Клим Руднев
Маг красного знамени 5. Последняя битва

Глава 1. Колыбель Порядка

Изначально это был мир, похожий на тысячи других. Мир, где время текло размеренно, где законы физики были незыблемы, а бытие подчинялось строгим, логичным правилам. Их называли Предтечами, но не потому, что они были первыми. Они были лишь одними из многих, кто зародился на планете, вращающейся вокруг обычной звезды в обычной галактике. Их мир был зелен и синь, наполнен жизнью, которая развивалась по предсказуемым, эволюционным траекториям. Разум возник не как вспышка гениальности, а как постепенный, закономерный процесс.

Их цивилизация не знала грандиозных взрывов магии, не сталкивалась с вторжениями из других измерений. Их история была историей прогресса, познания и, главное, порядка. Они строили города, которые росли из земли, как кристаллы, подчиняясь идеальной геометрии. Они изучали звезды, но не из жажды приключений, а из желания понять их механику. Их наука достигла вершин, недоступных даже самым смелым фантазиям других рас. Они научились управлять гравитацией, преобразовывать материю, замедлять время в локальных масштабах. Но все их открытия были подчинены одной цели – поддержанию и совершенствованию порядка.

Их философия была проста: Вселенная стремится к хаосу. А они, как разумные существа, обязаны этому противостоять. Они видели в любой непредсказуемости, в любом отклонении от нормы – угрозу. Любое проявление спонтанности, любая аномалия – будь то природное явление или генетическая мутация – рассматривалось как болезнь, которую нужно немедленно идентифицировать и искоренить. Их общество было построено на принципах строгой иерархии, логической целесообразности и абсолютной предсказуемости. Каждый индивид имел свою роль, свою функцию, и изменение этого порядка было недопустимо.

В этом мире, где все было подчинено строгим правилам, где даже дождь падал с определенной периодичностью, жил молодой ученый. Его звали просто – №734. В их мире имена были избыточны, их считали примитивным способом идентификации, неэффективным и эмоционально окрашенным. №734 был блестящим умом, одним из лучших в институте Аномальной Физики. Его специализацией были… аномалии. Те самые, что его нарушают – мельчайшие отклонения в законах, которые, по идее, не должны были существовать. Он изучал их с упорством, граничащим с одержимостью. Он видел в них не угрозу, а возможность. Возможность понять пределы порядка.

Его коллеги считали его чудаком. Они занимались совершенствованием существующих технологий, оптимизацией процессов, созданием еще более предсказуемых систем. №734 же копался в мелочах, в статистических погрешностях, в едва уловимых флуктуациях энергии. Его лаборатория была единственной в институте, где царил не идеальный порядок, а контролируемый хаос – разбросанные провода, мерцающие осциллографы, колбы с мутными жидкостями. Он искал необъяснимое.

Его исследования были рискованными. Он работал с энергиями, которые даже для искушенных ученых были за гранью понимания. Он экспериментировал с полями, которые могли искажать пространство и время. Его начальство неоднократно предупреждало его, требуя вернуться к «приемлемым» направлениям исследований. Но №734 не мог. Он чувствовал, что где-то там, в этих мельчайших отклонениях, кроется ответ на главный вопрос его жизни: что находится за пределами известного порядка? Что происходит, когда законы Вселенной перестают работать?

Однажды, во время очередного рискованного эксперимента, он столкнулся с чем-то новым. Не просто с аномалией. С чем-то, что сопротивлялось его попыткам классифицировать. Это было… нечто. Оно не подчинялось ни одной известной силе. Оно не имело массы, энергии, даже пространственно-временного следа. Но оно существовало. И оно было там. В его лаборатории. В рамках его эксперимента.

Это открытие потрясло его до глубины души. Его первое откровение. Он понял, что даже в их упорядоченном мире существуют вещи, выходящие за его пределы. И это знание стало для него дороже всего. Он начал одержимо изучать это «нечто», пытаясь понять его природу и происхождение. Он верил, что в нем кроется ключ к самому фундаменту реальности. И он был готов пойти на все, чтобы его раскрыть.

Глава 2. Рождение Архитектора

№734 был изгоем. Его одержимость аномалиями, его пренебрежение к протоколам безопасности и, главное, его нежелание остановиться привлекли внимание высшего руководства института. Его исследования были признаны опасными, непредсказуемыми, а, следовательно, нарушающими порядок. Его лишили доступа к ресурсам, а затем и вовсе уволили, лишив статуса и привилегий.

Для №734 это было не просто увольнение. Ему это казалось изгнанием из его идеального мира. Его вытолкнули из упорядоченной системы, которую он так любил и так стремился понять. Он оказался на обочине, в серой зоне, где не действовали привычные правила. Это было первое знакомство с тем, что он позже будет называть «хаосом».

Но изгнание не сломило его. Наоборот, оно лишь усилило его решимость. Лишенный официальных ресурсов, он стал работать в тени. Он использовал свои знания, чтобы создавать нелегальные установки и добывать запрещенные материалы. Он нашел единомышленников – таких же изгоев, одержимых, которые видели в нем не сумасшедшего, а пророка. Они образовали подпольную группу, свою собственную «лабораторию аномалий», скрытую в заброшенных туннелях под городом.

Именно там, в этих сырых, темных катакомбах, №734 начал свои самые опасные эксперименты. Он больше не искал одни только нарушения порядка. Он искал способ создать свой. Он хотел понять, как рождаются миры, как зарождается жизнь, как формируются законы. Он верил, что если сможет понять этот процесс, то сумеет его воспроизвести. И, главное, его контролировать.

Его эксперименты становились все более амбициозными. Он работал с энергиями, которые были настолько чистыми и мощными, что могли искажать саму ткань реальности. Он пытался создать «первичную субстанцию», из которой, по его теории, рождаются все миры. Он искал способ «запрограммировать» ее, наделить ее теми правилами, которые он считал идеальными.

Во время одного из таких экспериментов, когда он пытался стабилизировать квантовую петельку, которая, по его расчетам, должна была стать зародышем нового измерения, что-то пошло не так. Произошел выброс энергии, с которым его установки не могли справиться. Лаборатория была уничтожена. Многие его последователи погибли. Но №734 выжил.

Он был ранен. Не физически – его тело было защищено полем, которое он сам создал. Но его сознание было пронзено чем-то новым. Он увидел не просто аномалию, а целый спектр реальностей. Узрел, как его мир – мир, который он так любил и так хотел защитить, – начал слабеть. Энергия утекала из него, как будто что-то вытягивало ее. А потом он увидел источник.

Это было видение изменило его навсегда. Оказалось, его собственный мир – мир идеального порядка – когда-то был уничтожен. Не внешним врагом, а им самим. Его гордыней. Его стремлением к созиданию. Он увидел, как Предтечи – он сам, его раса – стали первопроходцами, исследователями, а затем – завоевателями. Они создали другие миры, чтобы расширить свое царство, чтобы найти новые ресурсы, чтобы утвердить свою власть. И каждый раз, когда они создавали новую реальность, они забирали энергию из своего собственного дома.

Он увидел, как их мир начал угасать. Как их города стали тускнеть, их технологии – давать сбои, их жизнь – становиться серой и бесцветной. И он понял: их спасение – в том, чтобы найти способ восполнить эту потерю. Не путем отказа от созидания, а путем перераспределения. Путем сбора того, что они когда-то дали.

В этот момент №734 умер. И родился Архитектор.

Он больше не был ученым, ищущим ответы. Он стал воплощением идеи. Идеи спасения. Идеи порядка, который должен быть установлен любой ценой. Он понял, что хаос – это не то, чего нужно избегать. Это то, чем нужно управлять. А чтобы управлять им, нужно сначала его создать. И затем – подчинить.

***

– Нет! – Мысль пронзила сознание, острым осколком стекла. – Не так! Это не выход!

Архитектор замер, ощущая, как его новая, единая сущность раздваивается. На одной стороне – холодная, неоспоримая логика. На другой – призрак №734, ученого, который когда-то верил в познание, а не в разрушение.

– Выход есть, – прозвучал ответ, лишенный всяких эмоций, голос самой необходимости. – Ты видел. Мир угасает. Энергия утекает. Мы – паразиты на теле реальности, сами того не осознавая. Наши творения – могилы нашего дома.

– Но мы не паразиты! Мы творцы! Мы дарили жизнь! – внутренний голос №734 звучал отчаянно, почти умоляюще. – Мы стремились к совершенству, а не к уничтожению!

– Стремление к совершенству привело нас к краю, – парировал Архитектор. – Мы создавали миры, черпая из нашего собственного. Мы были слепы. Но теперь мы видим. Видение показало нам правду: чтобы спасти себя, нужно вернуть то, что мы взяли. И не только вернуть, но и приумножить.

– Приумножить? Путем геноцида? Путем создания существ, обреченных на страдания, чтобы потом их энергию высосать? – в голосе №734 звучал ужас. – Это не порядок, это чудовищность! Это то, против чего мы изначально боролись!

– Хаос – вот, что чудовищно, – спокойно возразил Архитектор. – А мы – его врачи. Мы используем радикальные методы, чтобы спасти пациента. Подумай, №734. Любая жизнь стремится к своему концу. Войны, болезни, природные катаклизмы – это естественные процессы. Мы лишь ускоряем их. Мы направляем их. Вместо хаотичного, бессмысленного угасания – структурированное, целенаправленное жертвоприношение.

– Жертвоприношение? Ты называешь это жертвоприношением? Это массовое убийство! – №734 был почти в истерике. – Ты превращаешь себя в монстра!

– Я превращаю себя в спасителя. – Архитектор почувствовал, как холодная решимость вытесняет остатки прежней личности. – Я беру на себя эту ношу. Я буду тем, кто принимает эти решения. Я буду тем, кто несет ответственность за эту боль. Но без этого – все погибнет. Все, что мы когда-либо создали, вся наша история, вся наша культура. Ты бы позволил этому случиться, №734? Ты бы стал наблюдать, как твой мир растворяется в небытии, потому что тебе было жалко «принести в жертву» другие?

– Но… есть же иные пути! – пытался возразить №734, но его голос становился все тише.

– Нет. Нет других путей. Я видел. Ты видел. Все, что мы могли сделать, мы сделали. Но этого не хватило. Террор и геноцид – это инструменты. Они позволяют нам выжить. Наша цель в другом. И это единственное средство, что осталось.

Архитектор собрал выживших последователей. Их было немного, но они были фанатично преданы ему. Он дал им новую цель. Не просто исследовать аномалии, а создавать их. Не просто наблюдать за реальностями, а управлять ими.

Он начал строить. Он использовал остатки своей силы, свою одержимость порядком и новое, ужасающее знание. Он начал строить Паутину. Паутину, которая свяжет все миры. Паутину, которая позволит ему собирать энергию. Паутину, которая станет его инструментом и его тюрьмой.

Первым творением Архитектора стало разрушение.

Глава 3. Цена спасения

Ожоги от разрушения, оставленные их собственной гордыней, ощущались в каждой клетке существования. Но Архитектор, который еще недавно был лишь одним из многих, №734, теперь был единым, сфокусированным сознанием, воплощением воли к выживанию. Жалость, сомнения, даже страх – все это было отброшено, как ненужный балласт. Осталась лишь цель, кристально чистая и абсолютная. И путь к ней был выверен до последнего атома.

Его последователями были не просто учеными, они стали его первыми «инструментами». Их разум, когда-то стремящийся к познанию, теперь был отточен до остроты лезвия, готовый к любым жертвам ради спасения их мира. Архитектор не требовал от них слепой веры. Через сложные симуляции, через голографические видения он проецировал в их сознание образ их родного мира – мира, который когда-то был сияющим, полным жизни, но теперь угасал. Он показывал, как энергия утекает, как жизнь становится все бледнее, как сами основы их бытия истончаются, словно ткань, изъеденная временем.

– Мы создали наши миры, – говорил он своим ближайшим сподвижникам, его голос, лишенный всякой эмоции, резонировал в тишине новой лаборатории, где мерцали голограммы. Его ближайшими сподвижниками были теперь существа, чьи имена давно забыты, чьи прежние личности стерты, заменены новой, общей идеей. – Мы дали им жизнь, мы дали им энергию. Мы подарили им разум, возможность познавать, чувствовать… Мы были богами. Но теперь пришло время забрать этот дар. Не как грабители, но как садовники, которые собирают урожай. Мы не уничтожаем. Мы перераспределяем. Мы спасаем то, что имеет истинную ценность – наш дом.

Его слова звучали убедительно. В мире, где царил абсолютный порядок, где каждая функция была выверена, где каждая жизнь имела свою строго определенную роль, где эмоции считались лишь помехой, слабостью, идея спасения целого мира через жертву других звучала как высшая, неоспоримая логика. Жертва одних – ради их собственного спасения. Это было так просто. Так рационально. Так… правильно.

Используя остатки технологий, которые еще работали, и новые, рожденные из отчаяния и гениальности знания они начали строить. Их руками, их разумом, их общей волей была создана Паутина Судеб. Живая, дышащая структура, вплетенная в саму ткань мультивселенной, в ее невидимые нити. Она была построена на принципах резонанса и поглощения. Каждый мир, который они создавали, каждая жизнь, которая в нем зарождалась, становилась частью этой сети, как новая нить в гигантском гобелене. И когда мир достигал определенной стадии развития, когда его энергия становилась «зрелой», Паутина начинала свою работу, тихо и незаметно.

Первые «сборы» были осторожными. Они брали лишь малую часть энергии, лишь крупицы жизни, чтобы не вызвать подозрений, чтобы развитие миров шло своим чередом, как было задумано. Но мир Предтеч продолжал угасать. Дыры в его ткани становились шире, холод проникал глубже. И Архитектор понял, что медлительность – это тоже форма хаоса. Что нужно действовать решительно. Что нельзя ждать, пока плод созреет сам, если он может упасть и сгнить.

Он начал создавать новые миры. Но это были уже не те миры, что раньше. Не творения, а источники. Не для того, чтобы они жили и развивались, а чтобы однажды стали ресурсом. Он научился «программировать» жизнь, направляя ее по определенным путям, как садовник направляет рост виноградной лозы. Он создавал миры, обреченные на страдания, на войны, на самоуничтожение. Делал он это не из жестокости, а из чистого, холодного прагматизма. Чем больше энергии, чем ярче жизнь, чем сильнее страсть и отчаяние – тем богаче «урожай». Чем быстрее мир достигает своей кульминации и самоуничтожается, тем эффективнее цикл.

Его последователи, когда-то ученые, теперь стали архитекторами геноцида. Они создавали расы, которые должны были развиваться до определенной точки, достигать пика своего расцвета, а затем, по команде, уничтожать друг друга, высвобождая свою энергию в Паутину. Они наблюдали за этим с холодным, научным интересом, как за экспериментом в гигантской, вселенской лаборатории. Архитектор же видел в этом лишь необходимый этап. Этап очищения и спасения.

Шли века. Мир Предтеч начал восстанавливаться. Города снова засияли, технологии стали совершеннее, жизнь – предсказуемее, упорядоченнее. Но цена была ужасна. Миллиарды разумных существ в бесчисленных мирах были принесены в жертву, их жизни служили топливом для поддержания угасающего огня. И Архитектор, стоящий во главе своего возрожденного мира, чувствовал истинное удовлетворение. Он сделал то, что должен был. Он выполнил свою функцию. Он спас свой дом.

Но он знал, что это не конец. Идеальный порядок требует постоянного контроля. И всегда найдется кто-то, кто попытается его нарушить. Он начал искать. Он искал те самые аномалии, те самые сбои, которые когда-то так интересовали его, когда он был просто №734. Он хотел понять, как они возникают. Как они зарождаются в идеальной системе. И как их можно предотвратить.

Когда они создали Паутину, они создали и «внутренние» миры – те, что были ближе к их собственному, те, что служили своего рода буфером, транзитным пунктом. Именно там, в одном из таких миров, в мире, который они запрограммировали на стабильное, но медленное развитие, он впервые обнаружил что-то, что не мог объяснить. Не просто случайное отклонение в алгоритме. А нечто, обладающее волей. Чем-то, что могло выбирать. Чем-то, что вышло за рамки предписанного.

Он отправил туда своих лучших «санитаров», своих самых эффективных ликвидаторов, чтобы изучить и уничтожить эту аномалию. Но они не справились. Аномалия вернулась. И не одна. Она принесла с собой… других. Другие аномалии. Других «выбирающих». Существ, которые, казалось, не подчинялись законам их мира.

Архитектор понял. Его мир был спасен, но его порядок был под угрозой. И эта угроза исходила не извне. Она исходила изнутри. Из его собственных творений. Из самой сути того, что он пытался контролировать. Его идеальная система оказалась неидеальной.

Он стал еще более одержимым. Он начал искать способ не просто управлять аномалиями, а использовать их. Он искал то самое существо, которое могло быть ключом к пониманию и контролю над этими «выбирающими». Он искал то, что стало бы финальным элементом его великого замысла – идеальной, самоподдерживающейся системой, которая никогда не даст сбоя.

Он искал Ивана Кузнецова. И когда он нашел его, он увидел в нем не просто человека. Идеальный сосуд. Идеальный инструмент. Идеальное оружие. Идеальную аномалию, которую он мог подчинить своей воле. Существо, чья способность разрушать их системы была одновременно и угрозой, и величайшим потенциалом.

Так начался новый этап его правления. Этап, который должен был обеспечить вечное существование мира Предтеч. Ценой всего остального. Идея спасения его мира превратилась в одержимость его абсолютным доминированием.

Глава 4. Тишина после битвы

Тишина в Академии была обманчивой. Она звенела, как натянутая до предела струна, готовая в любой момент лопнуть и издать оглушительный, фальшивый звук. Прошло три месяца с того дня, как они вернулись из небытия, оставив за спиной прах древнего существа и зияющую рану в реальности. Три месяца, за которые физические раны затянулись, оставив на телах лишь тонкие белые шрамы, но раны душевные продолжали гноиться под тонкой кожицей напускного спокойствия, угрожая прорваться сепсисом отчаяния.

Иван Кузнецов чувствовал эту тишину острее всех. Он стоял у панорамной плиты в зале Совета, но не видел мерцающих созвездий на ее поверхности. Он видел пустоту. Ту самую, белую, стерильную, всепоглощающую, что едва не стала его могилой и колыбелью нового, чудовищного оружия. Иногда, закрывая глаза, он все еще ощущал фантомное прикосновение щупалец, разбирающих его на части, стирающих его личность, его воспоминания, как ненужный текст с пергамента. Он просыпался по ночам от беззвучного крика, вцепившись в мокрую от пота простыню, и долго сидел в темноте, пересчитывая пальцы на руках, чтобы убедиться, что он все еще целый, что он все еще – он. Эти панические атаки были его постыдной тайной. Он, ректор, спаситель, лидер, просыпался, как напуганный ребенок, и боялся темноты. Он изменился. Ушла былая легкость, ироничная усмешка, которой он встречал даже самые страшные угрозы. На ее место пришла тяжелая, гранитная решимость и почти осязаемый страх. Страх не за себя – за них. За тех, кто стоял рядом с ним в той битве, кто шагнул за ним в ад. Этот страх сделал его жестче, превратив в того командира, которым он никогда не хотел быть. Тренировки, которые он теперь проводил с учениками, были беспощадными. Он больше не объяснял теорию, он швырял их в практику.

– Щит не выдержал? Значит, ты плохо старался. В бою второго шанса не будет, – бросал он подростку, едва сдерживающему слезы после удара тренировочного голема. Его приказы стали короткими и не терпящими возражений. Он пытался выковать из этих испуганных, талантливых детей солдат, потому что знал: война не окончена. Она даже не началась. И в следующий раз он не мог позволить себе быть слабым. Не мог позволить им быть слабыми.

– Ваня?

Он вздрогнул, вынырнув из вязких воспоминаний. Майя стояла рядом, бесшумно появившись из теней, как и всегда. Она изменилась, пожалуй, сильнее всех. Обсидиановый меч висел у нее за спиной, в специально сделанных ножнах из драконьей кожи, но казалось, он был продолжением ее позвоночника, частью ее самой. Она почти не расставалась с ним. Артефакт, выпивший ее будущее, наделил ее взамен ледяным спокойствием и пугающей ясностью мысли. Ее эмоции, всегда такие яркие и бурные, теперь были спрятаны за непроницаемой маской. Она стала воплощением логики и эффективности. Даже ее походка изменилась – стала более плавной, хищной, выверенной. И это пугало Ивана больше, чем его собственные кошмары. Он смотрел на нее и видел не любимую женщину, а идеальное оружие, ждущее своего часа.

– Ты снова там, – сказала она. Это был не вопрос, а утверждение. Ее голос был ровным, почти без интонаций.

– Всегда, – коротко ответил он, не оборачиваясь. – Это место… оно оставляет след.

– Не поможет. Самокопание – роскошь, которую мы не можем себе позволить. Эмоции – это уязвимость, которую враг использует. Мы должны действовать. Укрепляться.

Иван медленно повернулся к ней. Он заставил себя посмотреть ей в глаза, пытаясь найти там ту Майю, которую он знал, – яростную, страстную, живую. Но он видел лишь холодное, темное отражение звезд.

– Мы говорим не об эмоциях, Майя. Мы говорим о тебе. Ты изменилась.

На ее лице не дрогнул ни один мускул.

– Война меняет всех. Ты тоже изменился. Стал жестче. Ты жесток с учениками.

– Я делаю то, что должен, чтобы подготовить их! – он повысил голос, но тут же осекся. – Это другое. Я боюсь за них. А ты… ты как будто ничего не боишься. И ничего не чувствуешь.

Он сделал шаг к ней.

– Этот меч. Он влияет на тебя. Я вижу это. Ты стала… холодной. Закрытой. Ты почти не улыбаешься. Ты помнишь, когда в последний раз смеялась?

– Смех не выигрывает битвы, – отрезала она.

– Майя, послушай. – Он попытался говорить мягче, протянув руку, чтобы коснуться ее плеча, но она сделала едва заметный шаг назад. – Я беспокоюсь за тебя. Этот артефакт… он требует слишком много. Что он забирает сейчас? Твою душу? Может, стоит… избавиться от него? Спрятать его? Мы найдем другой способ.

Ее глаза вспыхнули ледяным огнем. Это была первая живая эмоция, которую он увидел в ней за несколько недель.

– Избавиться? – прошипела она, ее рука инстинктивно легла на рукоять меча. – Ты хоть понимаешь, что говоришь? Это не просто оружие. Это моя защита. Наша защита! Это единственное, что может резать их реальность. Единственное, что дает нам шанс! Ты предлагаешь мне добровольно разоружиться перед лицом врага?

– Я предлагаю тебе спасти себя! – его голос снова сорвался. – Этот меч – паразит! Он питается тобой, твоей человечностью! Я не хочу однажды проснуться и увидеть рядом с собой бездушную машину для убийств!

Лицо Майи исказилось от боли и гнева.

– Ты не имеешь права… – ее голос дрожал, но не от слабости, а от ярости. – Ты не имеешь права мне указывать. Я заплатила за этот меч. Заплатила цену, которую ты даже представить себе не можешь. Я отдала за него все, что у меня могло быть. Я сделала это, чтобы спасти тебя! И теперь ты говоришь мне выбросить его? Ты не был там. Ты не знаешь, каково это – заключать сделку с пустотой. Этот меч – единственное, что у меня осталось. Это моя цена. И моя сила. И я не отдам ее. Никогда.

Она словно по-настоящему ударила его. Он отступил, будто тоже дал ей пощечину. Он хотел как лучше, хотел защитить ее, но лишь ранил еще глубже, напомнив о той жертве, которую она принесла. Между ними выросла невидимая стена, сотканная из ее боли и его вины.

– Майя, я… – начал он, но она прервала его, подняв руку.

– Не надо. Просто… не надо. – Она отвернулась, и маска безразличия снова вернулась на ее лицо. – Нужно действовать. Учиться обороняться. Все остальное неважно.

Иван молча смотрел ей в спину. Он понял, что проиграл. Он не мог достучаться до нее. меч, который спас его, теперь стоял между ними, как нерушимая преграда.

– Именно этим мы и занимаемся, – глухо произнес он, возвращаясь к их прерванному разговору, но магия момента была упущена. – Или ты считаешь, что Степан бездельничает?

Он кивнул в сторону центрального терминала, где, сгорбившись, сидел Степан. Он, казалось, сросся со своим креслом и окружающими его мониторами, которые отбрасывали на его бледное лицо зеленоватые блики. После возвращения он с головой ушел в работу, превратившись в одержимого инженера-параноика. Его целью было превратить Академию в абсолютную, самодостаточную крепость, способный выдержать прямой удар. Он спал по три часа в сутки, питался энергетическими батончиками и кофе, и его постоянно окружало бормотание формул и расчетов. Он был одержим идеей контроля. Он видел, как легко их реальность была взломана, и теперь пытался залатать все дыры, все уязвимости, все неизвестные переменные. Его страх был не громким, как у Ивана, а тихим, математическим. Страхом перед хаосом, который невозможно просчитать, перед переменной x, способной обрушить все уравнение. Сейчас он работал над новым проектом – «Эгидой». Это была система защиты нового поколения, сплав древней магии и передовых технологий. Идея родилась у него после разговора с Лукой.

Лука. Он был самым большим и самым тихим изменением в их маленькой семье. Вернувшаяся память о тысячелетиях жизни, о гибели своей расы и о собственном предательстве превратила юношу с изумрудными глазами в старика. Он редко говорил, но каждое его слово было наполнено вековой мудростью и такой же вековой печалью. Большую часть времени он проводил в оранжерее, медитируя под сенью Древа Миров. Он не просто вспоминал – он заново учился быть собой, собирая осколки своей древней души, как разбитую вазу. Именно он поведал Степану принципы плетения защитных заклинаний Наблюдателей – сложных, многослойных матриц, основанных на геометрии пространства-времени, – которые тот теперь пытался оцифровать и интегрировать в технологическую матрицу Академии.

Хоть он и появился в Академии со словами, что Иван – его отец, теперь стало понятно, что никакие они не родственники. Лука понял, почему эта фраза была у него на устах в тот день: Иван стал для него «отцом» в смысле освобождения, маяком среди мириад других миров, что привел его сюда. Впрочем, своими мыслями на этот счет Лука не делился даже с Машей, а Иван сам избегал этой темы.

– Степан делает то, что умеет, – ответила Майя, ее голос снова был ровным, лишенным эмоций. – Он строит стену. Но любая стена рано или поздно падет. Нам нужно оружие. Наступательное. Мы не можем вечно сидеть в осаде и ждать, когда они придут за нами.

– И что ты предлагаешь? Отправиться на поиски Архитектора? Взять штурмом их мир? – в голосе Ивана прорвался сарказм, подпитанный горечью от их разговора.

– Если понадобится – да, – ответила она без тени сомнения. – Лучшая защита – это нападение. Мы должны найти их слабость и ударить первыми. Вырезать опухоль, пока она не дала метастазы по всей мультивселенной.

Слово «вырезать» прозвучало слишком буквально. Иван молча отвернулся. Он понимал ее логику. Но он также видел, что это говорит не столько Майя, сколько меч, жаждущий битвы и разрушения. Их напряженный разговор прервал звонкий смех, донесшийся из коридора. Через несколько секунд в зал Совета вбежала Маша, а за ней – двое младших учеников, пытавшихся отобрать у нее какую-то светящуюся сферу, которая зигзагами носилась по воздуху.

– Маша! – строго окликнул ее Иван.

Она замерла, виновато улыбнувшись.

– Прости, пап. Мы тестировали левитационный шар с новым рунным стабилизатором. Немного вышло из-под контроля.

Маша была единственным светлым пятном в этой сгущающейся тьме. Видя, как взрослые замыкаются в своих травмах, она инстинктивно взяла на себя роль сердца Академии. Она организовывала совместные игры для младших, помогала старшим с домашними заданиями, вытаскивала преподавателей на прогулки по саду. Она была живым напоминанием о том, за что они сражались. Она не давала им забыть, что Академия – это не просто военная база, а дом, полный детей. И ее присутствие было единственным, что еще удерживало Ивана от окончательного погружения в свою внутреннюю зиму. Он смягчился.

– Только осторожнее. И не в зале Совета. Здесь оборудование Степана может дать сбой от случайного магического импульса.

– Хорошо! – Она подмигнула ему и, легко отобрав сферу у мальчишек, выбежала обратно в коридор, увлекая их за собой. – Кто последний до столовой, тот моет посуду!

Их смех затих в отдалении, и тишина снова стала тяжелой и гнетущей. Они жили в этом хрупком равновесии уже три месяца. Дни были заполнены рутиной, похожей на ритуал, призванный отогнать хаос. Утром – общие тренировки под руководством Ивана, где он гонял учеников до седьмого пота, заставляя их плести щиты под градом тренировочных заклинаний. Днем – занятия. Степан читал лекции по теории межмировых аномалий, его объяснения были сухими, как пустынный ветер, но безупречно точными. Майя вела практические занятия по боевой магии, ее уроки были эффективными, но пугающе безжалостными. Она учила их не побеждать, а выживать, используя самые грязные приемы. Другие преподаватели старались поддерживать видимость нормальной жизни, преподавая историю магии, зельеварение, рунологию. Вечерами они собирались в столовой на ужин. И эти ужины были самым тяжелым испытанием. Все сидели за одним большим столом – Иван, Майя, Степан, Лука, Маша, – но почти не разговаривали. Каждый был погружен в свои мысли. Они передавали друг другу соль, желали приятного аппетита, но избегали смотреть в глаза. Они были вместе, но бесконечно одиноки, каждый в своей клетке из пережитого ужаса. Они не говорили о главном. О том, что будет дальше. О том, что они потеряли Ольгу Андреевну и Бориса Петровича. О том, что враг все еще там, за тонкой пеленой реальности, и он помнит их имена. Это молчание было громче любого крика. Эта тишина была бомбой с часовым механизмом. И сегодня она взорвалась.

– Есть, – раздался вдруг возбужденный, почти безумный голос Степана. Его голос сорвался, как у подростка.

Иван и Майя одновременно обернулись. Степан вскочил со своего кресла, опрокинув кружку с остывшим кофе. Жидкость растеклась по полу, но он этого даже не заметил. Его глаза дико блестели, указывая на один из мониторов. На черном экране, среди мириад точек статических помех, пульсировала одна-единственная, едва заметная зеленая точка.

– Я нашел! Я нашел! Невероятно… вероятность была одна на десять в семнадцатой степени… – бормотал он, его пальцы летали по клавиатуре, вызывая на экран новые окна с данными.

– Что ты нашел, Степан? – Иван подошел ближе, его сердце невольно забилось быстрее.

– Сигнал! Я запустил глубинный сканер на самой низкой частоте, в «сером шуме» междумирья. Это как пытаться услышать шепот в центре урагана. Думал, это бесполезно, погрешность будет слишком велика. Но вот он! – На главном экране появилась осциллограмма – слабая, прерывистая линия, похожая на кардиограмму умирающего. Под ней бежали столбцы цифр. – Это не просто шум. Это закодированное сообщение. Повторяющееся. Старый военный шифр. Его знают всего несколько человек.

Майя подошла с другой стороны. Ее лицо было напряженным, недоверчивым.

