другой Песни». – Он посмотрел ей в лицо. – Пора.

– Пора что? – сердце кольнуло.

– То, чего Обитель боится больше всего, – ответил он. – К тому, что ты уйдёшь.

***

Ночь в Обители не была тёмной.

Даже когда гасили свечи и затихали песнопения, стены хранили остаточный свет. В жилах мрамора шёл слабый, ровный огонёк, чтобы души, блуждающие в Залах, не заблудились.

Мирия сидела на краю кровати, одетая.

Перед ней – небольшой свёрток: сменная одежда, несколько листов пергамента, маленький нож, мешочек со снедью на пару дней и немного воды – всё, что она могла назвать «своим». Амулет с маленьким знаком Мары висел на шее и казался тяжелее обычного.

«Я правда это делаю?»

Мысль была не столько сомнением, сколько удивлением.

За дверью стояла тишина. Лишь изредка слышались мягкие шаги ночной стражи. Где‑то вдали – глухой, ленивый звук: меняли караул у более важных дверей.

Она поднялась.

Подошла к стене, провела рукой по камню.

– Прости, – почти беззвучно сказала она Обители. – Я не против тебя. Я… против того, что ты закрываешь глаза.

Камень, разумеется, не ответил.

Но ей показалось, что под пальцами прошла та самая лёгкая дрожь, которую она уже научилась узнавать: Сердце.

Коридоры в это время были пусты.

Она шла не прямым путём.

Не к главным воротам, не к парадным лестницам. Терон показал ей, когда‑то схему «старых ходов»: тех, которыми, когда‑то ходили Первородные, пока Обитель не научила людей "умирать". Теперь в неё путь открыт лишь их душам.

Сейчас эти ходы заперты рунами.

Но, не для тех, кто знает, «какую ноту сдвинуть».

У одной из боковых дверей она остановилась.

Небольшой, неприметный проём, который служители чаще всего обходили стороной – привыкли считать его «ненужным». На камне – старый, почти стёртый знак: круг, перечёркнутый кривой линией.

– Это… – вспоминала она слова Терона, – …место, где стены Обители соприкасаются с тем, что вне её Песни. Когда‑то через неё ходили Первые, за очищением. Теперь этими ходами никто не пользуется.

Она подняла руку.

Руна, которую он показал ей в библиотеке под видом «абстрактного примера изменения ноты», сама всплыла в памяти.

– Ты знаешь, что делаешь? – спросил тот же внутренний голос.

– Нет, – ответила она честно. – Но хуже, чем ничего, уже не будет.

Она начертала знак.

Камень дрогнул.

Не сильно – будто древний механизм, забывший о своём назначении, попытался вспомнить. Потом с хрипом, скрипом отъехала внутрь панель – открывая узкий, тёмный ход.

Из него пахнуло реальной, непривычной ночной прохладой.

Не очищенным воздухом Обители, не выверенным сквозняком. Сыростью, землёй, травой. И ещё – очень слабым, но явным запахом: «Скверны».

Она вздрогнула.

– Дальше… – прошептала, – …другой мир.

***

Она шагнула в темноту.

Ход оказался уже, чем коридоры Обители. Стены – сырее. Камень под ногами хлюпал старой водой, а не хранил выверенное тепло. Запах здесь был совсем другим: влажной земли, плесени, старых корней. Никакого воска, никаких трав.

Через несколько десятков шагов свет, просачивающийся из трещин Обители, остался позади. Впереди была только слабая, серая полоска – выход под склоном холма, чёрные силуэты редких деревьев и полоска чужого неба.

Мирия оглянулась в последний раз.

За её спиной камень уже стал просто камнем. Обитель не отзывалась, не звала, не пыталась удержать. Только где‑то очень глубоко под подошвами всё ещё шёл знакомый глухой удар Сердца.

Она поправила на плече сумку, втянула холодный воздух – резкий, с привкусом сырого ветра – и пошла прочь, не оглядываясь.

***

Когда её шаги стихли в зарослях, тень отделилась от стены старого хода.

Кто‑то стоял в том самом месте, где мрамор Обители соприкасался с живой породой, прислонившись плечом к шву. Плащ сливался с темнотой, лицо было скрыто капюшоном. Лишь рука, обнажённая до запястья, на мгновение вышла из тени – тонкая, жёсткая, с узкими пальцами.

Он слушал не её шаги – «ритм» под ногами. Как меняется удар Сердца, когда из‑под купола уходит та, кого оно уже отметило.

– Поздно прятать трещины, – негромко сказал он в пустоту.

Камень, разумеется, не ответил.

Тень развернулась и растворилась в темноте леса. Снаружи, под чужим небом, одна девочка впервые шла по земле без Песни Обители над головой.

А мир – тот самый, который Трое, когда‑то нарисовали кругом на полях свитка, – сделал ещё один тихий надлом в сторону неизвестного.

Глава V. Андрогаст в крепости

«Камень помнит только то, что в него вбили.

А Хранитель – то, что не смог сам добить»

– Андрогаст

***

Север бил в стены, как пьяный в дверь, где ему больше не рады.

Ветер ревел, выл, шёл порывами, таская по небу клочья серой ваты. Снежная крупа летела пригоршнями, скребла по лицу и камню, шуршала на зубах. Иногда казалось: если выйти за стену и встать прямо – хватит одного неудачного вдоха, и тебя вылижут из мира без следа.

Замок Хранителей не строили красивым.

Его вытолкнули из скалы, как гной из нарыва, и оставили – серый, угловатый, без лишних башен. Никто не задумывал его как крепость – кому придет в голову штурмовать Обитель Хранителей? Камень здесь не шлифовали: так и ложился, как слез с горы. Трещины не заделывали до конца; в них забивался снег, замерзал, рвал дальше. В этих швах жила правда: ничто не держится вечно.

Андрогаст стоял на верхней галерее и смотрел вниз.

Лес начинался сразу за отвесом – чёрно‑зелёная шерсть земли. Дальше – хребты, завернутые в туман. Над всем этим, выше облаков, висел купол мира. Его здесь не видно, но он всё равно был – как давняя травма: не видишь, а чувствуешь, как тянет на погоду.

Он чувствовал трещины.

Не глазами. Костей хватало. Камень под сапогами отдавал что‑то похожее на биение: где‑то далеко, за горизонтом, свод Мирра опять выл, опять поддавался под чужим нажимом. Как старая дверь, которую всё забывают смазать.

– Опять скребёт, – пробормотал он.

Ворон, сидевший на зубце рядом, каркнул, согласившись.

Птицы здесь были свои – Орденские. Такие никогда не заблудятся в метель и всегда найдут получателя. А все дело в том, что сам Вал приложил к ним свою божественную руку. С виду обычные, но умнее и что самое важное – они имеют мысленную связь с каждым из Орденцев, и в особенности с Андрогастом. Чёрные, как смоль и немного крупнее обычных они практически не имели равных в воздухе. Они жили на зубцах, на карнизах, на кончиках стрельчатых башен, но в их полном распоряжении был целый загон во дворе.

Ворона наклонила голову, глядя на него одним глазом.

– Это не про тебя, – сказал он ей. – Ты чуешь, когда что‑то дохнет. Я – когда мир трещит.

Птица каркнула ещё раз – как будто «и что дальше?» – и взлетела. Чёрное пятно оторвалось от стены, смешалось с метелью, пропало.

Сзади, по каменным плитам, прозвучали шаги.

Размеренные, чуть глухие – броня поверх мягкой подошвы. Не спешка, не бег. Человек, который знает, куда идёт, и не видит смысла мять воздух впустую.

– Хранитель, – сказал голос у входа на галерею. – Прилетел ворон.

Андрогаст не обернулся сразу. Дал ветру ещё раз ударить в лицо, как плетью. Потом отстранился от парапета, повернулся.

В проёме стоял один из молодых – по меркам Ордена. Тридцать с небольшим, без седины, без старых шрамов на лице. На груди – кираса с тремя аккуратными зарубками – каждая за вылазку, откуда вернулся весь отряд.

– Что принёс? – спросил Андрогаст.

Юноша протянул свёрнутую полоску пергамента.

– От северного кордона, – сказал он. – Печать – Арея.

Имя поставило точку в разговоре.

Арей был из тех, кто слишком молод, чтобы молчать, и достаточно умен, чтобы писать, не спрашивая разрешения. Его отряд стоял ближе всех к Чёрному Лесу. Если он писал – значит, или его прижало, или уже прижало весь Север.

Андрогаст взял письмо.

Пальцы сами нашли знакомый узел на шнуре. Печать – простая, восковая, без лишних символов. Он сломал её, развернул пергамент.

Почерк был резкий, неровный, как у человека, привыкшего писать на колене, а не за столом.

«Мастеру-Хранителю Андрогасту.

Пишет вам Арей, Хранитель северной горной заставы.

Вчера люди с наших патрулей нашли в горах выжившего мальчишку. Имя – Аллай, лет по виду 14–15. Из пятерых, что ушли в закрытый перевал (по их словам – по карте старика, "за сокровищами"), вернулся один.

Состояние – истощён, напуган, говорит бессвязно, но кое‑что повторяет: – "там свет, там тьма, там не наше"; – "люди спят стоя"; – "мясо ходит"; – "они в стенах".

На теле следов звериных укусов нет, только ссадины и следы длительного голодания. Пахнет, простите за выражение, не болотной Скверной и не гнилью, а чем‑то иным.

Мы перекрыли тот перевал, по уставу поставили метки "не ходить", но сами туда не спускались: состав у нас слишком мал.

Прошу указаний.

Арей.»

Андрогаст дочитал и повёл большим пальцем по краю пергамента.

Скверной его было не удивить. Он видел её в болоте, где кости вылезали на поверхность, как грибы после дождя. Видел в Лесу, где деревья обрастали чужими ртами. Видел в людях, когда чёрное пятно под кожей ползло вверх, пока не начинало говорить чужим голосом.

Но «люди спят стоя» , «мясо ходит» , «они в стенах» – это было не из привычного списка.

– Не болотная, – тихо сказал он. – И не лесная.

Скверна любила типы. Та, что жила в топях, вела себя, как гниль. Та, что заводилась в старых могилах, – как плесень. Здесь было что‑то другое. Пахнет «не гнилью, а чем‑то иным» – Арей слова зря не тратил.

Что‑то иное в его ремесле почти всегда означало: или новая форма, или старую кто‑то подкармливает иначе.

Этого хватало, чтобы дело перестало быть «ещё одной зачисткой».

– Я отвечу сам. – сказал Андрогаст, складывая письмо.

Юноша кивнул и исчез в проёме.

Андрогаст ещё раз взглянул на серый лес, на хребты за ним. Ветер ударил в лицо. Вдалеке, под облаками, что‑то глухо качнулось: Купол снова ловил чужой удар. Мир понемногу проседал, как пол под тяжёлой мебелью.

Он пошёл вниз.

***

Комната писарей была узкая, длинная, вся в полках со свёрнутыми свитками. Пахло старой бумагой, железом чернил и усталостью. За столом, у стены, сидел писарь – мужчина с тонкими пальцами и глазами человека, который слишком много видел чужих донесений о чужих смертях.

– Хранитель, – поднял он голову.

– Пиши, – сказал Андрогаст, садясь напротив. – Отвечаем Арею.

Писарь окунул перо, замер.

– Хранитель Арей, – диктовал Андрогаст. – Письмо твоё получил. За то, что не полез без сил в щель отдельно благодарю. Мальчишку держи при себе, постарайся выведать детали, но не дави сильно, как бы умом не тронулся окончательно.

Перевал пока держите перекрытым. Людей туда не пускать.

Я выезжаю сам с малым отрядом.

Ждите. В забой без нас не лезьте.

Мастер ‑ Хранитель Андрогаст»

Писарь аккуратно свернул пергамент, капнул воска, прижал печать.

Ворон ждал уже на жерди у окна.

Птица была крупной, с блестящими перьями и умным глазом. Она терпеливо дала привязать свиток к лапе, подождала, пока поправят узел.

– К Арею, – повторил Андрогаст.

Ворон, разумеется, не понимал слов. Он знал маршрут. Стукнул клювом по раме, расправил крылья и ушёл в серую кашу неба.

– Всё, – сказал Андрогаст. – Остальное – на наших ногах.

***

В казарме пахло потом, оружием и тушёной кашей.

Серые плащи висели на крюках, сапоги – рядами под лавками. Кто‑то точил нож на оселке, кто‑то подшивал ремень на кирасе, кто‑то спал, уронив голову на руки.

Андрогаст не стал бить в колокол.

Зашёл, встал посреди прохода.

– Кто хочет ещё раз посмотреть, что Скверна делает с людским мясом, – сказал просто, – встаньте.

Поднялись все.

Он медленно провёл взглядом.

– Скаур, – бросил Андрогаст. – Ты в прошлый раз в завале ребро чуть не оставил – пора проверить, как держит. Гера, – кивок женщине со шрамом, – твоя очередь смотреть в тьму с нашего бока. Для копья там всегда найдётся работа.

Двое вышли в проход.

– Трауг, ты тоже пойдешь, – сказал Андрогаст. – Хватит троих. – Он обвёл всех остальных взглядом. – Остальные – здесь. Скверна не станет ждать, пока мы вернёмся. Со своими делами разбирайтесь без меня.

Никто не обиделся.

В Ордене давно понимали: идти в гору к неизвестной дыре – не честь и не позор. Просто очередная смена.

В арсенале мечи ждали молча.

Каждый взял свой. Мечи в Ордене не меняли по прихоти. Клинок, с которым уже ходил в грязь, был надёжнее любого нового. Щиты – тоже свои: со знакомыми вмятинами, с застрявшими в кромке зубами тварей.

Лекарь молча протянул каждому по маленькой глиняной бутылочке.

– Выпейте перед самым входом, – сказал. – Если в голове начнут шептать стены – глушите этим. Лучше блевать, чем слушать.

– Внизу всё равно вытошнит, – буркнул Скаур. – Какая разница от чего.

Коней вывели во двор.

Низкие, крепкие, с толстыми шеями. Глаза – тёмные, внимательные. Они не ржали громко; только фыркали, видя, что седлают их не для прогулки.

Андрогаст проверил подпругу, лёгкость меча в ножнах, оттяжку плаща.

– Знаете, куда едем? – спросил он, глядя на своих.

Скаур только усмехнулся своим рыжим шрамом:

– Вниз, – сказал. – Опять.

– Вот и хорошо, – кивнул Андрогаст. – Ступайте уже. Пока снегом не завалило.

Седой у ворот, тот самый, что всегда ворчал, когда кто‑то уходил, сплюнул в сторону.

– Вернитесь, – сказал. – Не ради нас. Ради того, чтобы хоть кто‑то сказал, что там правда, а не очередные байки.

– Вернёмся, – ответил Андрогаст, – и расскажем.

Ворота поднялись.

Холод сразу вцепился в лица. Ветер ударил неприятно, но их это только подстегнуло. Кони шагнули вперёд, в серую круговерть.

Четверо выехали за стены.

Для крепости это был обычный день.

Для Андрогаста – ещё одно дело, которое пока значилось в его голове как: «странная Скверна в горах, мальчишка выжил, проверить».

Пока всё просто.

Зима. Лес. Горы.

И работа: посмотреть, что там за «мясо ходит» и что за «люди в стенах», и решить: можно ли это решить обычным мечом.

Глава VI. Чёрный Лес и Варг

«Кто видел чудовище в книге,

думает, что знает, как оно дышит.

Пока не услышит этот звук у себя за спиной».

Андрогаст

***

День выдался серым. Небо висело низко, будто нехотя. Сырой ветер гонял по холмам клочья тумана. Земля под ногами чавкала – ночью прошёл мелкий дождь.

Обитель осталась далеко позади – белым зубцом на горизонте. Теперь она была похожа на чужой замок, а не на место, которая она звала домом всю свою жизнь.

Мирия шла, пригибаясь под ветром. Плащ тянул назад, цеплялся за сухие кусты. Сумка била по боку. Ноги в тонких сандалиях мёрзли – каждый шаг по мокрой земле отзывался холодом.

Впереди тянулась чёрная полоса. Лес.

Чем ближе, тем отчётливее становился запах: прелой листвы, мокрой коры, старой гнили. Не тот лесной дух, о котором читала в книгах, – тяжёлый, мёртвый, как в склепе.

Она остановилась на кромке.

Деревья стояли густо, ствол к стволу. Кора у них была чёрная, местами серая, как старые шрамы. Ветки – кривые, смотрят вниз, как пальцы. Листья – чёрно‑бурые, скрученные. Интересно было, как они вообще держатся.

Лес почти не шумел. Ветра внутри не было. Отсюда казалось, что там – замкнутая, глухая тишина.

– Чёрный Лес, – выдохнула она.

Слова прозвучали неправдой. В книгах он был ещё страшен, но всё равно «место». Здесь – живое чёрное пятно.

Она сжала ремень сумки покрепче.

– Если я здесь развернусь… – начала вслух и не договорила. Повернуть назад казалось хуже, чем шагнуть вперёд.

Она подняла подол плаща и вошла между деревьев.

***

Свет тут же стал другим.

Он не исчез, но стал тусклым, серым. Лучи, пробивавшиеся сверху, ломались на ветках, превращаясь в рваные полосы. Тени были не чёрными, а густыми, будто в них можно было увязнуть.

Под ногами – ковёр из сгнивших листьев вперемешку с обломками веток. Никаких тропинок – только редкие, чуть более ровные участки. Иногда земля под ним проваливалась, и нога уходила по щиколотку в холодную жижу.

Каждое дерево казалось на одно лицо. Если обернуться, не сразу поймёшь, откуда пришёл.

Мирия сперва старалась идти прямо, держась какого‑то выбранного направления. На третьем десятке шагов поняла, что уже не знает, в каком направлении движется. Сзади и спереди – одни и те же стволы.

Она остановилась, вслушалась.

Тишина.

Не абсолютная – лес жил. Где‑то капала вода. Где‑то мягко шевельнулось что‑то мелкое. Но привычных лесных звуков – птичьих криков, треска сучьев – почти не было.

– Прекрасное место, – сказала она вслух. – Терон бы оценил.

Звук её голоса прозвучал чужеродно. Сразу захотелось говорить тише.

Она шагнула дальше. И ещё. Обходя коряги, перешагивая через корни.

Через полчаса она уже еле передвигала ноги: мышцы ноют, спина болит. Сандалии набились грязью. Мокрые ремешки натёрли кожу.

Голова начала немного кружиться – то ли от запаха гнили, то ли от голода.

«Надо остановиться, перевести дух,» мелькнуло. Она огляделась: кругом одни и те же деревья. Нигде ни просвета, ни полянки.

Она опёрлась о ствол ближайшего. Кора под ладонью оказалась гладкой, чуть теплой, совсем не как у нормального дерева. Под пальцами нащупались бугорки – будто крупные вены.

Позади нее внезапно раздался тяжелый вздох.

Она отдёрнула руку.

– Наверное лучше ничего не трогать. Мирри, ты уже не в Обители – вырвалось у нее с каким-то нервным смешком.

***

Первым пришёл не звук, а запах.

Даже на фоне Леса он был другим. Резкий, сладковатый, с явным мясным духом. Пахло не просто гнилью, а свежим, тёплым мясом, которое кто‑то ел не так давно грязными зубами.

Она зажала рот ладонью, чтобы не закашлять.

Потом пришёл звук.

Хриплое сопение. Тяжёлое, влажное. Как будто кто‑то огромный тянет воздух через слипшиеся от крови ноздри. Между этими вдохами – чавканье, всхлипывающие звуки.

Где‑то рядом.

Она медленно двинулась, стараясь ступать боком за стволами, к источнику.

В выемке между корнями лежала туша.

Когда‑то – олень. Рога валялись в стороне, как выломанные сучья. Тело было разодрано: шкура сорвана с боков, мясо вывернуто наружу. Кости блестели мокрым белым мрамором; с ребёр свисали светлые полосы сухожилий. Живот вспорот, изнутри словно грязные, мокрые черви выползли наружу остатки внутренностей.

Над этим всем, вкопавшись лапами в землю, возился Он.

***

Он был крупнее обычной собаки и меньше лошади. Тело – бугристое, неправильное. В одних местах кожа висела лоскутами, в других её не было вовсе – голая, блестящая красноватая плоть. Под ней, в некоторых местах, было заметны какие-то волнообразные движения, будто там шевелилось что‑то живое.

Спина – с горбом. На холке торчали жёсткие, чёрные, как обгоревшие, клочья шерсти. Вдоль хребта местами поблёскивали оголённые позвонки.

Лапы – длинные, чересчур. С суставами на странных, лишних местах. Лапа иногда сгибалась там, где у обычного зверя её просто нет. Когти – чёрные, кривые, длиннее пальцев. Сейчас большая их часть была полностью погружена в землю, но на одной лапе, что стояла на туше они виднелись во всей красе.

Хвост… лучше было не смотреть на хвост. Слишком много разорванной плоти, похожей на присохшие кости и солнцем высушенные кишки.

На голове, когда‑то, возможно, был обычный звериный череп. Теперь он казался слишком вытянутым. Челюсть растянулась, обнажив два ряда мелких, ровных, как у рыбы, зубов. Глазницы были глубоки; в них блестело что‑то тёмное, влажное. Из‑под одной глазницы тянулся вниз тонкий, розовый отросток, похожий на дополнительный язык.

Языки – обычный и этот – по очереди вытаскивали куски мяса из груди оленя и заталкивали глубоко в глотку. Звук того, как зубы крошат кости, был самым невыносимым.

Мирия на миг забыла, что нужно дышать.

Вот они, картинки из книг, только без рамки, мелькнуло и тут же ушло.

Под ногой предательски хрустнула ветка.

Голова варга дёрнулась.

Он остановился, замер. Рты чуть приоткрылись. Ноздри втянули воздух громко, как кузнечные мехи. Мгновение – и он развернулся к ней.

Глаза – пустые, тёмные, но взгляд в них был. Не звериный – голодный.

Он издал низкий, глухой звук. Не рычание, не лай. Скорее – грубый вопрос: «Кто?»

Ответить нечем.

– Назад… – чуть слышно сказала она. Больше себе.

Варг сделал шаг.

Грудь качнулась, оголённые кости слегка натянулись. По ранам прошла новая порция слизи. Из уголка рта, если это можно было так назвать, потянулся тонкий ручеёк чёрного.

Ещё шаг.

Он не спешил. Добыча всё равно никуда не денется.

Мирия отступила, нащупав пяткой корень. Взгляд не отрывался от зверя.

Бить или бежать? – мысль была короткой, сухой.

Бег – глупость. В корнях и кочках он её догонит быстрее. Оставался Свет. Тот самый, что Лес пил, как воду.

***

Она подняла левую руку.

Обычно в Обители это был подготовленный жест: выстроенная формула, выверенная нота. Сейчас – просто инстинкт.

– Прочь! – выкрикнула она коротко.

Слово вырвалось с воздухом, а вместе с ним – и то, что копилось внутри последние дни: страх за мать, ярость на Темницу, жгучее раздражение от бессилия. Всё это смешалось и рвануло наружу.

Свет ударил. Не красивая чистая линия, а вспышка, рваный сгусток.

Он попал варгу в грудь.

Кожа и мясо там взорвались белым пламенем. Запахнуло палёным – не волосами, не деревом, а именно сырой плотью. Звук был такой, будто воду вылили на раскалённый железный лист.

Варг взвыл.

Вой был неожиданно высокий, почти человеческий. Он отшатнулся, дернулся, попытался оторвать от себя пламя, лапами разгребая то место, куда пришёлся удар. Когти цепляли собственную плоть, рвали её, кидали в стороны. С кусками мяса отлетали и какие‑то чёрные, твёрдые образования – то ли кости, то ли нечто новое.

На миг показалось, что он рухнет.

Но Лес вокруг не остался в стороне.

По земле, как по ткани, прошла дрожь. В воздухе запахло иначе – свежим, мокрым мхом, холодным ветром из‑под земли. Тьма под корнями будто потянулась вверх. Свет, который она выплеснула, не исчез просто так. Он начал проваливаться – вниз, к корням. И через эти корни что‑то шло обратно – в того, кому она его всадила.

Пламя на груди варга стало тускнеть. Белое – сереть. Жёлтый дым сменился серым.

Под обгоревшей кожей шло движение. Как если бы кто‑то изнутри лепил новую грудь. На обожжённой поверхности начали нарастать новые наросты – не кожа, а сырая, блестящая масса.

– Нет… – прохрипела она.

Но уже поздно.

Варг вскочил снова. Грудь у него теперь была ещё уродливее, из неё торчали какие‑то лишние костяные отростки. Глаза – если это были глаза – похолодели.

Он ринулся.

***

Она не успела придумать второй приём.

Всё, что оставалось – уходить в сторону, как учили, когда деревянная дубинка летит в голову.

Она бросилась вправо.

Корень под ногой. Плащ зацепился. Тело не успело. Она споткнулась, полетела вниз. Земля ударила в бок, выбив из лёгких весь воздух. В рот попала грязь.

Варг пронёсся мимо на полшага – не так она ушла. Лапой он всё же задел её ногу. Что‑то острое, тяжёлое, с силой врезалось в бедро чуть выше колена.

Боль пришла сразу.

Не жгучая, как от Света, а тупая, раздирающая. Будто кто‑то пробил ногу и застрял внутри.

Она заорала. Не красиво, не сдержанно – просто крик боли.

Тело варга пролетело дальше, врезалось в дерево. Ствол застонал – скрипуче, как живой. Сверху посыпалась труха.

Мирия попыталась подняться. Нога не слушалась.

Под пальцами ощущалась липкая, тёплая влага. Она глянула – и сразу отвернулась. В бедре торчал кусок чёрного когтя, длинный, как палец. Вокруг – кровь, много. Тёмная, густая, растекается по грязи.

Голова закружилась.

Варг уже выбирался из‑под дерева. На его боку теперь болтался кусок коры, вросший в мясо; там, где он врезался, кора и плоть слиплись. Ему было больно, но это только злило.

Он снова шёл к ней. Медленнее, но шёл.

Она поползла назад, опираясь руками. Каждое движение ноги отзывалось вспышкой боли. Земля под ладонями была холодная, мокрая; под пальцами – сырой мох, скользкая гниль. Сумка осталась где‑то в стороне.

– Уходи… – выдохнула она. Ей уже казалось, что слова не выйдут.

Варг подошёл почти вплотную. Вонь от него накрыла с головой. Из распахнутой пасти свисал обгоревший, чёрный, как древесный уголь, язык; под ним ещё шевелился второй, розоватый.

Он наклонил голову, глядя на неё своими тёмными провалами. Капля чёрной жижи упала ей на плащ, прожгла маленькое пятно.

Он уже не спешил. Добыча лежала, почти не шевелилась. Можно было есть медленно.

Он потянулся вперёд.

Мирия зажмурилась, прикрыла голову руками.

***

Сначала был звук.

Металл по кости. Звонкий, резкий, как удар молний о скалу.

Потом – запах. Не только гнили, но и свежей крови, горячей, с металлическим привкусом.

Потом – тень.

Над ней мелькнуло что‑то тёмное, длинное. Варг захлёбываясь рыкнул. Его тело дёрнулось.

Мирия разжала глаза.

Над ней, между ней и чудовищем, стоял человек.

Высокий, плечистый. Плащ – тёмный, до колен, по краю – грязные подолы. Под ним – кожаный кафтан, тёмный, с нашитыми на плечах и груди пластинами, потертыми на сгибах. Ноги – в высоких сапогах, по швам – светлые, истёртые от долгих дорог полосы.

В правой руке – меч.

Клинок был не блестящий, не серебристый, не как обычный стальной, а тёмный. Чёрный, с еле заметным матовым отблеском, словно его ковали из ночи и холодного железа. Лезвие было узкое, с лёгкой кривизной, как у охотничьего ножа, только длиннее.

Сейчас этот клинок вошёл в шею варга.

Чудовище рванулось. Из раны хлынула густая, почти чёрная жидкость. Она не разбрызгивалась, а стекала тяжёлыми струями. Там, где падала, земля шипела.

– Лежать, – коротко сказал человек зверю, как псу.

Голос – низкий, спокойный, без крика.

Он провернул клинок. Что‑то хрустнуло внутри варга – не кость, а что‑то более мягкое, но важное. Тело дёрнулось ещё раз, лапы судорожно скребанули по земле, когти вырвали мох и грязь. Потом всё это тяжело рухнуло на бок.

Чёрный меч выдернули из шеи одним точным движением. Ни капли жижи не задержалось на металле – всё соскользнуло, как с гладкого камня.

Человек на миг замер, прислушиваясь к Лесу. Тот молчал. Только где‑то вдалеке прокатился слабый, недовольный скрип.

Он обернулся к ней.

***

Лицо у него было… слишком правильным для таких мест.

Высокие скулы, узкий прямой нос, чёткая линия челюсти. Губы – тонкие, но не злые. Глаза – серые, светлые, но глубоко посаженные. Брови темнее волос, отчего взгляд казался ещё выразительнее. На скуле – тонкий шрам, едва заметный, как случайная царапина от ветки.

Волосы – тёмные, скорее чёрные, чем каштановые, немного вьющиеся на концах. Собраны в свободный хвост кожаным шнурком. Пара прядей выбилась и прилипла к лбу.

Он был красив. Не как витражные герои – гладкие и безупречные, – а как человек, на которого трудно не смотреть.

Он смотрел на неё сверху вниз. Взгляд – спокойный, внимательный. Без жалости, без насмешки.

– Жива? – спросил он.

– Похоже, – просипела она.

Слова дались с трудом – горло пересохло.

Он присел на корточки рядом. Плащ слегка распахнулся; под ним виднелись ремни с ножами, небольшими мешочками, какой‑то тёмной бутылочкой. Всё по делу.

Его взгляд скользнул к её ноге.

Она тоже посмотрела – и снова пожалела.

Коготь вошёл сбоку, чуть выше колена. Торчал наполовину. Вокруг – тёмно‑красное, расползающееся пятно. Ткань разорвана. На коже – грязь, кровь, кусочки чёрного.

– Неплохо задел, – спокойно констатировал он. – Ходить ты сегодня уже не будешь.

– Мне кажется, я уже нагулялась, – выдохнула она, пытаясь усмехнуться.

Он фыркнул.

– Шутишь, – сказал он. – Это хорошо.

Он вынул из-за пояса нож – широкий, короткий, с чистым лезвием. Аккуратно разрезал вокруг когтя ткань плаща и туники, освободив доступ к ране. Пальцы его работали ловко, уверенно, как у человека, привыкшего к тяжелым ранениям.

Запах свежей крови ударил сильнее.

– Придётся вытащить, – спокойно сообщил он. – Иначе загноится. У Скверны свои подарки.

– Сейчас? – спросила она.

Он посмотрел на неё, как на ребёнка, который спросил что‑то вроде: «а зимой снег будет?».

– А потом когда? – отозвался. – Пока Лес даёт нам пару ударов сердца тишины, лучше не тянуть.

Он достал из-за пазухи маленькую флягу, плеснул немного на лезвие ножа, потом – прямо на рану. Обожгло так, что она едва не вырвала ему руку.

– Ай!.. – захрипела она, вцепившись пальцами в землю.

– Потерпи, – коротко сказал он. – Это спирт. Жжёт, но жить помогает.

Он обхватил коготь пальцами у основания.

– На счёт три, – предупредил. – Раз. – И выдернул на «раз».

Боль была такой, будто ногу выдернули целиком. В глазах потемнело, где‑то далеко послышался собственный крик.

Когда зрение вернулось, в его руках был чёрный, изогнутый, блестящий от её крови кусок когтя. Он бросил его в сторону. Там, где тот упал, земля чуть зашипела.

– Красота, – пробормотал он. – Принесешь такой домой – будешь рассказывать детям, как выжила.

– Не уверена, что доживу до детей, – выдавила она.

Он уже рвал полосы ткани от своего плаща – сбоку, где было меньше грязи. Быстрыми, уверенными движениями.

– Доживёшь, если не будешь спорить, – заметил он. – И если перестанешь пытаться Светом кормить то, что им питается.

Он прижал к ране чистую тряпицу.

Она зашипела. Всё тело напряглось, глаза сами закатились.

– Дыши, – коротко бросил он. – Вдох. Выдох. Не отсиживайся в обмороке, потом хуже.

Она попыталась подчиниться. Вдох – обжёг. Выдох – чуть отпустил.

– Как тебя зовут? – спросил он, не поднимая головы от ноги.

– Мирия, – выдохнула она.

– Я – Бал, – сказал он. – Запомни. Если потом кто спросит, как ты выжила, скажешь: «Случайный прохожий помог и чудо».

– Случайный прохожий… в Черном лесу… – прошептала она.

Голова кружилась сильнее.

– Обсудим, – отозвался он. – Когда ты сможешь больше трёх слов связать.

Он туго перевязал бедро. Боль стала тупее, но от неё никуда не деться. Нога пульсировала.

Мирия попыталась подняться на локтях. Мир вокруг дёрнулся, поплыл.

– Тише, – его рука мягко, но настойчиво уложила её обратно. – Сейчас ты одна нога да полголовы. Ни идти, ни спорить не выйдет.

– Нельзя… здесь… – язык заплетался. – Лес…

– Знаю, – кивнул он. – Потому что, в отличие от тебя, я не читал о нём в книгах. Я тут ходил.

Он поднялся, сунул два пальца в рот и коротко свистнул. Резко, протяжно.

Где‑то вдалеке треснул сучок. Потом ещё. Что‑то крупное ломилось сквозь ветки. У Мирии сердце ухнуло – ещё один?

Но из‑за деревьев вышел конь.

Высокий гнедой, с тёмной гривой. Плечи у него были мощные, ноги – жилистые. На боках – следы потёков, засохшей грязи. Сбруя – простая, но добротная. На храпе – пятно седой шерсти.

– Новая подруга, – сказал Бал коню. – Не кусайся.

Конь фыркнул, скосив на Мирию тёмный глаз.

– Ты… заберёшь меня к людям? – спросила она еле слышно.

– Не бросать же тебя здесь, – отозвался он. – Не люблю кормить Лес теми, кого только что спас.

Он легко подхватил её под плечи. Для него это было делом привычным; для неё – новым ощущением. В Обители её никто так не носил с детства.

Мирия ещё попыталась возразить:

– Я сама…

Но слова уплывали.

Она почувствовала, как её поднимают, укладывают поперёк седла, как под боком что‑то твёрдое упирается – лук? Меч? Седло?

Последнее, что она увидела, был профиль Бала на фоне тёмных ветвей: чёткий, уверенный. И чёрный клинок в его руке, который он держал так, будто тот был частью него самого.

Потом мир погас.

И Чёрный Лес стал только запахом гнили и тяжёлым, бесформенным страхом где‑то на дне сознания.

Глава VII. Деревня на краю Леса

«Кто живёт между Лесом и полем,

тому некогда думать о богах.

Они вспоминают о нас, когда уже поздно».

– Шана

***

Проснулась она от запаха.

Не ладана, не воска, не вычищенного до скрипа камня. Пахло дымом, кислой капустой, старой травой, мышами, чуть‑чуть – мочой. Живой, тёплой, человеческой жизнью, которая не знала мрамора.

Под спиной – что‑то шуршащее, неровное. Солома. В бок упиралось жёсткое; стоило чуть пошевелиться – хрупко хрустнуло и укололо кожу.

Первой мыслью была: *опять упала на пол в учебном зале*. Привычка. Тело помнило мрамор и холод. Но мрамор не шуршит.

Она попыталась повернуть голову. Шея отозвалась ломотой. В висках глухо стучало – её собственное сердце и что‑то ещё, далёкое, тяжёлое. Темница.

Над ней низко висела закопчённая балка. В щелях между балками – паутина, сухая, старая. Через маленькое круглое окошко‑пузырь сверху лился тусклый жёлтый свет. В нём плавали пылинки.

Справа – пузатая глиняная печь. В распахнутой пасти тлели угли. Над печью – связки трав: корни, стебли, пучки листьев. Некоторые висели так давно, что сами стали похожи на паутину.

Чуть дальше, на табурете, стояла чёрная миска с водой. В воде плавала тряпица, красновато‑зелёная.

Нога.

Стоило вспомнить – и боль отозвалась тут же. Тупая, глухая, тянущая. Чуть выше колена, сбоку. Словно в бедро вогнали ржавый железный кол и оставили.

Она попыталась пошевелить пальцами ног под одеялом. Послушались. Уже хорошо.

– Не дёргайся, – произнёс рядом хриплый голос. – А то всё, что я пришила опять отвалится.

Голос был старый, но не слабый.

Мирия повернула голову.

У печи, на низкой скамейке, сидела старуха. Сухая, как корень. Лицо всё в морщинах, каждая – как трещина в коре. Глаза бледные, водянистые, но в них – не мутная старость, а усталое внимание. Серые волосы стянуты в узел на затылке, из узла выбиваются редкие пряди.

На ней – выцветшая рубаха, поверх – тёмный, заляпанный травами сарафан и теплая темно-серая жилетка из разных лоскутов шерсти. Руки жилистые, в коричневых пятнах, пальцы узловатые. На одном ногте – чёрная полоса: либо прижала когда‑то дверью, либо травой сожгла.

Старуха ножом рубила на доске что‑то зелёное. Пальцы двигались быстро, уверенно. То, что человек делает всю жизнь.

– Где я? – выдавила Мирия. Язык к нёбу прилип.

– У меня, – отозвалась старуха. – В Глухой‑Роще. – Она скосила на неё глаз. – Это деревня такая. У края Леса. Там, где умные не селятся.

Она бросила нарубленное в глиняную миску, взяла половник, зачерпнула из горшка на печи, плеснула. От горшка пахнуло терпкой горечью.

– Пей.

Ладонь старухи оказалась неожиданно крепкой. Она подставила ей спину, приподняла, сунула к губам грубую глиняную чашку.

Отвар был горячий, горький, с лёгкой кислинкой. Хотелось оттолкнуть, но горло обожгло так, что слёзы выступили на глазах.

– Ещё, – велела старуха. – Горькое пьётся – жить будешь.

Она выпила ещё два маленьких глотка. По животу пошло тепло. Голова прояснилась чуть‑чуть.

– Я… – начала Мирия и осеклась: пересохшее горло скрипнуло, как не смазанные петли.

– Ты – дурочка, – беззлобно констатировала старуха. – Это я уже поняла. В Лес одна полезла. Да ещё с такой Силой, что от неё у меня трава по стенам вянет.

Она ткнула ножом в сторону ноги.

– Варг тебе кость прихватил. Хорошо, не выше. Чуть сильнее полосни – и сидела бы ты сейчас без ноги. Если бы сидела вообще.

Слово «варг» резануло. Память о чёрной пасти, о запахе гнилого мяса, о когте в бедре вспыхнула, как ожог.

– Меня… – она сглотнула, – меня вытащили. Кто-то спас… случайно.

– Вытаскивать тебя – не моё дело было, – фыркнула старуха. – Моё – пришить назад. – Она махнула ножом в сторону стены. – Приволок тебя мужик, да ещё с таким видом, будто я ему душу по глупости проиграла. С чёрным мечом. Плащ в грязи, глаза, как у волка. – Она сплюнула в печь. – Такой мимо не проходит, если уж за кого взялся.

– Где он? – спросила Мирия.

– Ушёл, – коротко ответила старуха. – Сказал: «дела в Столице». А у меня, мол, руки знакомые – зашей, пока не вытекла вся. – Она хмыкнула. – Оставил тебя, как щенка, да вот это… – она кивнула на табурет у стены. – Письмо своё. «Передай, как очнётся».

На табурете, прислонённом к стене, лежал сложенный вдвое плотный пергамент. Края чуть загнулись, будто его вертели в руках.

Сердце у неё дернулось.

– Как тебя звать‑то, дурочка? – спросила старуха между делом.

– Мирия.

– Мира, значит, – перевела по‑своему старуха. – Я – Шана. Знахарка. Если хочешь жить – будешь слушаться. Если не хочешь – кровью пол измажешь, я потом оттирать не стану.

Сказано было без угрозы. Как о погоде.

***

Шана, поворчав ещё для порядка, всё‑таки донесла до неё письмо. Положила на грудь.

– Читай. Если глаза знают буквы. У нас мало кто с пергаментом дружит.

Пальцы Мирии дрожали чуть‑чуть, когда она разворачивала лист.

Почерк у Бала был ровный, с лёгким наклоном, без украшений. Как у человека, который привык много писать, но не для красоты.

«Мирия.

Если ты читаешь это, значит, Шана оказалась в своём ремесле упряма, как я и надеялся.

Прости, что не дождался, пока ты придёшь в себя.

В Столице дела, я туда и направлялся, когда тебя встретил, и, если я не успею туда раньше других, вопросы зададут не тем и не так.

Ты едва не погибла в Лесу.

Но не от когтей варга – от своей собственной Силы.

Я видел, как она вырвалась из тебя.

Так не горит молитва. Так не горит руна Обители.

Так горит то, что в свитках называют “даром крови”.

Не буду спрашивать, чья в тебе кровь.

Если захочешь – сама скажешь.

Если нет – у каждого есть право на свою тайну.

Знай одно: здесь, на краю Леса, Сила привлекает не только чудовищ. Люди, напуганные больше, чем обычно, могут отреагировать очень неожиданно для тебя.

Шана – не из них. Староста – пока тоже. Но крики толпы всегда громче разумных голосов.

Побереги себя.

Не жги всё, до чего дотянешься. Свет – такая же Скверна, если его бросать без ума.

Я вернусь, когда смогу.

Если успею – свидимся еще. Мир теснее, чем кажется, тем, кто никогда не выходил за стены своей Обители.

Если кто спросит, как ты выжила в Чёрном Лесу, говори: “так вышло”.

Им этого хватит. Мне – нет. Поэтому я ещё спрошу.

Бал.»

Письмо было коротким. Без лишних слов. Ни обещаний, ни клятв, ни «я буду рядом» – и от этого оно казалось честнее.

“Так не горит молитва. Так горит дар крови.”

Он видел на ней больше, чем должен был увидеть случайный спаситель. Но и это не пугало.

– Ну? – Шана присела на край лавки. – В любви объясняется?

– Предупреждает, – тихо сказала Мирия. – И… благодарит.

– Благодарит, – фыркнула старуха. – Это он тебе где‑то по дороге рассказал, что такие, как он, благодарить умеют? – Она махнула рукой. – Ладно. Сама разберёшься. Письмо своё береги, если дорого. У нас тут им печь топить – роскошь.

Мирия сложила пергамент аккуратно, как привыкла обращаться со свитками. Сунула под подушку – рядом с маленьким, почти забытым амулетом Мары.

– Спрашивать буду я, – буркнула Шана. – Кто ты такая, чтоб из тебя Свет так плескался?

Мирия посмотрела в состарившиеся, но острые глаза. Ложь застряла в горле, как кость.

– Я… – она вздохнула. – Я училась в Обители. Долго. Нас учили Силе. И Песне. – Она прикусила язык, вовремя остановившись. «Я – дочь Мары» сюда не подходило.

– Ученица, значит, – кивнула Шана. – Ладно. У нас каждая вторая – ученица чего‑нибудь. То корову доить, то детей рожать. Главное – чтоб из тебя в ночи огонь не лез. Остальное переживём.

Она поднялась, потянулась, кости хрустнули.

– Лежи. Ешь. Гляди. Потом сама просить будешь, чтоб я тебя на ноги подняла. А пока – не дёргай повязку и не вздумай Силой по избе светить. Мне тут крыша ещё нужна.

***

Деревня вошла в неё не с книжных страниц – через дверь.

Первым заглянул староста.

Днём, когда Шана меняла повязку, за занавеской послышался шёпот, лёгкий стук.

– Входи уж, – проворчала старуха. – Всё равно подслушиваешь.

Ростом вошедший был невысок, немного сгорбившийся. Рубаха – грубая, с подоткнутыми рукавами. Жилет стёганый. Нос с горбинкой, борода небрежная, с проседью. На поясе – нож, поношенный, но точеный. Руки – широкие, жилистые, с мозолями. Пахло от него дымом, лошадью и потом.

– Здрав будь, – сказал он, кивнув Мирии. – Как нога?

– Болит, – честно ответила она.

– Это хорошо, – философски отозвался он. – Мёртвое не болит. – Он ткнул большим пальцем себе в грудь. – Я – Страж. Ну, староста. Деревня моя. – Он оглядел хижину. – Пока ты тут лежишь – ты моя. Считай, под защитой.

– Под твоей защитой, – не удержалась Шана, – или под моей?

– Под нашей, – миролюбиво усмехнулся он. – Ты лечи, я заборы чинить буду да людей по Лесу искать.

Он перевёл взгляд на Мирию серьёзнее.

– Слушай, девка, – сказал он. – У нас тут всё просто. Пока ты нашему селу беды не несёшь – ты своя. Если начнёшь чудеса творить, от которых скот дохнет и дети плачут, – мы тоже всё просто делаем. Поняла?

Тон у него был не угрожающий, а предупредительный. Как у человека, который видел, как деревни сжигали не Лес, а люди.

– Поняла, – кивнула она. – Я не хочу никому… вреда.

– Не хочешь – и ладно, – кивнул он. – А там – жизнь покажет.

Потом были бабы.

Приходили с яйцами, с кружкой молока, с куском хлеба, с вязанкой лука.

– Это тебе, – говорила Наста, тёмноглазая, в пёстрой холщовой юбке. На руках у неё висел розовощекий младенец, тянулся ручонками к травам на стене. – Раз Лес тебя отпустил, значит, не чужая. Грех не поделиться.

– Пусть лучше со мной делится, – ворчала Шана, но яйца взяла, хлеб тоже.

Женщины садились на лавку у стены, если старуха разрешала, и говорили:

– У нас в прошлом году Лес двоих забрал. Мужики ходили, ходили – только шкуру нашли, да и то не всю. А ты вот… – они раз за разом оглядывали её любопытными глазами, – …живая. С Силой, говорят.

– Я… пытаюсь ей не размахивать, где не надо, – осторожно отвечала Мирия.

– И правильно, – вздыхали. – Силу у нас любят, пока она корову лечит. Как только от неё хата горит – сразу «ведьма». – И крестились по‑своему, медленным, неграмотным жестом.

Дети носились вокруг, как воробьи.

Сначала из‑за порога – глаза, носы, шепотки. Потом по одному внутрь, по дозволению Шаны.

– Ты правда с богами жила? – спрашивал рыжий мальчишка с разбитой губой.

– Я жила в Обители, – отвечала она. – Боги там… когда‑то бывали.

– А они большие? – с серьёзностью, от которой сложно не улыбнуться.

– Разные, – честно говорила она. – Но все – очень уставшие.

Им этого хватало, чтобы надолго задуматься.

Марек, охотник, заглядывал реже. Но, если уже заходил, то с делом.

То спросит у Шаны мазь от натёртых ног, то заглянёт к Мирии:

– Как нога? Ходить пробовала?

– Немного, – признается она.

—После дождя по грязи не шастай, под ноги гляди. И не лезь туда, где собака хвост поджимает. Поняла? – Проворчал он.

Это у него вместо «береги себя» было.

Деревня принимала её не как чудо, не как святыню. Как ещё одну хлопоту, ещё один рот, ещё одну историю. Сначала с осторожностью, потом с привычкой.

Она впервые в жизни была не «дочерью Мары», не «леди» – вообще никем особенным. Просто раненой девчонкой на лавке у знахарки.

Это, как ни странно, было легче, чем почёт в Обители.

***

Через несколько дней Шана решила, что хватит ей смотреть в потолок.

– Вставай, – сказала она утром, снимая повязку. – Нога затягивается. Ещё денёк‑другой – и начнёшь её жалеть больше, чем надо. А так до калеки недалеко.

Она сунула ей под мышку кривую палку.

– Это твой новый друг. Зови, как хочешь. Только не кидайся ей в людей.

Первые шаги были тяжёлыми. Кровь приливала к ране, нога ныла, как после долгого сидения. Но держала. Костыль стучал по земляному полу, по порогу, по доскам.

У колодца Марек поймал её на попытке поднять ведро.

Она практически повисла на журавле, мышцы дрожали, шрам в бедре тянул.

– Отпусти, – сказал он спокойно, взявшись за жердь. – Не время.

Он одним движением вытянул полное ведро наверх, поставил на край.

– В Обители, небось, вода сама в кувшины бежит? – усмехнулся.

– Почти, – призналась она. – Её по каналам… вели.

– А у нас, – пожал он плечами, – всё руками. Разучишься – сама же и захлебнёшься. Пошли.

Он повёл её к самому краю пашни.

За домами начиналась чёрная земля. За землёй – полоса травы, кусты, отдельные деревца. А дальше уже Лес – тот самый, чёрной стеной.

– Смотри, – Марек нагнулся к низкой траве. – Вот эту можно в похлёбку. – Сорвал, протянул ей. – Жуй.

Трава была кисло‑горькая, но после больничных отваров терпимая.

– А вот это – не трогай, – он показал другую. – Красивая, лист резной. Жрать будешь – живот вывернет. Я уже трёх таких хоронил.

Он показывал ей, что где растёт: ягоды, корни, листья. Что сварить можно, что к ране приложить, от чего язык опухнет.

– Ты своих богов по книгам знаешь, – говорил он. – А землю надо руками узнавать. Иначе долго не живут.

Она слушала. Не как девочка, которой показывают красивые цветы, а как та, кому это может однажды жизнь спасти.

На обратном пути она остановилась, посмотрела на Лес.

Чёрная стена деревьев молчала. Ни шороха, ни визга, ни пения. Только ветер шевелил верхушки.

– Ты туда… часто ходишь? – спросила она.

– Чаще, чем хочу, – ответил он. – Мясо само в избу не приходит. – Помолчал. – Там не только зверь. Там всё, чего люди боятся. И то, что от нас убегает, и то, что к нам лезет.

Он скосил на неё взгляд.

– В следующий раз, когда захочешь светом махнуть, – сказал он, – подумай, что под ногами. Тут не Обитель. Лес почти всё, что ему бросишь, себе забирает.

Она кивнула. Вспомнила, как белый Свет в Лесу не хотел гореть, как уходил вниз, в корни. И как на обожжённой груди варга росла новая, чужая плоть.

***

Днём она училась ходить, держать в руках ведро, слушать людей и землю. Ночью – слушать другое.

Хижина Шаны по ночам была не так уж тиха.

Старая знахарка посапывала на своей узкой лавке, иногда кашляла, иногда что‑то бормотала во сне. В стенах скреблись мыши. В углу подвывал ветер, когда натыкался на щель.

Снаружи, за тонкой деревянной стеной, жила деревня: где‑то плакал ребёнок, где‑то скрипела телега, задержавшаяся допоздна, где‑то на пол голоса ругались муж и жена.

А под всем этим, как под слоем земли – подземная река, билось другое.

Темница.

Каждой ночью, едва она закрывала глаза, мир начинал перетекать. Потолок с паутиной уходил, солома под спиной становилась чем‑то иным.

Ей опять снился купол.

Тёмная, живая чаша, натянутая над бездной. По её поверхности шли трещины‑руны. Изнутри – тяжёлые удары. Каждый удар – как удар молота по наковальне. Каждый дыхательный толчок – рывок нитей, тянущихся от Мары.

Она видела мать – бледную, прозрачную, как просвеченный светом мрамор. Видела, как от её груди, висков, ладоней тянутся наверх тонкие светлые нити. Как купол пьёт их, не останавливаясь.

Иногда к этому прибавлялось новое.

Люди. Обычные, деревенские – такие, как здесь. Мужики с мозолистыми руками, бабы с платками на головах, дети босые. Они стояли под трескающимся небом, а сверху на них смотрели те самые золотые фигуры, что она видела раз во сне: чужие, гладкие, в сияющих доспехах. Псы Писцов. Стиратели.

Те, кто вырывает страницы.

«Если Купол рухнет, они придут», – вспоминался чужой голос. Писец над Троими.

Во сне она пробовала кричать: «Не трогайте их. Это не их война». Голоса не выходило. Только беззвучное, отчаянное движение губ.

Иногда в снах появлялся Бал.

Не как спаситель с мечом, а просто – фигура в тёмном плаще на границе Леса и Темницы. Он стоял, опираясь на чёрный клинок, и смотрел, как к куполу тянутся нити от Мары, от мира, от неё.

Его лицо во сне было то таким, каким она запомнила его у варга, то – другим, более строгим, более чужим. Но взгляд всегда оставался одним: внимательным. Не богопочитателем, не рабом – тем, кто привык считать свои и чужие ходы.

«Ты всё равно пойдёшь вниз», казалось, говорили его глаза. «Вопрос только – с кем и когда».

Иногда – другие голоса.

Глухой, тяжёлый – Хор.

Холодный, без пола – Писцы.

Мягкий, далеко‑далеко – Мара. Не словами, ощущением: “вижу”.

После таких ночей она просыпалась с мокрыми от пота волосами и соломой, прилипшей к ладоням.

Шана ворчала, переворачивалась:

– Опять шебуршишься. Спи, пока дают.

«Если я ничего не сделаю – они вырвут лист, вспоминались слова во снах.»

«Если я просто разорву Темницу – Хор рано или поздно порвет купол свои вмешательством и мама…»

Между этими двумя «если» была только она. И дорога, которую она уже начала, уйдя из Обители и войдя в Чёрный Лес.

Теперь, лежа под низким деревенским потолком, она понимала ещё одну вещь: если она ошибётся, первыми сгорят не витражи Обители. Сгорят такие вот хижины, такие вот знахарки, такие вот дети с разбитыми губами.

Это делало ношу тяжелее. Но и понятнее.

Утром, когда Шана снова ворчливо тянулась к её повязке, Мирия смотрела в потолок с паутиной и думала:

«Я не могу остаться здесь навсегда. Но эти дни я заберу с собой. Чтобы помнить, ради кого я полезу к самому дну.»

И Темница, далеко внизу, отзывалась глухими, нетерпеливыми ударами.

Глава VIII. Бал и охотники

«Людей проще всего стравить не со Скверной, а с собственной совестью.

Надо лишь убедить их бояться помощи сильнее, чем заразы.»

— Бал

***

Лес к вечеру хрипел ветками, но не пел.

Бал шёл тропой к Глухой‑Роще, не торопясь. Пахло сырой корой, гнилью и чужой кровью – тонкая дорожка запаха вела к нему сама.

Охотники попались на глаза там, где Лес редел.

Трое. Две собаки. На жерди – олень, тяжёлый, окровавленный. Старший – бородатый, с луком за плечом. За ним – рыжий с веснушками и темноволосый, широколицый. Все усталые, но довольные: день прожит не зря.

Бал вышел им навстречу открыто.

– Удался день, – заметил он, кивая на тушу.

– Нам – да, – отозвался старший, окинув его быстрым взглядом. – Тебе чего надо в нашем Лесу, чужой?

– Ничего, – пожал плечами Бал. – Просто смотрю: мясо вы тащите, а не оно вас. Это здесь редкость.

Рыжий ухмыльнулся:

– Спасибо Лесу.

– Правильно, – ответил Бал. – Где взяли?

– У меток, – буркнул темноволосый. – Там, где таблички «НЕ ХОДИТЬ». Но Лес читать не умеет.

– А вы читаете, – мягко сказал Бал. – Но всё равно ходите.

Старший хмыкнул, но спорить не стал.

Бал подошёл ближе к оленю. Не трогая, провёл ладонью в воздухе вдоль шеи. Под пальцами – едва заметная, чёрная, как запёкшаяся кровь, прожилка.

«Скверна уже облизывалась.»

Он провёл пальцами по шкуре – коротко, как будто просто стряхивал грязь. Лес под ногами дрогнул. Тонкая тёмная нота ушла в тушу, как заноза.

– Печень не ешьте, – бросил он. – Шана потом ругаться будет.

– Иди ты, – фыркнул Рыжий. – Сам знаешь, сколько стоит такой зверь.

Бал усмехнулся и, расходясь с ними на узкой тропе, хлопнул рыжего по спине.

Ладонь легла между лопаток на миг – и оставила под кожей крошечный, холодный след. Почти такой же – на плече темноволосого, когда тот чуть задел его локтем.

– Удачной ночи, – сказал Бал. – Пойду я, вижу не особо вы любите чужаков.

Он отошёл в сторону и дал им пройти.

Трое охотников, шумя, потащили тушу к деревне. Псы, повизгивая, бежали следом, подбирая падающие капли крови. Лес сомкнулся за ними.

Бал остался в тени.

Он слушал, как треск веток и голоса удаляются, как запах свежего мяса смешивается с дымом Глухой‑Рощи впереди.

Под его подошвами земля отозвалась лёгкой, довольной дрожью. Там, где он коснулся туши и плеч, невидимые ниточки Скверны уже начинали подниматься – медленно, по мясу, по крови.

«Одному под глазом пойдёт тёмное пятно,» прикинул он. «У другого – по руке. Они придут к Шане. Шана увидит, что сама не дотягивает. Позовут её.»

Девчонка с белым Светом.

Та, которая уже думает, что спасать – значит помогать.

– Ты же хочешь знать, кто ты такая, Мири, – сказал он в пустоту. – А как иначе узнать себя настоящую?