– Это может быть ловушка, Степа. Они могли получить доступ к памяти Бориса Петровича. Или Ольги Андреевны. Они могут использовать их знания против нас.

– Нет! – почти выкрикнул Степан, оборачиваясь к ней. В его глазах была отчаянная мольба. – Смотри! Сигнал слишком слабый. Если бы это была ловушка, они бы сделали его мощнее, чтобы мы точно клюнули. Они бы не стали прятать его так глубоко в помехах, на грани обнаружения. Это нелогично. И шифр… – он снова повернулся к экрану. – Он использует динамический ключ, основанный на дате рождения моей матери! Этого не мог знать никто, кроме меня и… и полковника Карцева. Я создал этот ключ для нашего личного, экстренного канала связи. Это он. Я уверен. Он жив.

Иван смотрел на пульсирующую точку. Надежда, которую он так долго и старательно давил в себе, болезненно уколола его в сердце. Борис Петрович. Ольга Андреевна. Они могли быть живы. Они могли звать на помощь. Эта мысль была одновременно и спасением, и проклятием. Он посмотрел на Майю. В ее глазах он увидел то же, что чувствовал сам – отчаянное желание поверить, борющееся с холодным, выстраданным опытом, который кричал, что чудес не бывает. Он посмотрел на Степана. В его взгляде была почти фанатичная уверенность. Для него это был не просто сигнал. Это был шанс. Шанс исправить все. Шанс доказать себе, что он не бесполезен. В зал Совета вошел Лука, привлеченный шумом. Он молча посмотрел на экран, и его лицо, обычно такое спокойное и отстраненное, стало серьезным. Он подошел ближе, закрыл глаза и протянул руку к монитору, не касаясь его.

– Там… есть что-то, – тихо произнес он. – Слабое эхо. Искаженное. Но… живое. Не созданное Предтечами. Оно другое.

Тишина в зале Совета иссякла. Начинался новый отсчет. И Иван понял, что ему снова придется делать выбор. Выбор между безопасностью своего дома, своих близких и подопечных, и призрачной надеждой спасти тех, кого он считал потерянными. И какой бы выбор он ни сделал, он будет стоить очень дорого. Пульсирующая зеленая точка на экране была не просто сигналом. Это было эхо из прошлого, которое грозило разрушить их хрупкое, выстраданное настоящее.

Глава 5. Призрак надежды

Зеленая точка на мониторе Степана пульсировала, как слабое, но упрямое сердце в груди мертвеца. Она стала центром их вселенной, точкой притяжения всех страхов, надежд и затаенной боли. На следующий день зал Совета превратился в зал военного трибунала, где на скамье подсудимых была их собственная надежда.

Степан не спал всю ночь. Его глаза покраснели и запали, под ними пролегли темные тени, но горели они лихорадочным, почти безумным огнем. Он распечатал десятки листов с расчетами, графиками и спектральным анализом сигнала, разложив их на большом столе, как генерал, планирующий наступление.

– Это он. Я не просто уверен, я доказал это, – начал он, едва дождавшись, когда все соберутся. Его голос был резким, срывался от волнения. – Смотрите. Модуляция сигнала. Она нестабильна. Затухает, потом снова усиливается. Это характерно для источника питания, работающего на последнем издыхании, а не для мощного передатчика-приманки. И вот. – Он ткнул пальцем в сложный график. – Я выделил фоновый шум. Его производят не Предтечи. Он имеет четкую, «цифровую» структуру. Этот – хаотичный, «органический». Это эхо умирающих миров. Он находится в Пустоте, а не в их секторе. Это не может быть ловушкой!

Он говорил быстро, страстно, заваливая их терминами и цифрами. Но за всей этой наукой Иван видел нечто иное. Он видел отчаянное желание Степана искупить свою вину. Вину за то, что он не смог спасти его из клиники раньше. Вину за то, что он оказался бессилен перед лицом иррационального ужаса. Степан жаждал вернуть этот долг, доказать самому себе, что он все еще на что-то способен.

– Достаточно, – раздался холодный, как сталь Обсидианового меча, голос Майи. Она стояла, прислонившись к стене, скрестив руки на груди. Ее поза была воплощением скепсиса. – Твои расчеты могут быть безупречны, Степа. Но ты мыслишь как ученый. А они – как охотники. Что делает хороший охотник? Он не ставит капкан на видном месте. Он маскирует его под что-то безопасное. Под раненого зверя. Под потерявшегося детеныша.

Она оттолкнулась от стены и медленно подошла к столу. Она не смотрела на графики. Она смотрела прямо в глаза Степе.

– Они знают нас. Они изучали Ивана годами. Они видели нас в бою. Они знают, что для нас значат наши друзья. Они знают, что мы ищем Ольгу Андреевну и Бориса Петровича. Это наша главная уязвимость. И они ударят именно по ней. Этот «слабый сигнал», эта «секретная частота» – это самая очевидная и самая гениальная приманка, которую только можно придумать. Они хотят, чтобы мы поверили, что это не ловушка. И как только мы сделаем шаг, капкан захлопнется.

– Ты не права! – взорвался Степан. – Ты просто… ты боишься! Ты готова списать со счетов живых людей, лишь бы не рисковать!

– Я не боюсь, Степан, я думаю, – отрезала Майя, и в ее голосе прозвенел лед. – Я взвешиваю риски. И риск потерять все, что у нас осталось – Академию, учеников, друг друга – ради призрачного шанса, основанного на твоих догадках, слишком велик. Мы не можем себе этого позволить.

– Это не догадки! Это факты!

– Это интерпретация фактов! Ты хочешь, чтобы это был полковник Карцев, и поэтому видишь только то, что подтверждает твою теорию!

Их спор становился все громче, превращаясь в перепалку двух противоположных мировоззрений – отчаянной веры и холодной, выстраданной логики. Иван молча слушал, и его сердце разрывалось на части. Он понимал их обоих. Он сам хотел верить Степану. Каждая частичка его души кричала о том, что нужно идти, спасать, делать хоть что-то. Но разум, его новый, холодный, покрытый шрамами разум, соглашался с Майей. Риск был чудовищен.

Он посмотрел на Луку, который сидел в стороне, закрыв глаза.

– Лука? Что ты думаешь?

Лука медленно открыл глаза. Его взгляд был устремлен куда-то вдаль, сквозь стены Академии.

– Я чувствую его, – тихо сказал он. – Этот сигнал… он живой. В нем есть отчаяние. В нем есть воля. Творения Предтеч мертвы, даже если движутся. Они – математика. А это… это крик.

Степан победно посмотрел на Майю.

– Но… – продолжил Лука, и его голос стал еще тише. – Вокруг этого крика я чувствую… голод. Древний, безразличный голод. Не Предтеч. Что-то иное. Что-то, что обитает в той Пустоте. Это как огонек свечи в темном лесу, полном волков. Огонек настоящий. Но он привлекает хищников.

Его слова не прояснили ситуацию, а лишь усугубили волнения. Сигнал был подлинным. Но опасность вокруг него – тоже.

Иван встал и подошел к панорамной плите. Он смотрел на звезды, но видел их лица. Вспоминал строгость и доброту Ольги Андреевны, ее несгибаемый характер. Бориса Петровича. Он многим был им обязан. Он дал им слово.

– Мы не можем их бросить, – сказал он едва слышно.

– Мы не можем пожертвовать всеми ради двоих! – напряженно возразила Майя.

Иван резко обернулся. И наконец, их взгляды встретились. Это был поединок.

– Это не просто «двое», Майя! Это наши друзья! Это те, кто был с нами с самого начала! Или ты уже забыла об этом?

– Я ничего не забыла, Иван! – Она сделала шаг ему навстречу, и ее холодное спокойствие дало трещину. В глазах вспыхнул огонь. – Я помню все! Я помню, как мы чуть не потеряли тебя! Я помню, как твою душу рвали на части! Я помню, как Маша кричала, думая, что ее отец умирает! И я не хочу, чтобы это повторилось! Ты говоришь о прошлом, о долгах. А я говорю о настоящем! О тех, кто здесь, сейчас! Об учениках, которые смотрят на нас с надеждой! О Маше, в конце концов! Ты готов поставить ее жизнь на кон ради призраков?

Ее слова ударили его под дых. Она была права. Он думал о долге, но не думал о цене.

– А ты?! – вырвалось у него, и в его голосе смешались боль и горечь. – Что с тобой стало, Майя? Где та женщина, которая бросилась за мной в огонь, не думая о последствиях? Теперь ты только и делаешь, что считаешь риски, как бухгалтер! Этот меч… он выпил не только твое будущее, он выпивает твою душу! Ты становишься такой же холодной и безжалостной, как он!

На секунду на ее лице отразилась боль. Глубокая, настоящая, прорвавшаяся сквозь ледяную маску. Ее рука невольно коснулась рукояти меча.

– Этот меч – цена, которую я заплатила, чтобы спасти тебя, – ее голос дрогнул, но она тут же взяла себя в руки. – И я не позволю, чтобы эта жертва оказалась напрасной. Я не позволю тебе совершить самоубийство и утащить всех за собой из-за твоего чувства вины. Да, я стала другой. Потому что кто-то должен быть прагматиком, пока ты витаешь в облаках своего благородства!

Они стояли друг напротив друга, тяжело дыша. Воздух в комнате потрескивал от напряжения. Степан и Лука молчали, понимая, что это не просто спор о миссии. Это был разлом, проходящий прямо по их сердцам.

Иван отвернулся первым. Он подошел к столу и долго смотрел на расчеты Степана. Эти цифры определяли его выбор. Путь ответственности, который предлагала Майя. И путь надежды, на котором настаивал сам Степа. Один был безопасным, но означал предательство. Другой был благородным, но мог привести к катастрофе.

Он должен был найти третий путь.

Он медленно поднял голову. Его лицо было бледным, но решительным.

– Хорошо, – сказал он тихо, и все в комнате замерли. – Мы пойдем.

Степан облегченно выдохнул. Лицо Майи окаменело.

– Но… – продолжил Иван, поднимая руку. – Не все. Академия не останется без защиты ни на секунду. Мы пойдем вчетвером. Я как командир. Степан как навигатор и техник. Лука как проводник по Пустоте. И ты, Майя.

Она посмотрела на него с удивлением.

– Я?

– Да. Ты сама сказала, что это может быть ловушка. Что там опасно. А твой меч – наше главное оружие против любой угрозы, которую мы там встретим. Если я веду нас в пасть к зверю, то мне нужен лучший охотник рядом.

Это был рискованный, но единственно верный ход. Он признал ее правоту, но использовал ее же аргументы, чтобы включить ее в команду. Она не могла отказаться, не противореча себе.

Она молчала несколько секунд, обдумывая его слова. Затем медленно кивнула.

– Хорошо. Но если я почувствую, что это ловушка, мы немедленно возвращаемся. Без обсуждений.

– Договорились, – согласился Иван.

Он посмотрел на дверь, зная, что за ней ждет самый тяжелый разговор.

– Остается Маша.

Когда он сказал ей, что она остается, ее реакция была предсказуемой.

– Нет! Ни за что! – Она вскочила со стула в его кабинете, ее глаза метали молнии. – Я иду с вами! Я больше не маленькая девочка, пап! Я сражалась с вами! Я могу помочь!

– Именно поэтому ты и остаешься, Маша, – сказал он мягко, но твердо. – Потому что ты уже не маленькая девочка. Ты – будущий лидер. И пока нас не будет, Академия останется на тебе. Ты будешь моим заместителем. Комендантом. Все преподаватели и ученики будут подчиняться тебе. Это самое важное и самое ответственное задание из всех, дочка.

Он видел, как в ее глазах борются обида и гордость. Она хотела быть рядом с ним, защищать его. Но он давал ей нечто большее – доверие. Он показывал, что верит в нее.

– Но… я не справлюсь, – прошептала она, ее гнев сменился страхом.

– Справишься. – Он подошел и обнял ее. – Я знаю, что справишься. Ты – сердце этого места. И пока сердце бьется, Академия будет жить. Просто… будь осторожна. И верь в себя. Так же, как я верю в тебя.

Она уткнулась ему в грудь, и он почувствовал, как ее плечи сотрясаются от беззвучных рыданий. Она плакала не от обиды, а от страха за него и от тяжести ответственности, что легла на ее юные плечи.

Это было ее первое настоящее испытание. И, возможно, самое трудное из всех, что им только предстояли.

***

Вечером того же дня, когда решение было озвучено, Маша нашла Степана и Луку в обсерватории. Они стояли у огромного телескопа, но смотрели не на звезды, а на голографическую карту маршрута, спроецированную в центре зала. Маршрут пульсировал красным, пролегая через сектора с пометкой «нестабильная реальность» и «высокая аномальная активность».

– Я иду с вами, – сказала Маша, входя в зал. Ее голос был тихим, но твердым, как закаленная сталь.

Степан вздрогнул и торопливо свернул голограмму. Лука медленно обернулся. В его древних глазах плескалась печаль.

– Маша, мы уже все решили, – мягко начал Степан, подходя к ней. – Это слишком опасно. Мы не знаем, что нас ждет.

– Именно поэтому я иду. – Она посмотрела ему прямо в глаза, и в ее взгляде не было детской наивности, только упрямая решимость. – Вы думаете, я не видела, как вы смотрите на эту карту? Вы боитесь. И я боюсь. Но я не собираюсь прятаться за стенами Академии, пока вы рискуете своими жизнями. Я тоже сражалась. Я тоже была там.

– И именно поэтому ты должна остаться, – вмешался Лука. Его голос был спокоен, как гладь лесного озера, но под этой гладью чувствовалась глубина. – Ты была там. Ты видела, что они могут сделать. Но ты единственная из нас, кто не сломался.

Маша нахмурилась.

– Что ты имеешь в виду?

Лука подошел ближе. Он смотрел на нее с такой нежностью и болью, что у Маши перехватило дыхание.

– Твой отец… он сражается с призраками Пустоты каждую ночь. Майя заковала свое сердце в обсидиан, чтобы не чувствовать боль. Степан пытается построить стену из формул между собой и хаосом. А я… я тону в океане воспоминаний, которым тысячи лет. Мы все ранены, Маша. Мы – треснувшие сосуды. А ты… – он на мгновение замолчал, подбирая слова. – Ты – свет, который не дает нам рассыпаться на осколки. Иван правильно сказал, что ты – сердце Академии.

Слова Луки были красивыми, но они лишь разозлили ее.

– Я не хочу быть сердцем! Я хочу быть мечом! – воскликнула она, ее голос дрогнул от сдерживаемых слез. – Вы не понимаете! Сидеть здесь и ждать, не зная, вернетесь вы или нет… это хуже любой битвы! Я не могу… – Она посмотрела на Степана, ее взгляд смягчился. – Я не могу тебя потерять. Никого из вас.

При этих словах Степан побледнел. Он сделал шаг к ней, его рука нерешительно потянулась, чтобы коснуться ее плеча, но замерла в воздухе.

– Маша… – его голос был хриплым. – Ты не потеряешь. Я… мы вернемся. Я тебе обещаю. Но Лука прав. Твое место здесь. Эти дети… они смотрят на тебя. Они боятся, но когда видят твою улыбку, им становится легче. Ты их лидер, даже если сама этого не понимаешь. Твой бой будет здесь. И он будет не менее важен, чем наш.

Он смотрел на нее, и в его глазах, было столько неприкрытой, отчаянной нежности, что Маша почувствовала, как у нее запылали щеки. Он видел в ней не дочь своего друга, не ребенка, а лидера. И кого-то… Маша боялась признаться себе в этом.

Она перевела взгляд на Луку. Он тоже смотрел на нее, и в его взгляде была мудрость веков и тихая, всепрощающая любовь, которая, казалось, говорила: «Я приму любой твой выбор, но прошу, выбери жизнь».

Она поняла, что проиграла. Не потому, что они были сильнее. А потому, что они были правы. Ее уход действительно оставил бы Академию обезглавленной, лишенной того самого духа, который они все пытались защитить.

Слезы все-таки хлынули из ее глаз. Это были слезы гнева, бессилия и страха.

– Обещайте, – прошептала она, глядя то на одного, то на другого. – Обещайте, что вернетесь. Все.

– Обещаю, – твердо сказал Степан, и на этот раз его рука нашла ее плечо и крепко сжала.

– Мы сделаем все, что в наших силах, – тихо добавил Лука.

Маша вырвалась из-под руки Степана и, не говоря больше ни слова, выбежала из обсерватории, оставляя их вдвоем под молчаливым взглядом голографических звезд.

Некоторое время они стояли в тишине. Степан смотрел вслед Маше, его лицо было напряженным и несчастным. Лука смотрел на Степана.

– Она повзрослела, – наконец сказал Лука, нарушая молчание.

– Слишком быстро, – хрипло ответил Степан, не оборачиваясь. – Этот мир заставляет детей взрослеть слишком быстро.

Он подошел к балюстраде и уставился на темные земли за пределами Академии.

– Ты видел, как она на тебя смотрела, – его голос был глухим.

Лука медленно подошел и встал рядом.

– А ты видел, как она смотрела на тебя.

Снова тишина. Тяжелая, наполненная невысказанными чувствами, ревностью и странной, почти братской близостью. Они оба любили ее. По-разному, но одинаково сильно. Степан – своей земной, защищающей, немного неуклюжей любовью. Лука – своей всеобъемлющей, мудрой, почти божественной, готовой на любую жертву. И оба понимали, что их чувства сейчас – это роскошь, которая может разрушить все.

– Я не хочу, чтобы это встало между нами, – вдруг сказал Степан, поворачиваясь к Луке. Его лицо было серьезным. – Мы нужны друг другу. Команда нужна. Сейчас это важнее всего.

– Я тоже этого не хочу, – спокойно ответил Лука, встречая его взгляд. В его изумрудных глазах не было ни вызова, ни соперничества, только понимание.

– Тогда давай договоримся, – продолжил Степан, и ему явно было нелегко подбирать слова. – Прямо здесь и сейчас. Когда все это закончится… если мы выживем… выбор будет за ней. Только за ней. И кто бы это ни был… второй отойдет в сторону. Без обид, без интриг, без попыток что-то изменить. Просто примет ее выбор и сделает все, чтобы она была счастлива.

Он протянул Луке руку. Это был жест, требующий огромного мужества. Признание в своих чувствах и одновременный отказ от борьбы за них.

Лука смотрел на его протянутую руку мгновение, и в его глазах промелькнула тень улыбки – той самой, печальной и мудрой.

– Ее счастье – это единственное, что имеет значение, – сказал он и крепко пожал руку Степана. – Я даю тебе слово, Степан. Как Наблюдатель, который когда-то дал клятву защищать равновесие.

Их рукопожатие было коротким, но крепким. Это был не просто договор. Это была клятва, данная под молчаливым взглядом вечности. Клятва двух мужчин, любящих одну девушку, которые посреди надвигающейся войны выбрали дружбу и ее будущее, а не собственное эго.

Они отпустили руки и снова посмотрели на темный горизонт. Теперь они были готовы к путешествию. Не только как воины, но и как друзья, связанные общей тайной и общим обещанием.

Глава 6. Океан погибших миров

Портал, открытый Лукой, не походил на те, что они использовали ранее. Он не был ярким, стабильным окном в другой мир. Это была зияющая, пульсирующая рана в ткани реальности, из которой доносился тихий, скорбный вой. Воздух вокруг нее похолодел, покрывшись инеем. Степан, стоявший у пульта управления их небольшого исследовательского корабля «Странник», нервно сглотнул. Его приборы сходили с ума, стрелки метались по шкалам, а экраны показывали лишь белый шум.

– Стабильность поля – тринадцать процентов. Это безумие, – пробормотал он, обращаясь скорее к себе, чем к остальным. – Любой скачок энергии, и нас размажет по всему континууму.

– Тринадцати процентов должно хватить, – спокойно ответил Лука, стоявший рядом с порталом. Его лицо было сосредоточенным, а глаза светились мягким изумрудным светом. Он держал разрыв открытым чистой силой воли. – Это изнанка мира. Здесь нет законов. Только эхо.

– Тогда полетели, – скомандовал Иван, занимая место второго пилота рядом со Степаном. Он бросил взгляд на Майю. Она стояла в центре грузового отсека, ее рука лежала на рукояти Обсидианового меча. Лицо оставалось непроницаемо, но Иван заметил, как напряглись мышцы на ее шее. Она тоже чувствовала это. Чувствовала неправильность этого места.

«Странник» – гибрид магии и технологий, защищенный многослойными щитами, разработанными Степаном и усиленными рунами Луки, – медленно вплыл в разрыв. Мир за иллюминаторами исчез. Их окутал туман, состоящий не из влаги, а из света и теней, из обрывков образов и звуков. Корабль содрогнулся, когда портал за ними схлопнулся. Они были одни.

Путешествие по «глубокому междумирью» было похоже на плавание по дну океана после апокалипсиса. Вокруг них проплывали гигантские, призрачные силуэты – останки миров, «переваренных» Предтечами. Вот промелькнул остов города, чьи башни изгибались под невозможными углами, застыв в последней агонии. Вот они пролетели сквозь поле кристаллизованного времени, где в янтаре застыли мгновения чужой истории: смеющийся ребенок, взрыв звезды, первый поцелуй. Степан пытался анализировать окружающее пространство, но его научный разум пасовал перед этим вселенским кладбищем.

– Энергетические сигнатуры нестабильны, – докладывал он, его голос был напряжен. – Пространство здесь… живое. Оно помнит. Каждая частица несет в себе отпечаток того, что было уничтожено.

– Это Океан Скорби, – тихо произнес Лука, кивая. – Предтечи не просто уничтожают миры. Они выпивают их суть, а пустую оболочку выбрасывают сюда. Эта пустота со временем наполняется болью и сожалением. Мы плывем сквозь чужую агонию.

От его слов по спине Ивана пробежал холодок. Он посмотрел на Майю. Она все так же стояла на своем посту, неподвижная, как статуя. Но он видел, как подрагивают ее пальцы на рукояти меча. Этот артефакт, рожденный из разрушения, чувствовал себя здесь как дома. И это было опасно.

Через несколько часов навигационные приборы взвыли пронзительной сиреной.

– Что это? – резко спросил Иван.

– Не знаю! – Степан лихорадочно стучал по клавишам. – Приближается какой-то… фронт. Массивная энергетическая аномалия. Но это не энергия. Это… пси-поле. Невероятной мощности!

– Ментальный шторм, – тихо произнес Лука, открывая глаза. В них плескалась тревога. – Сконцентрированная боль миллионов погибших душ. Она ищет разум, чтобы излить себя. Поднять щиты на максимум! И главное – держитесь. Не верьте тому, что увидите. Это не реально.

Но было уже поздно. Шторм накрыл их.

Это было похоже на медленное погружение в ледяную воду. Сначала исчезли звуки. Затем свет за иллюминаторами сменился клубящейся, багровой мглой. А потом начался ад. Личный ад для каждого.

Иван снова оказался в клинике Багрина. Белые стены, стерильный запах, тихий гул вентиляции. Но теперь он был прикован к креслу, а перед ним стояли его друзья – Майя, Степа, Лука, Маша. И на их лицах было холодное, безразличное презрение.

– Ты слаб, Иван, – сказала Майя ядовито. – Ты не смог нас защитить. Из-за тебя мы все умрем.

– Твои решения привели нас сюда, – добавил Степан, указывая на графики на планшете. – Ошибка за ошибкой. Ты – главная переменная, ведущая к провалу.

– Ты не лидер. Ты просто сломленный человек, играющий в героя, – закончил Лука.

Они снова и снова били по всем его самым потаенным страхам. Он закричал, пытаясь вырваться, но невидимые путы держали его.

Степан оказался в своей лаборатории, но все его приборы показывали одну и ту же фразу: «РАСЧЕТ НЕВЕРЕН. СИСТЕМНАЯ ОШИБКА». Он лихорадочно пытался найти ошибку, но формулы расплывались, цифры менялись местами. Он понимал, что от его расчетов зависят жизни всех, но он не мог ничего сделать. Его главный инструмент – разум – предал его. Вокруг него рушились стены Академии, он слышал крики учеников, но мог лишь беспомощно смотреть на экран с фатальной ошибкой. Это был его худший кошмар – бессилие перед лицом хаоса, который он не смог просчитать.

Лука снова стоял на вершине кристаллической башни своего мира. Но теперь он видел не его расцвет, а гибель. Он видел, как его сородичи, Наблюдатели, один за другим превращаются в пыль под натиском Предтеч. И они смотрели на него. Не с ненавистью, а с молчаливым, всепрощающим укором.

– Ты знал. Ты мог нас предупредить раньше. Ты бросил нас, – шептали их голоса в его голове. Он упал на колени, закрыв уши, но голоса звучали изнутри, разрывая его древнюю душу на части.

Но хуже всего пришлось Майе.

Ее не мучили воспоминания. Ее реальность просто… изменилась. Она стояла в том же отсеке «Странника», но корабль был другим. Стены были покрыты пульсирующей органической плотью, а вместо ее друзей на нее смотрели чудовища. Иван был высоким, безликим существом с горящими глазами, как у Багрина. Степан превратился в паукообразный механизм, щелкающий металлическими жвалами. Лука стал бесформенной тенью, от которой веяло могильным холодом. Ее разум, искаженный штормом и усиленный темной природой меча, показал ей то, чего она боялась больше всего: что ее друзья – лишь маски, скрывающие врагов. Что она снова одна против всего мира.

– Предатели! – ее крик был полон нечеловеческой ярости.

Обсидиановый меч вылетел из ножен со свистом.

Иван, с трудом вырвавшийся из своего кошмара, увидел, как Майя бросилась на Степана. Он едва успел оттолкнуть его в сторону. Клинок, от которого веяло смертью, прошел в сантиметре от лица техномага, оставив на стене глубокую, дымящуюся царапину.

– Майя, это мы! Очнись! – крикнул Иван, пытаясь достучаться до нее.

Но она не слышала. Ее глаза были пустыми, сфокусированными на чем-то, что видела только она. Она развернулась и атаковала Луку. Тот, не выходя из транса, инстинктивно выставил перед собой щит из изумрудной энергии. Меч ударил в щит, и по кораблю прошла ударная волна. Щит треснул, а Лука отлетел к стене, его губы были белыми от напряжения.

– Она под полным контролем шторма! Меч усиливает иллюзию! – крикнул Степан, прячась за пультом. – Нам нужно ее нейтрализовать!

– Нет! Мы не будем ее атаковать! – рявкнул Иван. Он один знал, что может случиться, если они попытаются применить силу против Майи, вооруженной этим проклятым клинком.

Он шагнул ей навстречу, выставив руки.

– Майя, послушай мой голос. Это я, Иван. Вспомни. Вспомни Академию. Вспомни Машу.

В ответ она издала яростный рык и бросилась на него. Ее движения были быстрыми, смертоносными, лишенными всяких колебаний. Иван уворачивался, отступал, пытался найти брешь в ее атаке, но не для того, чтобы ударить, а чтобы дотянуться до нее, коснуться. Но мощь Обсидианового меча была слишком велика. Каждый взмах клинка искажал пространство вокруг, и Ивану приходилось уклоняться не только от лезвия, но и от разрывов в реальности, которые оно оставляло.

В один момент он оступился. Его нога попала в одну из таких пространственных аномалий, и он рухнул на спину. Он успел лишь увидеть, как над ним взметнулась тень Майи, как ее лицо, искаженное ненавистью, приблизилось, и как Обсидиановый меч, занесенный для последнего, смертельного удара, устремился вниз.

– Майя, нет! – Отчаянный крик Степана потонул в вое корабельной сирены.

Лука, оправившись, метнул в нее связывающее заклинание, но оно рассыпалось, не долетев до цели, поглощенное аурой меча.

Время для Ивана замедлилось. Он смотрел в пустые глаза Майи и на острие клинка, летящее ему прямо в горло. Он был готов. Он не мог сражаться с ней.

Клинок остановился.

Черное, поглощающее свет острие замерло в волоске от его кожи. Он чувствовал исходящий от него холод небытия. Майя тяжело дышала, ее грудь вздымалась. Она смотрела не на него, а сквозь него, ее взгляд был по-прежнему пуст. Но что-то – последнее, крошечное зернышко ее собственной воли, не сломленное ни штормом, ни мечом, – остановило ее руку.

Она смотрела так несколько долгих, бесконечных секунд. Затем ее лицо дрогнуло, на нем промелькнула тень невыразимой муки. Она медленно опустила меч. Не говоря ни слова, она развернулась и, шатаясь, как пьяная, ушла в свою каюту. Дверь за ней закрылась с тихим щелчком, который прозвучал в оглушительной тишине, как выстрел.

Шторм снаружи начал стихать. Багровое марево за иллюминаторами сменилось привычным туманом междумирья.

Иван лежал на полу, тяжело дыша, его сердце колотилось где-то в горле. Степан и Лука подбежали к нему.

– Ты в порядке? – спросил Степан, его голос дрожал.

Иван кивнул, поднимаясь. Он посмотрел на закрытую дверь каюты Майи. Он не чувствовал страха. Только бездонную, ледяную печаль. Битва со штормом была окончена.

Иван нашел Майю в каюте. Она стояла в центре комнаты, с закрытыми глазами, держа Обсидиановый меч обеими руками перед собой, острием вниз. Она не двигалась, но воздух вокруг нее вибрировал от едва сдерживаемой силы. Она медитировала. Или сливалась со своим оружием. Все предметы в каюте, из тех, что не были закреплены, кружили вокруг нее.

Иван молча наблюдал за ней несколько минут. Ее фигура, выхваченная из полумрака полосой лунного света из высокого окна, была прекрасна, но при этом не на шутку пугала. Она походила на статую древней богини войны, высеченную из мрамора и скорби.

Он сделал шаг вперед. Скрип его ботинка по каменному полу прозвучал как выстрел.

Майя не вздрогнула, но ее глаза открылись. В них не было удивления, только усталость.

– Что тебе нужно, Иван? – ее голос был ровным, лишенным тепла.

– Поговорить, – сказал он, подходя ближе. Он остановился в нескольких шагах от нее, чувствуя холод, исходящий от меча. – Нам нужно поговорить, Майя. По-настоящему.

– Мы говорим каждый день. О защитных полях. О расписании патрулей. О тактике ведения боя.

– Я не об этом. – Он с усилием подавил раздражение. – Я о нас. О том, что с нами происходит. С тобой.

Он кивнул на меч.

– Эта вещь… она меняет тебя. Я вижу это. Все видят. Ты становишься… холодной. Далекой.

Майя усмехнулась. Это был сухой, безрадостный звук.

– Война делает людей холодными, Иван. Ты должен это знать лучше других. Я просто адаптируюсь. Становлюсь эффективнее.

– Это не эффективность! Это саморазрушение! – его голос сорвался. – Ты почти не спишь. Ты почти не ешь. Ты все время с ним. Он отравляет тебя, Майя! Я боюсь, что однажды я посмотрю на тебя и не узнаю.

Он сделал еще один шаг, протягивая к ней руку.

– Пожалуйста. Избавься от него. Мы найдем другой способ. Мы всегда находили.

Она отшатнулась, как от удара, прижимая меч к себе.

– Избавиться? Ты не понимаешь. Он – часть меня. Без него я… буду слабой. А мы не можем позволить себе быть слабыми.