Он не чувствовал вины.

Скверна всё равно нашла бы дорогу в деревню. Он лишь чуть сдвинул камень, чтобы волна пришла «когда надо ему».

С ветром доносился смех охотников и лай собак.

До ночи оставалось немного.

До того момента, когда Мирия встанет между чужой болезнью и чужим страхом – и впервые поймёт, что её Свет никому не обещал быть утешением, – ещё меньше.

Глава IX. Андрогаст и Аллай. Дорога

«Страшнее любой Скверны – спешка.

Тварь можно зарубить и во второй раз,

а ошибку Хранителя – уже некому исправить.»

– Андрогаст

***

Серый снег лежал на камне грязной коркой. Зима здесь, в горах, не уходила до конца никогда. Только притихала на время, позволяя траве на южных склонах показаться на пару недель, а потом снова тянула по хребтам свои рваные тучи, сыпала колкой крупой, забивала трещины льдом.

Отряд Хранителей поднимался по старой тропе цепочкой. Лошади шли тяжело, вразвалку, осторожно ставя копыта на обледенелый камень. Серые плащи на людях были забрызганы дорожной грязью, сталь доспехов под ними поблёскивала лишь местами.

Впереди ехал Андрогаст. Он держался в седле так, будто врос в коня. На нём был всё тот же, не один год переживший пластинчатый доспех, стянутый ремнями, с зарубками, каждая из которых могла бы стать отдельной историей. Поверх – серый плащ Хранителя с нашитым на плечо знаком: круг, перечёркнутый тремя линиями. Лицо – сухое, жёсткое, с высокими скулами и прямым, немного узким ртом. Волосы, чёрные, стянуты на затылке ремешком. Ни нитки седины, хотя любой, кто знал его давно, понимал: возрастом он старше многих своих подчинённых – старше так, что считать лет уже было бы смешно.

Он всматривался вперёд – не в небо и не в следы под копытами. Глаза его, серо‑тёмные, больше слушали, чем смотрели. Горы умели говорить – скрипом снега, гулом камня, шёпотом ветра. И Скверна в них, если шевелилась, тоже давала о себе знать.

Сзади, на полкорпуса, ехал Арей. Молодой ещё, широкоплечий, с коротко остриженными светлыми волосами и свежим, тонким шрамом на щеке. Доспех на нём был поновее, плащ не успел вылинять до полного серого. Он держался прямо, внимательно поглядывая по сторонам, но взгляд его то и дело возвращался к спине Андрогаста – учился.

Чуть позади Арея, на маленьком, но крепко сбитом коне, ехал Аллай. Его посадили в седло, когда вывели из заставы. Сначала он дрожал от каждого порыва ветра, теперь держался крепче – то ли привык, то ли просто не хотел снова смотреть на землю так близко.

Плащ на нём был чужой, слишком большой, подбитый изнутри шерстью. Капюшон натянут до бровей. Из под него – только нос да губы видны. Лицо обветренное, осунувшееся.

– Дорога прям как старая рана, – нехотя сказал кто‑то сзади, чтобы не молчать. – Сверху корка, а под ней…

– А незачем заглядывать под корку, – отрезал один из старших серых. – Не «кровоточит» и ладно.

Андрогаст не вмешивался.

Слова – как пар при дыхании. Выйдут, растают. Важно не то, что говорят, а то, как держатся.

Андрогаст редко думал словами. Чаще – ощущениями.

Пятеро ушли в горы за «сокровищем», прокручивал он про себя. Вернулся один. Шёпоты, кости на пороге, сосуды с телами, чудище это…

Все эти слова он уже слышал много раз – в разных обличьях. Скверна любила маски. Но в рассказе Аллая было то, чего он ещё не видел: «порядок».

Не просто «чудовище в дыре», не просто «тварь лесная, налетевшая на село». Там кто‑то работал. Складывал. Лепил.

– «Скверна – это не только грязь и гниль, – как‑то сказала Мара над одной чумной деревней. – Это другой порядок, чужая Песнь. Мы зовём её мерзостью и хаосом только потому, что не понимаем и не любим, когда нам меняют узор под ногами».

Он тогда отмахнулся: его дело – меч, не рассуждения. Сейчас эти слова стукнули по внутренней кости, как рукоять.

Он представлял себе тот зал, о котором говорил мальчишка.

Ряды сосудов, висящих, как мясо в коптильне. Белые лица под плёнкой, лишние пальцы, зашитые глаза. И «голем», собранный из того, что раньше было людьми. Не зверь, не порождение дикого леса. Работа. Чей‑то «Порядок».

«Не наше», – сказал Аллай.

Андрогаст на такие слова не любил опираться. Для него всё, что под этим небом, – «наше», хочешь ты того или нет. Но в этом «не нашем» он чувствовал ещё одну ноту: «слишком правильное».

Он перевёл взгляд на Аллая.

Тот, вцепившись в передний лук седла, ехал, сжав зубы, стараясь не показывать, как его трясёт при каждом вспоминании. В глазах мальчишки все ещё стояли те сосуды и удары голема, превращающий братьев в тряпки.

Андрогаст слышал, как тот иногда всхлипывает при вдохе – старые ушибы давали о себе знать, но юноша молчал.

Хорошо, подумал Хранитель. Пусть страх идёт в ноги, а не в язык.

Он не любил, когда в таких походах много говорят. Но кое‑что выяснить надо было до того, как они полезут в чужую дыру.

– Аллай, – сказал он, не оборачиваясь. Голос шёл ровно, будто просто называл очередной камень на тропе. – В письме Арея было не всё. Скажешь остальное – до того, как мы увидим это сами.

Тот дёрнулся, будто его тронули под рёбра.

– Я… уже рассказывал… – вымолвил он. – Старосте. Арею. Потом писарю…

– Им – одно, – отрезал Андрогаст. – Мне – другое. Они слушали, чтобы понимать, что с вами случилось, а я хочу услышать, как именно это произошло.

Аллай помолчал, собирая слова.

– Расскажи, что понял потом, – спокойно сказал Арей. – Не только то, что видел глазами.

Юноша вздохнул.

Ветер на этом повороте был тише, дорога шла между двумя скалами, как по каменному коридору.

– Когда мы вошли, – начал Аллай, – в пещеру, я… сначала думал, что там просто… «старые боги жили», как старик говорил. И… чем дальше мы шли, тем… – он поискал слово, – …ровнее всё становилось. Слишком ровно. Слишком правильно. Как будто кто‑то каждую складку камня заранее нарисовал. Все… будто созданное кем-то… даже в той части… которую можно назвать пещерой. Даже кости у входа… – он сглотнул, – …они не просто валялись. Они… лежали, как… знак. «Не входи».

– Удобный знак, – сухо заметил Андрогаст. – Для тех, кто умеет читать.

– Мы… не прочли, – горько сказал Аллай. – Агний сказал: «Поздно возвращаться». А дальше… – он помолчал, – дальше… было не просто «страшно». Было… как будто кто-то постоянно за нами наблюдает.

Андрогаст приподнял бровь.

– В каком смысле? – уточнил он.

– Там… – юноша облизнул губы, – стены… смотрели. И не только смотрели… мы слышали свои мысли, но «думал» за нас кто-то другой, – неожиданно нашёл он сравнение. – Не важно, где ты стоишь – ощущение, будто тебя по книге какой читают. Никаких секретов.

Арей тихо выругался сквозь зубы.

– В письме ты такого не писал, – заметил он.

– В этом страшно признаться… – пожал плечами Аллай, – …запишут в безумцы и привет. “Там не наше”. Так легче. А… – он запнулся, – …когда голем вышел, стало ясно: кто‑то очень долго думал, как это сделать. Не просто скрутил из костей, как Лес делает. Там… каждый кусок был на своём месте. Как будто… его собирали раз десять… пока не получилось.

Ветер снова нагнал их в лицо, унося слова вперёд, к вершине.

Андрогаст некоторое время молчал.

Скверна могла слепить урода за ночь, но «правильные» осквернённые – это другое. Это работа. Долгая, терпеливая. И если Аллай прав, это значит, что кто‑то копается слишком близко к тому, о чём Ордену шептали только в самых старых свитках.

– Самое… странное, – вдруг добавил Аллай тихо, – было не в големе.

– А в чём? – спросил Андрогаст.

– В том, что… – юноша сжал поводья, пальцы побелели, – …в том, что мы увидели за ним… какие-то бесконечные ряды этих коконов что-ли… В них были вроде как люди… и не люди. Как куклы… Недоделанные.

Андрогаст кивнул невольно.

Это ему понравилось меньше всего.

– Ладно, – сказал он вслух. – Остальное сами увидим. – Он перевёл взгляд на край скалы впереди. – А вот и вход.

Пещера встречала не чёрной пастью, как в рассказе Аллая, а серой.

Карниз, по которому шла тропа, вывел их к узкому уступу. Справа – сырая, почти отвесная стена горы, слева – обрыв, уходящий в молочный туман. Перед ними – тёмный зев, из которого тянуло не столько теплом, сколько иной тишиной.

Аллай съежился на седле.

– Там дальше… – хрипло сказал он, – …пахнет теплом. Сразу. Как только шагни.

Ветер, ударяющий в спину сверху, тоже изменился. Став на шаг ближе ко входу, Андрогаст ощутил это: тонкая, как выдох из печи, струя воздуха шла наружу. Тёплая. Пахнущая сыростью и ещё чем‑то – сладковатым, одним из тех запахов, которые чаще всего сопровождают мёртвых, которых давно не хоронили.

Он уже собирался отдать привычный приказ:

– Спешиваемся, – срезал он. – Факелы, проверка снаряжения. Вниз берём только то, без чего не выжи…

Как великий Старший в этот момент над головой хрипло каркнул ворон.

Птица спикировала, как чёрный камень, прямо им под ноги, вильнула крыльями в последний момент, уселась на выступ у самой арки. К правой лапке у неё был крепко привязан, свёрнутый в тонкую трубку, пергамент.

Андрогаст протянул руку. Развязал жгут и начал разворачивать свиток-донесение.

Печать была Орденская, с северной крепости. Почерк – быстрый, но ровный. Астар, писарь на заставе Арея.

«Мастеру-Хранителю Андрогасту.

Срочно.

Из Глухой‑Рощи пришло новое известие.

Девка, вышедшая из Леса. Староста утверждает, что она «из Обители» – по виду и речи. Сперва выжгла Скверну из одного (жив), потом убила двоих и ранила нескольких, когда её назвали ведьмой.

Свет белый, горячий, не как огонь, вокруг неё сам возвращает удары.

После – ушла в Лес.

Люди напуганы.

Староста просит: «Если это по вашей части – разберитесь. Если нет – дайте знать, как нам дальше быть».

Жду указаний.

Астар».

Андрогаст дочитал, сжал свиток в пальцах.

Внутри что‑то нехотя шевельнулось.

Белый свет. В Лесу. Девка.

Такой белый Свет он видел только однажды – очень давно, в другом месте и в других руках. Та, чьи это были руки, теперь лежала в Обители и не вставала.

– Хранитель? – спросил Арей, ловя его взгляд. – Что там?

Андрогаст молча протянул ему письмо.

Юноша быстро пробежал глазами, хмурясь по мере чтения.

– Значит… – начал он. – Значит, теперь ещё и это.

– Значит, – кивнул Андрогаст.

Он ещё раз посмотрел на арку.

Тёплый воздух тянулся наружу, будто манил: войдите, посмотрите, что я прячу.

Аллай сглотнул, ощутимо дрожа.

– Мы… всё равно спускаемся? – спросил он глухо. – Сейчас?

– Сейчас – да, – ответил Хранитель. – Но не всем.

Он повернулся к Арею:

– Возьми двоих. Сам выбери. Ступайте в Глухую‑Рощу. Найдите эту девчонку… если она ещё жива. Сначала посмотрите. Не лезьте к ней с разборками. Если это Скверна – разберёмся. Если это нечто иное… – он чуть прищурился, – …тем более разберёмся.

Арей коротко кивнул.

– Слушаюсь, Мастер, – сказал он. Голос его дрогнул только на слове «девчонку» – не от страха, от непривычности задачи.

– Помни, – добавил Андрогаст, – вы туда идёте не карать и не спасать. Вы туда идёте смотреть. Первое, что делает Хранитель, – смотрит. Меч – потом.

– Понял, – сказал юноша.

Он оглянулся – выбрал двоих: Трауга, рыжего, с крепкими руками, и Геру. Те уже успели побывать в Дальних трясинах и вернуться – значит, не по книгам знали, что такое Скверна.

– Вы со мной, – кратко бросил Арей. – Дорогу знаете. Лес – тоже.

– Знаем, – хмыкнул Трауг. – Только его это мало волнует.

– Ясно, принято, – буркнула Гера. – Пошли.

Они быстро сменили строевую упряжь на походную, подтянули подпруги. Долго не прощались – в Ордене не любили обрастать лишними словами на границе неизвестного.

– Если не вернётесь к тому времени, как мы выйдем наверх, – сказал им в спину Андрогаст, – отправим ворона в крепость – дальше по обстоятельствам. Вы соответственно шлите воронов туда же не реже раза в два дня.

Арей усмехнулся краем рта.

– Я вас услышал, Мастер – будет сделано, – отозвался он.

Трое повернули коней, ушли вниз по тропе, растворяясь в сером мареве.

Андрогаст смотрел им вслед недолго.

Один отряд – туда, где плоть лепят, как глину. Другой – туда, где Свет рвёт людей, как Скверна, – сухо отметил он про себя. – Для Ордена день выдался обычный.

Он развернулся к оставшимся.

– Остальные – со мной, – сказал.

Аллай сглотнул, кивнул – то ли себе, то ли им всем.

Тёплый, несвойственный горам ветер всё так же тянулся из тёмного зева.

Андрогаст поправил меч, шагнул под арку.

– Вниз, – произнёс он. – Посмотрим, что там за «не наше».

И камень под ногами ответил ему слабой дрожью – как сердце, которое давно никто не слушал, а потом вдруг к нему приложили ухо.

Глава X. Скверна среди людей

«Скверна не любит пустоты.

Если Тьме не дают новой плоти,

она берёт старую – и делает из неё то, что умеет».

– Терон

***

День начался обычным для Глухой‑Рощи.

Петухи разорались ещё в серой мгле. Кто‑то ругнулся за стеной, вдруг вспомнив про неубранный вчера хлев. Шана поднялась с лавки, глухо ахнула – кости, – пошаркала к печи. В хижине запахло дымом и вчерашней похлёбкой.

– Ногу давай, – по привычке потребовала она у Мирии, даже не посмотрев.

Повязка уже не липла кровью, только мазью. Промывание жгло меньше. Шана удовлетворённо хмыкнула:

– Жить будешь. До первой дурости.

К полудню Мирия уже сидела у порога, опершись на костыль. Солнце выглянуло из‑за неприветливых туч, высветило свежие следы ног в грязи, блики в лужах, мокрые бока коров.

С той стороны, где Лес, послышались голоса. Глухие, хриплые, уставшие.

– Идут, – сказала Шана, выглядывая через окошко. – Видать добычу тащат. По смеху слышно – не с пустыми руками.

Охотники возвращались цепочкой.

Впереди – Марек. Лук за спиной, колчан полупустой. Лицо усталое, щетина потемнела от пота. За плечами – туша. Большой олень, привязанный за ноги к жерди – четверо несли его, по двое с каждой стороны.

Рога у оленя были широкие, ветвистые. Шерсть – серая, жесткая. Глаза – остекленевшие. И всё бы было обычным, если бы не одно «но».

По шее и боку оленя шли чёрные прожилки. Как если бы под кожей пролили чернила. От этих прожилок шерсть местами выпадала, обнажая пятна сероватой, вялой плоти.

– Что это… – пробормотала Наста, выглядывая из‑за забора. – Марек! Что у него с боком?

– То, что мне не нравится, – коротко ответил Марек, осторожно опуская жердь на землю. – Нашли его у болота. Уже битый кем‑то. Но мясо ещё тёплое было.

К нему подошёл Страж. Осмотрел тушу, провёл пальцами вдоль чёрной полосы на шее.

Пальцы потом долго вытирал о траву.

– Мяса жалко, – сказал один из носильщиков, молодой, рыжий. – Полдеревни жрать хочет.

– Мясо – это одно, – буркнул Страж. – Животы ваши потом – другое.

Мирия, опираясь на костыль, подошла ближе. Шана шла рядом, бурча:

– Ногу не рви.

Запах от туши был… неправильный.

Не просто кровь и зверь. Кровь – как затхлая вода из старого колодца, где гниёт что‑то. Шерсть местами слиплась, там, где чёрные прожилки подходили ближе к коже.

Мирия провела рукой над чёрной полосой, не касаясь.

Свет внутри неё, который в деревне она старалась держать глубоко, дрогнул, как от холодного ветра.

– Это… – она сглотнула. – Это не просто рана. Тьма уже взялась за него.

– Ты уверена? – тихо спросил Марек, глядя на неё поверх туши.

– Увереннее, чем мне бы хотелось, – ответила она так же тихо.

– Скверна? – Шана не шептала. Слово прозвучало, как удар.

Несколько баб перекрестились. Кто‑то оттащил от оленя ребёнка, который уже тянулся потрогать рога.

– Может, чуть‑чуть вырезать, – упрямо сказал рыжий. – Чёрное обрубить, остальное в котёл. Голод не тётка.

– Голод не тётка, зато Скверна – не дядька, – рявкнула Шана.

Страж приподнял морду оленя за рога, внимательно посмотрел на глаза.

Зрачки были чуть‑чуть растянуты, как если бы зверь умер не сразу. Из уголка одного глаза стекала засохшая полоска чёрного.

– В яму, – сурово сказал староста. – Целиком. Поглубже. И костром сверху. Мяса у нас ещё хватит. Люди для нас важнее.

Мужики переглянулись. Лица вытянулись – жаль, видно, было добычу после такого похода терять. Но спорить не стали.

– В яму – значит, в яму, – вздохнул Марек.

Оленя поволокли к овражку за деревней. Там, где обычно закапывали дохлых коров и старых собак.

Мирия смотрела им вслед. Свет внутри всё ещё шевелился, словно хотел что‑то сказать. Или сделать.

«Если сейчас не вмешаться… будет плохо»

«Если вмешаться – тоже будет плохо.»

– Не грызи себя, – проворчала Шана у неё за плечом. – Ты их в Лес не гнала, оленя не резала. Свое уже сделала. А Скверна… – Она сплюнула в сторону. – Где болото рядом, там она всегда под боком.

«Но я вижу её раньше, чем они,» подумала Мирия. «И если промолчу…»

Нога ныла. Подлезть в яму и самой жечь тушу она всё равно не могла.

– Странно… – тихо сказала она. – Обычно такие пятна я видела только на учебных картинках. И в снах.

– Добро пожаловать в ту часть мира, где картинки выходят за рамки, – сухо отозвалась Шана. – Пойдём. Хочешь помогать – травы сортируй. Так больше толку будет.

***

К вечеру никто уже не помнил об олене – по крайней мере, вслух.

Деревня жила своим: бабы стирали у речки, дети орали, гоняя друг друга вокруг колодца, мужики чинили забор у болота, вставляя в щели свежие колья. Лес глухо стоял стеной, молчал.

Мирия помогала Шане: перебирать травы, крошить сушёные коренья в ступке, разливать отвар по глиняным бутылочкам.

Руки приятно уставали. Голова – меньше думала.

До тех пор, пока за дверью не раздался знакомый голос:

– Шана! Тут у нас… глаз какой‑то не такой.

В хижину ввалился рыжий охотник, тот самый, что предлагал оленя обрубить. Лицо у него было багровое, потное. Под глазами залегли тёмные круги. Он щурился, как будто свет вдруг стал слишком ярким.

– Чего? – недовольно спросила Шана, не оборачиваясь.

– Да вот, – он ткнул себе под глаз. – С утра чешется, а сейчас, гляжу, чернота пошла.

Мирия поднялась со стула, опираясь на костыль, подошла ближе.

Под левым глазом у парня кожа и правда потемнела. Не синяк, не сажа. Тёмная полоса, как если бы под кожей пролили чернила. От неё вверх, к веку, тянулись тонкие ветвящиеся прожилки.

– Куда ты лез руками? – буркнула Шана. – Оленя этого, небось, трогал?

– Так тушу мы все трогали, – обиделся он. – Не один же я его тащил. И чего, теперь помирать?

– Лучше бы помолчал, – отрезала она. – Сядь.

Она провела пальцами по коже вокруг пятна, понюхала, как собака. Потом бросила быстрый взгляд на Мирию.

Та уже и без её взгляда видела: тонкая нить Тьмы тянется от пятна глубже, вглубь черепа, к глазу, к мозгу. Похожая на те, что вели от Мары к куполу, только гораздо слабее и грязнее. Скверна работала.

– Это пройдёт? – спросил парень. В голосе зазвенела паника, которую он тщетно старался спрятать за бравадой.

– Если повезёт, – ворчливо ответила Шана. – Если не будешь лезть в Лес и в болото хотя бы пару дней. Если не начнёшь чесать. Если богам не всё равно. – Она уже доставала из сундука маленький мешочек с сухими листьями. – Ложись на печь, глаз закрой. Я тебе компресс положу. Глядишь, выклюёт из тебя дрянь.

– А если нет? – не выдержала Мирия.

– Если нет – узнаем, до какого места у него глаз, – отрезала Шана. – Потом будем думать.

Но к вечеру стало ясно, что дело не только в одном глазе.

Рыжий лежал у Шаны на печи, тихо постанывая. Компрессы меняли, отвар поили. Пятно под глазом то чуть бледнело, то опять темнело.

А по деревне пошли шёпоты.

У ворот, у колодца, у печей.

– Видела, что у Игната под глазом?

– Сам полез, сам и виноват.

– А ты бы не полезла к такому мясу?

– Не люблю я, когда чёрное под кожей.

– Это, небось, Лес метки ставит.

Марек вернулся к ночи, усталый, с тусклым взглядом.

От него тянуло тем же запахом, что от оленя – еле заметным, но знакомым Мирии: тёмная сырость, болото, Скверна.

Она увидела на его руке тонкую, как нитка, чёрную жилку вокруг царапины.

– Ты тоже трогал тушу? – спросила она.

– Таскали все, – пожал плечами он. – Только я не стал её разделывать. В яму – так в яму.

– Покажи руку, – тихо сказала она.

Он протянул.

Жилка шла по краю маленькой, почти зажившей ссадины. Кожа вокруг была слегка припухшая, на ощупь – теплее, чем остальная.

– Сжечь, – сказала она, не раздумывая. – Немедленно.

– Сжечь руку? – приподнял бровь Марек.

– Сжечь Скверну, – с нажимом произнесла она. – Пока она не решила, что твоё мясо ничем не хуже оленьего.

Шана, которая как раз возвращалась от печи, прислушалась.

– Что скажешь, девка? – спросила она. – Настолько всё плохо?

Мирия на миг закрыла глаза.

Свет внутри послушно откликнулся. Тёмная ниточка вокруг царапины зашевелилась, как червь, почуявший свет. Она видела, как от неё вглубь тянутся тонкие отростки – ещё не закрепившиеся, но уже цепляющиеся.

– Пока – нет, – честно ответила она. – Но будет, если оставить.

– Тогда жги, – просто сказала Шана. – Либо ты, либо она.

Марек молча кивнул. Губы у него побелели, но он ничего не сказал.

Мирия неопытно, но твёрдо поднесла ладонь к его руке. Чуть‑чуть выпустила наружу Сила – тонко, полосой, как учил Терон на занятиях с ожогами.

Белый огонёк вспыхнул на коже. Небольшой, как горящая щепка.

Марек только дёрнул щекой. Зубы стиснул. Из ранки пошёл дым. Запахло палёной кожей.

Чёрная жилка скукожилась, потемнела, как нитка на огне, лопнула.

– Хватит, – хрипло сказал он.

Она отдёрнула руку.

Царапина стала чуть глубже, кожа вокруг покраснела, но Тьма отступила. Свет внутри утих.

– Вот так, – протянула Шана. – Свет светом, а рука своя дороже.

Но рыжему на печи помогало хуже.

Всю ночь он метался, стонал, выл то шёпотом, то громко. Женщина, его мать, сидела у печи, теребила угол платка, шептала что‑то вроде молитв и угроз вперемешку.

К утру под глазом у него почернело сильнее. Полоса потянулась к виску. Глаз налился мутным, белёсым, как вода в болоте.

И это был только первый.

К обеду второй охотник, что тащил оленя за задние ноги, пришёл, морщась, показывать Шане руку: на предплечье, у локтя, под кожей шло уже знакомое тонкое чёрное древо.

Староста ходил сжатый, как туго перекрученная верёвка. Лицо невесёлое. Взгляд – на Лес, на болото, на Мирию.

– Нечисто это, – бормотали бабки у колодца. – Не к добру.

– Сначала зверь, потом руки, потом головы, – качали головами.

– А у нас тут девка с глазами, как у богини, объявилась – шептали совсем уже тихо.

Слово «ведьма» пока не звучало. Но уже шевелилось на языках.

***

Ночью деревня казалась тише, чем обычно.

Мирия не сразу поняла, что не так. Голосов почти не было – только редкий собачий лай, да визг свиньи, недовольной тесным загоном. Детский плач – и тот притих.

Она лежала на своей шуршащей соломе, прислушивалась.

Гул Темницы в груди шёл фоном, как всегда. К нему она уже почти привыкла. На этот раз поверх него лёг другой звук.

Стон.

Не громкий – тягучий, хриплый. Не из‑под их крыши. С улицы. Как если бы кому‑то прижали руку дверью и забыли отпустить.

Она приподнялась на локте. Шана спала, посапывая. В печи слабо тлели угли.

Стон повторился. Протяжнее.

– Шана, – позвала Мирия вполголоса.

Старуха не шевельнулась.

Стон сменился коротким вскриком, почти писком. И опять – хрип.

«Если я останусь лежать, а утром скажут “умер сам” – смогу ли я потом себе в глаза смотреть?»

Боль в ноге уже не была той, что тогда, в Лесу. Ходить она могла. Не быстро, но могла.

Она медленно, осторожно спустила ноги с лавки. Пол холодный, земля твёрдая. Пальцы ног сжались сами.

Костыль стоял у стены. Она ухватила его, прислушалась ещё раз.

Стон теперь был глуше. Как если бы его источником были не улица, а что‑то деревянное, с толстыми стенами.

Сарай.

Она приподняла занавеску, выглянула.

Ночь была тёмной, без луны. Только редкие звёзды и красноватый отцвет тлеющих углей в чужих печах. Деревня спала. На дворе бродила тень собаки, обнюхивая столбы.

Стон донёсся снова. Теперь она почти уверенно узнала голос: рыжий охотник. Игнат.

«Он лежал у Шаны на печи. Как он оказался в сарае?»

Она вышла наружу.

Холодный воздух обдал лицо. Земля под ногами была сырой, местами – твёрдой, промёрзшей коркой. Нога отозвалась тянущей болью, но держала.

Каждый шаг отдавался в ушах стуком. Каждый шорох казался громче, чем был.

Сарай, откуда тянуло стонами, стоял у крайнего дома. Низкая постройка, крыша из потемневшей соломы, стены из брёвен. Вход завален каким‑то хламом – старыми граблями, обломанной бочкой.

– Кто там? – шёпотом позвала она, остановившись в трёх шагах.

Ответом был только хрип. И шорох – как если бы кто‑то внутри царапал по доске.

Под дверью виднелась щель. Из неё тянуло густым, сладким, мерзким запахом. Как от того оленя – только сильнее.

Мирия обошла сарай, нащупала рукой щель между брёвен, приложила глаз.

То, что она увидела внутри, сперва не сложилось в картину.

Тусклый свет – значит, кто-то воткнул внутрь светильник. Красноватый, мигающий – маленький огарок, почти догорающий. В этом неровном свете мелькали пятна: солома, старая телега, какие‑то тряпки… и тело.

Рыжий Игнат был привязан к столбу в центре сарая. Руки у него перехвачены верёвкой над головой. Ноги – по щиколотку в грязной соломе.

Лицо… Лица почти не было.

Кожа на щеке и у глаза треснула, как пересохшая глина. Из трещин сочилась чёрная, густая слизь. Глаз распух, вылез из орбиты, стал похож на тухлое яйцо. Под вторым глазом тянулась сеть чёрных прожилок, уже не отдельно, а сплошным полем.

Грудь то вздымалась, то опадала. С каждым вздохом кожа там, где шла тонкая царапина от когтя оленя, шевелилась.

Под ней что‑то двигалось.

Не рёбра, не лёгкие. Что‑то мягкое, скользкое, ползущее. Как если бы там завелись сотни толстых, упругих червей.

Игнат монотонно стонал, раз за разом. Иногда из его рта вылетала струйка тёмной слюны. Она тянулась, падала на грудь. Там, где она попадала, кожа тут же темнела.

– Живучий, – прошептала за её плечом Шана.

Мирия вздрогнула – не услышала, как та подошла.

– Ты знала? – прошептала она в ответ.

– Знала, что мать его к себе домой не потащит, – мрачно ответила Шана. – Страж велел его сюда запереть. «Пока молиться будем», – сказал. Молимся вот.

За сараем, чуть в стороне, показались ещё фигуры: Страж, Марек, пара мужиков. Лица серьёзные, закрытые. Кто‑то держал в руке факел, кто‑то – ведро.

– Ты ей не говорила, – укоризненно сказала Шана Стражу, кивнув на Мирию.

– Она и так бы пришла, – отмахнулся он. – У неё нос беду за версту чует.

Он посмотрел через щель. Губы у него сжались.

– Это Скверна, – негромко сказала Мирия. – Настоящая. Её уже не компрессом вытягивать.

– Что ты предлагаешь, девка? – спросил Страж. Голос у него был усталый, без злобы.

Она сглотнула.

В Обители на таких уроках говорили просто: «Скверна, достигнув определённой стадии, подлежит полному сожжению. Плоть не считается сохранной.»

Там не было матерей, сидящих у печи. Не было людей, с которыми ты смеялся днём. Были абстрактные «носители».

– Если его оставить, – сказала она, медленно подбирая слова, – он… перестанет быть собой. Полностью. И всё, что в нём, начнёт искать новые тела.

– Уже ищет, – тихо заметил Марек, глядя на чёрные потёки по доскам.

– Если… если я попробую, – продолжила она, чувствуя, как ладони потеют, – может быть, получится выжечь Скверну. Часть. Но… – она вдохнула. – Это будет больно. Ему. И… не только Скверна сгорит.

Страж долго молчал.

В сарае Игнат всхлипнул, завыл, дёрнулся, натянув верёвки. Одна из них жалобно заскрипела.

– Ты уверен, что хочешь это видеть? – повернулся Страж к Шане.

– Я столько видела, – устало ответила знахарка, – что один лишний стон мне сна не убавит. А вот если он ночью в дом к кому‑нибудь поползёт – тогда уже точно не усну.

– Делай, – сказал Страж Мирии. – Только… по возможности, оставь в нём человека. Сколько сможешь.

Она кивнула.

«Столько, сколько смогу. Если вообще смогу.»

***

В сарае было жарко и душно, хотя огня почти не было.

Солома под ногами прела. В углу валялись старые вилы, отломанное колесо от телеги, мешки со злаком. Все это пропиталось запахом пота, навоза и чего‑то ещё – тяжёлого, сладкого, похожего на запах оленя, но в разы сильнее.

Игнат висел на верёвках, тяжело дыша.

Когда Мирия вошла, его мутный, разбухший глаз на миг повернулся в её сторону. Казалось, там, за белёсой пеленой, что‑то пытается пробиться.

– Игнат, – тихо сказала она, подходя ближе. – Слышишь меня?

Он зашевелил губами. Изо рта вытекла ещё одна струйка чёрного.

– Жарко… – простонал он. Голос был хриплый, не похожий на его прежний.

– Сейчас будет жарче, – честно сказала она.

Снаружи, у двери, шуршали люди. Страж, Марек, ещё кто‑то. Шана осталась у порога, как страж у ворот.

Мирия встала напротив Игната, так, чтобы видеть и его лицо, и грудь, где под кожей шевелилось чужое.

Она закрыла глаза на мгновение.

Внутри отозвалось.

Свет послушно поднялся вверх, к ладоням. Тёплый, знакомый, тот самый, что её учили вызывать для «исцеления», для «очищения». В Обители он ложился на рану мягко, как тёплая вода.

Здесь, в сарае, рядом с настоящей Скверной, Свет казался чем‑то опасно острым.

– Терон бы сказал… – прошептала она сама себе. – «Найди меру между милосердием и необходимостью».

Она подняла руки.

Белое сияние вспыхнуло на её ладонях, сначала слабое, потом ярче. Осветило солому под ногами, столб, лицо Игната.

Он зашипел, как кошка на огонь.

– Больно будет, – прошептала она. – Терпи, если можешь.

Она положила ладони ему на грудь – там, где под кожей шевелилась Скверна.

Свет ударил.

Не наружу – вглубь. В плоть, в тёмные нити, в ту самую вязкую Тьму, что уже успела обосноваться под кожей. Внутри закипело.

Игната выгнуло дугой. Верёвки натянулись, жалобно скрипнули.

Кожа на груди, там, где лежали её ладони, начала пузыриться. Как если бы под ней закипела вода. Белый свет прорезал мякоть, выжигая чёрные прожилки, прожигая их до серого пепла.

Запах стоял такой, что вся еда просилась наружу.

Скверна завизжала.

Не ушами – внутри головы. Пронзительно, тонко. Попыталась уйти, убежать по жилистым дорожкам в сторону рук, по шее – к голове. Свет гнался за ней, как огонь за сухой травой.

Солома под ногами вспыхнула от упавшей искры.

Кто‑то снаружи ругнулся, затопал, начал топтать пламя. Внутри жар поднялся выше.

Игнат кричал.

То, что было в нём человеческого, выло вместе со Скверной. Крик шёл из горла, из груди, откуда-то из самой глубины его души.

– Ещё… немного, – сквозь зубы произнесла Мирия, чувствуя, как пот течёт по спине.

Свет жёг не только Скверну. Он жёг и плоть вокруг, ту, что Тьма уже размягчила. Кожа лопалась, расходилась трещинами, из них вылетали мелкие, чёрные, как угольки, комочки – обугленные остатки того, что пыталось стать новой плотью.

Солома вокруг ног Игната загорелась, пламя побежало к стене.

– Воды! – рявкнул Страж за дверью. – Ведро сюда!

Кто‑то плеснул. Вода зашипела на горящих стеблях.

Мирия сосредоточилась на одном – на том, чтобы довести работу до конца.

Скверна цеплялась, как живая. Она то разветвлялась, пытаясь уйти в сторону, то сгущалась, как чёрный комок, сопротивляющийся удару. Но Свет, который шёл из её рук, был усилен ещё чем‑то: глухим гневом на всё это – на Темницу, на Осколок, на то, что даже здесь, в маленькой деревне, Тьма нашла, где пробиться.

Она выжигала.

Когда она отняла руки, сил уже почти не осталось.

Игнат обмяк на верёвках. Голову мотнуло вперёд; её удержала только грубая пеньковая петля. Грудь ещё подрагивала.

Там, где лежали её ладони, кожа была обугленной, чёрной, местами – до мяса. Но чёрных прожилок больше не видно. Под обгоревшими слоями тускло светилась тонкая, чистая Тьма обычной плоти – без Скверны.

Он ещё дышал. Слабо, но дышал.

Солома вокруг них была чёрной, влажной от воды, местами всё ещё тлела.

На стене, там, где попали всплески Света, доски потемнели, покоробились. Местами – пошли трещинами.

– Уводи, – прохрипела Мирия, повернувшись к Стражу в дверях. – Его… в холод. Снимите. Дальше уже… люди.

Она не сразу поняла, как оказалась снаружи.

Свет схлынул. Ноги подкосились. Костыль, который она придерживала, вдруг показался деревянной змеёй, выскользнувшей из пальцев. Мир качнулся.

Чьи‑то руки подхватили её под локти. Пахло потом, дымом, конским потом – Марек.

– Держу, – сказал он. – Тише.

За его плечом деревня уже не спала.

Люди стояли полукругом. Мужики, бабы, дети, старики. Лица – бледные, вытянутые. В глазах – всё сразу: страх, жадное любопытство, надежда.

Кто‑то перекрестился по‑деревенски, увидев, как она вышла из горящего сарая с белым огнём, ещё тлеющим на ладонях.

Кто‑то отшатнулся.

– Видели? – прошептала женщина с двумя косами, что приносила ей когда‑то яйца. – Она его как… в печи зажгла.

– Это она Скверну жгла, дура, – прошипела Шана, вырывая у кого‑то из рук ведро. – Если бы не она, твой сын завтра такой же был бы.

Снаружи пахло мокрой золой и чем‑то ещё – странным, тяжёлым. Как если бы вместе со Скверной что‑то чужое, мелкое, но важное, выгорело из воздуха.

– Жив? – спросил Страж, опуская Игната на землю. Кожа у того на груди была чёрная, как у куска пережаренного мяса. Глаза закрыты.

– Пока – да, – коротко ответила Мирия, чувствуя, как голос дрожит. – Дальше… не знаю.

Шана уже наклонялась над ним, бормоча себе под нос старые слова и новые ругательства.

– Уведи её, – сказала старуха Мареку. – Пока не упала прямо тут. Не хватало мне вторую тушу тащить.

Марек кивнул.

– Пойдём, – сказал он Мирии. – Хватит на сегодня Огню.

Она не спорила.

Ноги не слушались, голова гудела. В ушах всё ещё витал визг Скверны, который слышала только она.

***

Утром всё стало другим.

Не небо – то же самое, серое, в низких тучах. Не земля – та же грязь, те же кочки. Деревня стала другой.

В хижине Шаны пахло ещё сильнее дымом – старуха всю ночь топила печь, суша мокрые тряпки и свои суставы. Игнат лежал на лавке у стены, укрытый старыми тулупами. Он был без сознания, но дышал. На обгоревшей груди Шана намазала густой, смолистый состав, от которого тянуло хвойной гнилью.

– Жить будет, – мрачно сказала она Мирии. – Если захочет. И если не покосится на Лес ещё раз.

Мирия чувствовала себя так, будто её саму с ночи таскали по жёрдочкам.

Внутри было пусто – Свет выжёг Скверну, но взял своё. Руки болели, как после тяжёлого труда. Глаза резало.

Она хотела было лечь обратно, но за дверью раздался шум.

Не обычный деревенский гул – особенный, плотный. Когда люди собираются кучей и уже заранее не согласны с тем, что будут слышать.

– Шана! – кто‑то ударил по косяку. – Выпусти её.

Голос был Войта, того парня со шрамом на губе, что любил громко говорить за столом у Стража.

– Себя выпусти, – рявкнула Шана. – Что тебе тут надо ни свет ни заря?

– Мы поговорить пришли, – другой голос, женский, высокий. – Не одна же ты у нас решать будешь.

– Вот ещё, – проворчала Шана, не спешая идти к двери. – Нашли тоже – решальщики.

Но шум нарастал. Голоса перемешивались.

– Сожгла…

– В сарае огонь…

– А если бы Лес услышал?

– Вчера один, завтра весь люд…

– Ведьма это, говорю вам!

Слово наконец прозвучало. Рванулось, как ворон из кустов.

Шана выругалась так, что даже Мирия, повидавшая ругательства на полях старых свитков, удивилась.

– Сиди, – бросила старуха Мирии. – Никуда не ходи. Я сама.

Она вышла.

Гул враз стал громче. Через щель в двери доносились куски фраз.

– …не по‑нашему это!

– Свет такой – откуда?

– А если Лес взбесится? Нам всем платить.

– Игнат, может, и выживет, да какой он теперь?

– Сегодня сарай, завтра изба, послезавтра что?

– Заткнулись, – прорезал шум голос Стража. Не крик – глухое, тяжёлое слово человека, которого привыкли слушать. – По одному говорить будете, а не хором.

– Как скажешь, Страж, – громыхнул Войт, которому хотелось быть громче всех, – не к добру она тут. Лес с той стороны, болото с другой, а теперь у нас ещё и Свет белый в сараях горит. Мы что, мало бед видели?

– Ты бы сначала язык помыл, прежде чем Светом его пачкать, – сухо отозвалась Шана. – Если бы не она, твой приятель Игнат уже сейчас по улице полз бы, кишки собирая.

– А кто знал, что он вообще ещё жив остался бы? – не сдавался Войт. – Может, так ему и было. Богам виднее.

– Богам, может, и виднее, – неожиданно спокойно вмешался Марек. – Только, когда олень с чёрными прожилками пришёл, вы что сказали? «Давай мясо резать, голод не тётка». Богов у вас рядом не было, когда вы языки чесали.

– Марек прав, – сказал Страж. – Скверну вы сами в деревню притащили. Не она. Она только пламя дала. – Он перевёл голос, став тише, но от этого весомей. – Я сам ей сказал: «делай». И если кто хочет костёр ставить, пусть сначала меня на него посадит. Потом уже девок калечить берётся.

Шум немного стих.

Но слово «ведьма» уже поселилось в воздухе. Его не вырубишь сразу.

– Страж, – тонко, но упрямо сказала какая‑то баба, – мы ж не о зле ей говорим. Мы боимся. Лес рядом. Вчера – Скверна, завтра – ещё. А тут у нас девка, которая руками жжёт. Это… не по‑нашему.

– По‑нашему, – огрызнулась Шана, – людей вытаскивать из того, во что вы сами их суёте. И благодарить вовремя. А если вам Свет не по‑нашему – идите в Лес. Там у вас всё будет по‑лесному.

Мирия сидела на лавке, сжав пальцы в кулаки так, что побелели костяшки.

Каждое «ведьма», каждое «жжёт», каждое «не по‑нашему» кололо, как игла.

Я спасла ему жизнь, думала она. И, может быть, другим – тоже. Они и это ощущают – и это же теперь их и пугает.

Дверь вдруг распахнулась.

На пороге стоял Страж.

– Выходи, – сказал он. – Они всё равно тебя меньше бояться не станут, если спрячешься.

Шана за его спиной сверкнула глазами:

– Только рот фильтруй, девка. А то я тебе потом и Силой не помогу.

Мирия встала. Нога ответила болью, но держала. Костыль под мышкой, рука на косяке. Она вышла наружу.

Деревня смотрела на неё, как на зверя, которого сами же и вырастили.

Не было пока ни факелов, ни камней в руках. Только взгляды.

Кто‑то – виноватые, опущенные: Наста, прижимавшая к себе ребёнка; Рина с корзиной белья. Кто‑то – настороженные, колючие: Войт, пара стариков, у которых слишком много мёртвых за плечами.

– Я… – начала она и осеклась. Гордое «я спасла» застряло. В Обители так говорили в свитках. Здесь – нет.

– Я делала то, чему меня учили, – сказала она честно. – Учили выжигать Скверну, если она берётся за живое. Учил ли вас кто‑то другому, я не знаю. Но там, где я была, нас учили так.

– Учили, – тихо переспросила одна из баб. – А кто тебя учил? Ведьмы других лесов?

– Богиня, – чуть слышно сказала Мирия. – И люди, что ей служили.

Шана вскинула голову, но не перебила.

– Я не хотела вам зла, – продолжила Мирия. – Я не хочу вам зла. Если бы я ничего не сделала, Игнат умер бы хуже. И вместе с ним… – она обвела глазами толпу, – …ещё кто‑то. Это я знаю. Не из книг – по… тому, что во мне.

– А откуда в тебе это? – не выдержал Войт. – Не от нашей же земли.

– Не от вашей, – спокойно ответила она. – Но и не от Леса.

Повисла тяжёлая пауза.

Страж первым отвёл взгляд.

– Слушайте, – сказал он, обращаясь к своим. – Мы все любим простое. Чтобы была корова, земля под ногами и Лес, который жрёт только тех, кто сам к нему полез. Но сейчас время не простое. Олени с чёрной кровью к нам уже сами приходят. Хотите – гоните её. Хотите – живите с тем, что она здесь. Но решать будете головой, а не языком.

– Мы… – пробормотала Наста, крепче прижимая ребёнка, – мы благодарны. За Игната. Просто… страшно.

– Мне тоже, – сказала Мирия. – Мне… здесь всё страшно. Лес, Скверна, даже костёр в печи. Но страшнее – сидеть и ничего не делать.

Она сама удивилась, насколько спокойно это прозвучало.

Шум снова поднялся, но уже не таким грозным валом. Больше шёпоты, меньше крика.

Слово «ведьма» сегодня уже звучало. Завтра будет звучать громче. Послезавтра найдёт себе повод.

Мирия это понимала.

Понимал и мир – по тому, как под ногами глухо отзывало: дальше здесь ей долго не дадут задержаться.

Но пока Игнат дышал.

Пока Шана ворчала, перевязывая ему обожжённую грудь.

Пока Страж смотрел на неё не как на «беглую беду», а как на человека, который сделал за него грязную работу.

Этого хватит – на день.

Дальше – будет уже другая песня.

***

Сначала было тихо.

После ночи в сарае и криков Игната деревня будто выдохлась. Полдень прошёл в глухой, усталой суете: женщины таскали воду, мужчины чинили забор у болота, дети шептались и косились в сторону хижины Шаны, но близко не подходили.

Мирия сидела у двери, слушая, как трещат в печи поленья и как Шана ругается на травы:

– Не так сушат, не так вяжут… Всему вас, дурней, учи, – ворчала она сама на себя, перебирая стебли.

Игнат дышал ровно. Лицо его было по‑прежнему белым, как тесто, и от груди шёл запах смолы и палёной плоти. Но Скверна больше не шевелилась под кожей – Мирия чувствовала это так же ясно, как пульс в собственной шее.

К вечеру воздух сгустился.

Небо опустилось ниже, по крышам поползла низкая, рваная туча. Лес за деревней стал темнее обычного. В таком воздухе шёпот слышался дальше, чем нужно.

– …сама огонь ведёт…

– …мало того, что Скверну будит, так ещё и людей жжёт…

– …когда‑нибудь Лес на нас весь ляжет…

– Они боятся, – тихо сказала Мирия. – И правильно. Я тоже боюсь.

Шана хотела что‑то ответить – не утешить, у неё это плохо выходило, – но не успела.

За стеной хлопнула дверь, потом ещё одна. Послышался тяжёлый шаг, потом второй, третий. Гул голосов поднялся, как пчелиный рой.

– Опять, – выдохнула старуха. – Рано.

В этот раз крик не ждал ночи.

– ША‑НА! – заорали у двери. – Открывай или сами войдём!

Дверь содрогнулась от удара плечом.

– Да чтоб вас… – выдохнула знахарка, поднимаясь. – Сиди, – бросила она Мирии. – На этот раз так просто не отстанут.

Но, прежде, чем она успела дойти до засовов, случилось другое.

Факел.

Его бросили не в воздух, не в стену – прямо в дверь. Смоляная головка, уже прогоревшая наполовину, ударилась, отскочила, сыпанув горячими каплями, и застряла в выщербине у косяка.

Сухое дерево загудело.

Огонь ухватился за щепу, за старый, высохший мох в щели. По доске побежали жёлтые языки.

– Ах вы… – Шана рванулась к двери. – Каждому бы по заднице этим факелом…

Мирия опередила.

Не головой – телом. Её крик ещё не родился, а руки уже рванулись вперёд.

Сила сорвалась, как кашель.

Не приготовленная нота, не молитва. Глухой, резкий толчок изнутри, как если бы кто‑то ударил по грудной кости изнутри кулаком. Воздух перед ней сгустился, стал плотным, как вода.

Факел взорвался короткой вспышкой.

Огонь разлетелся в стороны, как разбитое зеркало. Смоляные капли, только что лизнувшие дверь, сорвались, завертелись в воздухе, словно кто‑то подбросил их горстями, и полетели назад – туда, откуда прилетел факел.

Крик снаружи был один.

Не визг толпы – один, обрезанный.

Кто‑то, стоявший ближе всех к двери, не успел отшатнуться. Огонь ударил в него не пламенем, а тяжёлыми, липкими сгустками. Смола, ещё недогоревшая, прилепилась к лицу, к груди, к рукавам.

На миг Мирия увидела через щель: рыжая борода, раскрытый рот, округлившиеся от ужаса глаза – и как всё это накрывает пламя.

Человек загорелся, как сухая кукла.

Не сразу целиком. Сначала борода и брови – вспыхнули белёсым светом. Потом полоса по груди, где смола впиталась в грубую ткань. Потом рука, которой он по привычке махнул, пытаясь стряхнуть огонь, – и размазал пламя по себе же.

– ВОДЫ! – завопил кто‑то. – ВОДЫ!

– Стой! – орал Страж. – Не лезь!

Толпа рванулась в стороны. Кто‑то попытался сбить пламя полой кафтана – поймал его на себя. Кто‑то просто стоял, парализованный, глядя, как сосед превращается в живой факел.

Крики пошли выше, тоньше.

Запах горелой шерсти, волос, кожи вонзился в хижину, даже не через щели – сквозь разум. Мирия зажала ладонью рот. Сердце в груди рвалось, готовое снова толкнуть Силу вперёд – добить, тушить, сделать хоть что‑то.

Она стиснула зубы.

– Не смей, – хрипло сказала Шана, вцепившись ей в запястье. – Сейчас ещё раз махнёшь – полдеревни вспыхнет. Они сами его зажгли.

Снаружи кто‑то сумел‑таки перевернуть на горящего бочку с водой. Огонь загасили – не сразу, не до конца. По земле поползло облако пара и вони.

– Он… – выдохнула Мирия. – Он умер?

Шана прикрыла дверь, насколько позволяли обгоревшие доски. В щели всё ещё тлели угольки.

– Скорее всего, – сказала она после короткой паузы. – Если нет – лучше бы умер. – Она зло сплюнула. – Сам в факел сунулся.

Гул снаружи сменился прерывистым, рваным шёпотом.

– Она… его…

– Это она подбросила!

– Видел? Огонь сам развернулся!

– Это не просто ведьма. Это… чёрт знает что.

– Сиди, – повторила Шана. – Сейчас не выйдешь – потом ещё хуже. Должны догореть до конца – и они, и их крики.

Они сидели, пока шум не схлынул к вечеру.

Кто‑то унёс обгоревшее тело к краю деревни. Кто‑то оттаскивал детей подальше от обгоревшей двери Шаны. Кто‑то уже шёпотом говорил: «надо звать тех, у кого руки покрепче.

К ночи у двери было пусто.

Но Мирия знала: это – не конец, а пауза.

Они ушли не потому, что передумали. Они ушли за теми, кто умеет бить сильнее. В их глазах не было уже «спасибо за Игната» – только «надо её убрать, пока она не сожгла нас всех».

Они вернутся, знала она. С теми, кто любит костры больше, чем правду.

Глава XI. Огонь против ведьмы

«Когда люди боятся,

они сначала ищут виноватого,

а потом уже о вине виноватого».

– Терон

***

Ночь на Глухую‑Роще легла тяжело.

Затянул моросящий дождь оставляя на земле мокрую грязь и в воздухе – сырую сырость. Небо нависло низко, без звёзд. Лес стоял стеной, чёрной, глухой.

В хижине Шаны было тесно и душно.

Игнат лежал на лавке у стены, под старыми тулупами. Грудь – чёрное, блестящее пятно мази, под которой прятались выжженные вчера сквозь мясо ходы Скверны. Веки вздрагивали. Дыхание было частым, но ровнее, чем ночью.

– Жить будет, – буркнула Шана, поправляя повязку. – Если сам не решит по Ту Сторону уйти. А если решит – переуговорю.

Мирия сидела у двери.

Костыль – под рукой. Сумка собрана наполовину: травы, письмо Бала, обрывки пергамента. В груди стояла тугая, глухая тяжесть. Весь день она ловила на себе взгляды – косые, прямые, любопытные, испуганные.

Ведьма, – шептали за окном.

Спасительница, – никто вслух не сказал.

– Может, мне… уйти, пока всё не остыло? – негромко сказала она. – Пока ещё никто не поставил костёр.

– Костёр без дров не горит, – отозвалась Шана. – А ты им сейчас – самая смолистая полешка. Уйдёшь – начнут жечь друг друга. Подождём, посмотрим, кого у них больше – языков или голов.

За стеной загудело.

Не обычный деревенский шум – не лай, не смех, не плач ребёнка. Плотный гул множества голосов, в котором уже заранее слышались не вопросы, а обвинения. Шаги по грязи – тяжёлые, вязкие. Хриплое шипение смоляных факелов.

Кто‑то ударил в дверь так, что в косяке что‑то хрустнуло.

– Шана! – прорезал гул знакомый голос Войта. – Открывай, старая!

– Не успели, – проворчала знахарка, не двигаясь и громче добавила в сторону двери. – Замок у меня на языке. Попробуй сними.

Удар повторился. Уже не один – несколько. Дерево застонало. Запах дыма просочился в щель – мокрая смола, свежий огонь.

– Выходи, ведьма! – визгливый бабий голос протиснулся сквозь доски.

Слово, которое вечером ещё шло шёпотом, сегодня выкрикнули в полный голос.

– Началось, – спокойно сказала Шана. – Я рассчитывала, у них ещё хотя бы день совесть с трусостью поспорят. Не угадала.

Она поднялась, кивнула на лавку:

– Сиди. Не высовывайся, пока я с ними говорю. Если смогу – разверну их языки в другую сторону.

Засов с лязгом отъехал. Дверь распахнулась внутрь, впуская шум и рыжий огонь факелов.

Перед хижиной стояла толпа.

Человек двадцать – почти вся деревня, кто мог держать в руках хоть что‑то тяжелее ложки. Мужики с вилами, топорами, дубинами. Бабы с факелами и камнями. Лица – бледные, вытянутые. Глаза – блестят, как у загнанных зверей.

Страж стоял сбоку, плечами к стене. Руки скрещены. Оружия в руках не держал. Лицо каменное, взгляд тяжёлый. Рядом – Марек, с луком за спиной, но без стрел на тетиве.

– Чего вам тут опять надо на ночь глядя? – сурово спросила Шана, перекрывая половину проёма собой.

– Поговорить, – первой выступила визгливая баба. Платок на лбу, глаза красные. – По‑людски.

– По‑людски ко мне без факелов ходят, – отрезала знахарка.

– Мы, – процедил Войт. – К ней.

Он ткнул пальцем в темноту за спиной Шаны.

Мирия, несмотря на приказ, поднялась. Вышла в проём, опираясь на костыль. Свет факелов упал ей на лицо.

Шёпот прокатился по толпе: одни перекрестились, другие, наоборот, отступили на шаг.

Она слишком выбивалась из их мира. Слишком ровные черты, слишком чистая кожа, слишком прямой взгляд. В Обители это было обычным. Здесь – вызывало суеверный протест.

– Глянь, – пробормотал один из мужиков. – Как на образах в городе. Только наши образа людей не жгут.

– Пока, – мрачно отозвалась женщина с двумя косами.

– Страж, – заговорила Наста, прижимая к себе ребёнка, – ты у нас староста. Ты сам говорил: нам тут жить, Лес с одной стороны, болото с другой. А теперь ещё и… это. – Она кивнула на Мирию. – Нам страшно.

– «Это» вчера вашего Игната от Скверны отодрало, – сухо сказала Шана. – Или ты уже забыла, как он у меня на печи выл?

– Не забыла, – Наста прижала сына сильнее. – Я благодарна. Но… – она беспомощно посмотрела на других, – всё равно страшно. Ты же видела, что с ним стало…

Взгляд её дёрнулся к чёрной полосе земли, где еще вечером лежали останки Войта. Кровь ещё не до конца смылась.

– Он сам лез с топором, – глухо сказал Страж. – Я ему кричал: «не трогай».

– Я не хотела… – начала она.

– Не хотела! – передразнил он. – А толку, что не хотела, если от мужика одна головешка осталась.

Мирия подняла голову.

– Хватит, – вмешался Марек. – Вы все видели, как сначала факелы к Шаниной стене тянули. Кто первый смолой в дверь швырнул? Ты, Войт.– Он посмотрел ему в глаза. – Ты её к Силе и подталкивал.

– Я… – Войт запнулся, но тут же прикрылся: – Я за детей своих боялся! И теперь буду. Пока эта… – опять кивок на Мирию, – …здесь.

– Страж, – подняла голос седая бабка, – ты у нас за порядок. Ты ей веришь? Ты знаешь, кто она? Откуда? У нас прежде из Леса люди не приходили. Кто ушёл – либо там, либо земля его приняла. А эта пришла. И Лес её не взял. Нечисто это.

– Я… – тихо сказала Мирия, – не из Леса. Я из Обители.

– Тем хуже, – отозвался мужик с вилами. – Там боги живут. А боги про нас вспоминают только когда беда. А тут вдруг их дочка к нам… сама? Не верю.

Шана зло сплюнула себе под ноги.

– Слушайте, – Страж поднял руку. Голос его перекрыл шум. – Можно орать до утра, можно костёр ставить, можно ведьмой каждого, кто не в нашей грязи родился, назвать. Вопрос простой: после этого Скверна к вам перестанет лезть? Лес отодвинется? Болото высохнет?

Ответа не было.