– Сила не в этом проклятом куске обсидиана! – закричал он, его отчаяние прорывалось наружу. – Сила в нас! В том, что мы вместе! В том, что мы можем… можем жить дальше! Не просто выживать, а жить!

Он замолчал, переводя дыхание, пытаясь найти правильные слова.

– Майя… Посмотри вокруг. Война, Предтечи, постоянный страх… Это может никогда не закончиться. Но если мы позволим этому уничтожить все человеческое в нас, значит, они уже победили. Нам нужно что-то… что-то светлое. Что-то, ради чего стоит сражаться. Якорь.

Он посмотрел ей в глаза, его взгляд был полон отчаянной мольбы.

– Я думал… может быть, нам… может быть, нам нужен ребенок.

Слова повисли в гулкой тишине зала. Иван произнес их и сам испугался их смелости, их неуместности в этом мире, полном теней и страха. Но он верил в них. Верил, что новая жизнь сможет растопить лед в ее сердце.

Лицо Майи изменилось. Маска безразличия треснула, и на мгновение он увидел под ней невыразимую, вселенскую боль. Ее губы задрожали. А потом она рассмеялась.

Это был ужасный смех. Истеричный, срывающийся на рыдания, полный такой горечи, что у Ивана застыла кровь в жилах. Она смеялась, запрокинув голову, и слезы текли по ее щекам.

– Ребенок? – выдохнула она сквозь смех и слезы. – Ты хочешь… ребенка?

Она вдруг замолчала, и ее взгляд, устремленный на него, стал острым, как осколок стекла.

– Ты хочешь знать, почему я не расстаюсь с этим мечом, Иван? Хочешь знать, что он у меня забрал?

Она сделала шаг к нему, и теперь уже он инстинктивно отступил. Ее лицо было искажено гримасой боли.

– Он дал мне силу. Силу, чтобы разорвать реальность. Силу, чтобы найти тебя в том аду, куда тебя утащил Багрин. Силу, чтобы вытащить тебя оттуда, когда ты уже превращался в ничто!

Ее голос звенел от сдерживаемых рыданий.

– Но у всякой силы есть цена. Этот меч… он не берет кровь. Он не берет душу. Он забрал будущее. Такова была моя жертва.

Она ткнула себя в живот свободной рукой.

– Он потребовал их, Иван! Всех! Всех наших детей, которые могли бы родиться! Нашу дочь с твоими глазами! Нашего сына с моей улыбкой! Всех! Он забрал их у меня! Навсегда!

Она кричала ему это в лицо, и каждое слово резало его без наркоза. Иван стоял, парализованный, не в силах вымолвить ни слова, не в силах дышать. Мир сузился до ее искаженного болью лица и страшных, невыносимых слов.

– Я отдала их! – ее голос сорвался на шепот. – Я отдала их жизни, чтобы спасти твою! Я обменяла наше будущее на твое настоящее! И теперь ты стоишь здесь и говоришь мне избавиться от этого меча? От этого надгробия на могиле нашей семьи?!

Она замолчала, тяжело дыша, ее грудь вздымалась. Слезы текли по ее лицу, но взгляд был сухим и полным пустоты. Она посмотрела на меч в своих руках, и теперь Иван видел его по-другому. Это был не просто артефакт. Это был символ ее жертвы. Ее вечная боль, выкованная в черном стекле.

– Я не могу иметь детей, Иван, – сказала она тихо, и в ее голосе была окончательность приговора. – Никогда. И каждый раз, когда я беру в руки этот меч, я вспоминаю, чем заплатила за него. Так что не смей. Никогда не смей больше говорить со мной о будущем. У меня его нет. У нас его нет. Есть только война. И есть он.

Она крепче сжала рукоять.

Иван медленно опустился на колени. Не из-за слабости. А под тяжестью ее слов, под тяжестью ее жертвы, которую он не видел, не понимал, не ценил. Он хотел что-то сказать, извиниться, утешить, но все слова казались мелкими, пошлыми, бессмысленными перед лицом ее горя.

Он просто смотрел на нее, на женщину, которую любил, и понимал, что между ними теперь не просто стена. Между ними – пропасть, заполненная призраками еще не рожденных детей. И он не знал, сможет ли когда-нибудь построить мост через эту пропасть.

Глава 7. Хронофаг

Туман, сквозь который они плыли, внезапно сгустился. Он перестал быть просто визуальной помехой и приобрел вязкость, словно корабль погрузился в густой, холодный сироп. Двигатели, питаемые магией и технологией, натужно взвыли, их ровный гул сменился прерывистым кашлем. Их маленький ковчег посреди океана небытия начал замедляться.

– Что происходит? – голос Ивана прозвучал резко, обрывая тяжелое молчание. Он стоял у иллюминатора, вглядываясь в молочную белизну снаружи.

– Потеря мощности. Резко, на семьдесят процентов, – отозвался Степан с капитанского мостика. Его пальцы летали над голографической консолью, на которую выводились десятки графиков и диаграмм. Все они стремительно ползли вниз, в красную зону. – Энергетическое поле вокруг нас… оно не просто плотное. Оно высасывает энергию. Как гигантская губка.

Лука, сидевший в позе лотоса в центре рубки, открыл глаза. Его лицо было бледным, на лбу выступила испарина.

– Это не поле. Это… существо. Оно голодное.

В этот момент корабль сильно тряхнуло. С потолка посыпались искры, свет несколько раз мигнул и погас, оставив их в полумраке аварийного освещения. За иллюминатором что-то огромное и аморфное шевельнулось, заслонив собой крошечные проблески света. Это было похоже на гигантскую амебу, сотканную из самого тумана, переливающуюся всеми оттенками серого.

– Держитесь! – крикнул Иван, но было поздно.

Реальность треснула.

Первым сломался Степан. Он закричал, вцепившись в подлокотники своего кресла. Его глаза были широко открыты, но смотрели не на приборы, а куда-то вглубь себя. Он оказался в белой палате клиники Багрина, видел Ивана, привязанного к кровати, с пустыми, потухшими глазами. Он слышал спокойный, ядовитый голос доктора:

– Вы опоздали, молодой человек. Процедура завершена. Ваш друг теперь… «стабилен».

Чувство вины, которое он так старательно глушил работой, обрушилось на него силой цунами, грозя утопить, раздавить. Он не спас. Он не успел. Он подвел.

Иван почувствовал, как воздух в его легких превращается в лед. Он снова стоял на мокром асфальте под дождем. Скрежет тормозов, визг шин, глухой удар. Маленькое тело его матери, лежащее под колесами грузовика. Безмолвный крик отца. И он, мальчик, стоящий рядом, неспособный пошевелиться, неспособный ничего сделать. Бессилие. Абсолютное, всепоглощающее бессилие ребенка перед лицом трагедии. Оно было его первым и самым страшным врагом.

Лука видел вспышки. Осколки своей прошлой жизни. Кристаллические шпили его родного мира, рушащиеся под ударами невидимой силы. Лица его сородичей, искаженные ужасом и непониманием. И свой собственный голос, кричащий им, пытающийся предупредить, но его никто не слушал. Он видел, как его хватают слуги Предтеч, как его разум ломают, как его душу скручивают в узел и выбрасывают в пустоту. Боль от потери и предательства была такой острой, что он согнулся пополам, задыхаясь.

Только Майя оставалась стоять прямо. Но и ее мир изменился. Она не видела прошлого. Обсидиановый меч в ее руке завибрировал, и в ее сознание хлынуло иное видение. Видение о рождении монстра.

Она парила в хаосе, где сталкивались умирающие вселенные. Она видела, как из пепла миллиардов солнц, из агонии триллионов душ, из самого эха Большого взрыва зарождается искра сознания. Оно было одиноким, голодным и бесконечно любопытным. Оно начало питаться. Сначала – остаточной энергией погибших миров. Потом – воспоминаниями, витающими в пустоте. Оно росло, становилось сложнее, умнее. Оно научилось поглощать не только прошлое, но и настоящее. Оно стало Хронофагом, Пожирателем времени. Майя видела, как оно натыкается на целые цивилизации, бежавшие от Предтеч в междумирье, и поглощает их. Она видела, как миллиарды сознаний – людей, не-людей, машин – сливаются внутри него в единый, страдающий, безумный хор. Они не умирали. Они становились частью его вечного, голодного сна.

И тогда она услышала их голоса. Они звали ее. Не по имени. Они звали меч.

– Разрушительница…

– Конец…

– Освободи нас…

– Разорви эту тюрьму…

– Даруй нам забвение…

Голоса были полны такой муки, такой тоски по окончанию, что у Майи закружилась голова. Она почувствовала их боль как свою. И меч в ее руке ответил им. Он жаждал исполнить их просьбу. Он жаждал резать.

Она очнулась от видения. Ее рука уже заносила клинок.

– Майя, нет! – крик Ивана вырвал ее из транса.

Он стоял перед ней, его лицо было искажено борьбой. Он отталкивал свои собственные кошмары, чтобы остановить ее.

– Что ты делаешь?!

– Оно… оно просит… – прошептала она, ее глаза были расфокусированы. – Они все там. Внутри. Они хотят умереть.

– Это иллюзия! Оно играет с нами, с нашими чувствами! – крикнул Иван.

– Это не иллюзия, – раздался слабый голос Луки. Он с трудом поднялся на ноги, опираясь на стену. – Она права. Это существо – кладбище. Тюрьма для душ. Но мы не можем его убить. Оно слишком велико. Оно – часть этой реальности.

– Тогда что нам делать?! Мы теряем энергию, еще немного, и защитное поле рухнет! – крикнул Степан, приходя в себя. Он лихорадочно стучал по консоли. – Нас просто раздавит!

Лука посмотрел на Майю, потом на Степана.

– Бороться с ним физически – все равно что пытаться вычерпать океан ложкой. Оно питается энергией, временем, эмоциями. Чем сильнее мы сопротивляемся, тем сильнее оно становится. Единственный способ – обмануть его. Создать новый, более сильный временной парадокс. Приманку.

– Как? – спросил Иван.

Взгляд Майи стал холодным и ясным. Она опустила меч.

– Я могу это сделать. Меч способен вырезать фрагмент реальности. Я могу вырезать у одного из нас часть прошлого. Создать пустоту, временную воронку, которая привлечет его внимание.

Все замолчали. Предложение было чудовищным. Стереть часть личности, воспоминаний, чтобы спастись.

– Нет, – твердо сказал Иван. – Ни за что. Мы не будем калечить друг друга. Должен быть другой способ.

– Другого способа нет, Иван! – голос Майи был резок. – Это логично. Это эффективно. Жертва одного ради спасения всех. Перестань мыслить как простой человек, начни мыслить как командир!

– Я и мыслю как командир! И я не пускаю своих людей на мясо! – огрызнулся он.

Их спор прервал Степан. Он вдруг замер, уставившись на один из графиков.

– Подождите… – пробормотал он. – Парадокс… приманка… Лука, ты гений!

Он повернулся к Луке, его глаза лихорадочно блестели.

– Что, если парадокс будет не настоящим? Что, если мы создадим симуляцию? Мои сканеры могут генерировать фальшивые хроносигнатуры. Если ты сможешь облечь эту симуляцию в магическую оболочку, придать ей вес, энергию…

Лука нахмурился, обдумывая идею.

– Это возможно. Но потребует всей моей концентрации. И всей оставшейся энергии корабля. Если не сработает, у нас не будет второго шанса. Мы останемся здесь навсегда.

– Это сработает, Лука, я верю в тебя, верю в каждого из вас! Кто бы что там о себе ни думал, – сказал Иван, бросив гневный взгляд на Майю. – Делайте, – приказал он.

Работа закипела. Степан, бормоча формулы, начал выстраивать на консоли сложнейшую модель фальшивого временного события – симуляцию взрыва сверхновой в карманной вселенной. Иван и Майя встали по бокам от Луки, готовые защищать его.

Лука сел, закрыл глаза и простер руки к консоли. Его пальцы засияли изумрудным светом. Он начал ткать заклинание, сплетая воедино коды Степана и чистую магию. Корабль задрожал еще сильнее. Аварийные лампы начали гаснуть одна за другой.

– Быстрее, Лука! Поле почти пробито! – крикнул Степан.

Лука не отвечал. Все его существо было сосредоточено на задаче. Пот стекал по его лицу, губы беззвучно шептали слова на древнем, забытом языке. Наконец, он вскрикнул и выбросил руки вперед. Из центра рубки вырвался ослепительный шар света и, пробив обшивку, устремился в туманную плоть Хронофага.

На мгновение все замерло. А затем существо… отреагировало. Его аморфное тело содрогнулось и начало медленно отдаляться от корабля, устремляясь за сияющей приманкой, как рыба за блесной.

– Сработало! – выдохнул Степан, а затем его радость угасла: – Двигатели отключились. Иван, нам надо выбираться! Сможешь передать энергию?

Иван бросился к штурвалу. На бегу он высвобождал силу. Поток энергии влился в двигатели и те взревели, корабль рванулся вперед, более не удерживаемый вязкими объятиями монстра.

Они летели несколько минут в полной тишине, пока не оказались в относительно спокойной зоне. Степан, тяжело дыша, опустился в кресло. Лука лежал на полу без сознания.

Иван подошел к нему, проверил пульс.

– Жив. Просто истощен.

Он поднял Луку на руки и отнес в медицинский отсек. Вернувшись, он увидел, что Степан все еще сидит, уставившись в пустоту.

– Ты в порядке? – спросил Иван.

Степан медленно кивнул.

– Просто… снова все это пережить… Я думал, я справился.

Иван положил ему руку на плечо.

– Мы все с этим живем, Степ. Каждый день.

В рубку вернулась Майя. Ее лицо было непроницаемым.

– Мой план тоже бы сработал, – тихо сказала она.

– Но кто-то из нас перестал бы быть собой, – так же тихо ответил Иван. – Иногда цена победы слишком высока.

Она ничего не ответила, просто отвернулась и стала смотреть в иллюминатор, где вдали исчезал силуэт гигантского, одинокого монстра, вечно плывущего в своем океане боли.

Позже, когда Лука пришел в себя, а корабль был переведен на автопилот, он со Степаном остался вдвоем в инженерном отсеке, проверяя повреждения.

– Спасибо, – сказал Степан, не глядя на Луку. – Там, в рубке… ты и твоя идея… ты нас спас.

– Мы спасли друг друга, – спокойно ответил Лука. Он присел на ящик с инструментами, его движения были все еще медленными. – Твой разум и моя сила. Похоже, мы неплохая команда.

Они помолчали. Шум работающих систем создавал уютный, успокаивающий фон.

– Когда все это закончится, – начал Степан, и его голос дрогнул, – я собираюсь пригласить Машу на свидание. В настоящий ресторан. С белой скатертью и дурацкой музыкой.

Лука улыбнулся – впервые за долгое время искренне и тепло.

– Хороший план. Я тоже об этом думал. Только я бы позвал ее смотреть на звезды. С крыши оранжереи.

Степан посмотрел на него. В его взгляде не было ревности или соперничества. Только усталое понимание.

– Она удивительная, – сказал он.

– Да, – согласился Лука. – Она – как якорь. Не дает нам всем окончательно улететь в космос.

Они снова помолчали.

– Пусть она сама выберет, – наконец сказал Степан. – Когда мы вернемся. Главное, чтобы было из кого выбирать. И куда возвращаться.

– Она выберет, – уверенно сказал Лука. – А мы вернемся. Все вместе.

Он протянул руку, и Степан, поколебавшись секунду, пожал ее. Так они скрепили свой первый договор. О дружбе. О будущем. О надежде, которая, как оказалось, могла выжить даже в самом сердце кошмара. И в этот момент, в полумраке поврежденного корабля, посреди враждебной пустоты, они оба почувствовали себя немного менее одинокими.

Пока Иван, Майя, Степан и Лука погружались в безмолвный океан междумирья, в Академии время текло иначе. Здесь не было звенящей тишины пустоты, наоборот, каждый коридор был наполнен звуками: приглушенными голосами учеников, скрипом перьев по пергаменту в библиотеке, гулом алхимических реторт в лаборатории. Но за этой внешней суетой скрывалось то же самое напряжение, что и на борту их маленького корабля. Страх имел множество лиц, и в стенах Академии он носил маску повседневности.

Маша чувствовала это кожей. Взяв на себя обязанности коменданта, она повзрослела за одну ночь. Детство закончилось в тот момент, когда за ее приемными родителями закрылся портал, оставив ее одну с ответственностью за несколько десятков жизней.

За время работы Академии удалось наладить четкое расписание занятий и повседневный быт, Маша же должна была решать внештатные ситуации, но беда заключалась в том, что ничего такого не происходило. С одной стороны, Маша радовалась этому, радовалась энтузиазму учеников и преподавателей, с другой стороны, ощущение надвигающейся угрозы не давало ей расслабиться. Девушка не могла спать и нормально есть, нужно было чем-то занимать тело и разум в ожидании новостей. Она распределяла ресурсы, следила за состоянием защитных полей, разрешала мелкие споры между учениками. Когда же дела были сделаны и она больше не могла убегать от тревожных мыслей, подступал страх…

А еще она сама вела занятия. Собирая в лекционном зале самых младших, тех, кто еще едва умел контролировать свои силы, она терпеливо объясняла им основы. Она не обладала глубиной знаний Луки или мощью своего отца, но у нее было нечто иное – эмпатия. Она чувствовала их страх, их неуверенность, и старалась передать им не столько технику, сколько веру.

– Магия – это не просто формулы и жесты, – говорила она, заставляя маленький огонек танцевать на своей ладони. – Это часть вас. Как ваше дыхание и сердцебиение. Не бойтесь ее. Подружитесь с ней. Она ответит вам тем же.

Она видела, как они смотрят на нее – с надеждой, с восхищением. Для них она была не просто дочерью ректора. Она была их лидером, их опорой. И от этого груз на ее плечах становился еще тяжелее.

Ей помогали немногие преподаватели. Их было всего трое – осколки других миров, нашедшие в Академии свой новый дом.

Серж Герасимов – бывший боевой маг элитного отряда из мира, сотрясаемого революциями и магическими войнами, человек, чье тело было покрыто шрамами, а взгляд был тяжелым, как свинец. Он потерял свой отряд в одной из межмировых стычек задолго до появления Предтеч и пришел в Академию в поисках искупления, желая научить новое поколение не повторять его ошибок. Его уроки были жестокими, но честными. Он учил их падать, терпеть боль и подниматься снова.

– Врагу плевать на ваши чувства, – рычал он на очередного ученика, не сумевшего удержать щит. – Он хочет вашей смерти. Ваша задача – хотеть жить сильнее, чем он хочет вас убить. Все остальное – лирика.

Алекса Мираталь была его полной противоположностью. Эльфийка из угасающего мира, она была преподавателем искусств – магии иллюзий, музыки сфер, плетения света. Ее уроки были островком красоты и спокойствия в этом милитаризированном мирке. Она учила детей создавать прекрасное, находить гармонию в хаосе, верить, что даже в самой темной ночи есть место для звезд.

– Сила не только в разрушении, – говорила она тихим, мелодичным голосом, создавая в воздухе переливающиеся голограммы мифических существ. – Истинная сила – в созидании. В том, чтобы заставить врага усомниться, стоит ли разрушать этот мир.

И, наконец, Гидеон Смит. Эксцентричный гном-ученый, гений в области алхимии, биологии и зоологии магических существ. Его лаборатория была похожа на лавку сумасшедшего коллекционера, заставленную колбами с бурлящими жидкостями, клетками с диковинными зверьками и гербариями с плотоядными растениями. Он был убежден, что ключ к победе лежит в понимании природы, в использовании ее законов против тех, кто пытается их нарушить.

Когда Алекса и Гидеон появились в Академии, на них сбежались поглазеть чуть ли не все ученики и преподаватели. До этого никто не видел представителей этих рас в живую, о них читали в книгах и видели только в кино. Даже несмотря на множественность миров, было удивительно видеть создания из сказок! И эльфийка, и гном оказались почти в точности такими, как о них писали. Алекса – высокая и стройная, с кожей, будто светившейся изнутри. Гидеон – низкорослый, коренастый, с длинной густой бородой, широченными плечами и мозолистыми ладонями.

Вечером они собрались в кабинете ректора, который теперь занимала Маша. Карта Академии, разложенная на большом столе, была испещрена пометками и тактическими схемами.

– Как они? – спросил Серж, кивком указывая в сторону коридора, где жили ученики.

– Боятся, – честно ответила Маша, потирая уставшие глаза. – Стараются не показывать, но я вижу. Они плохо спят. Каждый шорох заставляет их вздрагивать. Лина сегодня расплакалась на уроке Алексы, потому что иллюзия феникса напомнила ей о доме.

Алекса печально вздохнула.

– Я пытаюсь дать им надежду, но это так сложно, когда сам ее почти не чувствуешь.

– Нужно больше тренировок, – отрезал Серж. – Страх проходит, когда в руках есть оружие, которым ты умеешь пользоваться.

– Или когда в животе есть зелье храбрости моего изобретения! – провозгласил Гидеон, выставляя на стол маленькую склянку с пузырящейся золотистой жидкостью. – Побочный эффект – легкое свечение ушей, но это временно!

Маша слабо улыбнулась.

– Спасибо, Гидеон. Но я думаю, нам нужно нечто большее, чем зелья.

Она обвела их серьезным взглядом.

– Есть новости?

Они поняли, о ком она. Серж покачал головой.

– Ничего. Полная тишина.

Горечь сдавила горло Маши. Она знала, что ее близкие сильные, они справятся. Но неизвестность была хуже любой плохой новости.

– Значит, мы одни, – сказала она твердо, отодвигая свою боль на второй план. – И мы должны быть готовы. Сейчас Академия – самая уязвимая цель. Если они знают о нас, они могут ударить в любой момент, пока основной силы здесь нет. Наши жизни, жизни детей под угрозой.

– Что ты предлагаешь? – спросила Алекса.

– Мы должны укрепить периметр. По-настоящему. Не только поля Степана, но и физическую защиту. Мы не знаем, с чем столкнемся. Может, их оружие игнорирует энергетические щиты. Нам нужны стены.

Идея была почти средневековой, но в ней была своя суровая логика. Следующие несколько дней Академия гудела, как растревоженный улей. Под руководством Маши и преподавателей старшие ученики, используя магию земли и созидания, поднимали вокруг здания настоящие оборонительные сооружения. Из земли вырастали толстые каменные стены, увенчанные острыми шипами. По углам возвышались дозорные башни, в бойницах которых Серж уже мысленно расставлял своих лучших стрелков. Алекса оплетала стены сложными иллюзорными заклинаниями, которые должны были сбить с толку любого, кто попытается подойти. Гидеон же расставил по периметру свои «подарки» – от самозакапывающихся магических мин до зарослей хищной, плюющейся кислотой лозы.

Когда работа была закончена, Академия стала похожа на неприступную цитадель. Это дало ученикам чувство защищенности. Они были в безопасности. Так они думали.

Опасность пришла изнутри.

Это случилось ночью. Академию разбудил истошный, полный ужаса крик. Маша первой оказалась на месте. В одной из комнат для младших учеников, на полу, лежал мальчик по имени Тим. Он был без сознания, его тело покрывал холодный пот, а дыхание было прерывистым. Рядом с ним валялся его ночник – маленький кристалл, зачарованный на мягкое свечение. Но сейчас он был черным, как уголь, и от него исходил едва уловимый, тошнотворный запах металла и… страха.

Серж и Гидеон подбежали через несколько секунд. Серж немедленно оцепил комнату, а Гидеон склонился над мальчиком.

– Странно, – пробормотал гном, осматривая Тима. – Никаких физических повреждений. Ни следов магии. Но его жизненная сила… она как будто выпита. Истощена до предела.

– Что это могло быть? – прошептала Маша, обнимая подбежавшую испуганную девочку, соседку Тима по комнате.

– Я… я видела, – заикаясь, пролепетала девочка. – Тень. Она стояла над его кроватью. Длинная, тонкая… без лица. Она просто… смотрела на него. А потом кристалл погас, и Тим упал.

Тень. Без лица. Внутри защищенной, запертой Академии.

Маша почувствовала, как ледяной холод сковывает ее сердце. Они построили стены, чтобы защититься от врага снаружи. Но они ошиблись.

Враг уже был здесь. Внутри.

Глава 8. Цитадель Равновесия

Хаос междумирья отступил внезапно. Словно их корабль, израненный и потрепанный, прорвался сквозь плотную стену тумана и вынырнул в тихую, безмятежную заводь. Вибрация корпуса прекратилась. Ментальный шум, давивший на сознание, сменился абсолютной, почти музыкальной тишиной. Степан, не отрывающий взгляда от приборов, издал вздох облегчения.

– Нулевые флуктуации, – пробормотал он, протирая глаза. – Пространство стабильно. Гравитация… стандартная. Невероятно. Это как… оазис посреди ядерной пустыни.

Они смотрели в обзорный экран, и то, что они увидели, заставило их затаить дыхание.

Перед ними, в центре идеальной сферической пустоты, где не было ни одного обломка, ни одной аномалии, парила она. Цитадель. Это было не здание и не космическая станция. Это было произведение искусства, застывшее в вечности. Она имела форму сложнейшего, многогранного кристалла, похожего на снежинку, созданную богом-геометром. Ее размеры были колоссальны – их маленький корабль казался песчинкой рядом с одним из ее лучей.

Поверхность Цитадели не была металлической или каменной. Она казалась сотканной из чистого, жемчужно-белого света, по которому медленно, как реки, текли потоки золотой и серебряной энергии. Архитектура была нечеловеческой, лишенной прямых углов и привычных форм. Башни изгибались, как застывшие растения, шпили уходили в бесконечность, а мосты, соединяющие разные части конструкции, были сплетены из света и не имели видимых опор. От Цитадели исходило не сияние, а мягкое, успокаивающее свечение, которое, казалось, проникало сквозь обшивку корабля и наполняло их души миром и покоем.

– Это… это она, – прошептал Лука, и впервые за все путешествие на его лице появилось нечто похожее на трепет. Его глаза, обычно полные печали, светились узнаванием и благоговением. – Цитадель Равновесия. Последний оплот моей расы. Место, где знание ценилось выше силы.

– Защитные системы? – практично спросил Иван, не отрывая взгляда от этого чуда.

– Их нет, – ответил Лука. – И при этом они повсюду. Цитадель не атакует. Она… гармонизирует. Любая агрессия, направленная на нее, просто растворяется, превращается в нейтральную энергию. Она неуязвима не потому, что у нее толстая броня, а потому, что она не участвует в конфликте.

Сигнал Карцева теперь был сильным и четким, он исходил из самого сердца конструкции. На поверхности одного из кристаллических лучей плавно, без швов, открылся проем, похожий на зрачок, приглашая их внутрь.

Иван посадил корабль в гигантском доке, который был больше похож на храм. Пол был выложен плитами из материала, похожего на лунный камень, а потолок терялся в высоте, где парили светящиеся сферы, имитирующие звезды. Воздух был чистым, прохладным и, как ни странно, пах озоном после грозы и старыми книгами.

Они вышли из корабля, и тишина окутала их. Шаги отдавались гулким, мелодичным эхом. Они чувствовали себя варварами, ворвавшимися в Великую библиотеку.

Интерьеры Цитадели были еще более поразительными, чем ее внешний вид. Бесконечные залы перетекали один в другой без дверей и перегородок. Стены были не стенами, а живыми кристаллическими панелями, на которых медленно сменяли друг друга голографические карты погибших галактик, сложные математические формулы и изображения невиданных форм жизни. Вдоль стен стояли стеллажи, уходящие ввысь, но вместо книг на них покоились кристаллы памяти всех форм и размеров, каждый из которых, как чувствовал Иван, содержал знания целой цивилизации.

В центре некоторых залов парили артефакты невообразимой силы, заключенные в силовые поля: миниатюрные звезды, модели черных дыр, устройства, искривляющие время. Но все это не ощущалось как арсенал. Это был музей. Лаборатория. Хранилище знаний, собранных за многие тысячи лет.

– Нам нужно идти за сигналом, – сказала Майя, ее голос прозвучал слишком резко в этой благоговейной тишине. Рука ее лежала на рукояти Обсидианового меча, и ее поза была напряженной, готовой к бою. – Мы не знаем, в каком он состоянии.

– Подожди, – остановил ее Иван. – Здесь что-то не так. Это место… оно слишком спокойно. Слишком идеально. После всего, что мы видели, я не верю в безопасные гавани. Мы должны быть осторожны. Разделимся, осмотримся. Степан, проверь системы на наличие скрытых угроз. Лука, ты знаешь это место, ищи любые признаки… чужого присутствия. Мы не будем ломиться вперед вслепую.

Майя резко повернулась к нему, ее глаза сверкнули.

– Теперь ты говоришь про осторожность? Иван, мы уже влезли в эту ловушку! Так какой смысл теперь осторожничать? Каждая секунда промедления может стоить Борису Петровичу и Ольге Андреевне жизни! Мы должны спешить!

– Если мы погибнем, то ничем не сможем помочь друзьям! – повысил голос Иван. – Ты ничего не чувствуешь? Это место… оно давит своей правильностью. Багрин тоже был правильным и спокойным, пока не показал свое истинное лицо!

– Это не мир Предтеч! – возразила она. – Это наследие Луки! Здесь нет угрозы!

– Ты не можешь этого знать! – Он шагнул к ней, понизив голос до напряженного шепота. – Что с тобой, Майя? С тех пор как мы отправились в путь, ты рвешься в бой. Ты не думаешь, ты реагируешь. Это меч? Он так влияет на тебя?

Майя отшатнулась, как от удара. Внутри нее, в глубине сознания, меч действительно пел свою темную песню. Он чувствовал близость битвы, близость чужой воли, которую можно сломить. Он жаждал крови, жаждал действия. Эта жажда просачивалась в ее мысли, делая ее нетерпеливой, агрессивной. Но признаться в этом Ивану – значило признать свою слабость, признать, что она теряет контроль.

– Не смей, – прошипела она, и в ее голосе прозвучал холод обсидиана. – Не смей списывать мою решимость на проклятый артефакт. Просто я, в отличие от тебя, не готова сидеть и медитировать, когда наши друзья в беде. Если ты боишься – оставайся здесь. Я пойду одна.

– Дело не в страхе, а в ответственности! – Иван схватил ее за руку, не давая уйти. Его хватка была стальной. – Я отвечаю не только за тебя, но и за Степана, за Луку, за всю Академию! Я не имею права на безрассудство! Я пытаюсь нас всех защитить!

– Защитить? Или контролировать? – вырвалось у нее. – Ты так боишься снова ошибиться, что готов запереть нас всех в клетке своей паранойи! Я не позволю!

Она вырвала руку. На мгновение в воздухе повисло такое напряжение, что, казалось, кристаллы на стенах сейчас потрескаются. Степан и Лука молча наблюдали за их ссорой, не решаясь вмешаться.

В этот момент одна из кристаллических стен рядом с ними вспыхнула ярче. На ее поверхности, как будто нарисованные светом, начали появляться изображения.

Степан подошел первым.