– Я не могу, – продолжал он, – просто так отдать вам человека, который вчера нам жизнь спас. Называть это «правдой» у меня язык не поворачивается. Но и держать здесь ту, кого каждая вторая сейчас видит в ночных кошмарах, я тоже не могу. Деревня – не Обитель. Стены тоньше.

Он говорил как человек, которого рвут между несколькими долгами.

– Что предлагаешь? – резко спросила Шана. – Вынести её сейчас, связать, в Лес сунуть? Одну?

– Лучше так, чем на костре, – глухо ответил Страж. – Я не дам вам жечь её живьём под моей дверью. Но и оставаться ей здесь дольше… – он встретился взглядом с Мирией, – …нельзя.

Она кивнула.

– Я уйду, – сказала негромко. – Сегодня. Сейчас. Я уже собралась. – Горло стянуло, но голос не дрогнул. – Если это снимет с вас часть страха. Но… – она оглядела толпу, – знайте: если вы будете сжигать каждого, кто хоть как‑то не похож на вас, вам скоро некому будет защищать вас от Леса.

– Угрожаешь? – тонко спросила визгливая.

– Предупреждаю, – ответила она.

***

Первый камень прилетел не от Войта и не от стариков.

Из‑за спин, низко, снизу. Его метнул мальчишка лет двенадцати, тот самый, что днём спрашивал, «какие боги большие».

Камень был небольшой, гладкий, но бросок – злой.

Он ударил Мирию в висок.

Боль была тупой, как удар кулаком с костяшкой. В глазах вспыхнули белые круги, кровь тёплой струйкой потекла по щеке. Мир на миг накренился.

Она ухватилась за косяк, чтобы не упасть.

Внутри, там, где весь день плыло глухое «держаться», что‑то рванулось. Не мысль – рефлекс. Сила, которую она привыкла держать глубоко, не спрашивая, прошибла тонкую корку самообладания и рванулась к коже.

Загудело.

Не воздух – кость. По позвоночнику прошёл удар, как если бы по нему снизу доверху провели мокрой горячей рукой. В груди что‑то сжалось, потом разжалось, выталкивая наружу.

– Прекратите! – рявкнул Страж. – Я вам…

Его перекричали:

– Ведьма!

– Глаза нам жжёт!

– Вон её!

– Сожги её!

Факелы качнулись вперёд. В сыром воздухе между ними и Мирией поднялся тонкий, почти невидимый жар – не стена, не купол. Скорее – плотный, ослепительно белый слой раскалённого воздуха, вырвавшийся вокруг неё, как дыхание перегретой печи.

Она не строила его. Он просто «случился».

Кто стоял ближе – отшатнулся, прикрывая лица руками. Смоляные огни на миг вспыхнули ярче, края факелов закоптились.

– Видели?! – завизжала баба с двумя косами. – Она сама, сама горит!

– Стоять! – почти срываясь, кричал Страж. – Никому ближе! Никому!

Но Войт уже шёл.

Глаза налились кровью. В руке – топор, рукоять до белизны сжатой рукой вылизана потом.

– Думаешь, огнём своим нас запугаешь?! – орал он. – Мы не хуже, чем ваши богачи! Сейчас посмотрим, чья сила крепче!

Он шагнул вперёд, прямо в жар. Ноздри дёрнулись – кожа зазудела, волосы на руке запеклись. Но отступать он не умел.

Топор занёсся.

Мирия успела только прижать ладонь к ране на виске.

– Не надо… – выдохнула она. Но было уже поздно.

Топор вошёл в ту полосу, где зовущийся Свет и толкаемый ей же жар стояли на пределе. Удар не пришёлся «по щиту» – он пришлось «в сам поток».

Сила не умела проглатывать удары.

Она либо шла вперёд, либо возвращалась туда, откуда пришла.

В месте столкновения что‑то коротко хрустнуло – не дерево, не кость. Звук был, как если бы лопнули разом десяток туго натянутых стёкол.

Вспышка ослепила на миг всех.

Войта швырнуло назад, как если бы его накрыло невидимой кувалдой прямо в грудь.

Топор вылетел из пальцев, крутанулся в воздухе, вонзился в сырую землю. Сам Войт ещё миг стоял на ногах, выгнувшись дугой, потом тело повело назад.

По рукам его пробежала волна.

Свет, ударивший в сталь, вошёл в мышцы, кости, кровь. Плоть не выдержала. Вены на предплечьях вздулись и тут же почернели, будто их залили смолой. Кожа на руках поползла пузырями, лопаясь, как от внутреннего жара. Руки развело в стороны неловко, как у куклы, которую дёрнули за нитки.

Грудь вогнулась прежде, чем взорваться.

Рёбра треснули, загибаясь внутрь и наружу одновременно. На миг в разорванном мясном проёме блеснуло сердечное мясо – и тут же вспучилось, лопаясь, как переспевший плод. Куски плоти, ошмётки рубахи, сгустки крови полетели веером.

Ближайших залило.

Кому‑то брызнуло на лицо – горячее, тяжёлое. Кому‑то – на грудь. Кто‑то, не выдержав, согнулся и начал рвать прямо в кровь.

Кровь, смешанная с грязью, растеклась по земле чёрно‑красной кашей. Кости торчали под немыслимыми углами, белым фарфором среди месива.

– Матерь… – прошептал кто‑то.

Щель жаркого воздуха вокруг Мирии дрожала. Каждый крик, каждый шаг вперёд, каждая попытка сунуться ближе добавляла туда новой дрожи.

Кто‑то попытался метнуть камень.

Он не ударил в неё. Сквозь ослеплённый яростью разум метатель плохо прицелился. Камень вошёл в дрожащий, плотный жар сбоку – и так же вернулся обратно, уже раскалённый. Мальчишке обожгло ладонь, пальцы тут же вздулись волдырями.

– ОТОЙДИ! – взревел Страж. Голос сорвался на хрип. – Всем назад! Вы хотите, чтобы вас так же вывернуло?!

Кто‑то зашатался, кто‑то отхлебнул воздуха. Толпа дрогнула, потекла назад. Дети заплакали. Кто‑то, повыше ростом, отворачивался, приходя в себя от вида размазанного соседа.

Мирия стояла, вцепившись одной рукой в косяк, другой – в костыль.

Сила не слушала слов.

Она стояла вокруг неё плотным, тугим кольцом – не стеной, не сферой, а слоем перегретого воздуха и Света, который не понимал, где кончается защита, а где начинается удар.

Каждый новый вздох с болью в виске – новый рывок силы. Каждое «ведьма» – новый импульс.

«Если я буду держать…»

«Если отпущу…»

«Выбора не было.»

«Прекрати.»

Она стиснула зубы так, что заскрипели.

Представила, как собирает всё это обратно – внутрь. Не рассеивает, не отпускает в Лес, а тянет к себе, в грудь, в кость.

Жар сопротивлялся.

На миг показалось, что кожа у неё на руках пойдёт трещинами, как у Игната на груди. Но Свет всё же послушался. Полоса вокруг сжалась, потемнела, провалилась внутрь, оставив только обуглённый круг на земле.

Воздух вздрогнул и остыл.

Остался запах: крови, мокрой смолы, сгоревших волос. И люди.

Они смотрели на неё.

Кто‑то – испуганно, кто‑то – с ненавистью, кто‑то – с тем самым тяжёлым, глухим отчаянием, в котором уже не ищут причин, только повод.

– Ведьма, – тихо, без крика, сказала Наста. Теперь уже как факт.

Мирия выпрямилась, насколько позволяла нога.

В виске пульсировала боль, кровь всё ещё стекала по щеке. Под ногами хлюпала чужая жизнь.

– Я уйду, – повторила она. – Сейчас.

Никто не остановил.

Страж отвёл взгляд в сторону.

– Я… – начал он, – не…

– Я знаю, – перебила она. – Здесь и так слишком много той крови, что вы будете помнить. Если останусь – будет больше.

Шана подошла ближе, сунула ей в руку маленький свёрток.

– Травы, – кратко сказала. – От лихорадки, от боли, от сна. Попутаешь – разберёшься. Не попутаешь – земля разберётся.

– Спасибо, – прошептала Мирия.

– За Игната, – кивнула старая в сторону хижины, – и за этого дурня, – она метнула взглядом на то, что осталось от Войта, – тебе спасибо. Они сами не скажут. – Зрачки её сузились. – Не вздумай за них ещё и свою голову платить. У тебя другая работа.

Мирия перекинула сумку через плечо. Костыль нашла под пальцами почти вслепую. Горло сдавило так, что дышать стало больно.

Она развернулась.

Деревня сама расступалась.

Кто‑то пятился, увлекая за собой детей. Кто‑то отворачивался, пряча лицо в платке. Кто‑то смотрел ей вслед, как смотрят на похоронную процессию.

За последними заборами, у самой кромки болотца, чей‑то голос зло выкрикнул:

– Скатертью дорожка!

Другой отмахнулся.

Её уже не касалось.

Чёрный Лес стоял впереди стеной.

– Опять ты, – сказала она ему еле слышно. – Похоже, других дорог у меня и правда нет.

Она сделала шаг из круга человеческих голосов туда, где начиналась другая Песнь – глухая, вязкая.

Лес принял её без слов.

***

На пригорке, в тени редких кустов, где трава была выше и плотнее, стоял человек.

Плащ его почти сливался с сумерками. Лицо наполовину скрывал капюшон, но свет из деревни иногда ловил резкую линию скулы, блеск серого глаза.

Бал смотрел вниз.

Отсюда всё было видно, как на ладони.

Как перед хижиной Шаны собралась плотная, колючая толпа. Как в одном месте воздух вдруг задрожал белым жаром. Как мужика с топором завернуло, словно вогнутую шкуру, и по улице брызнуло тёмно‑красным дождём.

Как после этого фигура в грязном плаще, хромая, но прямая, пошла прочь – мимо криков, мимо крови, к тёмной полосе деревьев.

Он не вмешивался.

– Хорошо, – произнёс он негромко. – Теперь у тебя точно нет дома.

В голосе не было ни торжества, ни жалости. Просто факт.

– Остался только путь вниз, девочка, – добавил он уже тише. – К нему. К ответам.

Он ещё немного постоял, глядя, как её силуэт исчезает в полосе Леса. И двинулся следом за ней, но другим путем.

Деревня постепенно стихала.

Люди расходились по домам – кто молиться, кто пить, кто просто молчать до утра. Хижина Шаны дымила ещё сильнее – старуха жгла в печи травы, пытаясь перебить запах крови. Страж сидел на бревне у сарая, уткнувшись лбом в ладони.

А мир, натянутый нитями от Темницы к Осколку и обратно, тихо отмечал новую зарубку: ещё одна кровь пролилась не там, где её планировали Писцы. Ещё одна нота в чужой Песни дрогнула.

И только мир, натянутый нитями от Темницы к Осколку и обратно, знал, что эта незримая фигура пометила очередную ноту в чужой Песне.

Глава XII. Андрогаст и Аллай. Спуск

«Камни помнят руку создателей.

Но со временем становятся пристанищем для тех,

кого в их планах не было.»

– Андрогаст

***

Гора нависала над ними, как старый немой свидетель.

Она помнила и другие отряды, и другие зимы. Карниз по её боку был как старый шрам, по которому снова вели людей – вниз, к тому, что она вынуждена хранить в своём чреве.

Карниз шёл узкой полосой по её боку: камень, ледяная крупа под сапогами, пропасть слева, чёрная стена справа. Ветер бил в лицо рваными ударами, тянул за плащи, пытался подрезать ноги. Снег скреб по броне, как мелкий песок.

Четверо шли гуськом. Серые плащи Хранителей подбиты мехом, но даже он не спасал от такого ветра. Первым – Андрогаст. За ним – Скаур, широкий, словно подвижная часть той же скалы; дальше – Серим, тонкий, со связкой факелов за спиной. Замыкал ряд Аллай – сутулый в чужом, великом плаще, с глазами, которые слишком рано увидели то, чего не должно быть в этом мире.

Кони шли нервно.

Уши прижаты, зрачки расширены, ноздри ходят часто. Животные понимали, куда их ведут, не хуже людей. Животные всегда лучше людей чувствуют чужую Песнь. Если бы это были деревенские лошади, давно бы уже дёрнули назад, развернув хвосты к пропасти, вырывая поводья и ломая себе ноги.

Но это были кони Ордена. Их учили стоять под вой Скверны и под крики тех, кто больше не вернётся. Они дрожали, били копытом по льду, мотали головами, но шли – потому что рука Хранителя на поводу и знакомый голос у уха для них всё ещё значили больше, чем тёплый, липкий выдох из тьмы впереди.

– Здесь, – Аллай хрипло сорвался, когда карниз уткнулся в чёрную пасть в скале.

Отверстие было лишено той неровной красоты, что бывает у естественных пещер. Край – гладкий, обточенный, как ровный срез ножом. Снежная крупа, долетая до него, на лету таяла и срывалась внутрь водой.

Оттуда шёл тёплый пар.

В этом холоде тепло казалось особенно неправильным.

Кони дружно подались назад. Одна лошадь коротко взвизгнула, вставая на дыбы, но Скаур тяжёлой ладонью опустил её вниз.

– Тихо, – коротко сказал Андрогаст, поглаживая своего по шее. – Дальше вы не идёте.

Он спешился. Остальные – за ним.

У самого входа Андрогаст снял с седла короткий железный штырь и молоток. Нашёл в камне трещину, вложил туда скобу и вбил несколькими точными ударами. Металл сел надёжно, как зуб в челюсти.

Лошадей привязали к скобе орденским узлом: пока человек держит повод – держит крепко, стоит коню по‑настоящему рвануть – петля сама соскользнёт с железа. Если наверху станет плохо, звери смогут уйти, а не стоять тут, погибая от голода или под когтями того, что может водиться в этих горах.

Факелы разжигали почти у самого входа.

Огонь не хотел идти в эту пасть – искры тушило на ветру, смоляные головки только чадили. С третьей попытки пламя всё же ухватилось за дерево, прижалось к нему, и от факела потянулся жёлтый свет, дрожащий и неуверенный. Не только лошади отказывались туда спускаться.

– Ты уверен, что нас хватит? – вполголоса спросил Скаур.

– Нет, – ответил Андрогаст. – Но всё равно пойдём. Сейчас – смотрим. Нужно понять, кто там наш враг и на что способен. Потом вернёмся большими числом. На рожон не лезть, выход держим за спиной. Если что – отходим без геройства.

И уверенно шагнул внутрь, не дожидаясь реакции бойцов. Они слишком много вместе прошли, чтобы сомневаться в них.

Ветер ударил в спину. Или попытался удержать? Бессмысленно. Мастер-Хранитель никогда не менял своих решений.

Внутри было тихо.

Тишина опустилась сразу, будто они переступили невидимую грань. Снег, который ещё миг назад бил по лицу, остался снаружи. Вместо его – сухой, густой воздух, в котором тепло казалось не подарком, а чуждым, липким присутствием.

Свет факела выхватил стены: серые, с лёгким, почти незаметным блеском. Камень был не шершавый, не обваленный – приглаженный. Слишком ровный для обычной пещеры.

Аллай затянул капюшон ниже.

Он уже делал этот шаг. Только тогда перед ним шёл Агний и все его братья. Теперь – другие.

Аллай невольно чувствовал себя пастухом, который ведёт на убой новую партию овец. Только Хранители – не овцы. Суровые, тренированные, закалённые в боях и тронутые Божественной Силой, они были теми героями, что всегда остаются в тени чужих историй.

Зато страх был тот же.

***

Ход сперва был почти прямой и ровный, как коридор.

Свод – низкий, но не давящий, стены – чуть вогнутые. Лёгкая влажность на камне давала странное ощущение, будто они вошли не просто в пещеру, а в горло огромного зверя. Тёплый воздух, вырывавшийся из глубины, только усиливал это чувство.

Через несколько десятков шагов свет скользнул по стене – и зацепился.

Не за трещину. За линию.

Почти на высоте груди по камню шла тонкая резьба. Не узор, не каракули праздного путника. Нечто, что ещё помнило руку того, кто этим жил.

Серим поднял свой факел выше.

На стене, уходя прочь, тянулся пояс знаков. Линии – тонкие, ровные, местами соединялись в круги, местами – в сложные, изламывающиеся узоры. Не руны храмовников, не рисунки древних людей. Это было ближе к той вязи, которую Андрогаст когда‑то видел на камне в самом сердце одного из храмов наверху. Вязь, про которую Певцы говорили: «Писчие свои заметки оставили».

– Старые, – хрипло сказал он. – Ещё до наших храмов.

Скаур не любил, когда старое лезло наружу. Пальцы сами легли на рукоять топора.

– И что они тут писали? – буркнул он. – «Не лезь»?

– Не владею этим языком, – отозвался Андрогаст. – Но в таких местах любая надпись значит одно и то же.

Знаки были не просто прорезаны. В глубине каждого реза лежал другой, еле заметный оттенок – будто туда впиталась когда‑то чужая, до сих под дремлющая Сила и так и осталась в камне, не выветрившись до конца.

В одном месте линии складывались в круг. От него отходило шесть маленьких «шипов». Под кругом – тройка вытянутых фигур. Вроде бы человеческих. Вроде бы держащихся за руки. Но настолько стёртых, что глаз сам сдавался, не желая достраивать.

– Круг, – прошептал Аллай.

– Не задерживайся, – коротко сказал Андрогаст. – Это выше нас, не забивайте сейчас голову. Любая Сила всегда оставляет след. Божественная особенно.

Он говорил не на пустом страхе. Любые знаки, вбитые в камень чужой рукой, имели обыкновение прорастать в головы тем, кто на них слишком долго смотрел.

Они шли дальше, и вязь сопровождала их, то сгущаясь, то редея. Местами поверх старых линий виднелись свежие, грубые зарубки – явно чьих‑то более поздних рук. Где‑то по камню прошёлся кусок руны, похожей на храмовую, но словно свернутой не тем концом.

– Тут уже не только Писцы хозяйничали, – тихо сказал Андрогаст. – Кто‑то и после них свои пальцы в эту кашу сунул.

***

Наклон сначала был почти неощутимым, потом ноги начали чувствовать – камень влажный. Подошвы чуть скользили, приходилось ставить ноги осторожнее.

Пол был гладкий, как будто по нему долго водили чем‑то тяжёлым и ровным. В некоторых местах поперёк хода шли низкие, почти стёртые ступени – старые, так давно истёртые, что от них остались только мягкие переломы. Сапоги цеплялись за них, заставляя держать равновесие внимательнее.

Тепло становилось гуще. Уже не просто «в пещере не дует», а настоящее тепло изнутри. Оно не радовало. В нём было что‑то… банное, влажное, спертое. И точно неуместное.

Запах пока не бил в нос. Только лёгкая, едва уловимая примесь чего‑то чужого к сырому камню. Как запах старой влажной тряпки в запертой кладовой.

– Глубоко они полезли, – пробормотал Скаур. – Только полному дурню могло прийти в голову искать здесь сокровища.

– Не сокровища, – отозвался Андрогаст. – Но, не только сокровища имеют большую цену.

Он не любил, когда люди шли туда, куда их никто не звал. Но ещё меньше терпел, когда кто‑то или что‑то использовал их тупость в своих корыстных целях.

***

Первую мерзость они чуть не прошли мимо.

Серим, шедший вторым, прижался плечом к стене, чтобы дать Андрогасту обойти очередной выступ. Факел мазнул по камню – и пламя на миг отразилось не так, как по сухой скале. Глухой, чуть влажный отлив.

– Назад, – коротко сказал Андрогаст.

Он вернул факел к тому месту.

Там, где стенка чуть вспухала, как пузырь под коркой, камень был не совсем камнем. Под серой тонкой шкурой угадывалось нечто иное. То, что по виду и по внутреннему знанию называлось одним словом – мясо.

Не открыто, не кроваво. Тонкий слой. Но под ним – живее, чем следовало бы в таком месте. Свет лег по выпуклости, и под ним стал виден узор: волокна, тонко разошедшиеся, как если бы кто‑то вкатывал мышцу в чужую форму.

Чуть выше, под коркой, круглилось что‑то похожее на шар сустава. В другом месте тонкая полоска, как вытянутое сухожилие, шла по линии прежней трещины.

– Тьфу, – выдохнул Скаур. – Как будто живое втиснули.

– Не втиснули, – сказал Андрогаст. – Прорастили. Скверна здесь явно имеет больше власти, чем наверху.

Он не стал трогать.

В глубине выпуклости, там, куда свет доставал хуже всего, что‑то еле заметно дрогнуло. Может, от тепла факела, может – от их шага. Но рука сама крепче легла на рукоять меча.

Дальше такого становилось больше.

Сначала – редкие пятна: здесь вздутая полоска, там – мутный, чуть маслянистый блеск под корой камня. Потом целые участки, где стена уже не была ровной: она будто пухла изнутри, принимая в себя чужое.

Где‑то факел выхватил из полумрака бледную дугу, торчащую из стенки – мягкий изгиб, слишком правильный, чтобы быть случайной коркой породы. Приглядевшись, можно было разглядеть пористую структуру среза.

– Ребро, – хрипло сказал Серим.

Ребро было… красивым. Правильным. Без сколов, без тех изломов, что бывают у костей, росших в живом теле. Словно кто‑то когда‑то вытянул идеальный образ кости из чьей‑то огромной головы и теперь встраивал его в породу.

– Только не наше, – добавил Андрогаст.

Он и раньше видел, как Скверна прорастает в камень. В других местах это было грубо: мясо лезло клочьями, кости торчали, словно их просто сплющили землёй. Здесь всё выглядело… системно. Слишком ровно.

Тут не Скверна буйствовала – тут кто‑то явно её направлял, зная, что делает. Только выглядело это скорее как побочный эффект. Вряд ли кому‑то пришло в голову специально «оживлять» гору – значит, где‑то рядом идут настоящие опыты, а это всего лишь их отголосок.

***

С каждым десятком шагов живого в стенах становилось всё больше.

То, что на первый взгляд казалось случайными вкраплениями, постепенно складывалось в рисунки. Не целиком, не так, чтобы можно было увидеть «человека» или «зверя». Но отдельные фрагменты были узнаваемы.

Вот – половина тазовой кости, врезанная в породу так, что округлость её едва выглядывает из серого. Вот – челюсть с обломанными зубами, застывшая в глухом крике; только вместо глазниц – гладкий камень.

Где‑то на уровне груди из стены торчало что‑то, похожее на срез позвоночника. Позвонки – один к одному, вытянутые, аккуратные, как бусины на нитке. Между ними – тонкие, ровные «прокладки». Никакой хаотичной крошки раздробленной кости – всё слишком чисто.

– Похоже на древний склеп. Только здесь – не хоронили, – тихо сказал Андрогаст. – Большая Сила меняет саму суть вещей.

Скаур не ругался вслух. Но топор в его руке лёг иначе: не так, как в обычной пещере.

Аллай смотрел на всё это так, словно кости из стены смотрели на него.

– Когда мы… – он запнулся, – тогда было… темнее. И факелы хуже… – он судорожно вдохнул. – Я только чувствовал, что… что-то не так…. А теперь… вижу.

– Держись за мной, – отрезал Андрогаст. – И ничего не трогай. Это всех касается.

Аллай ничего не ответил. Но по тому, как он сжал рукоять меча, было понятно – на этот раз он настроен решительно.

***

Они пришли не сразу. Сначала – лёгкое ощущение, будто воздух стал чуть гуще. Потом – странное послевкусие у самых ушей, похожее на то, как бывает, когда рядом кто‑то шепчет, но слов ещё не разобрать.

Потом – первые обрывки.

«…Ты вернулся…

…зачем полезли…

…Возвращайтесь, пока не поздно…»

Голоса не шли ни спереди, ни сзади. Они были везде. Словно сама гора пытается предупредить.

Серим дёрнул плечом, будто от удара.

– Слышите? – спросил он глухо.

– Слышу, – ответил Андрогаст. – Это хорошо. Значит, голова ещё на плечах.

Он знал, какими бывают голоса, которые слышит только один. Те хуже.

Гул под черепом заметно усилился, когда они миновали ещё один вплавленный в стену позвоночник. Ощущение было таково, будто кто‑то пальцами легонько провёл по собственной шее, примериваясь к нажиму.

«…не спускайся…

…спят…

…не буди…»

Слова складывались в странную, детскую по простоте просьбу.

– Тут не любят, когда приходят с огнём, – усмехнулся Скаур. Смех вышел глухим.

– Тут не любят, когда вообще приходят, – сказал Андрогаст. – Но для нас это всегда звучит как приглашение.

Он старался не давать словам цепляться. Просто отмечал: есть голоса, есть сопротивление. Пугать его этим было бесполезно. Но где‑то под этим хриплым «не буди» шёл другой смысл. Как если бы тот, кто шепчет, не только предупреждал, но и… охранял свои «владения».

***

Дальше стены окончательно перестали быть «просто стенами».

Влажность, шедшая до сих пор лёгким налётом, теперь выступила открыто. Камень местами блестел, как жир. Там, где факел проходил близко, на поверхности появлялись тонкие, тёмные дорожки, словно от жара в глубине что‑то начинало шевелиться.

В одном месте Скаур не удержался – положил ладонь на стену, чтобы обойти особенно узкий участок.

Реакция была мгновенной.

Кожа под пальцами почувствовала не холод камня, а что‑то чуть тёплое, пружинящее. Словно он опёрся не о скалу, а о чью‑то спину.

– Тьфу, – он отшатнулся, вытирая ладонь о плащ. – Оно… отвечает.

На коже остался бледный, почти незаметный налёт. Пах он мясом.

Андрогаст чуть коснулся того же места факелом. Пламя зашипело, как если бы лизнуло что‑то живое. Налёт съёжился, потемнел, оставив под собой светлое, сухое пятно камня.

– Не трогать, – сказал он.

– Я случайно, – буркнул Скаур.

Дальше приходилось идти уже внимательнее. Свод стал выше. Воздух – тяжелее. Запах до сих пор держался в пределах терпимого, но в нём уже отчётливо пробивались ноты: плоть, слишком долго хранимая в тепле.

***

Запах ударил резко, на повороте.

Не было постепенного нарастания. Пройденный ими коридор, с мясом и костями в стенах, пах лишь странно. Здесь же запах стоял стеной.

Тяжёлый, жаркий, сладковатый.

Не свежая кровь – от неё тянет другим. Не падаль, не могильная гниль. А как будто мясо много лет держали в тёплой, густой воде, где оно не успевало сгнить, но и не имело ни одного шанса высохнуть. Запах наваристого бульона на костях, только все сомневались, что там кто-то кашеварит.

Он усиливался с каждым вдохом. Нос хотел закрыться сам. Горло отзывалось рвотным толчком.

– Здесь… – Аллай согнулся, прижимая рукав к лицу. – Здесь оно… – он не нашёл слова, только мотнул головой в сторону впереди.

– Там уже не пещера, – сказал Андрогаст. – Там – то, ради чего всё это.

Свет впереди тоже изменился.

Факелы больше не были единственным источником. Где‑то дальше, за последним изгибом, дрожал ровный, тёплый, тусклый свет – как от множества маленьких огоньков, спрятанных в мутной жидкости.

– Факелы вверх, – тихо сказал Андрогаст. – Скаур – слева, Серим – справа. Аллай – за мной.

Они подошли к повороту так, как подходят к краю обрыва: не спеша, но без возможности остановиться.

Голоса зашептали вновь, уже почти внятно:

«Спят…

спят…

не мешай…»

Андрогаст почувствовал, как кожа на затылке встала дыбом.

Он сделал ещё шаг.

***

Зал открылся не сразу, а как будто всё это время был рядом и просто ждал, когда их глаза привыкнут.

Сначала – только ощущение пространства: звук шагов стал отдавать иначе, воздух перестал упираться в свод близко. Потом – пятна тусклого света.

Сосуды.

Иначе назвать это не получалось.

По обеим сторонам, уходя вглубь, вдоль стен, стояли ряды больших, высоких, почти во весь рост человека, «колб». Они были не круглыми и не квадратными – что‑то среднее между коконом и стелой: сплюснутые по бокам, выпуклые спереди.

Материал их нельзя было назвать до конца.

Не стекло – блеск был другой. Не чистая смола – слишком прозрачны местами. Что‑то между: полупрозрачная, желтовато‑серая оболочка, в которой местами шли темные прожилки, как в засохшем жире.

Внутри каждой «колбы» шевелилась мутная, вязкая жидкость. В ней – висело тело.

Андрогаст не стал подходить вплотную. И так было видно.

Тела были… правильными. Слишком.

У ближайшего – пропорции подростка. Плечи, грудь, тонкие руки, согнутые в локтях. Кожа под мутной плёнкой – бледная, почти прозрачная, без единого пятна, без волос, без шрама. Где у обычного человека были бы ресницы и веко – здесь лежала тонкая, гладкая, полупрозрачная перепонка, скрывающая глаз.

Грудь поднималась.

Медленно, мерно. Движение едва заметно колыхало жидкость. От этого внутренняя тень качалась, как водоросль в тихом течении.

– Они живые, – сорвался Аллай.

– Спящие, – поправил голос из потолка.

Он не шёл ни сверху, ни снизу. Просто был. Шипящий, тихий. Но каждое слово резало, как тонкий нож.

«Спят…

нужны…

Хозяину…»

Тела дальше в ряду были другими.

У одного – две грудные клетки, одна над другой. Нижняя – меньше, как если бы её только начали «раскармливать». У другого – лишняя пара рук, прикреплённая чуть ниже лопаток. В тех местах, где должны были быть глаза, у всех – та же плёнка. Рты – узкие, почти не заметные, иногда вообще лишь тонкая линия под носом.

Ни одного открытого взгляда. Но и этого хватало.

Хватало ровного, мерзкого дыхания сотен грудей. Хватало запаха. Хватало вязкого света, который исходил от самих сосудов – будто жидкость внутри слегка светилась изнутри, давая тот самый багрово‑жёлтый оттенок.

Скаур стоял, стиснув зубы так, что через щёку проступил желвачный мускул. Рука на топоре побелела.

– Мастер, – хрипло сказал Серим, – это… что?

Андрогаст смотрел.

Он видел не только отдельные «личинки», не только ряды – он видел порядок. Тишину, в которой этот зал жил уже давно. Систему.

– Хозяйство, – ответил он. – Чьё‑то. Давно заведённое.

Слово «ферма» само нашло язык. Чужое, непривычное, но верное.

Поля личинок.

В груди неприятно шевельнулось: и это только один зал. Первые грядки.

Голоса, почуяв, что они стоят, а не бегут, прошелестели ещё раз:

«Спят.

Спят.

Пусть живут…»

– Назад, – сказал Андрогаст.

Это решение далось легко. Он не любил отступать от врага, которого видел. Но сейчас враг был не в этой тени, ползающей в глубине. Враг был в порядке вещей, который здесь завели.

И трое Хранителей с одним мальчишкой этот порядок сейчас не переломают. Они только сгорят в нём, как свечи на чужом обряде.

Аллай чуть качнулся вперёд.

– Я… – он глотнул, – я не хочу… опять бежать…

– Ты сейчас не бежишь, – отрезал Андрогаст. – Ты идёшь вверх, чтобы потом сюда спустились отряды для зачистки, это разные вещи. Сами мы ничего не решим.

Он не любил долго объяснять. Но в этом случае стоило.

Скаур отходил спиной, не сводя глаз с ближайшего ряда. Серим – так же. Факелы держали повыше, чтобы не задеть оболочек.

Он сам отступал последним, не поворачиваясь к залу спиной.

Когда багровый свет начал растворяться в тьме коридора, он позволил себе выдохнуть.

***

Запах ещё держался в лёгких. Голоса постепенно стихли, как шум моря за каменной стеной.

Они остановились только тогда, когда стенки снова стали более‑менее «камнем», а не вшитой в плоть породой.

Аллай опустился на корточки, уткнувшись лбом в рукав. Плечи его дрожали – не только от страха. Впервые страх соперничал в нём с облегчением: теперь то, что он видел тогда, не было только его кошмаром. Теперь это видел ещё кто‑то.

– Ну? – глухо спросил Скаур. – До самых кишок полезем или всё‑таки… – он замолчал, не договорив.

Андрогаст поднял факел повыше, вглядываясь в знаки на стене.

Все эти вязи, круги, надрезы. Всё это когда‑то кто‑то писал, думая о совсем других задачах. Потом другой кто‑то пришёл и начал поверх этого хозяйничать по‑своему. Теперь им, Хранителям, приходилось разгребать сразу два слоя чужой работы.

– Вниз этим составом не идём, – сказал он. – Не потому, что страшно. Потому что глупо. – Он перевёл взгляд на Аллая. – То, что ты сделал тогда, – добежал, – оказалось полезней, чем если бы ты там с ними лёг.

Аллай вскинул глаза. В них – и стыд, и надежда.

– Здесь нужен отряд, – продолжил Андрогаст. – Не трое. И не просто мечи. Нужен тот, кто умеет читать эти каракули на стенах. Понимает, как из Сердца мира делают такую… – он мотнул головой в сторону зала, – …ферму.

Он не стал вслух произносить ни «Темница», ни «Хор». Для большинства Хранителей существовало только слово «Скверна». Этого им и хватало. Но в глубине, там, где он помнил старые лекции, уже зудело другое: это не просто Скверна.

– Мы… вернёмся? – спросил Серим.

Андрогаст кивнул.

– Вернёмся, – сказал он. – Но не так. – Пальцы сами нашли за пазухой место, где под кожей давно сидел тонкий, старый шрам – память о другом спуске, когда он тоже решил лезть малым составом.

Он уже видел, как отправляет ворона в крепость, кого назовёт поимённо. Он уже представлял, что скажет тем, кто выше, чтобы те не отмахнулись от слов «фермы под горой» как от очередной байки.

– Сейчас – вверх, – повторил он. – Пока эти… – он кивнул туда, где под горой дышали сотни грудей, – …заняты. Нужно отправить ворона, пока лошади не сбежали.

Где‑то в глубине, совсем далеко, едва заметно дрогнул камень. Как будто там, под всеми этими ходами, кто‑то перевернулся на другой бок.

Голоса на миг вернулись, совсем тихо, как эхо детского шёпота:

«Спят.

Ещё спят.

Пока…»

Андрогаст усмехнулся краем рта, больше сам себе.

– Вот и спите, – сказал он тихо. – Пока вам дают.

Он повернулся к темноте, ведущей наверх.

Воздух там был всё ещё тяжёлым, но в нём не было того сладкого удушья. Камень, хоть и вздутый местами, был больше похож на камень. Где‑то далеко впереди должен был ждать ледяной ветер, снег и живые, простые страхи.

Они шли долго.

Счёт шагам сбился почти сразу. Сначала под ногами был уже знакомый, «живой» камень. Затем стали попадаться трещины, затянутые свежей, блестящей коркой. Дальше – целые пласты породы, будто обгоревшие изнутри.

Скаур всё чаще косился вверх.

– Должен уже тянуть, – пробормотал он. – Хоть чуть‑чуть.

Никакого сквозняка не было. Воздух стоял.

Ещё через десяток поворотов свод перед ними начал опускаться. Не резко – сначала едва, на пол‑ладони. Потом – ещё. Камень вверху наливался тяжестью, жилы врезались друг в друга, намертво срастаясь в плавные, гладкие дуги, как свод печи.

Наконец коридор уткнулся в глухую стену.

Не ту, сырую, с россыпью трещин и старой плесенью, какой бывают завалы от обвалов. Перед ними был ровный купол породы: без швов, без щелей, без даже намёка на прежний ход. Лишь местами, в глубине, виднелись тёмные прожилки – точно следы бывших стыков, расплющенных в один монолит.

Андрогаст молча подошёл и провёл по нему рукой.

Камень был тёплым.

– Ну? – Скаур нервно хохотнул. – Скажи, что тебе это нравится, Мастер.

Андрогаст не ответил. Прислонил к стене факел. Пламя не дрогнуло: никакой тяги.

Он постучал костяшками пальцев.

Звук получился глухим, вязким, как если бы удар пришёлся не по камню, а по чужой груди.

Аллай шагнул вперёд.

– Может, где‑то… – он обошёл по дуге, вглядываясь, ища хотя бы щель. – Может, обвал… Мы можем…

– Нет, – сказал Андрогаст. – Это не обвал.

Он отступил на шаг. Они шли тем же путём – выход должен был быть там где и вход.

Теперь его не было.

– Гора… – Серим сглотнул. – Она закрылась?

Слово повисло в воздухе.

«Она».

Андрогаст посмотрел на гладкий, тёплый купол ещё раз. Медленно кивнул самому себе.

– Вверх – всё, – сказал он. – Пошли обратно.

– Как «обратно»? – Скаур вскинулся. – Там же…

– Там хотя бы есть пространство, – резко оборвал его Андрогаст. – Здесь – нет ничего. Нас здесь просто раздавит, если это будет кому-то нужно.

Обратно шлось быстрее, но не легче.

Каждый поворот узнавался с задержкой, как во сне, где пространство всё время чуть‑чуть переигрывают. Те места, что при подъёме казались просто трещинами в породе, теперь выглядели как шрамы – затянувшиеся, блестящие, почти чёрные. Свод над головами местами опускался ниже, заставляя пригибаться. Несколько раз факел царапал потолок – и там, где он касался, тонко, противно потрескивало, будто прижигали живую ткань.

Аллай старался не смотреть на это.

Он думал о ветре. О том, как было бы сейчас в лицо холодно. О том, как снег хрустит под сапогами. О том, как можно было бы просто лечь в сугроб и не шевелиться, лишь бы не дышать этим воздухом.

Они вышли к развилке, от которой шли вниз в зал.

И остановились.

Коридор, ещё недавно пустой, теперь не был пустым.

Чуть впереди, ровно посередине прохода, стояло двое.

Первого Аллай узнал сразу. Может это был не «тот самый», но очень похож. Очень высокий, на две головы выше даже Андрогаста. Вместо груди – неровные, словно отодранные от разных тел куски плоти, перетянутые одна к другой жгутами из той самой чёрной жилы, что внизу врастала в своды. Где‑то под ними проступал камень, где‑то – кость, где‑то – что‑то третье, липкое и тускло поблёскивающее. Одна рука – слишком длинная, законченная гроздью тонких, схожих с человеческими, но лишних пальцев. Другая – грубый, тяжёлый придаток, как обломок колонны, к которому мясо прилипло лохмотьями.

Лицо… Лица как такового не было. Несколько чужих лиц, вплавленных одно в другое, расплывались, как восковые маски, собранные в одну кучу и прижатые ладонью. Глаза на всех масках, где они были – были открыты и зрачки в них хаотично вращались. Рты – зашиты грубой нитью. И только в глубине, под всем этим, что‑то слабо светилось багровым, давно знакомым светом.

А вот второй был совсем другим. Сложенный не из обрывков, а из гладких, плотно пригнанных друг к другу пластов плоти, он выглядел почти упорядоченным. Как если бы кто‑то всё‑таки дочитал старые чертежи Писцов и попытался собрать по ним «правильное» тело – но из того материала, что был под рукой. Мышцы у него шли правильными пучками, сухожилия ложились ровно, суставы были очерчены резко, почти геометрично. Руки – вытянутые, чуть непропорционально длинные, с длинными, тонкими пальцами, в которых угадывалась сила хирурга, а не рубаки.

Лицо – условное. Поверх ровной, гладкой кожи – лишь намёки: слегка вдавленные углубления вместо глаз, едва прочерченная линия вместо рта. Там, где у человека шла бы кость, под этой кожей ощутимо шевелилось что‑то более плотное: то ли хрящи, то ли набросок черепа. В местах, где пласты срастались, проходили тонкие, темнеющие под кожей линии – глухая вязь Писцов, когда‑то вложивших в такие конструкции свою волю, теперь вшитая прямо в живую ткань.

Он стоял неподвижно, как изваяние, но всё в нём было «правильным». Законченным. Опасным именно потому, что логичным.

Скаур выругался сквозь зубы.

– Это что за… – он не договорил.

Големы стояли плечом к плечу, полностью перекрывая проход. Слева – стена, уже начавшая обрастать новыми швами. Справа – та же стена. Ни щели, ни уступа, куда можно было бы юркнуть.

Андрогаст вдруг очень отчётливо увидел, как это выглядит со стороны: трое Хранителей и мальчишка, вернувшиеся туда, откуда только что решили уйти. И двое стражей, которых сюда явно поставили не вчера. Но как они их не заметили придя сюда в первый раз?

– Нас ждали, – сказал он вслух.

Слова прозвучали спокойнее, чем он ожидал.

Где‑то позади, в глубине, едва слышно скрипнул камень. Как дверь, которую только что заперли окончательно.

Аллай оглянулся на коридор, по которому они поднялись. Ему вдруг стало холодно, хотя воздух был всё таким же тёплым и густым. Свод там, вдали, словно стал ниже. Тень легла поплотнее.

Вперёд – эти двое.

Назад – больше не существовало.

– Ну, – глухо сказал Скаур. – Ты же не хотел убегать?

Аллай сжал рукоять меча так, что побелели костяшки.

Голем старой работы чуть наклонил голову, как будто присматриваясь. На мгновение в прорезях его «лица» мелькнул слабый, сухой отсвет – ответ чьей‑то далёкой воли. Рядом с ним второй гигант дёрнулся, как марионетка, к которой дернули за слишком много нитей сразу. Под кожей у него вздулись швы, бахнули, раздуваясь, багровые прожилки.

Андрогаст встал чуть вперёд, заслоняя собой Аллая.

– Мечи, – тихо сказал он. – И не надеяться, что они дадут нам просто так уйти.

В глубине груди у него вспоминался старый шрам, и вместе с ним – другой бой, в другой кишке породы, когда он уже думал, что выхода нет. Тогда он всё‑таки нашёлся.

Сейчас – не было никаких гарантий.

Где‑то под ними, в толще горы, снова что‑то шевельнулось. На этот раз – ближе. От этого шевеления по стенам прошла едва заметная рябь, будто гора довольно поёжилась.

Она закрыла наверху выход.

Теперь она приставила к ним стражей.

И ясно давала понять: если они хотят уйти – пусть попробуют вырваться силой.

Големы сделали первый шаг.

Выхода не было.

Оставалось только одно – принять бой здесь, в узком горле под горой, пока гора сама ещё позволяет им дышать.

Глава XIII. Кровавый след

«Сначала ты боишься пролить кровь.

Потом – боишься, что привыкнешь к этому.

А хуже всего, когда боишься уже не крови, а себя».

– Терон

***

Лес не начинался сразу.

Сначала была грязь.

Мокрая, разбитая дорога, уходящая от последних заборов. Колеи, полные мутной воды. Кучки навоза, в которых отражалось низкое, свинцовое небо.

Мирия шла, не оборачиваясь.

Плечи – чуть сведены, словно она ждёт удара сзади. Голова опущена, взгляд цепляется за землю. Плащ в лохмотьях, подол тащится по грязи. Костыль при каждом шаге чавкает в жиже. Нога под повязкой ноет глухо и упрямо.

Никто её не звал.

Ни одного «стой», ни того… другого слова. За спиной ещё какое‑то время слышалось коровье мычание, лай собак, потом и это утонуло в сыром, густом воздухе. Лишь одинокий собачий вой пронёсся следом – тонкий, рвущийся – да и тот быстро стих.

Когда последние огороды кончились и пошли низкие, забитые водой лужайки, ветер поменялся.

С деревни тянуло дымом, навозом, человеческим теплом. Отсюда – мокрой травой, болотом, подвяленной листвой. И ещё тем затхлым запахом, который стоит там, где Лес давно привык обходиться без людей.

Первое чёрное дерево стояло чуть в стороне от дороги.

Высокий, иссушенный ствол, кора – тёмная, местами серая, как старая кожа. Ветви, изогнувшиеся вниз, словно тяжесть их всю жизнь тянула к земле. Листья – редкие, тёмные.

За ним – другое. За тем – третье. Ещё десяток шагов – и стволы сомкнулись над головой, забрав у неба даже тусклый, серый свет.

Звуки деревни исчезли, будто за дверью.

Шаг её стал короче.

Не по воле – по необходимости. Под ногами пошли корни – скользкие, как мокрые змеи, кочки, ямы с чёрной водой. Нога и костыль постоянно искали, где поставить себя, чтобы не провалиться.

Она смотрела вниз, считая только следующее место, куда поставить ногу. Пятка едва касалась земли – больше носок, чтобы не дёргать бедро. Костыль ставился рядом, чуть впереди, улавливая вес.

Со стороны её фигура не вызывала мысли “богиня” или “ведьма”. Маленькая, сгорбленная, в грязном плаще, с перевязанной ногой – больше похожа на бродячую калеку, чем на ту, за кем идёт весь мир.

Временами Лес казался одинаковым.

Тот же пень с отломанной шляпкой, тот же кривой куст, тот же корень с характерной трещиной. Она меняла направление, шла правее, левее, а через полчаса признаков перемены не находила. Только ноги стали тяжелее.

Воздух под кронами был влажный, густой. Пахло не только гнилью, но и чем‑то выжженным – как если бы здесь когда‑то давно уже горело то, что не должно было гореть.

Пот стекал по спине, лип к рубахе. На висках выступили капли. Повязка на ноге тёмными пятнами начала промокать.

Она остановилась у очередного ствола, привалилась спиной к коре.

Кора – холодная, мокрая. Холод пробрался сквозь ткань, прилип к лопаткам. Грудь ходила часто, воздух входил порывами, как если бы лёгкие качали ведро из глубокой ямы.

Она постояла так несколько ударов сердца.

Руки дрожали. Ладони были скользкими от пота. Дерево под пальцами казалось единственным твёрдым в этом мире.

Страх поднимался не рывком, как тогда, когда варг навис над ней, – вязко. Не страх Леса и чудовищ – страх того, что она **просто не дойдёт**. Упадёт, так и останется между корнями, и никто никогда не узнает, где пропала дочь Мары.

Она оттолкнулась от ствола.

– Ещё, – шепнула. Слово было не приказом, а просьбой.

Шла дальше.

Стволы редели ненамного, но корни стали толще, мох – глубже. Один раз костыль ушёл почти по самую рукоять. Пришлось упираться другой ногой, выдирать его из липкой черноты. Вода брызнула, забрызгав повязку.

Где‑то справа треснул сухой сучок.

Она остановилась, вслушалась. Сердце подало голос.

В промежутке между деревьями что‑то скользнуло – тень, слишком тонкая для варга, слишком высокая для лисы. Лес не счёл нужным показать, кто это был.

Её кожа на затылке всё равно пошла мурашками. Она вытерла влажную ладонь о плащ.

Свет между кронами тускнел. День перевалил к вечеру.

Когда казалось, что так будет до конца, деревья вдруг дрогнули и разошлись.

Не в поле, не в светлую поляну. В небольшую, укрытую впадину, окружённую старыми, корявыми дубами.

В самой низине, чуть в стороне, темнел силуэт низкой постройки.

***

Когда‑то это была сторожка.

Брёвна – потемневшие, потрескавшиеся, у земли – зелёные от мха. Крыша провисла, солома на ней местами сгнила, местами свалилась кучи. Дверь висела косо, на одном ржавом навесе. Под ней набился ворох сухих листьев.

Мирия остановилась у порога.

Лес вокруг был темен и густ, но в этой впадине чувствовалось странное затишье. Не безопасность – забвение.

*Ну что ж, видимо теперь это моя обитель,* горько подумала она.

До двери она дошла, держась за косяк. Доска под рукой отсырела и крошилась, оставляя на ладони чёрные щепки.

Внутри было темнее, чем снаружи, пока глаза не привыкли.

Одна комната. В углу – заваленная половинная лавка, доски местами сгнили и провалились. На полу – слой старой соломы, перемешанной с листьями, мелкими костями. В одном углу кучей лежали остатки чьих‑то обедов: куриные косточки, мышиные черепа, одна крупная кость – от собаки или лисы.

Пахло плесенью, пылью, сухой гнилью. Не трупной вонью – и то спасибо.

Она зашла внутрь.

Нога провалилась в трухлявую доску. Она успела перенести вес на костыль, отшатнулась. Доска под ногой жалобно скрипнула, но не лопнула до конца.

Сумка соскользнула с плеча, шмякнулась на пол. Плечо вздохнуло от облегчения.

Она села на наиболее сохранившуюся часть лавки. Дерево прогнулось, но выдержало.

Повязка на ноге тёмным пятном намокла. Она аккуратно развязала её, зубами помогая пальцам.

Запах крови, когда ткань отошла от кожи, ударил в нос. Рана воспалена, старые швы разошлись в паре мест. Края покраснели, местами к ним прилипли чёрные соринки – грязь, трава.

Скверной не пахло. Только человеческим мясом.

Тихо, почти без стона, она промыла рану водой из фляги. Вода жгла. Капала на пол, размывая грязь.

Травы, оставленные Шаной, пахли сухой горечью. Она растёрла их в кашицу, наложила на рану. Жжение сменилось тупым теплом. Сверху – чистая тряпица, повязка тугая, крепкая.

Работа заняла время. Когда она закончила, дрожь в руках чуть утихла.

Потом она просто сидела, опершись спиной о стену.

Сквозь щели в крыше пробивались тонкие полоски серого света. Где‑то над головой шуршали мелкие лапки – мыши или крысы. Лес за стеной шептал.

Грудь ходила всё ещё часто, но не так рвано, как в Лесу. Внутри было пусто и тяжело.

Голод напомнил о себе тихо.

В сумке – засохший кусок хлеба, который она не доела в деревне, пара ягод, подобранных днём. Она съела половину хлеба, механически пережёвывая. Вкус был как у соломы. Вторую половину оставила.

Воды во фляге мало. Где‑то рядом должен быть ручей или хотя бы яма с чистой водой – иначе здесь не ставили бы сторожку. Шагать дальше не хотелось, но жажда – упрямее желания сидеть.

Она поднялась.

Снаружи было всё так же серо, но светлее, чем в хижине. Она постояла, закрыв глаза, прислушиваясь.

Чуть правее тянулся ровный, негромкий звук: плеск воды о камень. Не болото – течение. Она пошла туда, осторожно переставляя ноги.

Ручей оказался небольшим.

Вылезал из‑под корней старого дерева, бежал по камням тонкой струйкой. Вода в нём была прозрачной, с лёгким болотным запахом. Под поверхностью мелькали мелкие чёрные головастики.

Она опустила ладонь, зачерпнула. Холод обжёг приятно. Вкус воды был незабываемый.

Наполнила флягу почти до краёв.

По дороге обратно пару раз оглянулась. Лес казался тем же, но чувство взгляда в спину не проходило. Никого, кроме деревьев, видно не было.

Она разожгла огонь ближе к вечеру. Не с первого раза. Страх собственной Силы поселился теперь надолго.

Нашла в углу старые, но ещё не совсем сгнившие щепы, поломанные дощечки. Подбросила сухих листьев.

Она села на корточки перед кучкой веточек, поднесла ладонь. Маленькая, упрямая искра вспыхнула на коже. Она аккуратно коснулась ею ближайшей веточки. Пламя не спешило зарождаться.

Сначала – только дым. Потом тонкая, слабая жёлтая ленточка огня. Она бережно подставила к ней тонкие веточки. Огонёк жадно ухватился, растянулся, взялся за дерево.

Запах дыма был резкий, но свойский.

Она протянула руки к огню.

Тепло взяло за пальцы, пошло вверх. Кожа, стянутая холодом, оттаяла. На миг всё остальное – Осколок, Темница, деревенские крики – отступило.

В котелке над огнём она сварила невнятную похлёбку из горсти корешков и двух жалких ягод. Вкус был так себе, но тёплая жидкость в желудке дала ощущения, которых ей сейчас очень не хватало: живого, человеческого быта.

К вечеру она почувствовала, как ломота в теле становится тупее. Голова чуть прояснилась. Рана в ноге пульсировала, но не звенела.

Ночью огонь дожигал ветки медленно. Она подбрасывала по одной, пока глаза не стали слипаться.

Когда огонь прогорел почти до углей, она не стала зажигать новый.

Легла на солому, подложив под голову свёрнутый плащ. Амулет Мары холодно упёрся в грудь. Глаза закрылись почти сразу.

Сон был рваным: обрывки куполов, тёмные корни, лица – без имён, тела – без целостности. Иногда вспыхивал щит, иногда – кровавый отскок. В одном из снов она снова слышала крик мужика, который ударил топором по Свету. Проснулась с влажным лбом и комом в горле.

Утро принесло серый свет и новый день одиночества.

Она повторила вчерашний круг: вода, еда на скорую руку, перевязка раны, попытка не думать. Огонь затягивался всё легче. Раны – затягивались медленнее.

К вечеру второго дня ей казалось, что Лес уже начал считать её частью себя. Но мир думал иначе.

***

Звук шагов пришёл вместе с темнотой.

Сначала – глухой треск ветки. Потом – тяжёлые, уверенные шаги людей по мягкой земле. Не один, не два – несколько. Между ними – лязг металла, шорох ткани, сдавленные голоса.

Огонь в очаге ещё тлел. Она быстро накрыла его крышкой, притушила. В хижине стало почти темно, только через щели в крыше пробивались тонкие полоски холодного света.

– Эй! – грубый голос снаружи. – Хозяин! Живой?

Стуком по дверному косяку сыпались щепки.

– Не ломись, – более молодой голос, со смешком. – Ведьмы сами выходят, когда почувствуют, что к ним в гости пришли.

Мирия сжала зубы, крепче ухватила костыль. Сердце билось часто.

– Я здесь, – сказала. Голос вышел хриплым. – Сама.

Удар плечом.

Дверь, гнилая и надорванная, отлетела внутрь. В проём ввалился холодный воздух, запах мокрой листвы и пота.

Вошли четверо.

Тот, что шёл первым, был широкий, с тяжёлой нижней челюстью. В руке – дубина, на поясе нож. Глаза пробежались по ней от головы до ног, задержались на лице, скользнули ниже, прицениваясь.

– Тьфу ты, – протянул он, ухмыляясь. – Нам говорили – ведьма. А тут… – он повёл дубиной в воздухе, обозначая её силуэт, – … не правильно сжигать, не пригрев.

Второй – лучник, с луком за плечом, щурился, разглядывая её как зверя.

– В Глухой‑Роще, – сказал он, – мужика твоим светом расплющило, а от второго одна головешка осталась, а ты тут отдыхаешь. Надо бы ответить за поступки.

Третий, с копьём, молчал. Глаза – усталые, тяжёлые. Но стоял он уверенно, как человек, привыкший пускать его в ход.

Четвёртый, молодой, смотрел более открыто, нагло.

– Глаза у неё, – хмыкнул он, – не деревенские. Чистые. Таких у нас не бывает. Не на земле растут, а где‑то повыше. Интересно, как они закроются, если… – он изобразил рукой что‑то вроде удара.

– Заткнись, Тар, – буркнул старший, не слишком сердито. – Ещё язык себе прикусишь.

– Чего вы хотите? – спросила она.

Широкий ухмыльнулся шире.

– Для начала – посмотреть, – сказал он. – Не каждый день ведьма такая попадается. Потом… – он медленно подмигнул, – …поговорить. По‑душам. А уж потом – если силы останутся – и костёр можно.

– Сначала свяжем, – добавил лучник. – Ни к чему нам рисковать. А уж когда связанная… – он пожал плечами, – там как бог даст.

Старший с копьём не возражал.

Молодой хмыкнул:

– Вон, глянь, даже хромает. Не убежит далеко. Разве что по воздуху.

Они вошли внутрь теснее.

Солома зашуршала под сапогами. Воздух наполнился их запахом: эля, дыма, пота, железа. Они заполнили собой пространство, оставив её у стены.

Мирия сжала костыль так, что побелели пальцы.

– Не трогайте меня, – сказала. – Не надо.

– Надо, – отозвался широкий. – Ты для этого сюда и дошла. Не зря же боги тебя таким лицом наградили. А нам что делать? Проходить мимо? Не правильно это. Мы люди верующие, стараемся по правде всё.

Он протянул к ней руку.

***

Что‑то щёлкнуло.

Не в воздухе – внутри неё. Лес, деревня, Темница – всё отошло. Остались четыре лица, тесная хижина, рука, тянущаяся к ней.

Взгляд её помутнел на миг. Потом стал другим.

Тёмным. Тяжёлым. В нём не было ни растерянной девочки, ни виноватой ведьмы. Там было что‑то иное – чужое, глубокое, как чёрная вода подо льдом.

– Вы ошиблись дверью, – сказала она тихо.

Слова прозвучали ровно. Чужими.

Костыль выпал из руки.

Свет ударил.

Не щитом наружу – волной во все стороны.

Свет не был чисто белым. В нём был белый жар, стальной серый, тёмные прожилки. Он шёл низко, от самой земли, будто поднимался из корней.

Широкий встретил его первым.

Волна прошла по его руке, по дубине, по плечу. Дерево в ладони на глазах почернело, рассыпаясь трухой. Кость под кожей вздулась, как тесто, распёрла мышцы. Локоть выгнулся в обратную сторону; рука разошлась на куски, как перетянутый мешок.

Грудь его вогнулась внутрь. Рёбра хрустнули, уходя к позвоночнику. Рот раскрылся, но вместо крика наружу вырвался только клочок крови.