– Что?.. – он замолчал, увидев картину. На стене был он. Моложе, в линялой футболке, протертых джинсах, с кинжалом в руке. Он стоял на кладбище в деревне Большие Лопухи, окруженный ордой шатающихся мертвецов. Рядом с ним сражались Иван и Майя. Момент их первой встречи, момент рождения их команды.

Иван подошел к другой части стены. Изображение сменилось. Он увидел себя, стоящего на палубе горящего крейсера «Аврора», в его руке пылал огненный меч. Перед ним стоял Дзержинский, воплощение порядка и контроля. Битва идеологий, определившая его путь.

Майя замерла, увидев свое изображение. Она снова была в Лимбе, в плену у Лилит. Она видела себя, слабую, отчаявшуюся, и рядом с ней – величественную, соблазнительную фигуру Повелительницы теней, предлагающую ей силу в обмен на свободу. Момент ее падения и перерождения.

Стена показывала им ключевые моменты их прошлого, их становления. Они чувствовали эмоции, которые испытывали тогда: Степан – страх, Иван – ярость, Майя – отчаяние.

– Это… архив? – прошептал Степан. – Он считывает нашу память?

– Он показывает нам, кто мы есть, – тихо сказал Лука. – Напоминает о пути, который мы прошли.

Он подошел к стене, к единственному оставшемуся пустому участку. Он ждал, что увидит что-то из своего древнего прошлого – башни Наблюдателей, битву со слугами Предтеч, момент своего падения. Но когда он приблизился, стена не показала ничего. Светящиеся изображения вокруг него померкли, и участок перед ним стал просто гладкой матово-серой поверхностью, не отражающей даже света. Словно для Цитадели, для наследия его собственного народа, его не существовало. Словно его жертва, падение, стирание памяти вычеркнули его из истории.

Лука отступил, и на его лице отразилась такая глубокая, вселенская боль, что ссора Ивана и Майи показалась детской перепалкой. Он был призраком в доме своих предков.

В этот момент тишину нарушил резкий, лязгающий звук из глубины коридора, куда вел сигнал. Звук упавшего металла. А затем – тихий, сдавленный стон.

Спор был окончен. Майя, не говоря ни слова, выхватила меч, который загудел в предвкушении, и бросилась вперед. Иван, выругавшись, последовал за ней, на ходу формируя в руке огненный шар. Степан и Лука, обменявшись тревожными взглядами, побежали следом.

Сигнал вел их в один из самых дальних и заброшенных секторов Цитадели. Чем дальше они продвигались, тем заметнее становились следы запустения. Светящиеся сферы на потолке мерцали и гасли, на безупречном полу лежал слой вековой пыли, а на кристаллах знаний появились трещины.

И здесь они увидели то, чего не должно было быть в этом храме гармонии. Следы боя. На одной из стен виднелся огромный, оплавленный след от энергетического выстрела, технология которого была незнакома Степану, но от нее веяло холодной, бездушной эффективностью Предтеч. На полу валялись гильзы от примитивного огнестрельного оружия – явно человеческого. Кто-то был здесь. И он отчаянно отбивался.***

Новость о нападении на юного Тима разнеслась по Академии со скоростью лесного пожара. Страх, до этого бывший лишь фоновым шумом, обрел плоть и голос. Он витал в коридорах, заглядывал в окна классов, сидел за одним столом с учениками в столовой. Маша, едва сдерживая дрожь в руках, немедленно взяла на себя командование.

– Алекса, Гидеон, полный осмотр всех помещений, начиная с западного крыла! – ее голос звучал твердо, почти по-военному, заглушая собственную панику. – Серж, собери всех учеников в главном зале, никого не выпускать без моего приказа. Я проверю защитные контуры.

Расследование началось немедленно. Преподаватели, разделившись на группы, методично прочесывали каждый уголок Академии. Они вскрывали запечатанные кладовые, спускались в пыльные подвалы, поднимались на чердаки, где десятилетиями никто не бывал. Они искали следы вторжения, брешь в защите, хоть какой-то намек на то, как враг мог проникнуть внутрь.

Но поиски не дали ничего. Абсолютно ничего. Защитные поля, которые Степан и Лука укрепили перед уходом, были целы. Датчики не зафиксировали ни одного несанкционированного проникновения. Камеры наблюдения не показали ничего подозрительного. Враг словно возник из воздуха в запертой комнате и так же бесследно исчез. Это было хуже, чем открытое вторжение. Это означало, что враг либо уже был внутри, либо его природа была такова, что все их технологии и магия были против него бессильны.

Вечером, после бесплодных поисков, Маша собрала преподавателей в своем кабинете, который раньше принадлежал Ивану. Она стояла перед ними, маленькая и хрупкая, но в ее глазах горела стальная решимость.

– С этого момента в Академии вводится комендантский час, – объявила она. – С девяти вечера до семи утра – полное прекращение передвижений. Все ученики покидают классы и комнаты только в сопровождении преподавателей. Никаких исключений. Мы должны считать, что враг среди нас.

На Академию опустилась тяжелая и гнетущая ночь. Тишина, нарушаемая лишь воем ветра, давила на уши. Маша не спала. Около полуночи, закутавшись в теплую мантию, она вышла на обход. Она шла по пустым, гулким коридорам, ее шаги эхом отдавались от стен. Она проверяла, надежно ли заперты двери спален, не бродит ли кто из учеников ночью по коридорам, иногда перебрасывалась парой фраз с вышедшими на обход преподавателями. Они договорились делать обход раз в два часа в ночное время.

Когда она проходила мимо старой обсерватории, что-то привлекло ее внимание. Слабый, мерцающий свет в окне одного из фортов, примыкавших к северной стене. Эти форты не использовались по назначению и служили лишь для антуража, поскольку основатели Академии создавали ее по подобию рыцарского замка, который у них самих ассоциировался с таким типом сооружений. Там не должно было быть света.

Сердце заколотилось быстрее. Она могла бы поднять тревогу, но что-то – интуиция, перенятая от отца, – подсказало ей действовать тихо. Она свернула с патрульного маршрута и, прячась в тени деревьев, направилась к форту. Дверь, вопреки ожиданиям, была не заперта, а лишь прикрыта. Маша осторожно, не издав ни звука, проскользнула внутрь.

Внутри пахло пылью, сыростью и… чем-то еще. Металлическим, сладковатым запахом свежей крови. Свет исходил из комнаты в конце короткого коридора. Затаив дыхание, Маша заглянула внутрь.

Это была небольшая, пустая комната. В центре на полу стояла одна-единственная свеча, ее пламя отбрасывало на стены пляшущие, уродливые тени. А стены… Стены были покрыты надписями. Странными, угловатыми символами, которые она никогда не видела. Они были начертаны чем-то темным, вязким. Кровью. Надписи пульсировали в свете свечи, казалось, они живые. От них исходила волна чистого, концентрированного безумия и ненависти. Маша почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота. Она попятилась, случайно задев ногой какой-то мусор. Раздался шорох. Пламя свечи тут же погасло, погрузив комнату в абсолютную тьму. Маша, не раздумывая, бросилась прочь, ее сердце колотилось где-то в горле.

Утром она собрала экстренный совет. Ее рассказ поверг преподавателей в ужас.

– Это ритуал, – прошептала Алекса, ее лицо было бледным как полотно. – Древний, темный. Я не знаю этих символов, но я чувствую их природу. Кто-то пытается пробить брешь в реальности изнутри. Ослабить наши стены.

– Мы больше не можем рисковать! – вскочил Гидеон. – Мы должны немедленно эвакуировать учеников! Всех! Собрать их и отправить в безопасное место, пока мы не разберемся с этой тварью!

– Куда?! – возразил Серж, который стал для Маши правой рукой. – Куда мы их отправим? По домам? Где они станут легкой мишенью? Да и у большинства нет дома, возвращаться им некуда, их дом – Академия. Бежать – значит признать поражение и подставить детей под удар!

– Проявите благоразумие! – стукнул кулаком по столу Гидеон. – Нас слишком мало, чтобы обеспечить безопасность каждого! Мы даже не знаем, с чем имеем дело! Может, это один из Предтеч! Может, он неуязвим!

– Значит, мы должны сражаться! А не поджимать хвосты! – крикнул Серж.

– Сражаться ценой детских жизней?!

– Спасать их, рискуя всем миром?!

Спор разгорелся с новой силой. Комната разделилась на два лагеря. Каждый хотел защитить детей, но их страх диктовал им совершенно разные пути.

– Мы не можем держать их здесь, как заложников, пока неизвестный монстр разгуливает по коридорам! – кричала Алекса, ее голос дрожал. – Что мы скажем их родителям? Что мы скажем Ивану, когда он вернется?!

– А что мы скажем, если отправим их в какой-то из миров и там начнется резня?! – парировала Маша, ее голос звенел от напряжения. – Здесь мы можем их защитить! Мы знаем эту территорию! Мы – их единственная защита! Мы не можем проявить слабость и сбежать!

Спор достиг точки кипения. Обвинения летели во все стороны, голоса срывались на крик. Они все были на грани истерики, измотанные страхом и бессонными ночами.

В самый разгар этой яростной перепалки дверь в кабинет распахнулась. На пороге стоял один из старших учеников, его лицо было искажено ужасом, он не мог вымолвить ни слова, лишь указывал дрожащей рукой в сторону коридора.

– Там… Главный зал… – прохрипел он. – Опять…

Все замолчали. Переглянулись. И опрометью бросились из кабинета.

Они бежали по коридорам, и их сердца стучали в унисон со звуком их шагов. Картина, представшая перед ними в главном зале, была еще страшнее, чем в прошлый раз. Посреди зала, прямо под большим гербом Академии, лежал еще один ученик. Это была девочка из младших классов. Она была жива, но ее тело было покрыто глубокими, кровоточащими ранами, словно ее терзали невидимые когти. Она тихо стонала, свернувшись в клубок.

А рядом с ней, на мраморном полу, кровью было выведено послание. Простые, понятные слова:

«ВАШИ СТЕНЫ – ВАША МОГИЛА. НИКТО НЕ УЙДЕТ».

Тишина, повисшая в зале, была оглушительной. Все споры, все разногласия вмиг испарились перед лицом этой ужасающей реальности.

Алекса посмотрела на Машу, в ее глазах стояли слезы.

– Ты была неправа. И я была неправа. Мы все были неправы. Нужно было действовать раньше.

Маша кивнула, чувствуя, как ледяной холод сковывает ее изнутри.

– Гидеон, Серж. Готовьте эвакуацию. Немедленно. Собирайте всех в транспортном отсеке. Мы эвакуируем учеников. Сейчас же. Важно не куда, а откуда. В Академии небезопасно.

Больше никто не спорил. Преподаватели бросились выполнять приказ, поднимая паникующих учеников и ведя их в безопасное место. Через пятнадцать минут все были в сборе в огромном ангаре, где находилась стационарная портальная рама.

– Начинайте! – скомандовала Маша.

Алекса и еще несколько сильных магов встали в круг, направляя энергию на раму. Воздух в ангаре загудел, пространство внутри арки начало мерцать, искажаться, готовясь разорваться и открыть проход.

И в этот момент что-то пошло не так.

Мерцание стало хаотичным, нестабильным. Из портала вместо стабильного туннеля полыхнуло багровым пламенем. Магов отбросило назад ударной волной. Портальная рама с протяжным скрежетом погасла.

– Что случилось?! – крикнула Маша, помогая Алексе подняться.

– Не знаю… – прошептала та, ее глаза были полны ужаса. – Что-то блокирует портал. Снаружи. Какая-то печать. Невероятно мощная. Она… она накрыла всю Академию. Как куполом.

Она попробовала снова, сконцентрировав всю свою силу. Но результат был тот же. Лишь сноп искр и тишина.

Они были запечатаны.

Маша обернулась и посмотрела на сотни испуганных детских лиц, обращенных к ней с надеждой. Надеждой, которой у нее больше не было.

Они были в ловушке. В мышеловке. Вместе с невидимым, безжалостным охотником. И стены их дома, их крепости, только что превратились в стены их тюрьмы.

***

Они чувствовали себя варварами в храме науки, дикарями, попавшими в сокровищницу, ценность которой не могли до конца осознать. Сигнал, ставший за время их путешествия почти родным, настойчиво вел их в один из самых дальних и, судя по слою тончайшей пыли на кристаллических панелях, давно заброшенных секторов Цитадели.

Этот сектор разительно отличался от сияющих центральных залов. Здесь свет был приглушен, многие панели погасли, а воздух был неподвижным и тяжелым, словно время здесь застыло много веков назад. Коридоры были уже, своды ниже, а архитектура носила следы более древнего, менее совершенного дизайна. Это, очевидно, была одна из первых секций, построенных Наблюдателями.

– Похоже на архив… или карантинную зону, – прошептал Степан, его сканер тихо гудел, анализируя состав воздуха и энергетический фон. – Фоновая радиация выше нормы. Не опасно, но… здесь что-то происходило. Что-то нестабильное.

– Здесь была битва, – ровным голосом констатировала Майя, указывая кончиком своего меча на стену.

Остальные проследили за ее взглядом. На гладкой, перламутровой поверхности стены виднелся огромный, оплавленный шрам, похожий на след от гигантского когтя. Края раны были черными, стекловидными, и от них все еще исходило едва уловимое ощущение… злобы. Это была не просто дыра от оружия. Это был отпечаток чистой ненависти.

– Технология Предтеч, – тихо сказал Лука, касаясь пальцами оплавленного края. Его лицо посуровело. – Их энергетические сигнатуры безошибочны. Они были здесь. Искали что-то. Или кого-то.

Мысль о том, что Предтечи смогли проникнуть в это священное для Луки место, заставила всех содрогнуться. Эта Цитадель казалась последним оплотом разума и порядка в хаосе междумирья. Если и она была уязвима, то безопасных мест не осталось вовсе.

Они двинулись дальше, теперь с удвоенной осторожностью. Следы боя становились все более очевидными. Разбитые информационные кристаллы хрустели под ногами, как битое стекло. На полу виднелись странные, застывшие лужицы из металла, который кипел, а потом мгновенно остыл. В одном из коридоров они увидели останки защитного механизма Цитадели – элегантного, похожего на паука автоматона из серебристого металла. Он был разорван на части грубой, нечеловеческой силой.

– Он отбивался, – пробормотал Степан, сканируя обломки. – Смотрите, в его манипуляторах застряли фрагменты брони нападавшего. Анализирую… Боже мой. Сплав неизвестной структуры, но плотность… она превышает все известные материалы. И он… он как будто живой на молекулярном уровне.

Сердце Ивана сжалось. Он вспомнил Багрина, его способность менять форму, его нечеловеческую стойкость. Предтечи были не просто могущественными магами или технократами. Они были чем-то иным. Чем-то, что находилось за гранью их понимания.

Сигнал привел их к массивной гермодвери, которая была не открыта, а вырвана из петель и отброшена в сторону, словно картонная. За ней находился просторный зал, который, судя по оборудованию, служил одновременно и лабораторией, и медицинским отсеком. Повсюду стояли стазис-капсулы, похожие на хрустальные саркофаги, диагностические панели и сложные манипуляторы. Большинство из них были разбиты или повреждены.

Именно здесь разыгралась основная часть драмы. На полу виднелись десятки следов от выстрелов. Центральная панель управления была полностью уничтожена, из нее торчали оплавленные провода. Воздух был пропитан запахом озона и еще чего-то… слабого запаха крови.

– Он был здесь, – сказал Иван, указывая на пол. Он увидел то, что пропустили бы другие. Несколько гильз. Старых, добрых, земных гильз от штурмовой винтовки. И рядом – едва заметное темное пятно. – И его ранили.

Степан бросился к пятну со своим анализатором.

– Биоматериал! Человеческий! Группа крови третья, резус-фактор отрицательный… совпадает с данными полковника Карцева из личного дела!

Надежда вспыхнула с новой силой. Он был здесь. Он был жив и сражался.

Сигнал исходил из самого дальнего угла зала, из-за опрокинутого стеллажа с кристаллами. Они осторожно подошли, готовые ко всему. Иван держал наготове огненный шар, Майя обнажила свой меч, который тихо гудел в предвкушении битвы.

За стеллажом, в небольшой нише, они увидели ее. Единственную уцелевшую стазис-капсулу. Она была активна, ее поверхность тускло светилась голубоватым светом. Внутри, в вязком, полупрозрачном геле, плавала человеческая фигура.

Там был мужчина. Его тело было покрыто шрамами, старыми и новыми. Одна рука, от плеча, была заменена грубым, явно самодельным кибернетическим протезом, собранным из частей защитного автоматона и каких-то неизвестных приборов. Лицо, заросшее седой щетиной, было изможденным, но в нем безошибочно угадывались знакомые, волевые черты.

– Борис… – выдохнул Иван.

Это был он. Живой.

Степан, оттолкнув остальных, бросился к панели управления капсулой. Его пальцы забегали по незнакомым символам, но логика системы была ему интуитивно понятна.

– Жизнеобеспечение в норме. Он ввел себя в медикаментозную кому, чтобы сэкономить энергию и дождаться помощи. Пульс слабый, но стабильный. Я могу его разбудить. Но… – он запнулся.

– Что «но»? – резко спросил Иван.

– ЭЭГ… активность мозга… она зашкаливает. Он не просто спит. Он переживает что-то… снова и снова. Какой-то цикл. Боюсь, его разум может не выдержать резкого пробуждения.

– У нас нет выбора, – сказала Майя. – Мы не можем оставить его здесь. Предтечи могут найти нас.

Степан кивнул, его лицо было бледным и сосредоточенным.

– Начинаю протокол пробуждения. Будьте готовы. Я не знаю, в каком состоянии он очнется.

Капсула зашипела, и гель внутри начал медленно мутнеть, а затем стекать вниз, в дренажные отверстия. Тело Карцева медленно опустилось на дно. Голубое свечение сменилось мягким, белым светом. Иван и Майя встали по бокам, готовые подхватить его.

Крышка капсулы со щелчком откинулась.

Борис Петрович резко сел. Его глаза были широко открыты, но они не видели их. Они смотрели сквозь них, в какую-то свою, персональную бездну.

– Огонь! Сектор Гамма! Они прорываются! Не дать им дойти до реактора! – прохрипел он, его голос был сорванным, чужим. Он инстинктивно попытался схватиться за несуществующее оружие.

– Полковник! Это мы! Иван, Майя! Вы в безопасности! – Иван осторожно положил руку ему на плечо.

Карцев вздрогнул, как от удара током. Его взгляд метнулся на Ивана, потом на Майю, на Степана. На секунду в нем промелькнуло узнавание, смешанное с крайним изумлением.

– Кузнецов?.. Ты?.. Не может быть…

А затем его взгляд снова затуманился, и его тело затрясло в приступе неконтролируемого ужаса.

– Нет… нет, уходите! Это ловушка! Он все видит! Архитектор… он у меня в голове! Он смотрит моими глазами!

Он оттолкнул Ивана с неожиданной силой и попытался отползти назад, в капсулу, в свое единственное убежище. Он смотрел на них, как на худших своих врагов, и в его глазах плескался такой первобытный, животный ужас, что у Ивана похолодело внутри. Они нашли его. Но, возможно, они опоздали. Они нашли тело, но разум полковника все еще был там, на поле боя, в аду, из которого он так и не смог вернуться.

Глава 9. Голос из тьмы

Хриплый, прерывистый кашель оборвал рассказ Карцева. Его глаза, до этого горевшие лихорадочным, безумным огнем, вдруг остекленели и закатились. Тело обмякло, и если бы не поддерживающие его Иван и Степан, он бы рухнул на холодный пол Цитадели. Пульс на его шее стал нитевидным, едва различимым.

– Назад в капсулу! Быстро! – скомандовал Степан, его голос был напряженным и резким.

Они осторожно, боясь навредить еще больше, уложили изможденное тело полковника обратно в стазис-капсулу. Прозрачная крышка с тихим шипением закрылась, и на панели управления снова замигали индикаторы, показывающие жизненные функции. Они были критически низкими.

Иван смотрел на человека за стеклом, и его сердце сжималось от боли и ярости. Это был не тот полковник Карцев, которого он знал – жесткий, уверенный в себе военный, скала, о которую разбивались любые проблемы. Перед ним лежал иссохший, сломленный старик. Его лицо было пергаментно-желтым, покрытым сетью морщин, которых не было раньше. Одна рука, от плеча, была заменена грубым, явно самодельным кибернетическим протезом, собранным из частей защитного автоматона и каких-то неизвестных приборов. Но страшнее всего были не физические увечья, а та печать абсолютного, вселенского ужаса, что застыла на его лице даже во сне.

Степан тем временем лихорадочно работал с терминалом, подключенным к капсуле, и изучал разбросанные рядом с ней кристаллы данных и самодельные приборы.

– Плохо, – пробормотал он, не отрываясь от экрана. – Очень плохо. Его нейронная активность на грани коллапса. Тело истощено до предела. Эта капсула не лечит, она просто поддерживает в нем жизнь, как аппарат искусственного дыхания. Судя по записям, он провел здесь… бог мой, по его субъективному времени, почти десять лет. Прятался, выходил на короткие вылазки за данными, снова ложился в стазис. Каждый выход отнимал у него годы жизни.

– Мы можем ему помочь? – спросил Лука, его голос был тихим и полным сочувствия.

Степан покачал головой.

– Не здесь. В Академии, возможно. Мне нужны мои лаборатории, биопринтеры, нейростимуляторы. Но чтобы перевезти его, нужно стабилизировать его состояние. А для этого… для этого нужно понять, что именно его убивает. Это не просто истощение. Это какой-то ментальный вирус, нейротоксин… что-то, с чем я никогда не сталкивался. Информация заперта в его разуме.

Он откинулся на спинку кресла, потирая виски.

– Есть один вариант. Рискованный. Мы можем использовать интерфейс капсулы, чтобы провести принудительное пробуждение и глубокое сканирование его памяти. Мы получим все данные. Но… это может стать последней каплей. Его мозг может не выдержать такого вторжения. Это может его убить.

В зале повисла тяжелая тишина.

– Нет, – твердо сказал Иван. – Категорически нет. Он и так настрадался. Мы не будем рисковать его жизнью ради информации. Мы найдем другой способ. Заберем его в Академию как есть.

– И сколько он проживет в таком состоянии? Неделю? Две? – раздался холодный, режущий голос Майи. Она стояла чуть в стороне, прислонившись к стене, ее рука лежала на рукояти Обсидианового меча. – Иван, отбрось ты эти сантименты. В его голове могут быть сведения, которые спасут не одну жизнь, а миллиарды. Тактика Предтеч, их уязвимости, координаты их миров. Одна жизнь против миллиардов. Выбор очевиден.

Иван резко обернулся к ней. Его лицо исказила смесь боли и гнева.

– Для тебя, может, и очевиден! Для меня – нет! Мы не они, Майя! Мы не бросаем своих в топку ради «высшей цели»! Мы пришли сюда, чтобы спасти его, а не чтобы выпотрошить его разум и выбросить тело!

– Нет, Иван, не всегда! – Она сделала шаг вперед, и ее глаза сверкнули сталью. – Это война! Настоящая война, а не твои игры в спасителя! В войне приходится жертвовать пешками, чтобы спасти короля. А сейчас на кону не король, а вся доска! Твои эмоции, твоя привязанность – это слабость! Та самая, по которой они и бьют! Ты готов пожертвовать будущим ради прошлого? Готов смотреть, как гибнут наши дети в Академии, потому что побоялся принять тяжелое решение?

Их голоса эхом разносились по гулким залам Цитадели. Степан и Лука молчали, не смея вмешиваться. Столкнулись две философии, две правды, рожденные в огне одной битвы.

– Это не слабость! Это то, что делает нас людьми! – закричал Иван. – Если мы начнем жертвовать друзьями, если переступим эту черту, чем мы будем лучше них? Мы превратимся в таких же бездушных «архитекторов», для которых все – лишь цифры и ресурсы! Я не буду убивать Бориса Петровича. Точка.

– Ты не будешь его убивать. Ты дашь ему шанс умереть как солдат, а не как овощ в банке, – парировала Майя. – Ты дашь его страданиям смысл. А если ты не можешь принять это решение, тогда я приму его за тебя.

Она шагнула к панели управления. Иван преградил ей путь. Они стояли в нескольких сантиметрах друг от друга, и воздух между ними, казалось, трещал от напряжения. Он видел в ее глазах не злобу, а холодную, безжалостную правоту, и это было страшнее всего. Он понимал ее логику. Но принять ее не мог.

– Пожалуйста… – прошептал он, и в его голосе прозвучала мольба. – Не заставляй меня…

Иван медленно отступил. Побежденный. Он уступил не ее аргументам, а той ледяной пропасти, что разверзлась между ними.

Майя молча кивнула Степану. Тот, с тяжелым вздохом, начал вводить команды на терминале.

– Прости, полковник, – пробормотал он.

Индикаторы на капсуле замигали красным. Раздался пронзительный гул. Тело Бориса Карцева в капсуле выгнулось дугой, его лицо исказила немая гримаса боли.

Крышка капсулы откинулась.

Полковник резко сел. Его глаза были широко открыты, но не видели их. Он смотрел сквозь них, в свои собственные кошмары.

– Они идут… – прохрипел он. – Жнецы… Жнецы звезд…

– Полковник! Это я, Иван! – Иван опустился перед ним на колени, осторожно взял его за здоровую руку. – Вы в безопасности. Мы нашли вас.

Борис Петрович медленно перевел на него взгляд. В его глазах плескался ужас.

– Иван?.. Нет… ты иллюзия. Они посылают иллюзии… чтобы сломить…

– Это не иллюзия, друг мой. Посмотрите, вот Степан. А это Лука. Вы не знакомы, но все-таки. Вот Майя. Мы настоящие. Мы пришли за вами.

Он говорил долго, мягко, настойчиво, как говорят с напуганным ребенком. И постепенно, очень медленно, безумие в глазах полковника Карцева начало отступать, сменяясь узнаванием.

– Иван… – прошептал он, и по его щеке скатилась слеза. – Значит… я не сошел с ума…

– Не сошли с ума. Вы выжили. Расскажите нам, что случилось. Что они сделали?

Карцев закрыл глаза, и его тело затрясло.

– Я видел… я видел, как умирает мир.

Его рассказ был рваным, прерывистым, но от этого еще более ужасным. После того, как его затянуло в портал, он оказался в мире под названием Ксилос. Это была процветающая цивилизация, раса мудрых, похожих на деревья существ, чьи города были выращены, а не построены, и чья магия была вплетена в саму жизнь планеты.

– И потом они пришли, – шептал Борис Петрович. – Не было ни объявления войны, ни ультиматума. Просто небо… почернело.

Он описал флот Предтеч. Это были не корабли в привычном понимании, а гигантские, геометрически идеальные конструкции – сферы, кубы, пирамиды, – двигающиеся в абсолютной тишине. Они развернули по всей планете «жнецов» – исполинские машины, похожие на треножники, которые вонзали свои буры в кору планеты.

– Они не уничтожали. Они… высасывали. – Карцев задыхался. – Они забирали все. Магию из воздуха, тепло из ядра планеты, саму жизнь из почвы. Города-деревья высыхали и превращались в труху за считанные часы. Жители Ксилоса пытались сопротивляться. Их магия была сильна, но против «жнецов» она была бессильна. Любое заклинание просто поглощалось ими. Я видел, как их старейшины, мудрецы, которым были тысячи лет, превращались в пыль, пытаясь защитить свои рощи.

Он описывал, как океаны превращались в соляные пустыни, как атмосфера истончалась и улетучивалась в космос. Вся планета за несколько дней превратилась из цветущего сада в серый, безжизненный шар. А корабли Предтеч на орбите просто висели, впитывая собранную энергию, как гигантские пиявки.

– Мне удалось бежать на небольшом истребителе ксилосиан. Я прорвался сквозь их флот и прыгнул вслепую в междумирье. Я летел, пока не кончилось топливо, и уже готовился умереть, когда наткнулся на эту Цитадель. Здесь я спрятался. Изучал их… Эта раса способна собирать «урожай» и без применения флота и машин, но не всегда. В редких случаях им необходима физическая форма, материальное воплощение собственной мощи. От гордыни это или по какой-то другой причине – не знаю, не нашел сведений, но факт остается фактом: когда они воплощены, материальны – есть шанс их уничтожить.

Он с трудом поднял протез и указал на кристалл данных, лежавший рядом.

– Оля… жива. Они забрали ее. Ее разум… он уникален. Она может видеть и запоминать «Эфирные пути» – стабильные маршруты между мирами, которые не видят даже их приборы. Они держат ее в мире-тюрьме. Хотят использовать как живой навигатор для своего флота. Для тотального вторжения.

Его дыхание стало прерывистым.

– И самое страшное… Багрин… он был никем. Санитар. Уборщик. За нами охотится Архитектор. Один из их высших. Для него мы не просто сбой. Мы – ересь. Он фанатик, который считает уничтожение «несовершенных» миров, таких, как наш, своим священным долгом. Он не остановится, пока не сотрет нас…

Полковник Карцев закашлялся, изо рта пошла пена. Он протянул Ивану кристалл.

– Здесь… все, что я узнал… их структура… частоты… возьми…

Иван взял холодный кристалл. В тот же миг глаза Бориса Петровича снова закатились. Его тело обмякло. Степан бросился к мониторам.

– Пульса нет! Мозговая активность угасает!

– Нет! – крикнул Иван, но было поздно.

Разум полковника, сделав последнее, титаническое усилие, окончательно сдался. Он впал в кому, из которой, возможно, уже никогда не выйдет.

Иван стоял на коленях, сжимая в руке кристалл. Он получил то, чего хотела Майя. Информацию. Ценой жизни друга. Он посмотрел на нее. На ее лице не было ни триумфа, ни сожаления. Только холодная, мрачная решимость.

Степан тут же подключил к стазис-капсуле свои приборы, бормоча что-то о каскадном отказе нейронных связей и необходимости стабилизации. Майя молча стояла рядом, ее лицо было непроницаемо, но в том, как она сжимала рукоять меча, читалась холодная, сдерживаемая ярость.

Иван чувствовал себя оглушенным. Информация, выплеснутая на них Карцевым, была подобна ледяному душу. Ольга Андреевна жива, но в плену. Багрин – лишь пешка. Новый враг, Архитектор, был не просто хищником, а фанатиком, идеологом вселенской чистки. Надежда и отчаяние сплелись в такой тугой узел, что было трудно дышать. Он обвел взглядом друзей, ища в их лицах поддержки, точку опоры в этом вихре ужаса. Степан был полностью поглощен своими приборами. Майя была в своей ледяной броне. И только сейчас, в оглушающей тишине медицинского отсека, Иван заметил, что кого-то не хватает.

Луки не было.

Он исчез так же тихо, как и всегда появлялся, но сейчас его отсутствие ощущалось как тревожный вакуум.

– Следите за ним, – коротко бросил Иван Степану, кивнув на Карцева. – Я найду Луку.

Майя подняла на него вопросительный взгляд, но ничего не сказала. Она понимала. Сейчас им нужно было держаться вместе.

Иван бросился на поиски, его шаги гулко отдавались в бесконечных коридорах Цитадели. Он миновал зал с голографическими картами галактик, похожими на призрачные россыпи бриллиантов. Пробежал через библиотеку, где кристаллы знаний тихо гудели, храня мудрость миллиардов лет. Тревога нарастала. Он звал его по имени, но ответом было лишь эхо.