Он рухнул назад, вытягивая ноги. Лицо ещё миг дёрнулось.

Лучник успел вскинуть руки.

Свет прошел по пальцам, заполнил кисти. Кости внутри потрескались, вынырнув наружу сквозь расползающуюся кожу. Лук, который он ещё держал, разошёлся в щепу, вонзившись ему же в грудь и шею. Он захрипел, задёргался, захлёбываясь.

Старший с копьём метнул древко вперёд.

Оно вошло в волну, как в вязкую воду, завертелось, как сучок в бурном потоке. Копьё вырвалось из его рук, лезвие врезалось ему же в бедро, вспоров ткань, кожу, мясо до белой кости. Обе ноги подкосились, он рухнул, ударившись затылком о стену.

Молодой, стоявший чуть дальше, отшатнулся, но край волны всё равно задел его.

На миг его лицо стало прозрачным, словно кожу сняли: видны были кости черепа, зубы, тень глаза. Потом всё схлопнулось, но уже иначе. Одна половина лица повисла, мясо сползло, открывая оскал зубов и тёмное мясо.

Он завыл высоким, рваным голосом.

Больше слов не было.

Только звуки – треск костей, мокрое чавканье мяса, стук тел о пол. Тяжёлое дыхание тех, кто ещё жил. Шипение – там, где волна задела старое дерево, обугливая его.

Свет держался миг.

Потом схлопнулся, будто кто‑то резко погасил свечу.

В хижине стало темно.

Запах крови и гари стал густым, почти осязаемым. Дым от обгоревших щепок лёг под потолком. Огонь в очаге окончательно задохнулся.

Мирия стояла посреди этого. Руки всё ещё были чуть вытянуты. Пальцы согнуты, как когти.

Затем колени подогнулись.

Она рухнула на пол – не в обморок, но как человек, у которого забрали из‑под ног подпорки.

Солома под коленями моментально намокла, стала скользкой. Через тонкую ткань чувствовалось тепло крови.

Она опустила взгляд.

Ладони были в крови по запястья. В складках кожи застряли чёрные и красные ошмётки. Под ногтями – застывающие сгустки.

Глаза её всё ещё были чужими.

Тело едва заметно качнулось вперёд, назад. Плечи дрожали, но не от холода.

Тихий звук вырвался из горла – не слово. Короткий, надтреснутый, как если бы старались заплакать, но не умели.

Руки медленно опустились, повисли вдоль тела. Колени остались на месте. Взгляд был прикован к ладоням.

Так она и осталась: на коленях, среди крови и тел, чуть покачиваясь, с чужим, мёртвым взглядом, уставленным в собственные руки.

***

Сколько прошло времени – она не знала.

Лес за стенами жил своим: шорох ветра, треск веток, далёкий крик ночной птицы. Внутри – только тяжёлое дыхание ещё живых и еле слышное шуршание мыши под крышей.

Половицы у порога заскрипели.

В хижину вошёл человек.

Бал. Остановился у порога.

Глаза быстро пробежались по тесной комнате: лежащие тела, обугленные щепки, кровь на полу, на стенах. Потом – на ней.

Она сидела на коленях, как и прежде.

Плащ с плеч сполз, открывая рубаху, забрызганную кровью. Волосы прилипли к лицу, закрывая часть. Колени – в красном, руки – в красном. Пальцы чуть дрожат. Тело то ли качается, то ли просто дышит слишком глубоко.

Он не позвал её.

Медленно обошёл мёртвого у входа, наступая туда, где крови меньше. Переступил через обломок копья. Прошёл мимо того, кто ещё хрипел, не глядя.

Сел на корточки напротив. Не вплотную, чуть поодаль. Так, чтобы видеть её лицо.

Сел на колени и положил меч в ножнах перед собой, положа руку на рукоять.

В хижине было слышно, как кровь капает с какой‑то доски на пол – мерно, кап‑кап. Как в углу кто‑то стонет, задыхаясь. Как снаружи Лес шепчет.

Она всё так же смотрела на свои ладони.

Взгляд – тёмный, глубокий, словно она смотрела не на кожу, а через неё куда‑то дальше. На лице не было ни слёз, ни явного выражения – только застывшее, каменное что‑то.

Время тянулось.

Плечи её понемногу перестали дрожать. Раскачивание стало реже. Вздохи – размереннее.

Потом она подняла голову.

Медленно. Как человек, который всплывает из глубины.

Сначала посмотрела куда‑то сквозь него. Потом – прямо в лицо.

Глаза по‑прежнему были не её.

В них не было той, что стояла у витражей, не было девчонки, слушавшей сказки о Троих, не было даже беглянки из деревни. Там было другое – жёсткое, злое, тёмное. Больше от Темницы, чем от Обители.

Бал выдержал этот взгляд.

Смотрел обратно спокойно, не отворачиваясь. В его лице не было ни страха, ни отвращения. Только внимание и… интерес.

Тишина стояла вязкая.

Где‑то в углу тот, с переломанной ногой, попытался вдохнуть глубже, захрипел. Никто не пошевелился.

Постепенно в глазах её что‑то дрогнуло.

Чёрная глубина осталась, но поверх неё легла другая тень – знакомая. Взгляд стал живее. Белок глаз светлее.

Она моргнула.

На секунду взгляд скользнул в сторону, будто не веря, что он здесь. Потом вернулся.

– Ты… – голос сорвался, она откашлялась. – Как… ты меня нашёл?

Это была уже она. Усталость, страх, вина – всё вернулось вместе с голосом.

Он чуть усмехнулся уголком рта. Улыбка вышла кривой, но живой.

– Вернулся в деревню, – сказал спокойно. – Поздно. Узнал, что ты ушла. Слышал, как ты защищалась. Следы твоих ног – не самый трудный след в этом Лесу. Пошёл за тобой. – Он скосил взгляд на тела. – Не успел к первым, кто решил тебя догнать.

– Не успел… – тихо повторила она.

Он кивнул.

– Но успел к тебе, – добавил. – Пока ты ещё жива.

Она опустила взгляд на ладони.

Кровь на них начала подсыхать, темнеть. Она медленно, аккуратно провела большим пальцем по другой руке, стирая узкую полоску.

– Это… – она сглотнула, – я сделала?

Вопрос прозвучал глуше, чем следовало.

– Часть – ты, – честно ответил Бал. – Часть – их выбор. Ты просто была… последней стеной.

Она выдохнула. Воздух вышел рвано.

– Я… помню свет, – сказала. – Потом – крики. Запах. – Взгляд скользнул по тесной комнате. – А дальше… как будто не я. А потом – опять я. Сижу. Смотрю на руки. И… – она замолчала, не найдя слов.

Он молчал.

В тесной хижине их тишина была почти ощутимой – как ещё один предмет в комнате.

Через какое‑то время он спросил:

– Можешь встать?

Она дернула плечом.

Попробовала. Колени не сразу послушались. Он встал с колен и подошёл поближе, но не слишком. Протянул руку – не навязчиво, просто предлагая.

Она замерла на мгновение, уставившись на его ладонь. Чистую. Тёплую. Затем, несмотря на кровь на своих пальцах, вложила свою в его.

Он поднял её.

Она поднялась тяжело, опираясь на него, на больную ногу, на столб, на всё сразу. Взялась за костыль. Мир вокруг чуть закружился, но выровнялся.

– Здесь слишком много мёртвых, – тихо сказал Бал. – Для тех, кто ещё жив.

Она кивнула.

Они вышли вместе.

Лес снаружи был всё тот же: влажный воздух, тёмные стволы, запах гнили. Ничто не подсказало бы случайному прохожему, что внутри только что ломали кости и выворачивали плоть.

Он шёл чуть впереди, на полшага, но не тащил. Она – чуть позади, опираясь на костыль и на его руку.

Сторожка осталась за спиной, как ещё одна чёрная точка на карте её пути.

Лес их принял, не задавая вопросов.

Где‑то глубоко, под землёй, Темница отозвалась глухим ударом. Как если бы кто‑то там, внизу, отметил: ещё один след крови, ещё один шаг вниз.

Глава XIV. Откровения у костра

«Иногда кажется, что легче сжечь деревню,

чем один раз честно признаться, кто ты».

– Андрогаст

Они уходили от сторожки молча.

Бал шёл чуть впереди, выбирая места, куда лучше ставить ногу. Мирия ковыляла следом, опираясь на костыль и на его руку, когда земля становилась слишком вязкой. Лес вокруг был тем же: чёрные стволы, влажный воздух, редкие полоски серого света сверху.

Только Мирия была уже не та, что входила в Чёрный Лес в первый раз.

Под подошвами хлюпала грязь, в которую впиталась кровь – чужая и её. Плащ тянул вниз: мокрый, тяжёлый, с застывшими тёмными пятнами. Повязка на ноге ныла, но эта боль почти растворялась в другой – той, что сидела глубже, под рёбрами.

Каждый шаг отдавался мыслью: «Это я».

К вечеру Лес стал редеть. Стволы расходились, кусты сменяли глухой тёмный частокол. На небольшом пригорке, в ложбинке, укрытой с трёх сторон кустами, Бал остановился.

– Здесь, – сказал он. – Ночь без крыши переживём. Главное – огонь.

Он отпустил её руку, огляделся, прислушиваясь к Лесу. Тот шептал по‑своему, но новых шагов и треска тяжёлых лап пока не слышно.

Мирия опустилась на землю почти сразу, как только он сказал «здесь». Костыль упал рядом. Руки дрожали. Внутри всё казалось пустым и тяжёлым одновременно.

Бал собирал хворост быстро, почти машинально. Казалось, он сам не нуждался ни в еде, ни в сне, но знал, что ей это надо. Сухие ветки находил там, где она бы даже не посмотрела: под корнями, под корой, в мёртвых кустах.

Когда костёр загорелся, мир стал чуть понятнее.

Огонь потрескивал, отблески плясали по их лицам. Тени стягивались в края ложбины, Лес чуть отступал – не из страха, из привычки.

Мирия долго смотрела в пламя и не понимала, почему у неё до сих пор сухие глаза.

В голове всё ещё стояла хижина. Не так, как было на самом деле – по частям.

Сначала – рука, тянущаяся к ней. Смешок. Запах чужого эля и пота.

Потом – щелчок в голове. Как будто кто‑то резко повернул рукоять внутри неё.

Дальше – вспышки. Свет, крик, кровь. Не она двигает руками – руки двигаются сами. Не она решает, куда пойдёт удар – он уже идёт. Мясо разворачивается изнутри, кости ломаются, как сухие ветки.

А потом – она на коленях. Ладони в крови. И этот ужасный, чужой, холодный взгляд, которым она смотрит на свои же руки.

«Это не я.

Это я.

Это не я…»

– Хочешь есть? – голос Бала прозвучал будто издалека.

Она вздрогнула.

– Не знаю, – честно ответила она.

Он всё равно протянул ей кусок хлеба и сушёное мясо.

Она попыталась откусить. Челюсть двигалась, но еда превращалась во что‑то безвкусное и тяжёлое. Проглоченный комок застрял где‑то между горлом и грудью.

Сделала ещё один укус. Потом опустила руку, признавая поражение.

– Не лезет? – спросил Бал.

Она покачала головой.

– Там… – выдохнула. – В хижине… – и не нашла, как продолжить.

Губы дрожали. Нос защипало. Она зажала рот ладонью, будто боялась, что изнутри вырвется не крик, а то самое, что минуту назад ломало чужие кости её руками.

Слёзы пришли неожиданно.

Не аккуратным «увлажнением глаз», как в Обители, когда хотелось показаться чувствительной и благочестивой, а как подземный ключ, который долго держали камнями, а потом кто‑то убрал один.

Сначала одна дорожка по щеке. Потом вторая. Потом сразу много, горячих, солёных. Горло сжалось. Дыхание сбилось.

Она уткнулась лицом в ладони и разрыдалась.

Не красиво. Рвано. С хлипами, судорожными вдохами.

Огонь перед глазами расплылся в жёлто‑красные пятна, мир стал маленьким – только земля под коленями, её собственные руки, которые не хочется больше видеть, и этот голос внутри: «ты убийца».

Бал не кинулся её утешать.

Не подползал ближе, не обнимал, не говорил: «всё будет хорошо». Сидел на своём месте, через огонь. Смотрел. Ждал.

Дал ей выплакаться.

Иногда только подбрасывал ветку в костёр, чтобы он не погас, пока она наконец не выдохнет всё это.

Она выла, хрипела, захлёбывалась. В какой‑то момент её просто затрясло. Она вцепилась пальцами в землю, как будто та могла удержать.

– Я… убила, – выдавила наконец. – Сама.

Голос был сорванным, хриплым.

– И что? – спокойно спросил он.

Она вскинула голову так резко, что потемнело в глазах.

– И что?! – сорвалась. – Я… – она указала на себя, пальцы дрожали, – я жгла… их… – слова спотыкались. – Игната. Их. В сарае. В сторожке. В деревне. – Она схватила себя за виски. – В сторожке… – голос сорвался, – я даже… не помню всего. Как будто это… не я. Как будто кто‑то другой был у меня в руках. Я только… очнулась… – она приложила ладони друг к другу, будто снова видела кровь, – и… уже всё.

Она всхлипнула.

– Я… я смотрела на свои руки и… – она сглотнула, – и хотела их… оторвать. Потому что— потому что я не знаю, где кончаюсь я и начинается он.

Она не назвала Хора по имени. Но слово «он» прозвучало так, что и без имени всё было понятно.

Бал тихо вздохнул.

– Это хорошо, – сказал он.

Она уставилась на него с удивлением и злостью.

– Что «хорошо»?! – она почти выкрикнула. – Что я не помню, как ломала им кости? Что у меня в голове кто‑то чужой? Что мне… – её передёрнуло, – …понравилось, как в сарае Скверна кричала, когда я её жгла?

Этого она боялась больше всего. Где‑то глубоко, на самом дне, под слоем ужаса и вины, сидело крошечное, мелкое чувство удовлетворения: «я могу». И от него было особенно мерзко.

Бал кивнул.

– Именно, – сказал он. – Хорошо, что тебе сейчас от этого плохо.

Она захлопала глазами.

– Ты… издеваешься? – спросила глухо.

– Нет, – отозвался он. – Видел тех, кому было… приятно. С первой крови. Они не плакали. Они смотрели на свои руки и думали: «какая сила». – Его взгляд на миг стал жёстче. – С такими разговаривать бессмысленно. Ты – не из них. Пока.

Слово «пока» повисло, как камень над головой.

– Ты боишься того, что в тебе просыпается, – продолжил он. – Правильно боишься. Это и есть твоя защита. Пока ты чувствуешь отвращение к тому, что сделала, у тебя есть шанс выбрать, что делать дальше.

Она вытерла лицо рукавом.

– Выбрать? – хрипло повторила. – Здесь? Между тем, чтобы умереть там, с ними, и тем, чтобы…

Она осеклась.

…и тем, чтобы жить дальше вот такой.

– В сторожке, – прошептала она, – это была не я. Не совсем я. Как будто… – она подбирала слово, – …как будто кто‑то взял меня за шиворот изнутри и поставил туда, где я должна была стоять. Руки – мои, ноги – мои, голос – мой. Но я смотрела издалека, как через воду. И не могла остановиться. Да даже не пыталась. – Она закрыла глаза. – Я… не знаю, что страшнее: то, что я их убила, или то, что часть меня считает, что я… поступила правильно.

Последние слова она выдохнула почти шёпотом. Признание, от которого самой стыдно.

Бал шевельнулся.

– В сарае, – сказал он, – у тебя была Скверна в одном углу и деревня – в другом. У Игната было лицо. У Скверны – нет. Там проще. Там не надо быть богом, чтобы выбрать. Там надо быть просто живым человеком.

Она резко подняла на него глаза.

– А в сторожке? – спросила. – Там какие были лица?

Перед ней вспыхнули те четверо. Пьяная ухмылка. Липкие глаза. Зубы, вспыхнувшие перед тем, как потемнело перед глазами. И потом – ничего.

Он не отвёл взгляда.

– Там, – сказал он, – тоже было проще, чем тебе сейчас кажется. Четверо здоровых мужиков, которые пришли к хромой девчонке ночью, с верёвками и грязными мыслями. У них был выбор раньше: не идти. Развернуться. Лечь спать. И они уже его сделали. – Плечи его чуть дёрнулись. – Не скажу, что мне их жалко.

– А мне… – она сглотнула, – мне жалко. Не их. Себя. Ту меня, что… – она чуть усмехнулась, но в этом не было радости, – …думала, что можно жить, никого не убивая.

Бал чуть наклонил голову.

– Той тебя, – сказал он, – давно уже нет.

Той, что жила под мрамором, верила книгам и думала, что мир держится сам по себе.

Ты её похоронила в тот день, когда впервые всерьёз испугалась не за себя, а за весь этот Мирр. Остальное – только дорисовка.

Она вскинула взгляд:

– Откуда ты это знаешь? Я… тебе ничего не рассказывала.

– Я много где бывал, – пожал он плечами. – Видел тех, кто живёт за стенами, где всё решено за них. Видел, как они смотрят, когда им впервые показывают, что под камнем – не только фундамент, но и чужие кости.

Твой взгляд теперь такой же. Мне не нужно знать подробности Обители, чтобы понимать: обратно в теплицу ты уже не влезешь. Ты просто не хотела в этом себе признаваться. До сторожки.

Она хотела возразить – и не смогла.

Всё это время она держала в голове две картинки: себя‑«до» и себя‑«после». И пыталась жить так, будто «до» ещё можно вернуть, если будет вести себя достаточно правильно.

Теперь эта иллюзия рассыпалась.

Она ещё чуть помолчала, глядя в огонь, пока дыхание выравнивалось. Слёзы подсохли, оставив на лице солёные дорожки. В груди по‑прежнему ныло, но боль уже жгла ровно, а не рвала.

– Так что теперь? – спросила она наконец. – Если… я такая.

«Такая» – та, кто может выжечь Скверну из человека ценой половины его груди. Та, кто может выворачивать чужую плоть изнутри, если ударят по щиту. Та, через кого Хор иногда кладёт свою ладонь поверх её.

Бал бросил в костёр ещё ветку.

– А какая ты? – спокойно уточнил он. – Пока что я вижу девчонку, которая плачет над теми, кого убила. Это уже не самый худший набор.

Она криво усмехнулась.

«Он ничего обо мне не знает, – мелькнуло. – Обитель знает и молчит. Совет знает и боится. Мара молчит. Терон далеко. Деревня зовёт ведьмой. Этот хотя бы слушает».

Слова сами полезли наружу.

– Я… не просто девчонка из Леса, – сказала она тихо. – Я из Обители Душ.

Он не вздрогнул и не перекрестился. Только посмотрел внимательнее.

– Там… – она повела рукой в никуда, – мрамор, Песни, витражи. Все делают вид, что знают, как устроен мир. Мара лежит под куполом, как статуя. Все говорят, что она спит. А под этим всем – Сердце. Малый Круг. Темница.

После первых слов дальше пошло легче.

Она рассказала о снах: о чёрном куполе с рунами, о нитях, тянущихся от Мары к Сердцу и от Сердца – к чёрному Осколку в середине мира. О том, как по этой нити уходит Сила. О мутных залах с личинками, похожих на тот, где погиб Аллай, только намного глубже. О голосе Хора, тянущемся из Темницы: «ты лезешь туда, куда не звали». О Писцах, которые шепчут над свитком: «слабый свиток», «переписали без согласования», «вырвать страницу».

О Зале Новорождённых.

О сферах‑душах, о той, что почернела под её пальцами. О трещине в мраморе Обители, в которой дрожит удар Сердца. О Совете, который сказал: «ты не должна туда ходить», и о Тероне, который сказал: «ты всё равно туда пойдёшь».

О том, как он назвал её Мостом – между Марой, Темницей и миром. О том, как она увидела Осколок, впившийся в землю, и нитку от него к Темнице. О том, как Писцы на полях чужого свитка пометили: «Мост?».

…О том, как Писцы на полях чужого свитка помечали: «Слабый свиток», «выработка падает», «переписали Сердце без согласования».

О том, как в одном из снов она увидела Осколок.

Чёрный, рваный, вбитый в середину материка, как заноза, от которой в разные стороны расходилось воспаление. От него вверх тянулась тонкая нить – прямо в Темницу. По ней утекает Сила, которая должна была идти через Малый Круг.

– Осколок, говоришь, – впервые перебил Бал чуть внимательнее. – Вбитый в землю, в центре мира?

– Да, – кивнула она. – Как чёрный клин. С трещинами. От него – нить. Я… видела это слишком ясно, чтобы перепутать.

Он какое‑то время молчал, глядя в пламя.

– Я исходил почти весь Мирр, – сказал он наконец. – Не по картам, ногами. Видел развалины, Скверну, города под землёй. Никакого такого Осколка – ни наверху, ни внизу. И о штуке такого размера, если бы она торчала там, где ты говоришь, знали бы все, кому положено. Терон твой, Певцы, Хранители. Кто‑нибудь бы уже сорвался и проболтался.

Мирия дёрнулась.

– Я… сама об этом думала, – тихо сказала она. – Слишком… сильный знак. Слишком заметный. Если бы он был настоящим, как на свитке, Терон бы знал. Или хотя бы намекнул. А они молчат.

Она сжала амулет в пальцах.

– Значит, это не «то, что стоит в поле и в него можно ткнуться головой», – выдохнула. – Или то, что ещё только будет. Или… – губы дрогнули, – то, чем меня ткнули, чтобы я поняла: времени мало. Сон‑предупреждение. Чья‑то рука, которая рисует картинку, чтобы я полезла вниз.

– Или чья‑то рука, которой очень нужно, чтобы ты полезла вниз, – не споря, добавил Бал. – Писцы, Хор, сама Мара – выбирай вкус. Но в любом случае, такие вещи просто так не показывают. Раз уж показали – значит, на тебя уже кто‑то рассчитывает.

Где‑то посередине она попыталась остановиться – сбилась на слове «Писцы» и глухо сказала:

– Я… не знаю, зачем тебе всё это.

– Не знаю, – честно ответил Бал. – Но раз уж начал слушать, дослушаю.

Он не перебивал её длинными моралями, лишь изредка спрашивал коротко:

– Ты видела это сама или через чьи‑то слова?

– Они хоть раз спросили, чего ты хочешь?

– Когда ты ушла – пытались вернуть?

Она отвечала – иногда путая порядок, иногда обрывая фразу на полуслове, потому что снова перехватывало горло. Но говорила.

Когда слова закончились, ей показалось, что она только что вывернула наружу не только душу, но и все нитки, которыми была вплетена в Сердце мира.

Она отдёрнула взгляд, будто спохватившись:

– Я… – выдохнула. – Никому так не рассказывала.

Бал чуть приподнял бровь.

– Странная история, – сказал он. – Даже по меркам Мирра. – Уголок рта дёрнулся. – Мог бы сказать, что не верю ни слову. Но после того, как видел, как ты жжёшь Скверну и людей, глупо было бы притворяться, что ты просто деревенская травница.

Он на миг замолчал, глядя в огонь.

– И да, – добавил он, – я всё равно почти ничего о тебе не знаю. Кроме одного: та девчонка, что росла под мрамором и думала, что весь мир умещается в витраж, – умерла задолго до сторожки. Осталась вот эта, – он кивнул на неё, – с кровью на руках и с нитями в голове. Остальное Писцы допишут как захотят.

Слова били точно по тем местам, где и так было больно.

Она стиснула зубы.

– То есть… – медленно сказала она, – по‑твоему, если я сейчас пойду обратно в Обитель, спрячусь за мраморными стенами, буду послушно учиться и не лезть, – это будет… правильно?

Бал фыркнул.

– Для них – да, – сказал он. – Для Хора – идеально. Для тебя? – он чуть развёл руками. – Ты там просто сгниёшь. И мир всё равно либо сотрут, либо перепишут без тебя.

Он посмотрел в огонь.

– А ещё есть вариант, – продолжил он, – что ты, девочка, сядешь где‑нибудь в Глухой Роще, заведёшь корову, будешь жечь бородавки соседям и рассказывать детям сказки про Троих. И будешь делать вид, что не чувствуешь, как под тобой трещит Сердце мира. – Он перевёл взгляд на неё. – Ты правда думаешь, что сможешь так?

Она молчала.

Внутри поднималось знакомое чувство: смесь упрямства и боли. Та самая нота, которая звучала в ней ещё в Обители, когда она впервые посмотрела прямо на витраж и увидела трещины.

– Я… – сказала она тихо, – не смогу забыть. – Губы дрогнули. – Даже если всех уверю, что я просто травница.

Бал кивнул.

– Вот и я о том, – сказал он. – Так что варианты у тебя, если честно, простые, как мотыга. Либо ты умираешь где‑нибудь по дороге, пытаясь в одиночку остановить то, что гораздо старше тебя. Либо умираешь там, внизу, у Сердца, делая то же самое, но… – он чуть прищурился, – …с шансом, что это что‑то изменит. Либо тихо живёшь и смотришь, как всё вокруг валится, убеждая себя, что это не твоя война.

Он замолчал и добавил совсем тихо:

– Лично мне не очень нравится третий вариант. Я не люблю тех, кто делает вид, что их кровь – дороже чужой.

Она вытерла лицо ладонью.

Слёз стало меньше. Дыхание выровнялось. В груди по‑прежнему было больно, но боль уже не рвала, а жгла ровно.

– Ты… – она всмотрелась в него, – хочешь, чтобы я… умерла внизу?

– Я? – он усмехнулся краем рта. – Я вообще предпочёл бы, чтобы никто туда не ходил. Ни ты, ни я. Темница – то место, куда нормальные люди не суются. – Плечи его чуть дёрнулись. – Но вопрос не в том, чего хочу я. Вопрос в том, чего хочешь ты, когда не притворяешься.

Она надолго замолчала.

Огонь потрескивал. Лес шептал. Темница внизу глухо билась, как сердце больного, который ещё не знает, что его уже списали.

Всё это время в ней, под слоем страха и вины, жила одна простая мысль: «Мара там. И мир тоже. Если я уйду, никто за меня это не сделает».

Она вспомнила зал сфер. Зал Новорождённых. Трещины в мраморе. Пустую, почерневшую оболочку одной из душ. Саркастический голос Писцов: «Слабый свиток».

Вспомнила Марию под куполом. Нити. Тонкий шов на её груди, похожий на начинающийся разрыв.

Вспомнила деревню. Игната. Шану. Стража. Рыжего мальчишку, который кинул в неё камень. Их страх. Их жизни.

Вспомнила сторожку. Кровь. Крик. Своё «вы ошиблись дверью».

– Я боюсь, – сказала она наконец. Голос был ровнее. – Боюсь… себя. Боюсь, что там, внизу, я стану… таким же, как он. – Она сжала в пальцах амулет. – Боюсь, что, решая, кто жить должен, а кто – нет, я перестану видеть… лица.

Бал не перебивал.

– Но… – она вдохнула глубже, – если я не пойду, он точно будет решать за всех. – Губы дрогнули в кривой улыбке. – А я хотя бы… знаю, что это неправильно. И… – она чуть подняла подбородок, – я не хочу, чтобы мою мать до конца жизни держали как вбитый в Сердце мира колышек, к которому все нити привязаны.

– И мир, – добавила она после короткой паузы. – Я… – упрямый, знакомый огонёк вспыхнул в глазах, – не хочу смотреть, как его вырывают, как старый лист из книги. Не хочу, чтобы Писцы потом говорили: «ну, не вышло».

Она посмотрела на свои ладони.

Они всё ещё были в мелких трещинках засохшей крови. Но в этом взгляде уже было меньше ужаса. Больше – принятия.

– Значит, – медленно сказала она, – я… не могу позволить себе прятаться. Даже если… буду убивать ещё. Даже если буду ошибаться. – Она подняла глаза на Бала. – Я не бог. Но если уж меня сделали Мостом, пусть хоть раз он пригодится не только им.

Бал чуть приподнял бровь.

– Звучит почти по‑божественному, – заметил он. – Немного самонадеянно. Мне нравится.

Она фыркнула, почти по‑детски, но в этом был уже не истерический смешок, а попытка вернуть себе голос.

– Если не я, то кто? – спросила она вслух. – Они? – она кивнула куда‑то в сторону Обители. – Или он? – вниз, в сторону Темницы. – Или те… – в сторону Писцов, наверх. – Им всем удобно. Мне – нет.

Бал кивнул, не скрывая лёгкого удовлетворения.

– Вот и хорошо, – сказал он. – Нормальным людям должно быть неудобно, когда вокруг такой бардак. – Он слегка наклонил голову. – Значит, всё‑таки вниз?

– Вниз, – ответила она.

Слово прозвучало не как приговор, а как выбор.