Он нашел его в одном из залов.

Это было огромное, круглое помещение, стены которого были покрыты не письменами, а барельефами, вырезанными из живого, переливающегося камня. Каждая секция изображала сцену из жизни какого-то мира. Вот рогатые воины сходились в яростной битве под сенью двух солнц. Вот крылатые существа праздновали свадьбу, обмениваясь светящимися сферами. Вот подводный город погружался в скорбь, провожая в последний путь своего правителя. Войны и мир, любовь и ненависть, рождение и смерть – вся палитра бытия была запечатлена здесь с бесстрастной, почти божественной детализацией.

А в центре зала, на постаменте из черного обсидиана, возвышалась исполинская статуя Наблюдателя. Существо, высеченное из серого камня, было лишено индивидуальных черт. Гладкое лицо, длинные, сложенные на коленях руки, спокойная поза. Оно было воплощением отстраненности и беспристрастности.

Лука стоял у подножия статуи, задрав голову, и смотрел на ее каменное, безразличное лицо.

– Лука, – позвал Иван, подходя ближе. – Мы должны возвращаться. Борису Петровичу нужна помощь.

Лука не обернулся. Его голос был тихим, наполненным странной, незнакомой Ивану горечью.

– Ты видишь их? – Он указал на стены. – Я помню почти все эти истории. Я наблюдал за ними. Тысячи лет. Мои наставники учили нас, что мы лишь глаза вселенной. Мы не должны вмешиваться. Не должны чувствовать. Просто смотреть. Фиксировать. Сохранять знание для вечности. Но это было так… тяжело, Иван.

Он медленно повернулся, и в его изумрудных глазах плескалась боль тысячелетий.

– Быть бесстрастным. Видеть, как ребенок падает в пропасть, и не протянуть руку. Видеть, как тиран сжигает город, и не остановить его. Видеть, как целая цивилизация гибнет от эпидемии, имея в руках лекарство. Все ради высшего принципа невмешательства. Ради чистоты исторического процесса. Это было пыткой.

Иван молча слушал, понимая, что сейчас происходит нечто важное. Лука сбрасывал с себя оковы, которые носил целую вечность.

– Однажды я не выдержал, – продолжал Лука, его взгляд снова устремился на барельефы. Он указал на одну из сцен. Она была до боли знакома Ивану. Обычный земной город. Обычный молодой человек. – Я наблюдал за одним миром. За одним мужчиной. Он потерял единственного близкого человека – своего деда. Он был разбит, одинок и полон боли. И по законам вероятности, по нитям судьбы, он должен был в тот же день нелепо погибнуть. Максимально нелепо. Бессмысленная, случайная смерть. Конец одной из миллиардов историй.

Лука замолчал, его кулаки сжались.

– Я смотрел на него. И я видел не просто статистическую единицу. Я видел… потенциал. Ярость. Жажду справедливости. Искру, которая могла разжечь пожар. И я сделал то, чего не должен был. Я вмешался. На одно мгновение я коснулся ткани реальности, сместил вероятность, подтолкнул его… в другой мир. В мир, где его ждала магия. В мир, где он мог стать не жертвой, а героем. Спасителем.

Иван замер. Холод пробежал по его спине. Он смотрел на барельеф, на фигуру, и видел себя. Тот самый день. Дождь будто снова лил на него, не жалея воды.

– Лука… – прошептал он, его голос дрогнул. – Ты… ты говоришь… обо мне?

Лука медленно кивнул, и на его лице впервые за долгое время появилась слабая, печальная улыбка.

– Я спас тебя, Иван Кузнецов. И за это меня изгнали. Стерли мою память и выбросили, как сломанный инструмент. Мои братья сочли это преступлением. Актом эгоизма. Они не понимали.

– Но почему? – Иван шагнул к нему, его разум отказывался принять эту истину. Вся его жизнь, весь его путь – результат вмешательства? – Зачем ты это сделал? Ради чего?

– Тогда я думал, что делаю это из-за несправедливости, – ответил Лука. – Из-за гнева на нашу холодную, бездушную доктрину. Я сказал себе, что спасаю не человека, а идею. Идею о том, что даже одна-единственная жизнь имеет значение.

Он посмотрел Ивану прямо в глаза, и его улыбка стала теплее.

– Но я ошибался. Теперь я это понимаю. В тот день, спасая тебя, я не знал, что на самом деле спасаю себя. Я не знал, что спустя годы ты, тот самый мужчина, найдешь меня, жалкого, потерянного, не помнящего себя. Что ты станешь моим другом. Что у меня, существа, обреченного на вечное одиночество, появятся друзья. Семья. И даже… – Он на мгновение запнулся, когда перед его взором промелькнула тень Маши. – Даже шанс на любовь. Ты дал мне больше, чем я когда-либо мог дать тебе, Иван.

Ошеломленный, Иван не мог вымолвить ни слова. Он смотрел на этого юношу, в котором жил древний бог, и видел перед собой просто друга, который совершил немыслимый поступок из-за простого человеческого сострадания.

Лука отвернулся от него и снова посмотрел на бесстрастную статую своего предка.

– Хватит, – сказал он твердо, и его голос наполнился новой силой. – Я больше не один из вас. Мое место не здесь, на холодном пьедестале вечности. Мое место там, с ними. В огне. В битве. В жизни.

И он ударил.

Его кулак, окруженный изумрудным сиянием, врезался в каменное колено статуи. Раздался оглушительный треск. Но камень не раскололся. Вместо этого по всей поверхности изваяния побежали трещины, но не разрушения, а пробуждения. Из них хлынул тусклый, мертвенный свет.

Статуя Наблюдателя пришла в движение.

Каменная голова медленно повернулась, и в гладких глазницах вспыхнули два рубиновых огонька, полных холодной ярости. Гигантская фигура с нечеловеческой грацией поднялась со своего постамента. Это был Страж. Последний аргумент Наблюдателей против тех, кто нарушает их законы.

– Предатель, – пророкотал голос, похожий на скрежет тектонических плит, исходящий, казалось, отовсюду. – Осквернитель. Твое наследие будет стерто.

– Попробуй! – выкрикнул Лука, принимая боевую стойку.

Иван, оправившись от шока, встал рядом с ним.

– Похоже, твои родственники не очень рады твоему решению уйти из семьи!

– Они никогда не отличались гостеприимством! – крикнул в ответ Лука, и они бросились в бой.

Страж был невероятно силен и быстр для своих размеров. Его каменные кулаки пробивали пол, оставляя глубокие воронки. Он метал в них сгустки чистой энергии порядка, которые при попадании пытались «стабилизировать» их, замедляя и сковывая движения.

Иван атаковал огненными шарами и молниями, но его магия лишь оставляла на сером камне темные оплавленные пятна, не причиняя реального вреда. Лука пытался использовать свою древнюю магию, чтобы разрушить внутреннюю структуру голема, но Страж был защищен мощнейшими рунами невмешательства.

– Он почти неуязвим! – прокричал Иван, уворачиваясь от очередного удара, который снес колонну за его спиной.

– Почти! – отозвался Лука. – Они всегда оставляли уязвимость! Из гордыни! Они считали, что никто не сможет ею воспользоваться! Ему нужно видеть, чтобы наблюдать! Его сенсоры… они на спине! В основании шеи!

Это был безумный план. Им нужно было зайти за спину гигантскому, быстро движущемуся врагу.

– Отвлеки его! – скомандовал Иван.

Лука кивнул. Он взмыл в воздух, создавая вокруг себя десятки своих иллюзорных копий. Страж на мгновение замешкался, его рубиновые глаза метались от одной цели к другой. Этой секунды Ивану хватило. Он сконцентрировал всю свою силу в ногах и рванулся вперед, скользя по полу, проскакивая прямо между ног каменного гиганта.

Оказавшись за спиной, он увидел то, о чем говорил Лука. Небольшую панель, испещренную светящимися рунами, утопленную в камень между лопатками.

– Сейчас! – крикнул он.

Лука развеял иллюзии и обрушил на Стража всю мощь своего гнева, ударив энергетической волной ему в грудь. Голем пошатнулся, сделав шаг назад. Иван, оттолкнувшись от пола, запрыгнул ему на спину и, карабкаясь по каменным выступам, добрался до уязвимой точки.

Он не стал использовать магию. Он просто ударил. Кулаком. Вложив в этот удар всю свою ярость, всю боль и всю благодарность к парню, который когда-то спас его от бессмысленной смерти.

Раздался оглушительный хруст. Руны на панели погасли.

Каменный Страж замер на секунду, а затем его тело начало рассыпаться, превращаясь в серый песок. Через мгновение на месте гигантского идола осталась лишь груда пыли и два рубиновых камня, тускло мерцающих на полу.

Иван тяжело дыша, спрыгнул на пол. Он посмотрел на Луку. Тот стоял, опустив руки, и смотрел на пыль, что когда-то была символом его прошлого.

– Теперь все, – тихо сказал он. – Пути назад нет.

– И не надо, – ответил Иван, подходя и кладя ему руку на плечо. – Твой путь теперь с нами.

Лука поднял на него глаза, и в них впервые за долгое время не было вековой печали. Только решимость. И надежда.

Глава 10. Военный совет

Портал схлопнулся за их спинами с мягким шипением, оставив после себя лишь легкое мерцание в воздухе. Они стояли на знакомой поляне перед главным входом в Академию, они спасли полковника, и после холодной, стерильной геометрии Цитадели Равновесия вид родных стен, увитых плющом, должен был принести облегчение. Но его не было.

Было что-то неправильное.

Тишина. Та самая, звенящая, напряженная тишина, которую они так хорошо знали, но теперь она была иной – плотной, вязкой, враждебной. Не было слышно ни смеха учеников, ни гула генераторов, ни шелеста листьев Древа Миров. Академия молчала, как гробница.

– Что за черт? – пробормотал Иван, делая шаг вперед. И тут же наткнулся на невидимую преграду. Воздух перед ним замерцал, исказился, как от жара, и отбросил его назад.

– Барьер! – крикнул Степан, его лицо мгновенно побледнело. Он подбежал к невидимой стене и приложил к ней свой сканер. Прибор заверещал, его экран заполнился красными предупреждающими символами. – Это… это же наша «Эгида»! Кто-то активировал протокол полной изоляции. На максимальную мощность!

Иван выругался.

– Маша! – крикнул он, прижимая ладонь к барьеру. Он попытался послать ей мысленный сигнал, но его ментальная связь, всегда такая прочная, уперлась в глухую стену. Ничего. Абсолютная пустота. Паника ледяной змеей поползла по его спине.

– Связи нет. Полная блокировка, – констатировал он, его голос стал жестким. – Степан, ищи уязвимость. Майя, Лука, со мной. Ищем обходные пути.

Они разделились. Степан, бормоча проклятия и технические термины, начал лихорадочно работать со сканером, пытаясь найти частотный ключ или структурный дефект в энергетической матрице барьера. Иван, Майя и Лука бросились вдоль периметра, пытаясь найти брешь. Но барьер был идеален. Он уходил глубоко под землю и высоко в небо, образуя непроницаемый купол над всей территорией Академии.

– Это невозможно, – прошептал Степан сам себе, его пальцы дрожали. – Этот протокол может активировать только ректор или я, с тройным подтверждением. Он блокирует вход, а не выход. – Он лихорадочно пролистывал данные. – Есть слабый сигнал изнутри… какой-то аварийный маячок, но я не могу его стабилизировать, помехи слишком сильные…

Лука, стоявший рядом, вдруг замер. Его глаза, обычно спокойные и печальные, расширились. Он прижал пальцы к вискам.

– Тише… – прошептал он.

– Что такое? – спросил Иван, подбегая к нему.

– Я слышу… не разумом. Душой. Это Маша, – выдохнул Лука. Его лицо исказилось от напряжения. – Она… она использует Древо Миров как ретранслятор… пытается пробиться сквозь помехи…

Он замолчал, прислушиваясь к чему-то, что было недоступно остальным. Затем его лицо исказилось ужасом.

– Нападение, – прохрипел он. – Враг внутри, Иван! Что-то проникло сквозь защиту до того, как Маша успела активировать барьер. Оно охотится на учеников. Она заперла его… и себя… вместе с ними. Все, кто внутри, в смертельной опасности.

Слова Луки ударили Ивана под дых. Его дочь. Его подопечные. Заперты с монстром. Холодная ярость, какой он не испытывал со времен битвы с Багриным, затопила его сознание.

– Отойдите! – взревел он.

Он отступил на несколько шагов и вложил всю свою силу, всю свою ярость и страх в один сокрушительный удар. Сфера чистой энергии, размером с автомобиль, врезалась в барьер. Раздался оглушительный грохот, по куполу пробежали трещины света, но он выстоял. Ивана же отбросило назад ударной волной.

– Бесполезно! – крикнул Степан. – Он питается от ядра Академии! Чтобы пробить его силой, нужно взорвать здесь небольшую звезду!

Иван снова и снова бил по барьеру, не слушая его. Он рычал от бессилия, его костяшки были сбиты в кровь о невидимую стену. Он был готов разнести эту преграду голыми руками, вгрызться в нее зубами.

– Иван, прекрати! – Майя схватила его за плечо. – Ты только тратишь силы!

Он резко обернулся, его глаза пылали.

– Там моя дочь! Там наши ученики! Я должен…

– Мы должны, – поправила она, и в ее голосе прозвучали стальные нотки. Она посмотрела на Обсидиановый меч за своей спиной. – Есть другой способ.

Иван посмотрел на нее, потом на меч, и все понял. Он не хотел этого. Он видел, как этот артефакт меняет ее, и боялся того, что может случиться, если она даст ему волю. Но сейчас… сейчас у них не было выбора.

– Ты уверена? – тихо спросил он.

Она кивнула.

– У нас нет времени.

Он отступил. Майя шагнула вперед, вынимая меч из ножен. Клинок, поглощающий свет, казалось, сделал мир вокруг еще темнее. Она закрыла глаза, и Иван почувствовал, как изменилась ее аура. Холодное спокойствие ушло, сменившись чем-то древним, голодным и яростным. Это была не Майя. Это был меч, говорящий через нее.

«РЕЗАТЬ. РВАТЬ. РАЗРУШАТЬ», – пронеслось в сознании Ивана, и это был не ее голос.

Майя издала низкий, гортанный рык и нанесла удар. Она вложила в него всю жажду разрушения, всю первобытную ярость, которой требовал артефакт.

Не было взрыва. Лезвие меча коснулось барьера, и тот не треснул. Он… разошелся. Как ткань под лезвием хирурга. Идеальный, темный разрез появился в сияющей стене. Через секунду барьер с оглушительным треском схлопнулся, рассыпавшись на миллионы искр.

Не теряя ни секунды, они ринулись внутрь.

Академия встретила их разгромом. Главный холл был разрушен. Мраморные плиты пола были выворочены, статуи основателей разбиты, на стенах виднелись следы огромных когтей. И тут оно атаковало.

Воздух рядом с Иваном сгустился, и рядом материализовалась огромная, покрытая хитином лапа, которая ударила его с силой тарана. Его отбросило к стене, вышибая дух.

Монстр был настоящим кошмаром. Нечто среднее между гигантским насекомым и рептилией, ростом под три метра, с множеством суставчатых конечностей и пастью, полной игольчатых зубов. Но его главной способностью была невидимость. Он не просто становился прозрачным – он исчезал из реальности, появляясь в другом месте для нового удара.

Майя, ведомая яростью меча, бросилась на него. Началась безумная пляска смерти. Она атаковала, но монстр исчезал за мгновение до удара и появлялся у нее за спиной. Степан пытался поймать его сканером, но его частота постоянно менялась. Лука создавал защитные поля, но тварь просто проходила сквозь них.

– Он не материален! – крикнул Степан, уворачиваясь от очередного удара. – Он фазируется между измерениями! Мы не можем причинить ему вред!

Иван, поднимаясь на ноги, увидел, как из главного входа выбегает Маша с группой старших учеников.

– Папа!

– Назад! – взревел он.

Но было поздно. Монстр, увидев новую цель, развернулся и прыгнул в их сторону.

И в этот момент случилось то, чего он не ожидал. Майя, вместо того чтобы атаковать его, вонзила Обсидиановый меч в пол.

– Сейчас! – закричала она, и ее голос был чужим.

Черная энергия хлынула из клинка, распространяясь по земле, как чернильное пятно. Это была энергия небытия, отрицания. Когда монстр приземлился на пол, он взвыл от боли. Его невидимость исчезла. Его тело начало мерцать, становясь полупрозрачным. Меч Майи заземлил его, привязал к их реальности.

– Бейте! – прорычала она, с трудом удерживая артефакт.

Это был их шанс. Иван, Лука и все старшие ученики обрушили на обездвиженного монстра всю свою мощь. Огненные шары, ледяные копья, молнии, звуковые волны – целый шквал магии врезался в тварь. Монстр забился в агонии, его хитиновый панцирь трескался и плавился. С последним, душераздирающим воплем, он взорвался изнутри, осыпав все вокруг ошметками черной, дымящейся плоти.

Наступила тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием. Майя выдернула меч из земли и рухнула на колени, измотанная. Иван подбежал к Маше и крепко обнял ее.

– Все в порядке. Мы здесь, – шептал он.

Иван чувствовал себя выжатым до последней капли. Путешествие в междумирье, бой с Хронофагом, шокирующие откровения Бориса Петровича – все это навалилось на него неподъемным грузом. Он едва успел отдать распоряжения, как его нашла Маша. Она выглядела повзрослевшей, в ее глазах, обычно таких ясных и беззаботных, застыла тень тревоги и усталости.

Они остались вдвоем в его кабинете. За окном садилось солнце, окрашивая небо в тревожные багровые тона.

– Пап… – начала она, и ее голос дрогнул. – Пока вас не было…

Иван сел в кресло, приготовившись к худшему.

– Рассказывай.

Маша сглотнула, собираясь с мыслями.

– Все началось через несколько дней после вашего ухода. Сначала были мелочи. Пропадали вещи из лаборатории Гидеона, кто-то портил гобелены Алексы, на стенах появлялись странные, царапающие звуки по ночам. Мы думали, это кто-то из младших балуется. А потом… потом оно напало.

Она замолчала, ее взгляд устремился в пустоту.

– Это случилось вечером. На одного из младших учеников, Тима, напали. Его нашли… разорванным, прямо в спальне. Серж сказал, что это сделал не человек и не известный ему магический зверь. Это было что-то быстрое, сильное и… невидимое. Оно оставило глубокие рваные раны, но ни следов, ни отпечатков. Ничего. А потом было второе нападение и… надпись.

– Надпись? – напрягся Иван.

– Да. На полу. Рядом с телом. Нацарапанная когтями. – Маша поежилась. – Там было написано: «Ваши стены – ваша могила. Никто не уйдет».

Кровь застыла в жилах Ивана.

– Мы… мы сделали все, что могли, – продолжала Маша, ее голос стал тише, полным вины. – Серж сразу же организовал патрули. Гидеон создал сенсоры, реагирующие на нечеловеческую ауру. Алекса сплела по всей Академии сеть из иллюзорных ловушек. Мы заперли всех учеников в жилом корпусе после отбоя. Мы думали, что укрепили оборону. Но оно напало снова. Уже в столовой. Еще один ученик… ранен, но жив. Оно было внутри. Все это время оно было внутри Академии.

Она опустила голову, и ее плечи затряслись от беззвучных рыданий.

– Это моя вина, пап. Ты оставил меня за главную. Я должна была их защитить. Я должна была догадаться, что угроза не снаружи. Я… я не справилась.

Иван поднялся, подошел к ней и крепко обнял. Он чувствовал, как дрожит ее хрупкое тело. Он гладил ее по волосам, и его собственное сердце сжималось от боли и ярости.

– Тише, дочка. Тише, – прошептал он. – В этом нет твоей вины. Никто из нас не мог этого предсказать. Ни я, ни Серж, ни даже Лука. Ты сделала все правильно. Ты организовала оборону, ты защищала детей. Ты действовала как настоящий лидер в ситуации, к которой тебя никто не готовил. Ты справилась как нельзя лучше. Слышишь меня? Я горжусь тобой.

Его слова, казалось, немного успокоили ее. Она подняла на него заплаканные глаза, в которых, помимо горя, светилась и стальная решимость.

– Мы должны что-то делать. Мы не можем просто сидеть и ждать, пока оно убьет нас всех по одному.

– Мы все сделаем, – твердо пообещал Иван. – Сегодня же. Собирай всех в зале Совета.

***

Все в зале Совета были напряжены до предела. За круглым столом сидели те, на ком теперь держалась вся оборона Академии. Иван занял свое место во главе, его лицо было похоже на каменную маску. Рядом с ним сидела Маша, прямая и серьезная. Майя стояла чуть поодаль, в тени, ее рука лежала на рукояти меча, а взгляд был холоден и отстранен. Лука сидел, закрыв глаза, погруженный в свои мысли, словно пытался услышать что-то за пределами этого зала.

Напротив них расположились преподаватели. Серж Герасимов, бывший боевой маг, чье лицо было картой старых сражений, а руки, покрытые шрамами, лежали на столе неподвижно, как два валуна. Его взгляд был тяжелым, он смотрел на Ивана, ожидая приказа.

Рядом с ним сидела Алекса Мираталь и Гидеон Смит, который притащил с собой в зал какую-то колбу с пульсирующей зеленой жидкостью. Он ерзал на стуле, его борода топорщилась во все стороны. Он был человеком науки и фактов, и факты, которые он видел, ему категорически не нравились.

Иван обвел всех взглядом.

– Вы уже знаете, что мы обнаружили. И знаете, что произошло здесь. Враг не просто знает о нас. Он уже действует. Архитектор – один из высших Предтеч – объявил нам войну. Вопрос в том, что мы будем делать дальше.

Первой заговорила Алекса. Ее голос был мелодичным, но дрожал.

– Иван, мы не можем сражаться с ними. Вы видели, на что способен всего один из них. А теперь против нас их… их цивилизация! Это безумие. Мы должны спасти детей. Мы должны эвакуироваться. Цитадель Равновесия, о которой вы рассказали… она может стать нашим убежищем. Мы можем спрятаться там, переждать, пока буря не утихнет.

– Переждать?! – рявкнул Серж, ударив кулаком по столу. Колба Гидеона подпрыгнула. – Ты предлагаешь бежать, поджав хвосты? Оставить Академию им на растерзание? Я не для того выживал в десятках проклятых миров, чтобы теперь прятаться, как крыса в норе!

– Но мы не воины, Серж! – возразил Гидеон, поправляя очки. – Мы – ученые, учителя! На нас четыре десятка детей! Посылать их на бой с богами – это не храбрость, а самоубийство! Я проанализировал данные, которые принес Степан. Энергетический потенциал их флота превышает мощность нашего солнца. Мы не можем победить в прямом столкновении. Это научный факт!

– Факты меняются, когда в дело вступает воля! – парировала Маша, вскакивая на ноги. Все удивленно посмотрели на нее. – Мы не можем бежать! Если мы убежим сейчас, мы будем бегать вечно! Они найдут нас и в Цитадели, и где угодно! Единственный способ выжить – это дать им бой! Здесь! Защищая свой дом!

– Ребенок, ты не понимаешь, о чем говоришь! – взмолилась Алекса. – Это не игра в солдатики! Мы все погибнем!

– Я понимаю лучше, чем вы думаете! – голос Маши звенел от ярости и боли. – Все видели, что эта тварь сделала!! Если мы убежим, мы предадим его память! Мы предадим всех, кто верит в нас!

Спор разгорался. Серж поддерживал Машу, говоря о долге и чести. Гидеон и Алекса взывали к разуму и инстинкту самосохранения. Майя молчала, но Иван видел, как в ее глазах загорается холодный огонь, когда речь заходила о битве. Лука открыл глаза.

– Вы спорите о том, где нам умереть – здесь или в Цитадели, – его голос был тихим, но заставил всех замолчать. – Предтечи не оставят нам выбора. Куда бы мы ни пошли, они придут за нами. Потому что дело не в нас. Дело в Иване. Он аномалия, которую они должны либо подчинить, либо уничтожить. Пока он жив, мы все – их цель.

Все взгляды обратились на Ивана. Он чувствовал их тяжесть, их надежды и их страхи. Он должен был принять решение.

– Мы не будем бегать, – сказал он твердо. – Маша права. Наш дом здесь. Серж неправ. Бросаться в лобовую атаку – самоубийство. Нам нужен план. Нам нужно оружие, способное сравнять шансы. И нам нужно спасти Ольгу Андреевну. Она – наш ключ к их передвижениям.

– Но как? – спросил Гидеон.

– Мы разделимся… – начал было Иван, но в этот момент дверь в зал Совета распахнулась.

На пороге стоял Степан. Он был бледен как полотно, его лабораторный халат был помят, а глаза – красные и опухшие. Он все это время был в медицинском крыле, пытаясь стабилизировать состояние полковника Карцева.

Он посмотрел на Ивана, и его губы дрогнули.

– Полковник… – прохрипел он. – Он… он очнулся на несколько секунд. Сказал только одно слово… «Обелиск». А потом… его больше нет. Он умер.

В зале повисла оглушительная тишина. Спор, разногласия, планы – все это вдруг потеряло всякий смысл перед лицом новой, окончательной потери. Они потеряли еще одного друга. Еще одного солдата.

Военный совет был окончен, так и не начавшись. Война только что забрала у них первую жертву. И все они чувствовали, что она будет далеко не последней.

***

Решение было принято. Тяжелое, мрачное, но единственно возможное. Прежде чем вести разговоры о войне и спасении, они должны были отдать последний долг тому, кто принес им весть и заплатил за нее своей жизнью.

Похороны полковника Карцева состоялись на следующий день, на рассвете. Они выбрали место на небольшом холме за Академией, откуда открывался вид на лес, тронутый первым золотом осени, и на шпили самой Академии, сияющие в лучах восходящего солнца. Это было тихое, умиротворенное место, полное жизни – полная противоположность тому холодному, стерильному аду, в котором полковник провел свои последние месяцы.

Все были здесь. Не только Иван и его команда, но и все преподаватели, все ученики, даже самые младшие. Они стояли плотным, молчаливым полукругом у свежевырытой могилы. Место выбрали позади основного здания, в тени высоких, созданных магией деревьев.

– Не думал я, что такое место нам понадобится, – негромко сказал Иван, – так скоро, и уж тем более не думал, что оно начнет так быстро заполнятся.

Не было ни священника, ни ритуальных речей. В их новом мире старые обряды потеряли смысл. Осталось лишь чистое, концентрированное горе и уважение.

Воздух был холодным и прозрачным. Тишину нарушали лишь шелест листьев под порывами ветра и редкие, сдавленные всхлипы кого-то из младших учеников.

Иван стоял в первом ряду, рядом с Машей. Он смотрел на простое, обернутое в белую ткань тело, лежащее на краю могилы, и чувствовал, как внутри него что-то обрывается. Борис Петрович был для него не просто коллегой. Он был наставником, опорой, тем единственным человеком из «прошлой» жизни, кто поверил в него без колебаний. Он был скалой, о которую разбивались сомнения. И теперь этой скалы не стало. Осталась лишь зияющая пустота.

Степан стоял по другую сторону, его лицо было серым, как пепел. Он не плакал. Его горе было сухим и выражалось лишь в подрагивающих пальцах, которые он сжимал в кулаки. Он винил себя. Он был уверен, что если бы он быстрее расшифровал сигнал, если бы их экспедиция была на день раньше, он мог бы спасти полковника. Эта вина была иррациональной, но оттого не менее мучительной. Он потерял не просто командира. Он потерял человека, который заменил ему отца.

Майя стояла чуть позади Ивана, ее рука лежала на рукояти Обсидианового меча. На ее лице не было слез, лишь холодная, сосредоточенная скорбь. Как и Иван со Степаном, она видела в нем символ. Символ несгибаемого сопротивления, воина, который сражался до последнего вздоха. Его смерть была для нее не трагедией, а призывом к действию, еще одним доказательством того, что компромиссы с Предтечами невозможны. Ее горе было похоже на закаляемую сталь – холодное, твердое и смертоносное.

Лука стоял поодаль, под раскидистым дубом. Он смотрел не на могилу, а куда-то вдаль, сквозь пелену реальности. Он видел не смерть одного человека. Он видел эхо тысяч таких же смертей, разбросанных по бесчисленным мирам. Его печаль была вселенской, глубокой, как океан, печалью древнего существа, уставшего хоронить цивилизации.

Когда тело опустили в могилу, Маша не выдержала и тихо заплакала, уткнувшись в плечо Ивана. Ее детское, чистое горе было самым пронзительным. Она оплакивала не солдата, а доброго, ворчливого «дядю полковника», который нередко баловал ее сладостями и рассказывал байки о своей молодости.

Иван обнял дочь, и ее слезы, казалось, пробили ледяную корку в его собственном сердце. Он поднял глаза и встретился взглядом с Майей. В ее темных глазах на мгновение промелькнуло что-то, кроме холодной решимости, – отражение его собственной боли, понимание.

Не сговариваясь, они шагнули вперед, к краю могилы. Иван протянул ей руку. Майя, на секунду помедлив, вложила свою ладонь в его. Ее рука была холодной, но он сжал ее крепко.

Они закрыли глаза.

Иван сосредоточился, призывая свою силу. Но это была не яростная, боевая магия. Это была тихая, созидательная энергия, идущая из самой земли. Он чувствовал корни деревьев, камни, спящие глубоко под землей, саму жизненную силу этого места.

Майя сделала то же самое, но ее магия была иной. Она черпала силу из теней, из тишины, из пространства между атомами. Она брала не жизнь, а ее отсутствие, придавая ему форму и структуру.

Их силы, такие разные – земля и пустота, созидание и форма, – сплелись воедино, направляемые их общей волей, их общим горем.

Земля над могилой начала медленно подниматься. Не комьями грязи, а единым, цельным пластом. Она уплотнялась, меняла цвет, становясь темнее, почти черной, как базальт. Из нее, словно вырастая, начал формироваться памятник.

Простой, грубый обелиск, сужающийся кверху. Его поверхность была шероховатой, испещренной прожилками, похожими на шрамы. В нем не было ни красоты, ни изящества. В нем была несгибаемая, упрямая сила. Сила солдата, стоящего на посту до конца.

Когда обелиск достиг высоты человеческого роста, магия Ивана иссякла. Но работа не была закончена.

Майя сделала шаг вперед, не отпуская его руки. Ее свободная ладонь легла на поверхность обелиска. И под ее прикосновением камень начал меняться. Тени вокруг сгустились и впитались в него. Черный цвет стал глубже, почти абсолютным, поглощающим свет. А затем на лицевой стороне обелиска, обращенной к Академии, начали проступать слова. Они были вплетены в саму структуру камня тенью и светом.

«БОРИС ПЕТРОВИЧ КАРЦЕВ

СОЛДАТ, НЕ СДАВШИЙ ПОСТ».

Простые слова. Но в них было заключено все.

Когда они отступили, памятник стоял, как вечный часовой. Он был одновременно и скалой, и тенью. Символом их объединенной силы и их общей потери.

Иван посмотрел на лица учеников. Страх и растерянность в их глазах сменились чем-то иным. Мрачной решимостью. Скорбь объединила их. Смерть полковника перестала быть просто трагической новостью. Она стала их личной потерей, их общей раной. Теперь это была и их война.

Он снова взял Майю за руку, и на этот раз ее ладонь была теплой. Стена между ними, пусть и на мгновение, рухнула. В этот момент они были просто двумя людьми, потерявшими друга.

Он обвел взглядом всех собравшихся.

– Борис Петрович не хотел бы, чтобы мы долго скорбели, – сказал Иван, и его голос, хоть и был хриплым, звучал твердо и ясно, разносясь в утренней тишине. – Он хотел бы, чтобы мы сражались. Чтобы мы закончили то, что он начал.

Он сделал паузу, собираясь с мыслями.

– Сегодня мы прощаемся с героем. А завтра… завтра мы собираем военный совет. Хватит обороняться. Хватит прятаться. Мы найдем Ольгу Андреевну и покончим с Предтечами. Раз и навсегда. За полковника. И за всех, кого они уничтожили.

Он замолчал. Никто не ответил. Но в наступившей тишине не было сомнения. Лишь тяжелая, свинцовая уверенность в том, что пути назад больше нет. Война была объявлена. И очередная ее жертва лежала у их ног, под черным, как сама вечность, камнем.

Глава 11. Наследие Наблюдателей

Архивный зал Академии был местом, где тишина обретала вес и плотность. Воздух здесь был пропитан запахом остывших кристаллов и знаний. Гигантские стеллажи, уходящие в туманную высоту, были заполнены не книгами, а инфокристаллами – многогранными накопителями, каждый из которых хранил историю цивилизации, научные трактаты или просто чьи-то забытые сны. Свет исходил от самих стен, ровный, мягкий, не создающий теней. Это было идеальное место для работы, лишенное всего человеческого, всего отвлекающего. Идеальное место для Степана и Луки.

Они работали уже четвертые сутки, почти не прерываясь на сон. Степан оборудовал себе рабочее место, подключив свои земные интерфейсы к кристаллу, в котором хранились данные, что успел передать им Карцев. Да, в последние минуты жизни полковник все же успел оставить им надежду на спасение.

Вокруг него висели голографические экраны, испещренные схемами, графиками и бесконечными строками кода. Он был похож на дирижера, управляющего оркестром из чистой информации. Лука же сидел в позе лотоса в центре зала, его глаза были закрыты, а ладони лежали на огромном центральном кристалле-сервере. Он пропускал данные через себя.

– Сила Предтеч в их единстве, – голос Степана был хриплым от усталости и кофеина, но в нем звенел азарт первооткрывателя. Он указал на сложную, похожую на нейронную сеть схему, пульсирующую багровым светом. – Я взломал один из их тактических протоколов, они не просто держали полковника в плену, они словно пытались сделать его «своим». Вот инфокристалл с записями из разума Бориса Петровича. Предтечи прогоняли через его разум данные – не знаю с какой целью, но обрывки сохранились. Полковник настоящий герой – он старался сохранить в разуме как можно больше данных о противнике! Тут есть некоторые описания их боевых единиц и стратегий. Это гениально и чудовищно одновременно. Каждый их корабль, каждый солдат, каждый механизм – это не отдельная единица. Это терминал, подключенный к центральному процессору. К Архитектору.

Он увеличил изображение.

– Смотри. У них нет классической цепочки командования. Приказ не передается от генерала к солдату. Архитектор отдает мысленный приказ, и он мгновенно исполняется всеми единицами одновременно. Они действуют как единый организм, как рой. Никаких задержек, никаких ошибок, никакой паники. Абсолютная эффективность.

Иван, Майя и Маша, пришедшие узнать о результатах, молча смотрели на схему. Это было похоже на описание божества, а не врага.

– Но в этом и их слабость, – продолжил Степан, и его глаза лихорадочно заблестели. – Убери процессор – и терминалы превратятся в бесполезный хлам. Они не обладают собственной волей, собственной инициативой. Если мы сможем нанести удар по Архитектору, вся их армада может просто… остановиться. Или, что еще лучше, впасть в системный хаос. Это как выдернуть королеву из улья. Рабочие пчелы будут метаться без цели, пока не умрут.

– Звучит просто, – мрачно заметила Майя, скрестив руки на груди. – Только вот этот «процессор» – существо, способное стирать реальности. Как ты предлагаешь нанести по нему удар?

– Я пока не знаю, – признался Степан, и его энтузиазм на мгновение угас. – Его местоположение скрыто за десятками слоев квантовых шифров. Его защитные системы… они не поддаются анализу. Это как пытаться взломать законы физики. Но это направление. Единственное возможное. Мы не можем победить их в лобовом столкновении. Мы должны обезглавить змею.

Все посмотрели на Луку. Он по-прежнему сидел неподвижно, погруженный в глубины архива. Его работа была иной. Он не искал тактические слабости. Он искал оружие.

Сознание Луки плыло по бесконечному океану памяти. Активировав центральный кристалл, он подключился к коллективному разуму своей расы, к эху всех Наблюдателей, которые когда-либо существовали. Он видел рождение звезд глазами астронома, жившего миллиарды лет назад. Он чувствовал гармонию математических формул, выведенных философом из другой галактики. Он переживал скорбь историка, документировавшего гибель сотен цивилизаций. И среди этих триллионов голосов, среди этого хора знаний, он искал один-единственный мотив – упоминание о Предтечах.

Он нашел его в самом глубоком, самом древнем слое архива. В разделе, помеченном руной, означающей «неизбежный катаклизм».

Его раса, Наблюдатели, знала о Предтечах. Они были свидетелями их возвышения и их падения в безумие. Наблюдатели не вмешивались – таков был их главный закон. Они лишь фиксировали, анализировали, скорбели. Но они готовились. Готовились к дню, когда раковая опухоль Предтеч разрастется настолько, что будет угрожать самой структуре мультивселенной.

И он нашел то, что искал. Философский трактат, написанный последним из Хранителей Равновесия.

«Они – Порядок, доведенный до абсурда, – гласил текст, возникающий в сознании Луки. – Их сила – в совершенной, непоколебимой структуре. Бороться с ними силой – все равно что пытаться разбить кулаком алмазную стену. Ты лишь сломаешь себе руку. Нельзя уничтожить Порядок. Но его можно… разбалансировать. Внести в идеальное уравнение одну-единственную хаотическую переменную. И тогда уравнение рухнет само под тяжестью своей сложности».

Лука погружался все глубже, следуя за нитью этой мысли. И он нашел его. Вот она – идея. Идея, воплощенная в артефакте.

Обелиск Раздора.

Он увидел его мысленным взором. Гигантский кристалл, сотканный из чистого парадокса. Впитавший в себя все сомнение, он был резонатором, настроенным на уникальную частоту коллективного разума Предтеч. При активации он посылал по их ментальной сети волну. Волну хаоса.

Эта волна не убивала, а разрывала связи. Она заставляла идеальный рой усомниться в приказах королевы. Она вносила в их безупречную логику элемент случайности. Предтеча, получивший приказ атаковать, мог вместо этого начать анализировать цвет неба. Корабль, летящий в строю, мог внезапно решить исследовать ближайшую туманность. Их технологии, основанные на ментальном контроле, начали бы давать сбои. Это было оружие, которое обращало главную силу врага против него самого.

Лука почувствовал волну триумфа. Вот оно. Решение. Ответ на вопрос Майи.

Но затем он прочитал условия активации. И холод, не имеющий ничего общего с температурой зала, сковал его душу.

«Чтобы создать волну хаоса, способную нарушить абсолютный Порядок, необходим источник энергии, равный по своей природе, но противоположный по своей сути. Порядок Предтеч основан на поглощении и подчинении мириад жизней. Источник для "Раздора" должен быть основан на добровольном самопожертвовании одной, но равной по потенциалу, сущности. Активатор должен обладать душой, способной вместить в себя знание о всей мультивселенной, но при этом сохранить свою индивидуальность. Такой сущностью может быть только душа Наблюдателя, достигшего полного единения с коллективным разумом».

Активация требовала не просто жизни. Она требовала полного и необратимого распада души. Душа Наблюдателя, сливаясь с Обелиском, должна была стать той самой «хаотической переменной». Она должна была превратиться в идею свободы и влиться в систему Предтеч, как вирус.

Лука понял. Это был его путь. Его предназначение. Вся его долгая, трагическая жизнь – бегство, потеря памяти, возвращение – вела к этому моменту. Он был не просто выжившим. Он был последним предохранителем, оставленным его расой.

Он медленно открыл глаза. Иван, Майя и Маша все еще стояли рядом со Степаном, обсуждая его теорию «обезглавливания». Они не заметили, как он вернулся.

Он поднялся на ноги, двигаясь плавно и выверено. В его изумрудных глазах больше не было юношеской неуверенности. В них была спокойная, глубокая печаль и непоколебимая решимость.

– Степан прав, – сказал он, и все обернулись к нему. Его голос звучал иначе – глубже, увереннее. – Их нужно обезглавить. Но не физически. Нужно разорвать их связь.

Он подошел к центральной консоли и несколькими мысленными командами вывел на экран изображение из архива. Это была звездная карта, но необычная. На ней была отмечена одна-единственная система в далекой галактике. И в центре этой системы – схематическое изображение черного, иглоподобного объекта.

– Я нашел способ, – продолжил он, глядя не на них, а на изображение. – Мой народ предвидел это. Они создали… ответ. Они называют его «Обелиск Раздора». Он действует по принципу резонатора, который вносит хаос в их идеальную систему. Он может разорвать их коллективную связь, заставить их технологии работать со сбоями, превратить их армию в неуправляемую толпу.

На лицах его друзей появилось недоверие, сменившееся надеждой.

– Это… это правда? – выдохнул Иван.

– Это наш единственный шанс, – твердо сказал Лука. Он не солгал. Но он и не сказал всей правды. Он не упомянул о цене. Он видел их лица, их отчаянную надежду, и не мог, просто не мог отнять ее у них. Не сейчас.

Он посмотрел на Машу, которая смотрела на него с восхищением. Взглянул на Степана, который уже начал просчитывать траекторию полета к указанной системе. Посмотрел на Майю, в чьих глазах впервые за долгое время промелькнуло что-то похожее на облегчение. Посмотрел на Ивана, своего друга, на плечах которого лежал груз ответственности за весь мир.

Нет, он не мог сказать им. Не сейчас.

Он мысленно отгородился от их радости, от их надежды. Внутри него уже начинался тихий, безмолвный процесс. Процесс прощания. Он начал перебирать свои воспоминания – не древние, а новые. Согревающие его изнутри. Вкус пирога, который испекла Маша. Дружеское похлопывание по плечу от Ивана. Уважительный кивок Степана после удачного совместного эксперимента. Редкая, мимолетная улыбка Майи.

Он собирал эти воспоминания, как драгоценные камни, складывая их в самый дальний уголок своей души. Это будет то, что он заберет с собой в небытие. Его личное, маленькое наследие.

Все задвигались, охваченные новой энергией, новой целью. Зал наполнился голосами, обсуждением планов, спорами.

И только Лука стоял неподвижно в центре этого вихря, глядя на звездную карту. Он уже начал свой путь. Путь к Обелиску. Путь к своему концу. И впервые за долгие тысячелетия он чувствовал не скорбь и не страх, а абсолютное, кристально чистое спокойствие. Он знал, что должен сделать. И он это сделает.

***

Лука и Степан, склонившись над мерцающими кристаллами данных, были похожи на жрецов древнего культа, пытающихся расшифровать волю своих богов. Они погрузились в наследие Наблюдателей, в океан информации, от которого у обычного человека расплавился бы мозг. Степан искал логику в безумии, выстраивая схемы защиты и атаки Предтеч, пытаясь найти тот единственный изъян в их идеальной системе. Лука же искал нечто иное. Он искал чудо. Оружие, способное дать им шанс там, где его не было.

Пока они работали, а Академия гудела, как растревоженный улей, готовясь к двум самоубийственным миссиям, Маша нашла Ивана в его кабинете. Он стоял у окна, глядя на тренировочную площадку, где младшие ученики под руководством одного из преподавателей пытались создать совместный силовой щит. Его лицо было непроницаемым, но Маша научилась читать его по напряженным плечам и сжатым кулакам.

– Пап? – тихо позвала она.

Иван обернулся, и его лицо на мгновение смягчилось.

– Маша. Ты должна быть на инструктаже по обороне.

– Я буду. Просто… я хотела поговорить. Она подошла ближе и тоже посмотрела в окно. – Что происходит с Майей?

Вопрос застал Ивана врасплох. Он нахмурился.

– В смысле?

– Не притворяйся, что не замечаешь, – ее голос был по-детски прямым и оттого обезоруживающим. – Она стала другой. Холодной. Словно смотрит на нас сквозь стекло. Я пыталась с ней поговорить, но она просто кивает и уходит. От нее исходит… сила. Но она не такая, как у тебя или у Луки. Она… голодная. И страшная. Мне иногда кажется, что она нас не узнает.

Иван тяжело вздохнул и провел рукой по волосам. Он не мог лгать ей. Не сейчас.

– Это меч, Маша, – тихо сказал он. – Обсидиановый меч. Он спас нас всех, но у него есть цена. Это артефакт невероятной мощи, и он… влияет на нее. Питается ее эмоциями, взамен давая силу и холодную ясность. Она борется с ним. Каждый день, каждую минуту. Но это тяжелая борьба.

– Она справится? – в голосе Маши прозвучала надежда.

Иван посмотрел на свою дочь, на ее серьезное, повзрослевшее лицо, и не смог дать ей ту уверенность, которую она хотела услышать.

– Я не знаю, милая. Но мы должны быть рядом. Мы должны помочь ей не забыть, кто она.

В это самое время, в самом большом тренировочном зале в подземельях Академии, Майя пыталась сделать именно это – не забыть.

Зал был похож на поле боя после жестокой сечи. Десятки тренировочных големов – массивных истуканов из зачарованного камня и металла – были разбиты на куски. Оплавленные обломки, расколотые торсы и оторванные конечности валялись повсюду. Воздух был наэлектризован остаточной магией и пах озоном и раскаленным камнем.

В центре этого хаоса стояла Майя. Ее дыхание было тяжелым, сбивчивым, по лицу и шее струился пот, приклеивая к коже пряди темных волос. Она держала Обсидиановый меч двумя руками, его черное лезвие, казалось, поглощало свет ламп.

– Еще, – прошептала она, и по ее команде из ниш в стенах с грохотом выкатилась новая волна големов. Десять штук. Они двинулись на нее, их магические ядра светились угрожающим красным светом.

Она бросилась им навстречу. Это было похоже на танец смерти. Она не использовала сложную магию. Она двигалась, уклонялась, парировала, и каждый ее удар мечом был смертельным. Клинок проходил сквозь камень и металл, как нож сквозь масло, не встречая сопротивления, оставляя за собой идеально гладкие срезы. Она стирала их из реальности.

Один. Два. Пять. Десять. Последний голем рухнул к ее ногам, расколотый надвое. Майя остановилась, тяжело дыша, и оперлась на меч. Она надеялась, что усталость, физическое истощение заглушит его. Заглушит этот тихий, постоянный, сводящий с ума шепот в ее голове. Шепот, жаждущий не камня и металла. А плоти и крови.

«Этого… недостаточно… – пророкотал голос в ее сознании. Это был не ее собственный голос. Это был голос меча. Древний, как сам хаос. – Игрушки… пыль… Я жажду… настоящего…»

– Заткнись, – прошипела Майя сквозь стиснутые зубы.

«Ты слаба… Ты противишься своей природе… Дай мне волю… и я дарую тебе силу… силу уничтожить богов…»

Она чувствовала, как тьма артефакта пытается просочиться в ее сознание, затопить ее, подчинить себе ее волю. Она боролась, но с каждым днем эта борьба становилась все тяжелее.

И тут раздался другой голос. Не в ее ушах. Прямо в ее душе. Голос, холодный и идеальный, как кристалл. Голос, который она уже слышала однажды, в кошмарах.

«Он прав, дитя тени. Ты пытаешься сдержать океан в наперстке».

Майя содрогнулась, ее глаза расширились от ужаса. Она знала этот голос.

– Архитектор…

«Я наблюдаю за тобой. За твоей борьбой. Она восхитительна в своей тщетности. Ты и твой клинок – идеальный симбиоз хаоса. Вы созданы друг для друга. Но твои жалкие привязанности мешают вам раскрыть твой истинный потенциал».

– Что тебе нужно? – мысленно выкрикнула Майя.

«Я предлагаю тебе сделку. Простую и элегантную. Твои друзья ищут Обелиск. Они верят, что он принесет им победу. Глупцы. Он принесет лишь временную отсрочку. Но если они его не найдут… если ты им помешаешь… война будет продолжаться. Вечно. Миры будут гореть. Цивилизации – падать. И твой меч… он будет пировать. Он наконец утолит свою жажду. А ты обретешь покой и силу, о которой не могла и мечтать».

Майя содрогнулась. Предложение было чудовищным, но дьявольски соблазнительным. Вечная война. Бесконечная битва. Это было именно то, чего жаждал меч. Это был единственный способ прекратить его мучительный голод.

– Я никогда не предам своих друзей! – ее воля была подобна стали.

«Предашь, – голос Архитектора был полон снисходительного спокойствия. – О, ты не хочешь. Но ты это сделаешь. Потому что альтернатива хуже. Если ты откажешься, меч сведет тебя с ума. Его голод станет невыносимым. И однажды, в пылу битвы или просто во время ужина, ты потеряешь контроль. И твои руки, направляемые его волей, убьют их всех. Одного за другим. Ту девочку, что зовет тебя мамой. Того ученого, что верит в свои расчеты. И того, кого ты любишь. Ты сама станешь их палачом. Я же предлагаю тебе спасти их. Просто… не дай им победить. Пусть они живут. В мире вечной войны. Это гуманно, не находишь?»

Слова Архитектора были ядом, который проникал в самые глубокие трещины ее души. Он был прав. Она чувствовала это. Чувствовала, как слабеет ее контроль. Как нарастает голод меча. Мысль о том, что она может навредить Маше или Ивану, была для нее страшнее любой смерти.

– Майя?

Голос Ивана, прозвучавший от входа в зал, заставил ее вздрогнуть и вырвал из кошмарного диалога. Она обернулась. Он стоял там, глядя на нее, а затем на разгромленный зал. На его лице было беспокойство.

– Я искал тебя. Степан и Лука готовы. Пора.

Он сделал шаг вперед и вгляделся в ее лицо – бледное, с темными кругами под глазами, искаженное внутренней борьбой.

– Ты в порядке? Ты выглядишь так, будто сражалась с целой армией.

– Я… просто тренировалась, – выдавила она.

Иван посмотрел на обломки големов, потом снова на нее.

– Может, тогда и со мной проведешь спарринг? Мне тоже не помешает размяться перед выходом. Без магии. Только на мечах.

Он хотел помочь. Хотел пробиться сквозь ее ледяную стену. Он не знал, что это было худшее, что он мог предложить в этот момент.

– Нет, Ваня. Не надо, – ее голос дрогнул.

Но было поздно. Меч в ее руках запульсировал. Голод, разожженный битвой с големами и ядовитыми словами Архитектора, нашел новую, живую цель.

– Да… – прорычал голос меча в ее голове.

Против ее воли ее рука дернулась. Обсидиановый клинок со свистом рассек воздух, устремляясь к Ивану. Это была не тренировочная атака. Это был удар на поражение.

Иван инстинктивно отшатнулся, выхватив свой собственный меч и едва успев подставить его под удар. Металл взвизгнул. Сила удара была такова, что его отбросило на несколько шагов назад, руки онемели.

– Майя, что ты делаешь?! – крикнул он, не веря своим глазам.

Но она не отвечала. Ее тело двигалось само, подчиняясь воле артефакта. Она атаковала снова и снова – серия быстрых, смертоносных выпадов, каждый из которых был нацелен в уязвимое место. Иван отступал, с трудом парируя удары. Он видел ее глаза – они были пустыми, зрачки расширены, в них не было ни мысли, ни узнавания. Только черная, голодная пустота.

Он споткнулся об обломок голема и на мгновение потерял равновесие. Этого было достаточно.

Майя сделала молниеносный выпад. Обсидиановый клинок, обойдя его защиту, устремился точно ему в шею.

Время для Ивана замедлилось. Он видел приближающуюся смерть. Он видел пустоту в глазах женщины, которую любил.

И в этот последний миг что-то произошло.

– Нет!!!

Так кричала воля Майи. Собрав все остатки своей души, всю свою любовь к нему, всю ненависть к тому, во что она превращалась, она сделала невозможное.

Лезвие замерло. В миллиметре от его кожи. Дрожащее, вибрирующее от сдерживаемой мощи, но больше не несущее смерть ему.

Майя стояла, ее тело сотрясала крупная дрожь. По ее щекам текли слезы. Она смотрела на Ивана с таким ужасом и отчаянием, что его сердце сжалось.

– Ваня… беги… – прошептала она, ее губы едва шевелились.

Он смотрел на нее, на лезвие у своего горла, и его первоначальный шок сменился леденящим пониманием. Она сражалась за ее душу. И она только что проиграла. Или, может быть, выиграла самую важную схватку.

И в этот момент, в тишине зала, в ее голове раздался тихий, ехидный, полный удовлетворения смех Архитектора.

– Видишь? Я же говорил. Выбор за тобой, дитя хаоса. Их жизни… или твоя свобода.

Глава 12. Первый удар

Тревога взвыла не громко, а подло, пронзительно, как скрежет металла по стеклу. Это был не рев сирены, к которому они привыкли на тренировках, а новый, установленный Степаном протокол – сигнал о прорыве внутреннего периметра. Он бил прямо по нервам, заставляя кровь стынуть в жилах. Все обитатели Академии готовились к грядущим событиям и были сосредоточены на текущих проблемах. После прибытия Ивана и его группы все хоть немного, но почувствовали себя под надежной защитой, так что сигнал тревоги застал всех врасплох. Тем не менее паники не было. Все обитатели Академии понимали, во что они ввязались. Ученики или преподаватели – сейчас они стали солдатами, воинами, готовыми встретить врага. Даже самые младшие понимали серьезность момента и готовы были помогать, хотя Иван и остальные знали, что защищать младших учеников будут до последнего вздоха и точно не допустят их к битве.

Никто не видел, как это произошло. Не было ни взрыва, ни вспышки портала. Просто в одном из технических коридоров на нижнем уровне, где гудели стабилизаторы реальности, воздух на мгновение подернулся рябью, как от жары. И из этой ряби шагнули пятеро.

Это были Инквизиторы. Элитные ликвидаторы Архитектора. Они не были похожи на громоздких боевых дронов или бесформенных тварей. Они были воплощением холодной, безжалостной эффективности. Высокие, неестественно худые фигуры, облаченные в сегментированную броню цвета полированного графита, которая, казалось, поглощала свет. У них не было лиц – только гладкие, безэмоциональные шлемы с единственной узкой щелью-визором, светящейся тусклым, мертвенно-красным светом. Они двигались абсолютно бесшумно, их шаги не производили ни звука. В одной руке каждый держал длинный, тонкий клинок, вибрирующий от заключенной в нем энергии подавления, в другой – компактное оружие, похожее на пистолет, но без ствола, с несколькими кристаллическими усилителями излучения.

Их тактика была безупречна. Они разделились, двигаясь по коридорам с точностью хищной стаи, их красные визоры сканировали пространство, отмечая цели. Их главной особенностью была аура, которую они излучали – поле «нулевой магии». В радиусе нескольких метров от Инквизитора любая магия слабела, искажалась, а слабые заклинания просто гасли, не успев сформироваться. Они были идеальными убийцами магов.

Первой жертвой стал патрульный, из старших учеников. Он вышел из-за угла, увидел их, и его рука инстинктивно метнулась вперед, чтобы сотворить огненный шар. Но магия захлебнулась. Пламя вспыхнуло и тут же погасло, как задутая свеча. Прежде чем он успел осознать, что произошло, один из Инквизиторов оказался рядом с ним. Энергетический клинок пронзил его защитный амулет и грудь с тихим шипением. Без крика, без агонии. Просто еще одна устраненная помеха.

Тревога взвыла.

В главном зале Серж среагировал мгновенно.

– К оружию! Всем в центр зала! Старшие, формируем защитный периметр! Гидеон, ко мне! – его командный голос перекрыл вой сирены. Ученики, бледные от страха, сбились в кучу в центре огромного зала. Алекса и Гидеон встали на пути к главным входам, готовясь к бою.

В библиотеке Степан и Лука работали над расшифровкой данных из Цитадели. Сигнал тревоги заставил Степана подскочить, рассыпая по полу стопку распечаток.

– Прорыв! Внутренний периметр! Сектор Гамма-7!

Лука поднялся, и в его изумрудных глазах не было страха, лишь холодная, древняя ярость.

– Они здесь. Они пришли за нами.

– Библиотеку нужно защитить! – крикнул Степан, активируя на своем наруче протоколы экстренной блокировки. Стальные шторы с грохотом поползли вниз, закрывая окна и двери. – Здесь все наши данные!

– Они пришли не за данными, Степа, – тихо сказал Лука. – Они пришли за сердцем.

Иван был в своем кабинете, когда услышал тревогу. Он не раздумывал. Выбив ногой дверь, он помчался по коридорам к главному залу, на ходу формируя в руках боевые заклинания. Он знал – враг ударит по самому уязвимому месту. По скоплению детей.

Маша в этот момент была в крыле искусств, помогая младшей девочке с лепкой глиняного грифона. Когда завыла сирена, она не растерялась.

– За мной! Быстро! В главный зал! – крикнула она, хватая за руки нескольких самых маленьких. Она знала короткий путь через старые, редко используемые коридоры. Это было ее ошибкой. Она думала о скорости, а не о тактике.

В одном из таких узких, тускло освещенных коридоров они и столкнулись. Три Инквизитора. Они не бежали. Они просто стояли, перекрывая проход. Их красные визоры сфокусировались на ней. Маша мгновенно поняла: они ждали ее. Это была не случайная встреча. Целью была она.

– Назад! – крикнула она детям, выталкивая их за спину. Ее рука метнулась вперед, создавая ледяной барьер. Но под действием ауры подавления Инквизиторов лед получился тонким, хрупким, и тут же покрылся трещинами. Один из Инквизиторов медленно поднял свое кристаллическое оружие. Он не собирался стрелять на поражение. Из эмиттеров вырвались три тонких, почти невидимых луча, которые оплели ее ноги и руки, парализуя. Они хотели взять ее живой, а потому осуществили этот захват.

Маша упала на колени, пытаясь сопротивляться, но ее магия гасла. Страх, холодный и липкий, подступил к горлу. Она видела, как двое Инквизиторов медленно, неотвратимо идут к ней. Третий держал на прицеле перепуганных детей, забившихся в угол.

– Не трогайте их! – прохрипела она. Один из Инквизиторов наклонился к ней. Из-под его шлема раздался нечеловеческий, синтезированный голос, лишенный всяких эмоций:

– Цель «Альфа» идентифицирована. Ключевой элемент эмоциональной стабильности объекта «Кузнецов». Приоритет – захват.

И в этот момент коридор за их спинами погрузился во тьму. Не просто погас свет. Тьма стала материальной, густой, как смола. Из этой тьмы вырвался беззвучный шепот, и на полированной броне Инквизиторов проступил иней.

– Уберите от нее свои грязные руки.

Голос Майи был тихим, но от него вибрировали стены. Она шагнула из тени, и в ее руке ожил Обсидиановый меч. Он не светился. Наоборот, он, казалось, втягивал в себя остатки света, становясь еще чернее. В его глубине клубились пойманные души и отчаяние миров. Он жаждал битвы.

Инквизитор, державший Машу, развернулся, его клинок встретился с мечом Майи. Не было звона стали. Был глухой, всасывающий звук, будто столкнулись две пустоты. Аура подавления Инквизитора ударила по Майе, но меч, будучи артефактом за гранью обычной магии, лишь загудел в ответ, поглощая эту энергию.

Майя сражалась не как маг. Она двигалась как тень, как ассасин. Ее бой был танцем смерти. Она ушла с линии атаки второго Инквизитора, ее клинок прочертил дугу и отсек ему руку с оружием. Не было крови – лишь сноп искр и короткое замыкание. Третий выстрелил в нее из парализатора, но Майя метнула в него сгусток концентрированной тени, который не причинил вреда, но на мгновение ослепил его сенсоры.

Этого было достаточно.

Она ринулась на первого. Ее движения были нечеловечески быстрыми. Обсидиановый меч, казалось, жил своей жизнью, направляя ее руку. Она не пробивала броню. Она находила сочленения, уязвимые точки. Удар под шлем. Укол в силовой кабель на спине. Инквизитор задергался и замер, его красный визор погас.

Второй, однорукий, бросился на нее с клинком. Майя не стала парировать. Она присела, пропуская удар над головой, и нанесла страшный рубящий удар по ногам. С хрустом композитных материалов Инквизитор рухнул. Майя не дала ему шанса. Ее меч вонзился ему в грудь, в место, где должен был быть реактор, и провернулся. Существо забилось в агонии и затихло.

Третий, придя в себя, понял, что ситуация изменилась. Он переключил свое оружие в летальный режим. Но было поздно. Майя уже была рядом. Она не стала атаковать его. Она ударила мечом по стене рядом с ним. Клинок, разрезающий реальность, прошел сквозь камень как сквозь масло. Огромный кусок стены обрушился, погребая под собой последнего Инквизитора.

Все закончилось за десять секунд. Майя стояла посреди обломков, тяжело дыша. Ее глаза горели холодным, темным огнем. Маша смотрела на нее, на эту безжалостную воительницу, и не узнавала женщину, заменившую ей мать. В ней не было ни страха, ни облегчения – только ледяная ярость и удовлетворение от убийства.

– Ты в порядке? – спросила Майя, ее голос был все еще напряжен. Маша лишь кивнула, не в силах вымолвить ни слова.

Тем временем в главном зале кипел бой. Два оставшихся Инквизитора прорвались внутрь. Они действовали слаженно. Один подавлял магию, второй атаковал. Заклинания Сержа и Гидеона ослабевали, не долетая до цели. Иллюзии Алексы рассыпались, едва возникнув. Иван ворвался в зал с противоположной стороны.

– Всем держать периметр! Не давайте им сблизиться!

Он атаковал чистой, необузданной силой своей аномальной сущности. Он швырял сгустки энергии, которые не гасли в поле подавления. Инквизиторы были вынуждены уворачиваться. Это дало остальным передышку.

Но враг был умен. Один из них, игнорируя Ивана, рванулся прямо к группе учеников. Его целью был хаос и паника.

– Не пройдешь! – взревел Гидеон. Он топнул ногой, и из мраморного пола выросла каменная стена. Но под действием ауры подавления стена была хрупкой, и Инквизитор пробил ее с одного удара.

Но за стеной его ждала Алекса. Она создала иллюзию пустого пространства. Инквизитор на мгновение замешкался, его сенсоры пытались сопоставить данные. И в этот момент Серж ударил. Его боевой посох, усиленный рунами, врезался Инквизитору в бок, сминая броню.