– Тогда тебе нужны, – сказал он, – не только мечи и костры. Тебе нужны те, кто знает, куда именно вниз идти. Старые знаки, пути под землёй, истории о Темнице не по книжкам. – Он усмехнулся. – В Лесу таких нет. В деревнях – тем более. В Обитель тебе дороги уже нет. Остаётся… Глендор.

Имя города прозвучало, как название следующей ступени.

– Там люди живут по‑другому, – продолжил он. – Много грязи, шума, крови. Но там же и знания копятся, и те, кто всё ещё помнят, что боги – не только витражи, а живые… или мёртвые, но настоящие. Там можно найти следы Хранителей. Следы тех, кто уже пытался лезть вниз. – Он чуть улыбнулся. – И наёмников, которым всё равно, за чью смерть им платят.

– Ты… не веришь, что у меня получится, – тихо сказала она. Это был не вопрос.

Бал пожал плечами.

– Я верю, – ответил он, – что у тебя получится что‑то. Насчёт «спасти мир» – не уверен. Миры редко спасают целиком. Чаще – только оттягивают момент, когда их выкинут.

Он наклонился вперёд, задержав взгляд на её лице чуть дольше, чем требовала просто вежливость.

– Но я точно знаю, что если ты сейчас свернёшь в сторону, будешь гнить в какой‑нибудь тихой деревне, это будет пустая трата материала. – Уголок его рта дёрнулся. – А я не люблю, когда хороший материал пропадает зря.

Она вдруг почувствовала, как к щекам приливает кровь. По тону это звучало как сухой расчёт наёмника. Но где‑то под словами «материал» очень ясно слышалось другое: «мне не всё равно, что будет именно с тобой».

Она покачала головой.

– Материал… – пробормотала. – Приятно.

– Лучше так, чем «бедная девочка», – отрезал он. – «Бедных девочек» мир пережёвывает и даже не замечает. «Материал», который сам знает, чего хочет, – вот это интересно.

Она усмехнулась уже сознательно.

– Хорошо, – сказала. – В Глендор.

– В Глендор, – повторил он.

Они ещё долго сидели у костра.

Слёзы подсохли. Руки перестали дрожать. Боль не ушла, но превратилась в ту, с которой можно стоять и идти.

Где‑то далеко, в глубине, Темница продолжала биться. Писцы наверху, возможно, делали новые пометки на полях. Хор ждал своего часа, цепляясь за фермы.

Мирия сидела, глядя на свои ладони, и впервые не пыталась представить их чистыми. Она принимала их такими, какие они есть: с кровью, со Светом, с чужой Силой, гуляющей по костям.

Не богиня. Не святая. Человек, которому дали слишком много для одного тела.

Мост.

Она впервые мысленно не вздрогнула от этого слова.

С той стороны костра Бал смотрел на неё и тихо отмечал, как меняется её взгляд: из «сломалась» – в «сломается, но позже, когда придёт время».

И где‑то очень глубоко, в толще мира, чья‑то чужая рука легла на незримый пергамент и сделала едва заметную пометку:

«Мост двинулся».

Глава XV. Дорога к Глендору

«Выйти в путь – значит согласиться,

что назад ты вернёшься уже другим,

если вообще вернёшься».

—Андрогаст

***

Утро в Лесу отличить от ночи было трудно.

Небо над кронами оставалось тем же – серым, тяжёлым, низким. Свет не вставал, а лишь чуть‑чуть выравнивал тьму, поднимая тени с земли выше, на ветви. Туман цеплялся за стволы рваными клочьями, лениво перетекал между ними.

– Пора, – сказал Бал.

Мирия открыла глаза. Спина ныла от жёсткой земли, нога – от собственной глупости, но боль уже не была слепой. В голове было тяжело, но не пусто.

Огонь почти догорел. В золе доживали несколько тёмных угольков, от которых шёл слабый жар.

Она поднялась, опираясь на костыль. Бал молча подал ладонь – не как рыцарь даме, а как человек, привыкший подхватывать тех, кто шатается. Она ухватилась. Пальцы задержались на его руке на миг дольше, чем требовалось, прежде чем она отпустила и перенесла вес на костыль.

– Как нога? – спросил он, больше для отметки, чем из заботы. Но забота там всё равно была.

– Живёт, – сказала она. – Но обижается.

– Пускай, – кивнул он. – Главное, чтобы не отвалилась до тракта.

Они шли не назад, в глубь Чёрного Леса, а вбок.

Сначала было ощущение, что Лес просто решил немного разрядиться. Чёрные стволы всё те же, мох, корни, вязкий воздух. Потом ветви стали стоять чуть реже, свет – пробиваться чаще. Мох сменился жёсткой травой, корни – кочками и ямами.

Мирия старалась идти вровень с Балом, а не плестись хвостом. В Обители её учили ходить одной по мрамору; в деревне – за кем‑то. Здесь она шла рядом.

Воздух очищался.

Запах гнили уходил, уступая место сырости и чему‑то ещё – более холодному. Где‑то впереди мелькнуло голубоватое пятно неба – не целиком, лишь клочок, но после плотной кроны и это было почти чудом.

– Скоро выйдем, – сказал Бал. – Лес не тянется до самого города. Его тоже когда‑то обрубали.

– Кто? – спросила она.

– Те, кто решили, что им нужен Глендор, – пожал он плечами. – Купцы, Хранители, храмовники, бандиты – все по чуть‑чуть. Лес сопротивлялся, но там, где у людей есть еда и стены, рано или поздно Лес отступает.

Мирия оглянулась.

Лес за их спиной был ещё густой, тёмный, тяжёлый. Лес перед ними становился светлее, деревья стояли не такими плотными рядами. И впервые за долгое время у неё возникло странное ощущение: «я иду не в пасть, а из неё».

Склон пошёл вверх, потом резко вниз.

Они выбрались на низкие, ободранные холмы. Земля здесь была глинистой, серой, с пятнами прошлогодней травы. В низинах – блестели лужи; от некоторых тянуло железом и тухлой водой.

– Мирр не всегда был таким, – вырвалось у неё. – В книгах писали, что вначале…

Она замолчала, поняв, что опять говорит, как ученица из Обители.

– Вначале у каждого свои сказки, – легко подхватил Бал. – В одних Трое всё строго по нотам написали. В других каждый бог тащит одеяло на себя. В третьих вообще всё случайно вышло. – Он чуть усмехнулся. – Важно, что сейчас он вот такой. С трещинами и грязью.

– И с людьми, – добавила она.

– И с людьми, – согласился он. – Которые упорно делают вид, что всё это – только их заслуги.

Она замолчала.

Среди серых холмов попадались островки совсем другой жизни: куст шиповника, держащийся за камень всеми корнями; стая воронов, спорящих над чем‑то невидимым в траве; одинокая тележка, забытая на склоне, и рядом – яма, в которую уже набралась вода.

«Мирр – не только Темница и Обитель, – подумала она. – Здесь есть просто… всё. И люди, и леса, и грязь, и города. Если я зациклюсь только на дыре под землёй – я его так и не увижу».

От этой мысли почему‑то стало и легче, и тяжелее.

В одном месте дорога пересекла старое поле боя.

Сначала она увидела белый обломок в траве. Подошла ближе – кость. Гладкая, выбеленная, с тонкими трещинками. Чуть дальше – ржавое кольцо от кольчуги, обломок наконечника, погнутый, как сломанный палец. Ещё дальше – узкая щель в земле, заросшая травой, где когда‑то, возможно, была траншея.

– Здесь была битва? – спросила она.

– Была, – сказал Бал. – Давным‑давно. Уже никто толком не помнит, за что. Каждый рассказывает по‑своему. – Он кивнул на кость. – А кости помнят только, что им было больно.

– В Обители про такие вещи почти не говорят, – произнесла Мирия. – Только как примеры «человеческой слабости».

– В Обители любят верить, – отозвался он, – что люди – шум на полях свитка. А на полях, между прочим, иногда больше жизни, чем в самом тексте.

Она провела пальцами по воздуху над костью, не касаясь. Её Свет внутри дрогнул, но не поднялся – она сама не хотела, чтобы он сейчас вмешивался. Просто отмечала: «вот ещё один след. Не Скверна. Люди».

К полудню они перестали быть одни на дороге.

Сначала вдалеке показался тёмный бугорок, который трясся. Приглядевшись, Мирия поняла – повозка. Кривая, накренившаяся. Лошадь перед ней тащила ноги, как если бы уже сто раз пожалела, что родилась.

На облучке сидел мужик в потёртой куртке, рядом с ним – мальчишка лет десяти. Сзади на повозке – мешки, бочки, связки чего‑то, накрытые холстом.

– К Глендору? – спросил Бал, когда они поравнялись.

– Ага, – ответил мужик, окинув его быстрым взглядом. – А вы?

– Туда же, – кивнул Бал.

Мужик ещё раз посмотрел на Мирию – на костыль, на шрам на ноге, на лицо.

– Лес вас не доел, значит, дорога привет говорит, – буркнул он. – Дальше – веселее. Ворота, сборы, таможня… – Он махнул рукой. – Зато не тут.

– Что у вас там? – не удержалась Мирия. – В городе.

– Всякое, – пожал он плечами. – Кто торгует, кто ворует, кто молится, кто пьёт, кто делает вид, что всё это одно и то же. – Он понизил голос, явно ради эффекта: – А если дальше пойти, за реку, в ту сторону – там свои чудеса. Говорят, там есть замок, где люди не мрут.

– Не мрут? – переспросила Мирия.

– То ли не мрут, то ли не уходят, – махнул рукой мужик. – Бабы на рынке болтают: есть там Госпожа, которая души у людей забирает, чтобы те не старели. Болезни лечит, старость снимает. Красиво говорит – мол, спасает от Смерти. А попы её за колдунью держат, орут, что она Песнь портит. Вот уже лет тридцать так поют друг другу через реку. – Он хмыкнул. – Ну, мне что, мне до той реки дел нет. Я свои мешки до Глендора довезти хочу.

– И ты веришь, что такое бывает? – спросила Мирия.

– Верю, что людям всегда хочется жить дольше, чем им отпущено, – сказал он. – А дальше – хоть трава не расти. – Он щёлкнул вожжами. – Ладно, заболтал я вас. Дорога ждёт.

Повозка заскрипела дальше.

Бал смотрел ей вслед молча.

– Ты знаешь, о чём он? – спросила Мирия.

– Была такая история, – отозвался он. – Лет под сто, как минимум. Тогда одна… госпожа объявилась и начала людей «спасать» от смерти и болезней. Столько она наплодила бессмертных, что голодать люди начали. Слишком много ртов наплодилось, а помирать никто не хочет. Целый поход против неё тогда собрали: храмовники, люди местного главы, вся знать, что могла меч держать. Победили вроде как. Культ её порубили, много крови пролилось. Бессмертных потом по стране вылавливали, да ссылали в Лес. Сам там не был, но говорят, они там большое поселение себе отстроили, да не очень чужих привечают.

– А она? – тихо спросила Мирия.

– А она как власть и деньги получила так сразу замок себе отстроила. Вот в нём она с остатками своего культа заперлась, так там и осталась, – усмехнулся Бал. – Окопалась, двери заклинила, стены Силой пропитала. Выбить не смогли. Да и рвения особого не было – посты вокруг поставили, сказали: «Нос не казать» – и успокоились.

Он сделал глоток, помолчал.

– Души она у людей научилась забирать. А без души человек не стареет и почти не болеет. Красиво звучит, – он чуть пожал плечами, – пока не подумаешь, что у всего есть обратная сторона и своя плата. Хотя в этом случае за них платили другие.

– И что теперь? – не удержалась Мирия.

– Теперь сидит там, – ответил он. – Живёт потихоньку, к себе таких же тянет. По ту сторону реки люди всё ещё шепчутся, что у них «смерть – дело добровольное».

Он повернул к ней голову.

– Но это далеко. И не сегодня. У нас своей беды хватит.

Мирия кивнула.

Внутри что‑то отметилось: «где‑то в этом мире есть место, где переписывают Песнь». Вполне возможно, однажды ей придётся туда заглянуть. Но не сейчас.

Сейчас перед ней был один город. И один человек, который пока не давал ей свернуть назад.

К вечеру они увидели Глендор.

Сначала – дым. Над горизонтом висел тёмный, лохматый купол: серые и чёрные нити поднимались вверх и расползались ветром. Пахло уже почти непрерывной кашей: уголь, жар, тухлая рыба, варёное мясо, человеческий пот, прелая древесина.

Потом – стены.

Не такие, как у Обители: не ровный белый мрамор, а серый, разнородный камень. В одних местах – грубый, как будто просто наставили глыб. В других – сложенный аккуратнее, но давно почерневший. На башнях маячили фигуры стражников, на одном из зубцов лениво трепыхался потрёпанный флаг.

Мирия остановилась, опираясь на костыль.

– Страшно? – спросил Бал.

Она подумала.

– Не так, как в Лесу, – честно сказала она. – Там… – она кивнула назад, – …хотят съесть. Здесь… – она посмотрела на город, – …кажется, что захотят продать.

– Хорошее сравнение, – усмехнулся он. – Запомни. Там, где едят – всё просто. Там, где продают, надо быть умнее.

У ворот толпились люди.

Повозки, пешие, пара всадников. Кто‑то ругался, кто‑то торговался прямо тут же, кто‑то, судя по виду, уже успел «отпраздновать» удачную дорогу.

Бал чуть придвинулся к ней ближе.

– Держись рядом, – сказал он. – И, если будут смотреть слишком долго – просто смотри в ответ. У тебя с этим всё в порядке.

Она вспомнила, как смотрела на Совет Обители, как смотрела на деревенских, когда выходила из хижины Шаны. Оказалось, это и правда навык.

Очередь тянулась медленно. Очередь двигалась медленно, толчками. Костыль мешал, но вокруг неё инстинктивно образовался небольшой пузырь пустоты: люди, даже не осознавая, сторонятся тех, кто хромает и выглядит так, словно с ним связана беда.

У ворот стояли двое стражников.

Кольчуга, сверху – куртки с гербом: три зелёных полосы на сером. Шлемы с забралами, опущенными на лоб, но не до конца. Один лениво ковырял грязь носком сапога, второй осматривал входящих, иногда задавал вопросы.

Чуть в стороне стоял ещё один.

Пластины доспеха, начищенные до матового блеска. Поверх – белый плащ, накинутый так, чтобы знак на груди был виден каждому: круг, перечёркнутый мечом. На поясе – меч в ножнах, рукоять тёмная, без лишних украшений. На голове – шлем, забрало поднято.

Лицо – скуластое, гладко выбритое, с тонкой линией рта. Взгляд – холодный, внимательный. Он не вмешивался в работу стражей, просто стоял и смотрел, как входят люди.

Когда их очередь подошла, Бал шагнул вперёд, чуть заслоняя Мирию.

– Имя? – равнодушно спросил стражник.

– Балвир, – ответил он, не моргнув. – Наёмник. Возвращаюсь с севера.

– Сопроводительные? – стражник на автомате протянул руку.

Бал пожал плечами.

– Те, кто мне платили, сгорели вместе с письмами, – сказал он. – Можешь пойти к Чёрным Горам и поискать их пепел, если хочешь.

Стражник поморщился – не от дерзости, от скуки.

– А она? – кивок на Мирию.

– Родня, – ответил Бал. – Из‑под Обители Душ. Там теперь не тихо, сами слышали. Веду её к своим.

Слово «Обитель» заставило стражника чуть приподнять бровь. В глазах мелькнула смесь суеверного уважения и раздражения.

– Туда ходят редко, – пробормотал он. – И оттуда тоже. – Он почесал подбородок. – У вас… – взгляд скользнул по её повязке, по лицу, по плащу, – …ничего… особенного с собой?

– Кроме старых шрамов и пары трав? – усмехнулся Бал. – Если город собирает с них налог, я продам свою комнату.

Второй стражник, слушавший краем уха, хмыкнул.

Третий, тот, что стоял чуть в стороне, при слове «Обитель» поднял голову и посмотрел на Мирию внимательнее.

Его глаза задержались на ней. Не на костыле и не на повязке. На лице. Взгляд скользнул выше – к глазам, к виску, к амулету под воротом. Как будто пытался там что‑то нащупать.

Мирия почувствовала этот взгляд почти кожей. Не как похотливый или презрительный – как холодный нож, примеряющийся к трещине в камне.

Он ничего не сказал.

Лишь чуть сузил глаза, словно отметил для себя: есть такая. Потом вернул взгляд обратно к потоку людей, как будто это были не люди, а состав каравана.

– Проходите, – буркнул стражник, не заметив этого короткого обмена. – Только без драки внутри, слышите? Нам и так работы хватает, чтобы потом ваши кости по канавам собирать.

– Постараемся, – сухо ответил Бал.

***

Они вошли.

Прошли несколько шагов по тесной улице, пока шум ворот остался за спиной. Мирия всё ещё чувствовала на себе тот холодный, оценивающий взгляд.

– Кто это был? – тихо спросила она, обернувшись на мгновение.

Бал даже не стал оглядываться.

– Мечевой, – ответил он. – Орден Меча. Их сюда Церковь Круга как «глаз и меч» поставила. Якобы следят за Скверной и ведьмами, а заодно… – он усмехнулся уголком рта, – …за всеми, кто им не нравится.

– Он… смотрел так, как будто… знал, что я не простая, – сказала она.

– Им везде мерещится лишний свет, – пожал плечами Бал. – Работа у них такая – видеть врагов даже там, где их ещё нет. Главное – не помочь им в этом.

Он скользнул по ней взглядом.

– И не светить без нужды, – добавил уже тише. – Особенно при таких.

Мирия сжала амулет под рубахой.

Город был впереди, шумный, пахнущий рыбой и дымом. Но где‑то у ворот, за их спинами, оставался белый плащ с мечом на груди – как напоминание: здесь костры разводят не только за скверну в лесу.

Узкая улица, дома нависают друг над другом. По краям – лавки: бочки с капустой, корзины с морщинистыми яблоками, связки сушёной травы, дохлая рыба на крюках, железный хлам, ножи, топоры. Между лавками – вывески с наспех нацарапанными буквами, которые она лишь частично успевала складывать в слова.

Крики шли со всех сторон:

– Свежий хлеб!

– Осторожней с шагом, грязь не любит ботинки!

– Подойди, красавица, посмотри тряпки!

Мирия ловила себя на том, что вжимает голову в плечи. Не от страха – от шума. После тишины Леса и строгих песнопений Обители это было как сто голосов, сбившихся в один.

Бал легко лавировал в этом хаосе, как будто улица – река, а люди – просто камни в русле. Иногда он слегка касался её плечом, задавая направление, и она ловила себя на том, что, несмотря на всё, чувствует себя рядом с ним… спокойнее.

«Может, потому что на его руках тоже кровь», подумала она неожиданно. «И он от неё не прячется».

Ей стало от этого и легче, и тревожнее.

– Куда мы? – спросила она, стараясь не задевать ведро, которое вытащила какая‑то женщина из канавы.

– В «Уставший Вепрь», – ответил Бал. – Это таверна. Там наливают терпимое пиво, варят съедобную похлёбку и не задают лишних вопросов, если платить вовремя.

– Ты… часто здесь бываешь? – в её голосе прозвучало именно любопытство, не ревность. Пока ещё.

– Часто достаточно, чтобы хам не полез в драку, увидев мою рожу, – отозвался он. – И редко достаточно, чтобы не запоминать их в ответ.

Она усмехнулась.

Таверна нашлась в глубине переулка.

Двухэтажный дом с провисшей крышей, потемневшими балками и вывеской в виде нарисованного вепря, который действительно выглядел «уставшим». Из приоткрытой двери пахло дымом, мясом, кислым пивом и людским потом – но после всего пережитого этот запах показался Мирии почти… приветливым.

Внутри было сумрачно.

Зал, низкий потолок, несколько грубых столов, лавки. Вдоль одной стены – стойка, за которой толстый мужик протирал кружку куском тряпки. Людей было немало, но не настолько, чтобы не найти места.

Разговоры стихли ровно на один миг, когда они вошли, – как всегда, когда в любой зал входит кто‑то новый. Потом вернулись к прежнему гулу.

Бал поднял руку.

– Эй, Хорт, – крикнул он к стойке. – Твоё заведение ещё не развалилось?

Толстый мужик поднял голову, прищурился.

– Балвир, чтоб тебя, – сказал он. – Сколько лет, сколько долгов. – Он скользнул взглядом по Мирии. – Девку новую к нам привёл? Или на этот раз родню?

– Родня, – невозмутимо ответил Бал. – Из‑под Обители. С ума не сошла, но уже близко. Надо накормить и дать угол, пока потолок не свалился.

Хорт хмыкнул.

– Третью часть уже сделал, – кивнул он вверх. – Потолок пока держится. С едой и углом разберёмся. – Он скосил глаза на Мирию. – Пиво пьёшь?

Она запнулась.

В Обители пили вино по праздникам, разбавленное, под Песнь. В деревне – что нальют, не спрашивая. Здесь…

– Немного, – сказала она. – Если можно.

– Тут другого не наливают, – хмыкнул Хорт. – Садитесь вон туда, – он кивнул на стол у стены. – Я пришлю похлёбку и кувшин. За комнату заплатишь, как обычно.

Бал кивнул.

Они устроились за столом в углу.

Лавка жёсткая, но после земли и лесной сторожки Мирии казалось, что под ней пух. Стена за спиной – тёплая: с той стороны, видимо, была кухня.

На столе быстро появились глиняные миски с густой похлёбкой – мясо, крупа, капуста. Кувшин пива и две кружки.

Мирия осторожно поднесла кружку к губам. Пиво было тёмным, горьковатым, с лёгкой кислинкой. После отваров Шаны и дождевой воды оно показалось почти праздником.

Похлёбка была горячей. Впервые за долгое время она ела медленно не потому, что не лезло, а потому, что хотелось растянуть.

– Не думала, что… – она поискала слова, – …простая еда может быть такой… – она замялась, – …живой.

– Еда всегда живая, – заметил Бал. – Вопрос в том, сколько в ней труда и страха.

Она на миг перестала жевать.

– В Глухой Роще, – сказала она, – я… пыталась помочь. Но каждый раз кому‑то становилось хуже. В Обители мне казалось, что там всё правильно. Здесь… – она огляделась по залу, – …каждый сам себе… Писец?

– Каждый сам себе проблема, – отозвался Бал. – Писцы – сверху. Но иногда они, бывает, всматриваются внимательнее именно сюда. – Он кивнул на зал. – Потому что именно тут решается, что треснет раньше: стены или люди.

Они какое‑то время просто сидели, слушая общий шум.

Кто‑то за соседним столом спорил о цене соли. Край зала занимала шумная компания – судя по всему, наёмники попроще, чем Бал: кожаные лёгкие доспехи, татуировки, грубый смех. В углу кто‑то тихо перебирал струны, настраивая простой инструмент.

Мирия впервые за долгое время чувствовала себя… почти в безопасности.

Не так, как под куполом Обители. Там безопасность была иллюзией, натянутой над Темницей. Здесь – просто потолок, стена, люди, которые заняты собой. Никто не знал, кто она такая. Никто не называл её ведьмой. Пока.

Она поймала себя на том, что украдкой смотрит на Бала.

На линию скул. На шрам на щеке. На то, как его пальцы держат кружку – крепко, но легко. На то, как он хмурится, прислушиваясь не только к залу, но и к тому, что под ним.

«Он тоже не из этого мира», подумала она. «Не из моего, не из их. Но почему‑то именно с ним я сейчас чувствую себя… живой».

От этой мысли ей захотелось и отодвинуться, и пододвинуться ближе одновременно.

– Расскажи мне про Мирр, – вдруг сказала она.

Бал приподнял бровь.

– Про что именно? Про то, как его едят боги, Писцы и люди по очереди? – усмехнулся он.

– Про… его светлые места, – уточнила она. – Про те, ради которых… – она чуть сжала губы, – …можно хотя бы попытаться.

Он замолчал на мгновение.

– Светлые, говоришь, – повторил. – Хорошо. – Отпил из кружки, поставил её на стол. – Есть на севере, за Чёрным Лесом, дальше ваших гор, место, где море бьётся о скалы так, что по ночам кажется – сам Купол трескается. Там над водой стоят старые башни. В них никто уже не живёт, но каждую ночь туда возвращаются птицы, которых больше нигде нет. Белые, как снег, глаза чёрные. Они кричат так, будто поют чью-то чужую Песнь.

Он говорил негромко. Не как сказочник, а как человек, который вспоминает то, что действительно видел.

– Есть к югу города, – продолжил он, – где дома красят в такие цвета, что твои витражи в Обители показались бы бледными. Люди там по ночам выходят на крыши и поют. Не богам – друг другу. В этих домах тоже есть Скверна, но её не видно сразу, и им так легче жить.

Он усмехнулся.

– Есть одно старое болото, – сказал он. – Там деревья растут так, будто кто‑то когда‑то пытался повторить ваши Формы, но забыл пару строк. Всё криво, но упорно. И старуха там живёт, говорят. Настолько старая, что помнит, как ваш Хор ещё резал по правилам. – Он пожал плечами. – Не знаю, правда это или нет. Но мне нравится думать, что где‑то в мире есть кто‑то, кто помнит времена до всех этих «исправлений».

– И ты всё это видел? – спросила она.

– Часть – да, – ответил он. – Часть – слышал. Часть – наверняка врут. Но даже если половина – сказки, этого уже достаточно, чтобы понимать: Мирр – не только дырка в земле и две деревни.

Она кивнула.

В голове тихо, почти незаметно выстроилась новая связка: Мара – не только Мать под куполом. Мирр – не только Темница. Он ещё и всё вот это – море, башни, птицы, люди на крышах…

«Тогда, – подумала она, – его действительно есть за что держать. Не только ради свитков Писцов».

Пиво ударило не сильно, но достаточно, чтобы в плечах стало чуть легче. Нога всё ещё ныла, но тепло от очага и от еды размазывало эту боль по телу ровнее.

– Пойдём наверх, – сказал Бал, когда кувшин опустел наполовину, а похлёбка закончилась. – Хорт даст нам комнату, если я его очень вежливо попрошу.

– С тебя вежливость? – приподняла она бровь.

– Иногда приходится, – пожал он плечами. – Не весь мир решается мечом и грубым словом. Хотя так проще.

Комната оказалась маленькой.

Косой потолок, две узкие кровати, вроде бы чистое бельё. Маленькое оконце под самым потолком. Запах – старого дерева, пыли и чуть‑чуть дыма, просачивающегося из зала.

– Ты… – начала Мирия и осеклась. – Ты тут… один спишь?

– Обычно – да, – ответил он. – Но, Хорт не настолько жадный, чтобы селить нас с тобой вповалку. – Он кивнул на одну из кроватей. – Дал еще одну кровать. Ложись.

Она опустилась на край кровати. Матрас пружинил, пусть и не сильно. После земли и соломы это казалось почти чудом.

– Бал, – тихо сказала она, когда он уже развязывал ремни на доспехах.

– Мм? – он не обернулся.

– Спасибо, что… – она поморщилась, подбирая слова, чтобы не звучать жалко, – …пошёл со мной до города. И что… – она чуть кивнула вниз, туда, где оставались её крики и кровь, – …не убежал, когда увидел, какая я.

Он застыл на миг, потом пожал плечами, не оборачиваясь:

– Мне было бы потом любопытно: что стало с девчонкой, которая умеет делать такие вещи, но при этом плачет над каждым, кого задело. Любопытство – тоже Сила. – Он чуть повернул голову. – И, к тому же, кто ещё будет поднимать тебя с земли, когда ты в очередной раз решишь, что весь мир – твоя личная ответственность?

Она усмехнулась, уже сквозь зевоту.

– Самоуверенный, – пробормотала. – И циничный.

– Зато честный, – отозвался он. – Спи, Мостик. Завтра начнутся другие сложности. Сегодня тебе можно просто дышать под крышей.

Она легла, отвернувшись лицом к стене. Кровать была жёсткой, но тёплой. За стеной ещё какое‑то время гудел зал, смеялись, спорили, кто‑то играл на струнах.

Впервые за долгое время ей снились не только купола и нити.

Где‑то в глубине сна мелькнули белые птицы над скалами. Цветные крыши дальнего города. Болото, где деревья росли, как перекошенные буквы. И тёмная, тяжёлая чаша Темницы – всё равно – тоже была там. Но на этот раз поверх неё шёл не только голос Хора и шёпот Писцов. Где‑то рядом звучал ещё один голос: глухой, упрямый, человеческий.

«Если не я, то кто», – повторял он. – «Если не сейчас, то когда».

И где‑то очень далеко, под всеми городами, под Лесом, под Обителью, Сердце мира глухо ударило в ответ.