Второй Инквизитор атаковал Ивана. Их клинки столкнулись, высекая сноп темных искр. Иван чувствовал, как его сила высасывается, как слабеют мышцы. Он отбивался, но понимал, что долго не продержится.

И тут двери в зал распахнулись. В проеме стояла Майя, а за ней – Маша и перепуганные дети. Увидев Ивана в беде, Майя без колебаний метнула свой меч. Он пролетел через весь зал, вращаясь, как черный бумеранг, и ударил Инквизитора в спину, заставив того пошатнуться.

Это была решающая секунда. Иван, собрав последние силы, ударил снизу, его кулак, окутанный энергией, врезался прямо в шлем врага. Шлем треснул, и на мгновение Иван увидел то, что было под ним – не лицо, а клубок пульсирующих кабелей и холодных оптических линз. Инквизитор рухнул.

Последний враг, окруженный и раненый, понял, что миссия провалена. Он поднял руку к своему шлему, активируя протокол самоуничтожения.

– Всем лечь! – заорал Иван. Но взрыва не последовало. Из тени за спиной Инквизитора вырос Лука. Его рука лежала на шлеме врага. Древние руны, светящиеся на его ладони, не гасли в поле подавления. Они были частью иной, более фундаментальной магии.

– Покойся с миром, заблудшая душа, – прошептал он. Инквизитор застыл, а затем его тело просто рассыпалось в серый пепел, который тут же развеял сквозняк.

Бой был окончен. В зале стояла оглушительная тишина, нарушаемая лишь всхлипами напуганных детей и тяжелым дыханием бойцов. Атака была отбита. Но цена была заплачена. Гидеон и Алекса были ранены, как и некоторые ученики. Серж со злобным рыком рыскал по коридорам проверяя, не затаились ли враги где-то еще.

Иван подошел к Маше и крепко обнял ее. Она дрожала всем телом. Он посмотрел через ее плечо на Майю. Она стояла в стороне, вытирая свой черный клинок. В ее глазах не было ни радости победы, ни скорби по павшим. Только холодная, пустая решимость.

Все поняли. Враг совершил разведку боем. Проверил их защиты. Первый удар в долгой, беспощадной войне. И эта война пришла к ним на порог, в их дом. И она уже забрала свои первые жертвы.

Коридоры Академии, еще недавно звеневшие от лязга металла и вспышек заклинаний, погрузились в гулкую, напряженную тишину, нарушаемую лишь стонами раненых и потрескиванием догорающих магических барьеров. Запах металла и горелой плоти висел в воздухе тяжелым, тошнотворным облаком. Ученики, бледные, с широко раскрытыми от ужаса и адреналина глазами, помогали преподавателям уносить раненых в лазарет. Победа ощущалась не как триумф, а как отсрочка приговора.

Среди хаоса разрушения Степан и Лука работали с холодной, отстраненной точностью. Они склонились над телом одного из Инквизиторов – того, что был наименее поврежден финальным ударом Майи. Его хитиновый панцирь был покрыт сетью трещин, из которых сочилась вязкая, иридисцентная жидкость, но голова и центральный нервный узел казались целыми.

– Его нужно в лабораторию. Немедленно, – скомандовал Степан резко и деловито. Он уже переключился с битвы на анализ. – Их нейронная сеть может содержать остаточные данные о приказе, о точке выхода. Это наш единственный шанс понять, откуда они пришли.

Лука с мрачным лицом кивнул. Он коснулся пальцем лба мертвого существа.

– Энергетическая подпись… она нечистая. Искаженная. Словно их создали в спешке, как одноразовое оружие. Но ты прав. Даже в осколках можно найти истину.

Вместе с несколькими старшими учениками они заставили тяжелое тело левитировать и понесли его в сторону лабораторного крыла, оставляя за собой липкий, радужный след. Война для них перешла в новую фазу – фазу вскрытия и анализа.

***

Майя стояла одна посреди разгромленного коридора. Ее дыхание было рваным, руки слегка дрожали – единственное свидетельство пережитого боя. Обсидиановый меч в ее руке казался живым, он тихо пульсировал, впитывая эманации смерти и насилия вокруг. Она смотрела на свои ладони, испачканные темной «кровью» Инквизитора, и не чувствовала ничего. Ни удовлетворения, ни жалости, ни страха. Только холодную, звенящую пустоту.

– Майя?

Тихий голос заставил ее вздрогнуть. Маша стояла в нескольких шагах от нее. На щеке у девочки была глубокая царапина, одежда порвана, но смотрела она прямо и без страха.

– Ты… ты спасла меня, – сказала Маша, ее голос дрожал, но не от страха, а от сдерживаемых эмоций. – Там, у библиотеки… он бы… Спасибо.

Майя медленно повернула голову.

– Я делала то, что должна была. Он был угрозой. – Ее голос звучал отстраненно, как будто она говорила о сломанном механизме, а не о спасенной жизни.

Маша подошла ближе, игнорируя холод, исходивший от Майи.

– Вы с папой скоро уйдете. Спасать Ольгу Андреевну. – Это тоже был не вопрос. – Ты единственная, кто может быть рядом. Пожалуйста, пообещай, что поможешь ему вернуться.

Майя молчала, ожидая.

– Пожалуйста, защити его, – прошептала Маша. Слезы блестели в ее глазах. – Он пытается быть сильным для всех нас, но я вижу, как ему страшно. Он не показывает, но он… ломается изнутри. Ты единственная, кто может быть рядом. Пожалуйста, пообещай, что вернешь его.

Взгляд Майи на мгновение смягчился, но тут же снова стал жестким, как сталь.

– Возможно, главная угроза для него – это я.

Она подняла руку, в которой держала меч. Клинок поглощал свет, казался черным провалом в реальности.

– Ты видишь это? Он меняет меня. С каждым днем я чувствую все меньше. Гнев, страх… любовь. Все это становится… неважным. Остается только цель. Эффективность. Иногда я смотрю на твоего отца, и я не чувствую тепла. Я рассчитываю его шансы на выживание. Оцениваю его как боевую единицу. Что, если в решающий момент я выберу не его, а тактическое преимущество? Вдруг я пожертвую им ради победы?

– Ты не сделаешь этого! – горячо возразила Маша. – Я знаю, что нет! То, что ты сейчас говоришь, доказывает это! Ты боишься этого, а значит, ты все еще ты!

Майя горько усмехнулась.

– Я заплатила за эту силу, Маша. За право владеть этим клинком и за спасение твоего отца тогда, в Пустоте. Цена была высокой. – Она на мгновение замолчала, и ее голос стал почти неслышным, полным невыразимой боли. – Я никогда не смогу иметь детей. Меч забрал это у меня. Мое будущее. Мою возможность создать семью. Он оставил только войну.

Маша смотрела на нее, и ее лицо, такое юное, вдруг стало невероятно взрослым и мудрым. Она сделала еще один шаг и осторожно взяла Майю за свободную руку.

– Ты ошибаешься, – тихо сказала она. – У тебя уже есть дочь.

Майя замерла, ее глаза расширились от непонимания.

– Я, – просто сказала Маша. – Ты спасала меня. Ты защищала папу. Ты заботилась обо мне, даже когда была холодной и колючей. Мамы ведь бывают разными, правда? Моя… настоящая мама умерла. Но ты здесь. И ты – моя семья. – Она сжала ее руку крепче. – Мама.

Это простое слово, сказанное с такой искренней, детской прямотой, пробило броню, которую Майя выстраивала вокруг себя месяцами. Что-то внутри нее треснуло. С громким, глухим стуком Обсидиановый меч выпал из ее ослабевшей руки и ударился о каменный пол. Впервые за долгое время она добровольно выпустила его.

Ее плечи затряслись. Она крепко обняла Машу, пряча лицо в ее волосах. Впервые за много месяцев из ее глаз потекли горячие, живые слезы. Это были слезы не только горя, но и облегчения.

– Я обещаю, – прошептала она сквозь рыдания, ее голос снова стал человеческим, теплым и дрожащим. – Я обещаю, Маша. Я сделаю все возможное и невозможное. Я на дам ему пропасть. Ради нас.

***

Через несколько часов в зале Совета царила напряженная тишина. Степан, бледный от усталости, но с горящими глазами, выводил на панорамную плиту трехмерное изображение.

– Мы сделали это, – объявил он. – Нейронная матрица Инквизитора была повреждена, но Лука смог стабилизировать остаточные импульсы. Мы извлекли последний приказ. Это не просто координаты. Это полная тактическая карта.

На плите появилось изображение гигантской, вращающейся структуры, похожей на механическое насекомое.

– Мир-тюрьма «Гелиос-7». Искусственная реальность, построенная вокруг умирающей звезды. Постоянные гравитационные аномалии и вспышки радиации делают ее идеальной тюрьмой. Никаких охранников. Сама среда – и клетка, и палач. – Степан указал на одну из пульсирующих точек. – Тетя Оля здесь. В центральном ядре. Они используют ее мозг как вычислительный узел для навигации. Она жива, но… наверняка подключена.

Иван смотрел на схему, его лицо оставалось каменным. Теперь у них был не просто враг, а конкретная цель. И конкретный, почти невыполнимый план. Он обернулся к собравшимся в зале преподавателям и старшим ученикам.

– Сегодняшняя атака показала, что Академия больше не безопасное место. Они знают, где мы. Они могут ударить снова, в любой момент. Я не могу рисковать жизнями учеников.

По залу пронесся ропот.

– Мы не будем прятаться! – крикнул один из старшекурсников. – Мы будем сражаться!

– Мы хотим помочь! – поддержала его девушка-друидка.

Иван поднял руку, призывая к тишине.

– Я знаю. И я горжусь каждым из вас. Но эта война ведется не только силой. Ответственность сейчас не последнее слово. Поэтому я принял решение: все ученики младших и средних курсов будут немедленно эвакуированы в Цитадель Равновесия. Ее нейтральный статус и древние защитные системы – наша лучшая гарантия безопасности.

Он посмотрел на троих старших учеников, стоявших в первом ряду.

– Серж, Алекса, Гидеон. Вы единственные преподаватели Академии. Я доверяю вам самую важную миссию. Вы сопроводите учеников в Цитадель и возглавите их оборону там. Для Предтеч человеческая жизнь – лишь ресурс. Для меня каждый из вас, каждый ребенок в этой Академии – бесценен. Защитите их. Это приказ.

Трое кивнули, их лица были серьезны и полны решимости.

И в этот момент вперед шагнула Маша. Она встала рядом с ними, выпрямив спину.

– Я тоже пойду с ними, – твердо сказала она.

Иван удивленно посмотрел на нее.

– Маша…

– Я не боец, как вы с Майей. И не гений, как Степа. Но я могу помочь. Я могу организовать их. Успокоить младших. Я нужна им там. – Она посмотрела отцу прямо в глаза. – И я тоже хочу их защищать.

Иван смотрел на свою дочь – уже не девочку, а молодого лидера, готового взять на себя ответственность. На его суровом лице появилась теплая, гордая улыбка.

– Ты права, – сказал он так, чтобы слышали все. – Чтобы броситься на врага, нужна храбрость. Но чтобы взять на себя ответственность за заботу о тех, кто слабее, нужно истинное мужество. Именно в этом сила настоящего лидера. Того, за кем пойдут люди, потому что будут знать, что он их не бросит.

Он подошел и положил ей руку на плечо.

– Иди. И возглавь их. Я тобой горжусь.

Глава 13. Расхождение путей

Зал Совета гудел, как растревоженный улей. После атаки Инквизиторов иллюзия безопасности рухнула окончательно. Все – от преподавателей до самых юных учеников – понимали, что Академия больше не тихая гавань, а передовая в войне, о которой остальная вселенная даже не подозревала. Решение Ивана действовать по двум направлениям одновременно было встречено с мрачным, но единодушным согласием. Сидеть и ждать следующего удара было равносильно самоубийству.

Подготовка к миссиям шла в лихорадочной спешке. Степан, почти не отходя от терминалов, прокладывал два маршрута через опасные зоны междумирья, постоянно сверяясь с данными полковника. Майя тренировала учеников, показывая приемы ближнего боя, ее движения были точными и смертоносными. Иван занимался подготовкой к переброске в Цитадель – что-то нужно было взять с собой, а что-то предстояло оставить в Академии. Каждый был занят делом, но под этой деловой суетой скрывалось глухое, щемящее напряжение. Все понимали, что это может быть их последняя встреча.

Вечером, когда основная подготовка была завершена, Степан нашел Луку в оранжерее. Тот сидел под Древом Миров, его силуэт был почти неразличим в мягком, серебристом свете его ветвей. Воздух был наполнен ароматом незнакомых цветов и тихим шелестом листьев.

– Все готово, – сказал Степан, подходя ближе. Его голос звучал глухо и устало. – Маршруты проложены. Корабль-разведчик модифицирован. Вероятность успеха… ну, она не нулевая.

Лука медленно открыл глаза. В них, как всегда, была мудрость веков и такая же вечная печаль.

– Вероятности – это твоя стихия, Степа. Моя – это пути. И наши дороги завтра разойдутся.

Степан присел рядом с ним на мягкий, покрытый мхом камень.

– Знаешь, я тут думал… когда все это закончится. Когда мы одолеем Архитектора, спасем тетю Олю… когда наступит мир. Я построю себе настоящую лабораторию. Не здесь, в подвале, а где-нибудь с большими окнами, чтобы солнце светило. Буду изучать… все. Структуру магии, природу души. Может, даже смогу создать искусственный интеллект на основе рун. И мы… – он запнулся, заговорив тише. – Мы с Машей… может, мы будем жить где-нибудь поблизости. В небольшом домике. Я буду приходить домой, а она… она будет там.

Он говорил, и в его голосе звучала такая отчаянная, такая хрупкая мечта, что Луке стало почти физически больно.

– А ты? – спросил Степан, обернувшись. – О чем мечтаешь ты, Лука? Что будешь делать, когда мы победим?

Лука горько усмехнулся одними губами.

– У меня нет фантазий о будущем, Степан. Мое будущее закончилось вечность назад, вместе с моим народом. Все, что у меня есть, – это долг.

Что-то в его тоне встревожило Степана. Он перестал улыбаться.

– Что ты имеешь в виду? Лука, мы же вернемся. Все вместе. Мы же договорились.

Лука долго молчал, глядя на переплетение светящихся лиан на стволе Древа.

– Я нашел то, что искал в архивах Наблюдателей. Существует один артефакт. Обелиск Раздора… И я знаю, как его активировать. Но у всего есть цена. Особенно у оружия, способного ранить таких существ, как Предтечи.

– Что нужно? – напряженно спросил Степан.

– Душа Наблюдателя, – тихо ответил Лука. – Обелиск – это не механизм. Это резонатор. Чтобы он заработал, его нужно наполнить энергией, сопоставимой с силой Предтечи. Единственное, что подходит, – это жизненная эссенция, сама душа того, кто был свидетелем зарождения вселенной. Моя подойдет.

Степан вскочил на ноги.

– Нет! Ты… ты шутишь? Это неправильно! Должен быть другой способ! Я рассчитаю, я найду…

– Ты не найдешь, – спокойно прервал его Лука. Он тоже поднялся. – Поверь, я искал. Это не технология, которую можно взломать. Это фундаментальный закон. Равноценный обмен. Чтобы внести в их порядок хаос, нужно пожертвовать частицей древнего порядка. Мы не все вернемся, Степан. В любом случае.

– Я не позволю! – крикнул Степан, его голос сорвался. – Я не дам тебе пожертвовать собой! Мы что-нибудь придумаем!

– У нас нет времени что-то придумывать! – голос Луки впервые наполнился сталью. – Пока мы будем искать, Архитектор сожжет этот мир дотла! Это единственный шанс, и ты это знаешь.

– Тогда я пойду с тобой! Я не оставлю тебя одного!

– Ты нужен здесь! Ты нужен Маше!

– Придурки.

Они оба вздрогнули и обернулись. В проходе стояла Маша. Она смотрела на них, скрестив руки на груди, и ее взгляд был по-взрослому строгим и гневным. Было непонятно, как долго она здесь стояла и что слышала, но по ее лицу было ясно: она поняла главное.

Парни замолчали, глядя на нее, как шкодливые школьники. Никто не решался задать главный вопрос.

– Я все слышала, – сказала Маша, подходя к ним. – Слышала достаточно. Вы оба – придурки. Если вы задумали просто героически погибнуть, один – потому что это его «долг», а другой – потому что не может его бросить, то можете не утруждать себя полетом. Вон, самая высокая башня Академии. – Она махнула рукой. – Можете сразу броситься вниз. Потому что мертвые вы нам никакой пользы не принесете. А отправляться на миссию с настроем «я иду умирать» значит заранее проиграть. Понятно?

Степан и Лука переглянулись, совершенно сбитые с толку ее яростным напором. Они выглядели невероятно смущенными.

– Мы… мы не собирались… – начал было Степан.

– Собирались! – отрезала Маша. – Я знаю, о какой жертве вы говорили, Лука. Вы должны бороться и выжить. Не просто выполнить миссию, а выжить и вернуться. Ко мне. В Академию. Обещайте!

Она смотрела на них требовательно, и в ее глазах блестели слезы, которые она упорно не хотела проливать.

Лука первым опустил взгляд.

– Я… обещаю, Маша. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы вернуться.

– Теперь ты. – Она повернулась к Степану.

– Я обещаю, – пробормотал он, краснея.

– Вот идиоты, – вздохнула Маша, и ее гнев сменился усталой нежностью. Она подошла и обняла их обоих. Они на мгновение замерли, а потом неловко обняли ее в ответ.

– Только вернитесь, – прошептала она им в плечи.

Они стояли так несколько секунд. Степан, набравшись смелости, тихо спросил:

– Маш… а кого из нас… ну… ты все-таки…

Она отстранилась и посмотрела на них обоих с лукавой усмешкой, в которой промелькнула ее детская непосредственность.

– Вы оба мне дороги, балбесы. А сейчас не время думать о любви. Сейчас надо спасать мир. А вот когда вернетесь – тогда и посмотрим.

Она подмигнула им и, развернувшись, быстро ушла, оставив их стоять вдвоем в тишине оранжереи, ошеломленных и почему-то полных новой отчаянной решимости жить.

***

Позже вечером Иван постучал в дверь комнаты Майи. Она была не заперта. Майя сидела на полу, скрестив ноги, и медитировала. Обсидиановый меч лежал перед ней на специальных подставках. Комната была аскетичной – кровать, шкаф, стол. Ничего лишнего. Никаких личных вещей. Это была комната солдата, а не женщины. После обретения меча Майя даже спала здесь. Иван очень скучал по ней, но Майя не приходила в их общую спальню, уже ставшую только его комнатой.

– Я не помешал? – тихо спросил Иван.

Она открыла глаза.

– Входи.

Он вошел и присел на край ее кровати. Они долго молчали.

– Я хотел сказать… – начал Иван, подбирая слова. – Я сожалею. О том, что тебе пришлось сделать. О той цене. Я знаю, мы… мы хотели…

Он не договорил, но она поняла. Ребенок. Семья. То будущее, которое она сожгла в обмен на его спасение.

– Не надо, Ваня, – мягко сказала она. Ее голос был теплее, чем обычно. – Это был мой выбор. И я бы сделала его снова. И потом… – она слабо улыбнулась. – У нас есть замечательная дочь. И она, кажется, оказалась намного мудрее нас, глупых взрослых.

Он посмотрел на нее, и вся та стена, что выросла между ними за эти месяцы, на мгновение рухнула. Он увидел под маской воительницы ту самую Майю, которую любил – уязвимую, сильную, настоящую.

Он придвинулся ближе, взял ее лицо в свои ладони и нежно поцеловал. Он ожидал холода, отстраненности, но ее губы ответили ему с неожиданной теплотой и страстью. Это был поцелуй, полный горечи, тоски и отчаянной нежности. Поцелуй двух людей на краю пропасти, которые нашли друг друга в последнюю ночь перед битвой.

Он обнял ее, крепко прижимая к себе, вдыхая запах ее волос, пытаясь запомнить это мгновение, это ощущение живого тепла.

Майя отстранилась, посмотрела ему в глаза. В ее взгляде больше не было льда, только темное, глубокое пламя. Затем она положила руки Ивану на грудь и с силой толкнула его на постель.

***

Они лежали в одной кровати, в тишине, нарушаемой лишь их дыханием. Лунный свет, пробиваясь сквозь окно, рисовал на стене серебряные узоры. Иван перебирал пальцами прядь ее темных волос, лежавшую у него на груди.

– Я уже и забыл, когда мы в последний раз… вот так, – тихо сказал он. – Просто были вместе. Не строили планы, не сражались с угрозами, не испытывали страха.

– Мы все время заняты спасением мироздания. Пытаемся удержать на плечах небо. И совсем забываем о себе, о своих желаниях. Забываем жить.

– Может, в этом и есть главная ловушка Предтеч? – задумчиво произнес Иван. – Они заставляют нас постоянно сражаться, постоянно быть начеку, пока мы не превратимся в таких же бездушных солдат, как они. Пока не забудем, ради чего мы вообще сражаемся.

Майя ничего не ответила. Она просто наклонилась и снова поцеловала его – долго, глубоко, словно пытаясь доказать и ему, и себе, что они все еще живы. И в эту ночь, в этой маленькой комнате, окруженные враждебной вселенной, они были не героями и не солдатами. Они были просто мужчиной и женщиной, отчаянно цепляющимися друг за друга и за украденный миг простого человеческого счастья.

Портал, сотканный из последних сил защитных систем Академии, схлопнулся за спиной последнего ученика с тихим, скорбным вздохом. Они оказались в тишине. Абсолютной, стерильной, давящей тишине главного зала Цитадели Равновесия. Гигантское помещение, залитое ровным, безэмоциональным светом, исходящим от самих стен, казалось бесконечным. Высоко под потолком парили голографические модели галактик, медленно вращаясь в безмолвном танце.

Маша тяжело дышала. Адреналин от битвы и горечь отступления бурлили в ее крови. Она оглядела своих людей. Меньше полусотни учеников, от старших курсов до совсем еще детей, сбились в испуганную, но не сломленную группу. Преподаватели пытались сохранять спокойствие, пересчитывая подопечных.

– Все здесь? – голос Маши прозвучал громко и неожиданно властно в этой тишине.

Гидеон коротко кивнул.

– Все, кто смог дойти до портала.

Сердце Маши сжалось Их так мало, и так огромна сила, что им противостоит. Есть ли вообще у них шанс победить? Шанс выжить?

Она заставила себя не опускать глаз. Сейчас нельзя было показывать слабость.

– Нужно организовать периметр. Ученики, держитесь вместе, не расходитесь!

Приказы слетали с ее губ сами собой. Страх уступил место ледяной решимости. Она была комендантом. Она несет ответственность.

Первые часы прошли в лихорадочной деятельности. Они исследовали ближайшие залы, и тревога начала нарастать. Цитадель была безупречна, чиста и… абсолютно безжизненна. Здесь не было ни следа органики. Стены были гладкими, без единой щели. Полы были идеально ровными. Воздух был чистым, но не имел запаха.

– Здесь нет ни еды, ни воды, – доложила Алекса, вернувшись из разведки. Ее лицо, обычно такое живое и эмоциональное, было серьезным. – Помещения, которые мы осмотрели, похожи на архивы или лаборатории. Никаких жилых отсеков.

– Мы принесли с собой запасы, – возразил один из старших учеников.

– На сколько их хватит? – голос Сержа был резок. – Сколько продлится война с Предтечами неизвестно, а пища и вода понадобятся нам очень скоро. Нужно думать, где и как их раздобыть. Мы взяли все, что могли, но этого может оказаться недостаточно.

Нависла тяжелая тишина. Они сбежали из огня, но попали в стерильную, медленно убивающую ловушку.

– И еще одно, – добавил Гидеон. – Здесь негде спать. Полы холодные, как лед. Наблюдателям, очевидно, не нужен был сон.

Паника начала зарождаться в глазах учеников. Они были в безопасности от Предтеч, но обречены на голодную смерть в чужом, безразличном к ним мире.

– Должен быть выход, – твердо сказала Маша, скорее убеждая саму себя. – Это ведь некий механизм. Им можно управлять. Нужно найти центр управления. Главный зал.

– Я пойду с тобой, – тут же вызвался Серж. Его темные глаза внимательно изучали Машу. Он видел в ней не просто дочь ректора, а настоящего лидера, рожденного в огне битвы.

– Мы тоже, – шагнули вперед несколько старшекурсников, сжимая в руках посохи и артефакты.

– Нет, – отрезала Маша. – Вы нужны здесь, чтобы защищать остальных. Мы с профессором пойдем вдвоем. Так мы будем двигаться быстрее и тише.

Они двинулись вглубь Цитадели. Бесконечные коридоры и залы сменяли друг друга, как в калейдоскопе. Они проходили мимо хранилищ, где в стазис-полях висели образцы вымерших звезд, мимо библиотек, где вместо книг были поющие кристаллы, мимо обсерваторий, где можно было заглянуть в самое начало времен. Величие и мощь этого места подавляли.

Наконец, они вышли к нему. К сердцу Цитадели.

Это был зал, еще более грандиозный, чем тот, в который они прибыли. В его центре, на платформе, парящей над бездонной пропастью, находился пульт управления. Это была сложная, пульсирующая светом голографическая сфера, окруженная кольцами вращающихся рун.

– Вот оно, – выдохнула Маша.

Но как только они сделали шаг на мост, ведущий к платформе, Цитадель ожила.

Ровный свет в зале сменился тревожным красным. Из стен, из пола, из потолка выдвинулись сегменты, которые на их глазах начали собираться в чудовищные, механические фигуры. Система безопасности, молчавшая тысячелетия, активировалась, распознав в них чужаков. Лука предупреждал их об этом, но Маша надеялась, что обойдется.

Первым сформировался дракон. Его тело было собрано из сотен серебристых пластин, двигающихся с жутким скрежетом. Из его пасти вырывался не огонь, а энергия.

Вторым из-под пола поднялся гигантский паук. Его восемь ног были острыми, как лезвия, а из брюшка он плел не паутину, а силовые поля, способные разрезать металл.

И последним, с потолка, спустился на десятках механических щупалец огромный сухопутный осьминог. Его щупальца были усеяны манипуляторами, дрелями и лазерными излучателями.

– Назад! – крикнул Серж, выставляя перед ними магический щит, который тут же рассыпался под ударом энергетического луча дракона.

Маша ответила, не раздумывая. Она ударила ладонью о пол, и из камня выросли шипы, на мгновение задержавшие паука.

– Нам не победить их! – крикнул Серж, уворачиваясь от удара щупальца. – Их слишком много, и они сделаны из самого прочного материала в этой вселенной!

– Нам и не нужно их побеждать! – ответила Маша, ее глаза горели решимостью. – Нам нужно прорваться к пульту! Прикройте меня!

Она рванулась вперед, по мосту. Серж, поняв ее замысел, начал маневр отвлечения. Стопы его засветились голубым светом, и Серж со скоростью молнии рванулся к чудовищам. Скорость его была так высока, что казалось, он мелькал в нескольких местах одновременно. Дракон изрыгал пламя в пустоту, Паук пытался поймать в сети призраков.

Но это не могло длиться долго. Одно из щупалец осьминога настигло Машу, ударив ее по ногам. Она покатилась по мосту, едва не свалившись в пропасть.

В этот момент в зал ворвались остальные. Алекса, Гидеон и группа старших учеников, услышав шум битвы, бросились на помощь.

– Какого… – выдохнул Гидеон, увидев механических чудищ.

– Меньше слов, больше дела! – рявкнула Алекса. Ее руки уже плели заклинание. – Гидеон, нам нужен кто-то большой!

Они поняли друг друга без слов. Алекса начала вырывать из стен и пола куски механизмов, кабели, панели. Гидеон вливал в эту бесформенную массу свою грубую, первобытную магию, придавая ей форму. На глазах у изумленных учеников из металлолома начал подниматься неуклюжий, но огромный голем. Он был собран из частей Цитадели, и система безопасности на мгновение замешкалась, не решаясь атаковать «своего».

– Вперед, железяка! – взревел Гидеон, и голем, шатаясь, двинулся на паука, вступая с ним в схватку титанов.

Серж, увидев подмогу, сосредоточился на драконе. Он посмотрел на потолок, нависающий над механической тварью. Сложная система балок и панелей… Он нашел уязвимую точку. Серж приложил ладони ко рту и крикнул. Усиленный заклинанием человеческий голос превратился в мощный рев. Звуковая волна ударила в потолок. Автоматические системы Цитадели отреагировали, экстренно разблокировав крепления потолочных плит в этом секторе. С оглушительным грохотом тонны металла обрушились вниз, погребая под собой Дракона.

Маша, воспользовавшись суматохой, снова бросилась к консоли. Щупальце осьминога метнулось к ней, но путь ему преградила стена огня, воздвигнутая одним из учеников.

Она добежала. Прыгнув на платформу, оказалась перед пульсирующей сферой. Руны вращались вокруг нее, как планеты вокруг солнца. Она не знала, что делать. Не было ни кнопок, ни рычагов.

«Прикоснись. Почувствуй. Прикажи», – прозвучал в ее голове голос отца. Воспоминание о его уроках.

Она протянула дрожащую руку и коснулась сферы.

Ее сознание взорвалось. Она почувствовала всю Цитадель. Каждый коридор, каждый механизм, каждый кристалл знаний. Она почувствовала потоки энергии, питающие это место. Она почувствовала звезды, за которыми наблюдала Цитадель. Она почувствовала пустоту между ними. Это было слишком. Слишком много информации, слишком много мощи.

Но она удержалась. Она сосредоточилась на одной мысли. На своей воле.

– Я – комендант. Нам нужно пристанище. Мои люди нуждаются в защите. Подчинись!

Она влила в эту мысль всю свою боль, решимость и любовь к тем, кто был за ее спиной.

И Цитадель ответила.

Пульсирующая сфера под ее рукой вспыхнула ярким, золотистым светом. Красное аварийное освещение в зале сменилось на мягкое, белое. Оставшиеся монстры – осьминог и поврежденный паук – замерли, а затем плавно, беззвучно втянулись обратно в стены, пол и потолок, словно их и не было. Бой закончился.

Все замерли, глядя на Машу, стоящую в центре платформы в ореоле света.

Она не видела их. Она смотрела внутрь себя, на ментальную карту Цитадели, которая теперь была открыта перед ней. Она видела бесконечные пустые залы. И она начала отдавать приказы.

Ученики и преподаватели, стоявшие в зале, увидели чудо. Стены вокруг них начали двигаться. Гладкие поверхности пошли волнами, из них выдвигались новые перегородки, формировались дверные проемы.

– Что… что происходит? – прошептал один из учеников.

Маша опустила руку, и свет померк. Она обернулась к ним, и на ее лице была усталая улыбка победительницы.

– Кажется, – сказала она, и ее голос эхом разнесся по преображающемуся залу, – у нас появились спальни. И кухня. И очень большая кладовая, в которой почему-то есть все наши любимые продукты.

Она сделала шаг с платформы. Она перестала быть просто дочерью ректора. Она стала хозяйкой Цитадели.

Академия пала. Но Академия выжила. Она сменила местоположение, но ее сердце – ее ученики и ее дух – продолжало биться. Здесь, в сердце древней конструкции, в океане Пустоты, они начнут все сначала. И будут готовиться к возвращению.

Глава 14. В чреве зверя

Путь назад исчез за их спинами вместе с разрывом. На мгновение их поглотила абсолютная, дезориентирующая тьма, а затем мир вокруг них проявился с холодной, цифровой четкостью. Они стояли на узком, как лезвие, карнизе, на высоте, от которой захватывало дух. Под ними и над ними простирался город, если это чудовищное нагромождение геометрии можно было так назвать.

– Если что-то пойдет не так. – Иван говорил тихо, но в мертвой тишине этого места его голос звучал оглушительно. – Если нас обнаружат, и выхода не будет… ты уходишь. Сразу. Не оглядываясь. Поняла?

Майя, стоявшая рядом, медленно повернула голову. Ее лицо было почти невидимо под тенью капюшона защитного костюма, разработанного Степаном, но Иван почувствовал ее ледяной, возмущенный взгляд.

– Нет, – отрезала она.

– Майя, это не просьба. Это приказ, – нажал Иван, глядя не на нее, а в бездонную пропасть под ногами, где вместо улиц были гигантские энергетические трассы, пульсирующие ровным, безжизненным светом. – Ты – наше лучшее оружие. Твой меч – единственный, что может нанести им реальный урон. Если я паду, ты должна выжить, чтобы продолжить борьбу.

– Ты ошибаешься. – Ее голос был таким же холодным и острым, как ее клинок. Она сделала шаг, оказавшись прямо перед ним, заставляя его посмотреть ей в глаза. – Этот меч – всего лишь инструмент. Он может резать их плоть, их реальность, но он не может победить их идею. Их порядок. Это можешь сделать только ты. Твоя человечность. Твоя способность к хаосу и непредсказуемости. Это то, чего они боятся. Если нас загонят в угол, уходить будешь ты, Иван. А я задержу их. Столько, сколько смогу. Ты нужнее, чем я.

Иван хотел возразить, сказать, что ее жизнь для него ценнее любой победы, но осекся. В ее глазах он не увидел ни страха, ни акта самопожертвования. Только холодный, безжалостный расчет. Она говорила не как женщина, которую он любил, а как генерал, взвешивающий потери перед решающим сражением. И это было страшнее любого спора. Он понял, что тьма меча, жаждавшего ее жертвы, уже пустила в ней глубокие корни.

– Просто будь осторожна, – тихо сказал он, отступая.

– Я всегда осторожна, – ответила она и шагнула с карниза в пропасть.

Иван последовал за ней. Защитные костюмы, гибрид магии и технологии, погасили инерцию, и они бесшумно спланировали вниз, в самое сердце мира-тюрьмы Предтеч.

Это место было апофеозом порядка. Холодный, геометрически выверенный кошмар. Гигантские строения из неизвестного, черного, поглощающего свет материала устремлялись в искусственное небо, где вместо звезд были светящиеся узлы вычислительной сети. Идеальные прямые линии, совершенные углы, полное отсутствие каких-либо украшений или излишеств. Все было подчинено одной-единственной цели – функции. Здесь не было дорог, парков, окон. Только монолитные блоки, соединенные переходами и энергетическими магистралями. Воздух был стерильным, без запаха, без пыли. Идеальная, мертвая среда.

Самым жутким было отсутствие охраны. Ни патрулей, ни камер, ни часовых. Безопасность здесь была встроена в саму архитектуру. Иван чувствовал это кожей. Стены тоже были живыми. Он видел, как далеко внизу коридор, по которому секунду назад скользнула какая-то сервисная платформа, плавно изменил свою геометрию, заблокировав проход. Здание дышало, перестраивалось, жило по своему непостижимому алгоритму.

Они приземлились на широкую платформу, служившую, видимо, крышей одного из нижних уровней. Степан снабдил их картой, извлеченной из данных Бориса Петровича, но предупредил, что она, скорее всего, устарела.

– Доверяйте не карте, а инстинктам, – сказал он на прощание.

Их целью была центральная нейрокамера, расположенная в самом ядре этого мега-строения. Именно там, по данным полковника, держали Ольгу Андреевну.

– Туда, – Майя указала на едва заметную вентиляционную решетку, утопленную в монолитной стене. – Это самый короткий путь, если верить схеме.

Они двинулись. Путь был напряженным, каждый шаг мог стать последним. Они скользили по техническим туннелям, узким, как могила, где по стенам бежали кабели, пульсирующие энергией, от которой потрескивал воздух. Они ползли по карнизам над пропастями, в глубине которых двигались гигантские поршни и шестерни, части непостижимого механизма.

Иван почти сразу почувствовал их. Ментальных стражей. Это не были существа. Это были… узлы сознания, вплетенные в саму структуру здания. Он не видел их, но ощущал их присутствие, как холодное, липкое давление на свой разум. Они были повсюду. Как споры плесени в воздухе. Стоило лишь испытать яркую эмоцию, подумать слишком громко, испугаться – и они бы немедленно атаковали.

Первая атака произошла, когда они пересекали длинный, абсолютно пустой зал, похожий на внутренности гигантского компьютера. Посреди зала висел огромный, медленно вращающийся кристалл, излучающий ровный, убаюкивающий свет. Иван на мгновение потерял концентрацию, засмотревшись на него, и тут же почувствовал, как в его мозг впиваются тысячи ледяных игл.

Мир вокруг него исказился. Он снова был в белой палате клиники Багрина. Перед ним стоял доктор, протягивая ему стаканчик с таблетками.

– Примите, Александр Сергеевич. Это всего лишь сон. Ваши друзья, ваша магия – это плод больного воображения. Возвращайтесь к нам. Возвращайтесь в реальность.

Голос был таким убедительным, таким заботливым. Иван почувствовал, как его воля слабеет. Может, и правда… может, все это – лишь агония его умирающего разума?

– Иван!

Резкий, как удар хлыста, мысленный окрик Майи вырвал его из иллюзии. Он моргнул, и палата исчезла. Он стоял на коленях посреди зала, а над ним, выхватив свой меч, стояла Майя. Клинок тускло светился, поглощая ментальную атаку.

– Не смотри на кристалл. Это фокусная точка. Концентратор, – сказала она. Ее дыхание было ровным. На нее иллюзии не действовали. Или она просто не позволяла им этого.

Они поспешили дальше, в тень. Иван чувствовал, как по спине течет холодный пот. Это было хуже любого физического боя. Враг был внутри его головы.

Им приходилось постоянно быть начеку. Сенсоры были повсюду. Невидимые лучи сканировали пространство, анализируя состав воздуха, температурные колебания, гравитационные аномалии. Костюмы Степы, работающие на принципе преломления реальности, справлялись, но были на пределе. Несколько раз им приходилось замирать на несколько минут, сливаясь с тенью, когда мимо проплывала самодвижущаяся «чистящая» сфера, оставляя за собой идеально стерильную поверхность пола.

В одном из коридоров им пришлось вступить в бой. Проход был заблокирован силовым полем, а рядом находился узел управления, охраняемый единственным физическим стражем, которого они встретили. Это было существо из жидкого металла, постоянно меняющее форму. Оно не имело глаз или ушей, но почувствовало их присутствие.

Оно атаковало без предупреждения, превратив одну из своих конечностей в острое лезвие и метнув его в Ивана. Тот уклонился, выхватывая свой энергетический клинок. Завязалась короткая, яростная схватка. Существо было невероятно быстрым и сильным, его удары сминали металл стен. Иван отбивался, пытаясь найти уязвимое место, но тварь, казалось, была неуязвима.

– Его ядро! – крикнула Майя. – В центре!

Она не стала помогать Ивану. Вместо этого она бросилась к узлу управления и занесла свой Обсидиановый меч.

– Нет! – крикнул Иван, понимая ее замысел. Уничтожение узла вызовет тревогу по всему сектору.

Но было поздно. Клинок опустился. Не последовало ни взрыва, ни вспышки. Просто часть стены, где находился узел, исчезла, вырезанная из реальности. Силовое поле погасло. В тот же миг жидкий страж замер, а затем с тихим шипением распался на лужу серой слизи. Его связь с центральной системой была прервана.

– Мы должны спешить, – сказала Майя, не обращая внимания на потрясенный взгляд Ивана. – У нас есть не больше трех минут, пока система не перенаправит потоки и не изолирует этот сектор.

Они побежали. Иван не мог отделаться от мысли, что Майя все чаще выбирает самый прямой, самый разрушительный путь. Она не искала обходных путей, не пыталась быть хитрее. Она шла напролом, полагаясь на грубую, абсолютную силу своего клинка. И это работало. Но какой ценой? Каждый такой «разрез» в реальности, как он чувствовал, делал ее саму чуть менее реальной, чуть более похожей на безжалостный артефакт в ее руке.

Они почти добрались до цели. Карта показывала, что нейрокамера находится прямо за следующим шлюзом. Но здесь их ждал новый сюрприз. Пространство перед шлюзом было заполнено сетью из тончайших лазерных лучей, пересекающихся под немыслимыми углами. Касание любого из них означало мгновенную смерть.

– Я проведу нас, – сказала Майя. Ее глаза, привыкшие к теням, видели паттерны в движении лучей.

Она двинулась первой, ее тело изгибалось в невероятной, смертельной акробатике. Она проходила в сантиметрах от лучей, ее движения были точными и выверенными. Иван следовал за ней, повторяя ее движения, пока его сердце колотилось в груди.

Она почти прошла. Оставался последний метр. И в этот момент один из ментальных стражей, самый сильный из всех, что они встречали, нанес удар.

На этот раз иллюзия была иной. Она была создана специально для нее. Майя увидела не прошлое. Она увидела будущее, которого у нее никогда не будет. Маленькая девочка с ее глазами и улыбкой Ивана бежала к ней по цветущему лугу.

– Мама! – кричала она.

Майя замерла. На одно-единственное роковое мгновение. Ее рука дрогнула.

Один из лазерных лучей коснулся ее плеча.

Костюм вспыхнул и распался. Под ним обнажилась обожженная до кости плоть. Майя вскрикнула от боли и рухнула на пол, едва не задев еще несколько лучей.

– Майя! – Иван бросился к ней, забыв об осторожности.

Сирены взвыли. Не громко, а на ультразвуковой частоте, от которой закладывало уши и начинала идти носом кровь. Свет в коридоре сменился на тревожный, пульсирующий красный. Стены вокруг них начали двигаться, сдвигаться, намереваясь запереть их в этой смертельной ловушке.

Майя, стиснув зубы, поднялась на ноги, прижимая раненую руку. В ее глазах больше не было холодного расчета. В них плескалась чистая, первобытная ярость.

– Я задержу их, – прорычала она, поднимая свой меч. – Ты – иди за Ольгой Андреевной. Бегом!

Они двигались по коридору, похожему на внутренности гигантского, геометрически идеального червя. Стены, пол и потолок были из одного и того же гладкого, черного материала, который не отражал свет, а поглощал его, создавая гнетущее ощущение бесконечности. Не было ни дверей, ни окон, лишь редкие светящиеся линии, обозначавшие путь.

– Сюда, – прошептал Иван, сверяясь с трехмерной картой на своем наручном компьютере. Данные, оставленные Карцевым, были их единственным компасом в этом аду. – Центральный шпиль содержания. Еще двести метров.

И в этот момент мир вокруг них ожил.

Светящиеся линии погасли, погрузив коридор в абсолютную, непроглядную тьму. Затем раздался низкий, вибрирующий гул, исходящий, казалось, ото всюду. Иван активировал ночное видение на очках, и то, что он увидел, заставило его сердце ухнуть вниз.

Стены двигались.

Левая и правая стены коридора медленно, но неумолимо сдвигались друг к другу, превращая проход в смертельную ловушку. Акт безразличного, системного уничтожения, как пресс, сминающий пустую консервную банку.

– Майя! – крикнул Иван, активируя свой силовой щит. Щит вспыхнул синим куполом, уперся в движущиеся стены, и по нему тут же пошли трещины. Давление было колоссальным.

Майя не ответила. Она стояла неподвижно, ее силуэт был едва виден в свете щита Ивана. Она вытащила Обсидиановый меч, но не атаковала. Она прислушивалась.

«Плоть… – прозвучал в ее сознании беззвучный, требовательный голос меча. Он был похож на скрежет ледников, на голод, которому миллионы лет. – Дай мне плоть… живую… теплую…»

«Здесь только металл и камень!» – мысленно ответила она, чувствуя, как стены приближаются. Щит Ивана трещал, готовый вот-вот лопнуть.

«Мертвое… холодное… не интересно… Я жажду крика… страха… жизни…»

Меч в ее руке стал тяжелым, неподъемным. Он отказывался служить. Он не хотел рубить бездушный механизм. Его природа требовала иного.

Стены были уже в нескольких метрах. Иван кричал что-то, его лицо было искажено напряжением. Майя поняла, что у них остались секунды. И приняла решение. Единственное возможное.

«Хорошо, – ее мысленный голос был твердым, как сталь. – Ты хочешь жертву? Ты получишь ее. Возьми мою жизнь».

Меч на мгновение замер. Голод в ее голове сменился холодным, расчетливым интересом.

«Твою?.. Твоя душа уже надкушена… в ней пустота… но… в ней есть ярость… есть любовь… есть боль… этого хватит… на время…»

«Какова цена?» – спросила она, чувствуя, как холод клинка начинает проникать в ее руку, поднимаясь по венам.

«Каждый удар по мертвому – огонь по живому. Каждый разрушенный камень – стертый осколок твоей души. Ты будешь платить собой за каждый отрезок пути. Согласна?»

Она посмотрела на Ивана, на его отчаянное лицо, на то, как он из последних сил сдерживает эту бездушную машину. Он был здесь ради нее. Ради них всех. Ее будущее уже было отдано. Что значат теперь его осколки?

– Согласна, – выдохнула она.

В тот же миг меч в ее руке ожил. Он вспыхнул не светом, а тьмой – абсолютной, поглощающей все вокруг чернотой. Холод сменился ледяным огнем, который взметнулся по ее руке, проникая в самое сердце. Она закричала от ощущения, будто из нее вырывают что-то важное, что-то теплое, что-то, что делало ее Майей. Воспоминание о смехе матери, ощущение солнечного света на коже в детстве, вкус первого поцелуя – все это вспыхнуло и обратилось в пепел, став топливом для клинка.

Она ударила по надвигающейся стене.

Раздался тихий, сосущий звук, будто ее клинок вошел не в камень, а в плоть. И стена… рассыпалась. Она обратилась в мельчайшую черную пыль, которая тут же была втянута в клинок.

Щит Ивана погас за ненадобностью. Он в шоке смотрел, как Майя, окруженная аурой черного пламени, движется вперед.

Но ловушка на этом не закончилась. Из стен, из пола, из потолка начали формироваться они – ментальные стражи. Полупрозрачные, многорукие фигуры, сотканные из чистой психической энергии, вооруженные клинками из концентрированного страха.

Они ринулись на нее со всех сторон.

И начался танец смерти. Майя двигалась с нечеловеческой скоростью и грацией. Она не сражалась – она убивала. Каждый ее взмах был произведением искусства разрушения. Она парировала удар одного стража, и тот рассыпался воплем. Она разрубала другого пополам, и его половины исчезали, не долетев до пола.

С каждым ударом она чувствовала, как внутри нее что-то умирает. Еще один осколок души сгорал, питая ярость клинка. Она забыла, как зовут ее первого учителя. Она забыла мелодию колыбельной, которую пела себе в приюте. Пустота внутри нее росла, заполняясь холодным, эффективным гневом меча.

Ярость клинка была безгранична. Он упивался разрушением. От его ударов сотрясался весь мир-тюрьма. Стены коридора шли трещинами, с потолка сыпалась пыль. Гул механизмов сменился паническим воем тревоги. Система не была готова к такому концентрированному, первобытному хаосу.

Иван мог лишь смотреть, оцепенев от ужаса и восхищения. Он видел не Майю. Он видел валькирию, ангела смерти, первородную силу, облаченную в знакомое тело. Он пытался помочь, метая во врагов то огненные сферы, то ледяные шипы, то ядовитые иглы, но все снаряды проходили сквозь призрачных стражей. Это была ее битва. Ее жертва.

Бой закончился так же внезапно, как и начался. Последний страж был уничтожен. Коридор перед ними был свободен. Но он был другим. Стены были покрыты обугленными трещинами, пол усеян черным пеплом. Впереди виднелась массивная дверь, ведущая, судя по карте, в камеру содержания. Она была открыта. Пробита насквозь одним-единственным, чудовищным ударом.

Аура вокруг Майи погасла.

Она покачнулась и рухнула на колени. Обсидиановый меч с тихим стуком ударился об пол, но она не выпустила его из руки. Ее пальцы вцепились в рукоять мертвой хваткой.

Иван подбежал к ней.

– Майя! Майя, ты меня слышишь?

Она не отвечала. Ее глаза были закрыты, лицо было бледным, как полотно, и безмятежным. Словно она спала. Но Иван чувствовал, что это не сон. Это было что-то гораздо хуже. Он коснулся ее щеки – она была ледяной.

Он поднял ее на руки. Она казалась почти невесомой, словно из нее высосали не только душу, но и саму жизнь. Но в руке она все так же крепко сжимала свой черный, ужасный клинок, который теперь тихо и удовлетворенно гудел, насытившись.

Путь к Ольге Андреевне был открыт. Но цена этого пути оказалась невыносимо высока.

Прижимая к себе бесчувственное тело Майи, Иван шагнул вперед, по полуразрушенным коридорам, в самое сердце вражеской цитадели. Он больше не чувствовал страха. Только холодную, звенящую ярость и бесконечную, разрывающую сердце боль. Он спасет Ольгу Андреевну. А потом он найдет способ спасти Майю. Даже если для этого ему придется сжечь всю эту проклятую вселенную дотла.

Глава 15. Испытания Обелиска

Портал, открытый Лукой, выплеснул их не в хаос междумирья, а в абсолютную, совершенную тишину. Они оказались в мире, который был всего лишь идеей. Бесконечный зал, уходящий во все стороны до горизонта, стены которого были сотканы из света, а пол – из гладкого, как зеркало, материала, отражавшего не их самих, а звездное небо. Воздух был неподвижен и прохладен, наполненный запахом озона и древней пыли. Повсюду, насколько хватало глаз, стояли стеллажи – не из дерева или металла, а из кристаллизованной информации. Это была библиотека Наблюдателей. Архив всего, что когда-либо было, есть и могло бы быть.

– Осторожно, – прошептал Лука, его голос казался неуместно громким в этой святыне. – Это место живое. Оно все помнит.

Степан молча осматривался, его сканнер бессильно пищал, не в силах классифицировать окружающую реальность. Это было все равно что пытаться измерить линейкой океан.

Они сделали несколько шагов вперед, и свет в зале изменился. Из слияния световых потоков перед ними соткалась фигура. Высокая, облаченная в простой белый балахон, с лицом, скрытым в тени капюшона. Она была полупрозрачной, сквозь нее виднелись далекие стеллажи. Это была не плоть, а эхо.

– Я – Хранитель этого Архива, – прозвучал голос, лишенный интонаций, но наполненный безграничной мудростью. Он звучал одновременно отовсюду и прямо в их сознании. – Я знаю, зачем вы пришли, Дитя Вечности и Дитя Разума. Вы ищете Обелиск Раздора. Инструмент хаоса в храме порядка.

– Мы пришли, чтобы спасти миллиарды жизней, – твердо ответил Степан, шагнув вперед.

– Цель не всегда оправдывает средства, – безразлично ответил Хранитель. – Обелиск – это наследие отчаяния. Последний довод тех, кто проиграл. Он запечатан. Чтобы доказать свое право на его использование, вы должны пройти три испытания. Испытание разума, духа и воли. Готовы ли вы?

Лука и Степан переглянулись. Пути назад не было.

– Готовы, – сказал Лука.

– Тогда начнем. Первое испытание разума, что ищет порядок в хаосе.

Хранитель поднял руку, и мир вокруг Степана исказился. Он не почувствовал движения, но Лука, библиотека и сам Хранитель просто исчезли. Он оказался один в месте, которое было насмешкой над евклидовой геометрией.

Он стоял на кристаллической платформе, парящей в пустоте. Вокруг него, во всех направлениях, простирался лабиринт. Но это был не обычный лабиринт. Его стены были сотканы из света и тени, они постоянно двигались, меняли форму. Коридоры уходили не только влево, вправо, вперед и назад, но и вверх, вниз, а также в направлениях, для которых в человеческом языке не было названий. Он видел коридор, который одновременно был и полом, и потолком. Он видел проход, который вел сам в себя, образуя четырехмерный узел.

– Лабиринт тессеракта, – прозвучал голос Хранителя в его голове. – Задача проста, Дитя Разума. Найди выход. У тебя есть один цикл.

Степан активировал все сенсоры, пытаясь составить карту. Но карта была бесполезна. Как только он наносил на нее новый коридор, тот менял свое положение или исчезал вовсе. Это был лабиринт, существующий в четырех пространственных измерениях, и его логика была недоступна трехмерному мышлению.

Паника начала подступать к горлу. Раньше для его пытливого ума не существовало нерешаемых задач, только неполные данные. Но здесь данных было слишком много, и они были противоречивы. Он попробовал идти наугад, но каждый шаг приводил его в еще более запутанные места. Он видел платформы, которые были одновременно близко и бесконечно далеко. Он чувствовал, как его собственный мозг начинает «подвисать», не в силах обработать визуальные и пространственные парадоксы.

– Думай, Степа, думай, – прошептал он сам себе. – Наблюдатели были учеными, а не садистами. В этой задаче должна быть логика. Изящная, простая логика.

Степан остановился, закрыл глаза, отключая бесполезные сенсоры. Он перестал пытаться увидеть лабиринт. Он попытался его понять. Если лабиринт четырехмерный, значит, его нельзя решить, двигаясь в трех измерениях. Нужно найти четвертое.

Он снова открыл глаза и посмотрел не на стены, а на то, что было между ними. На саму структуру пространства. И он заметил аномалию. Тени. Тени, которые отбрасывали световые стены, вели себя неправильно. В обычном мире тень – это проекция трехмерного объекта на двухмерную поверхность. Значит, здесь, в четырехмерном мире, эти тени были проекциями четырехмерных стен на трехмерное пространство, которое он мог воспринимать.

И в этих тенях была закономерность. Они двигались не хаотично. Они сходились и расходились в определенном ритме, как приливы и отливы. Это была подсказка. Лабиринт был не статичной конструкцией, а пульсирующим организмом.

Степан начал двигаться не по коридорам, а по теням. Он шел туда, где тень была самой глубокой, ждал, пока она переместится, и следовал за ней. Это было контринтуитивно, безумие с точки зрения обычной навигации. Но его тактика работала. Он больше не попадал в тупики. Он двигался сквозь стены, которые для его трехмерного восприятия были непроницаемы, но в четвертом измерении имели «проходы».

В центре лабиринта он нашел то, что искал. Точку абсолютной сингулярности, где все измерения сходились. Он шагнул в нее.

Мир снова обрел привычные очертания. Он стоял в библиотеке, рядом с Лукой. Хранитель бесстрастно смотрел на него.

– Ты мыслишь, как архитектор. Ты увидел не стены, а план. Испытание пройдено.

Степан тяжело дышал, его лоб был покрыт испариной. Он чувствовал себя так, будто его мозг пропустили через мясорубку и собрали заново.

– Теперь твой черед, Дитя Вечности, – сказал Хранитель, поворачиваясь к Луке. – Твое испытание – не в будущем, а в прошлом, которое ты так стараешься забыть.

Свет снова изменился, и Степан с Хранителем исчезли. Лука оказался в знакомом месте. Это был зал Совета на флагмане Наблюдателей, за мгновения до его гибели. Вокруг него стояли они – призрачные, сотканные из света и сожаления фигуры его сородичей. Их лица были полны скорби и немого укора.

– Ты вернулся, предатель, – произнес один из них, тот, кто когда-то был его учителем.

– Я не предавал вас, – ответил Лука, и его голос дрогнул. – Я пытался вас спасти. Я умолял вас вмешаться!

– Вмешаться? – горько усмехнулась женщина-призрак, бывшая глава их Совета. – И стать такими же, как они? Предтечи – это болезнь, порок творения. Наша задача была наблюдать, а не участвовать. Мы – летописцы, а не воины. Ты нарушил наш главный закон.

– Ваш закон привел вас к гибели! – выкрикнул Лука, его боль прорвалась наружу. – Вы сидели в своих башнях из света и наблюдали, как они сжигают галактики, и ничего не делали! Ваше невмешательство – это не мудрость, это трусость!

– А твое вмешательство принесло лишь большее зло, – сказал учитель. – Мы проследили нити судьбы, дитя. Если бы ты не спас того человека, ту аномалию по имени Иван Кузнецов, Предтечи еще сотни, тысячи лет не обратили бы внимания на его сектор. Они бы продолжали свой медленный, методичный сбор урожая на окраинах. Но ты, в своем порыве милосердия, указал им путь. Ты зажег маяк. Ты спровоцировал Архитектора на агрессию, подставив под удар всю Вселенную. Миллиарды погибнут из-за одного твоего спасенного.

Лука отшатнулся. Эта мысль – самая страшная, самая ядовитая – уже приходила ему в голову в бессонные ночи.

– Нет… – прошептал он. – Милосердие… помощь другу… не может быть злом.

– Может, если оно слепо, – ответил призрак. – Ты изменил баланс. Ты сломал то, что работало.

Лука поднял голову, и в его изумрудных глазах сверкнул огонь, которого призраки не видели в нем никогда.

– Да, я изменил его! И я горжусь этим! Ваш баланс был балансом палача и жертвы! Ваше невмешательство было соучастием! Спасение Ивана не было ошибкой. Это была точка бифуркации, изменившая мироздание. Оно породило новый мир. Мир, где нельзя просто наблюдать со стороны. Где нужно выбирать сторону. Мир, где есть место для гнева, для любви, для жертвы! И в этом новом мире вам, с вашей холодной мудростью и гордыней, просто не нашлось места! Не я вас погубил. Вы сами себя погубили, отказавшись принять меняющуюся реальность!

Призраки замерли. Их укор сменился удивлением, а затем… пониманием. Они начали таять, растворяясь в свете.

– Возможно… ты прав, дитя, – прошептал голос его учителя, прежде чем исчезнуть. – Возможно, мы слишком долго смотрели на звезды и забыли заглянуть в свои сердца…

Лука остался один. Он стоял, тяжело дыша, чувствуя, как с его души упал груз тысячелетнего самобичевания. Он сделал свой выбор тогда, и он сделал его снова сейчас.

Он снова вернулся в библиотеку, к Степану. Хранитель молча взирал на них.

– Разум нашел свой путь. Дух обрел покой. Осталось последнее испытание. Для вашей общей воли. Взгляните на то, чего вы желаете. И на цену, которую за это придется заплатить.

Мир вокруг них снова растворился. Но на этот раз он не исчез, а сменился другой реальностью. Яркой, солнечной, счастливой.

Степан увидел себя. Он был старше, в его волосах блестела седина, но глаза смеялись. Он сидел на веранде большого, уютного дома, окруженный детьми. Рядом с ним сидела красивая женщина, и он держал ее за руку. Он был главой научного альянса свободных миров, величайшим ученым своей эпохи. Он решил проблему хаоса. Он был счастлив. Абсолютно, безоговорочно счастлив.

Лука стоял на вершине горы в возрожденном мире Наблюдателей. Он был не один. Вокруг него были другие, молодые и полные жизни Наблюдатели. Он был их учителем, их патриархом. Он восстановил свою расу, но на новых принципах – принципах участия и помощи. Он был уважаем, любим. Он обрел покой, о котором не смел и мечтать.

Они видели себя героями, победителями. Основателями новой, светлой эры. Но затем картина расширилась. И они увидели плату за эту жизнь.

Академию в руинах, засыпанную пеплом. Могильные камни с именами Маши, преподавателей, учеников. Они услышали предсмертный крик Ивана, жертвующего собой, чтобы дать им шанс нанести удар. Они увидели Майю, поглощенную своим мечом и превратившуюся в бездушного ангела смерти, который вырезал целые миры во имя победы. Они увидели сотни миров, принесенных в жертву, сожженных в огне войны, чтобы они, победители, смогли построить свой прекрасный новый мир на их костях.

– Это возможное будущее, – сказал голос Хранителя. – Вы победите. Архитектор падет. Но цена будет такова. Все, что вам нужно сделать – это принять ее. Сказать «да». И этот путь станет вашим.

Степан смотрел на смеющихся детей, которые никогда не родятся, если он откажется. Лука смотрел на возрожденный народ, который так и останется прахом. Искушение было чудовищным. Все их страдания, все их потери – все будет не зря. Они получат свою награду.

– Нет, – первым отказался Степан, и его голос был тверд, как сталь. Он отвернулся от видения. – Победа, построенная на костях друзей – это не победа. Это поражение. Я не приму такое будущее.

– Счастье, купленное ценой чужого горя, – это проклятие, – добавил Лука, и его видение тоже погасло. – Мы ищем не победу любой ценой. Мы ищем правильный путь. Даже если он ведет к нашей гибели.

Видение исчезло. Они снова стояли в библиотеке. Хранитель медленно склонил голову.

– Вы прошли. Разум, дух и воля едины в своем решении. Путь открыт.

Одна из кристаллических стен позади него стала прозрачной, открывая проход в небольшой, темный зал. В центре его, на базальтовом постаменте, парил он. Обелиск Раздора. Черный, как сама пустота, кристалл, поглощающий свет и издающий едва слышный, тревожащий душу гул. Вокруг него медленно вращались кольца из тускло светящихся рун, а от самого кристалла исходил низкий, вибрационный гул, ощущаемый скорее костями, чем ушами.

Они сделали шаг вперед, к своему последнему, отчаянному оружию. И к той страшной цене, которую за его использование еще предстояло заплатить.

– Мы сделали это… – выдохнул Степан, его голос дрожал от смеси усталости и триумфа. Он шагнул вперед, протягивая руку к пульсирующему артефакту, его разум жаждал прикоснуться к этому чуду, проанализировать, понять.

– Стой! – резкий окрик Луки остановил его в полушаге.

Степан замер, недоуменно глядя на друга. Лицо Луки было напряжено, его изумрудные глаза, обычно спокойные, сейчас метались по залу, пытаясь уловить что-то невидимое.

– Что такое? Испытания кончились!

– Испытания Наблюдателей – да, – прошептал Лука. – Но мы не одни. Я чувствую… присутствие. Ненависть. Голод. Что-то чужое.

В тот же миг его слова подтвердились самым ужасающим образом. Стены зала разлетелись на мириады мерцающих осколков, обнажая за собой не коридоры Цитадели, а зияющую, клубящуюся пустоту междумирья. Пол исчез. Гравитация отключилась. Степан и Лука, вместе с Обелиском, повисли в абсолютной невесомости, окруженные вихрем из кристаллических обломков.

И из этого вихря, с оглушительным, разрывающим уши визгом, вырвалось оно.

Это был гибридный кошмар, порожденный безумной инженерией Предтеч. Наполовину живая плоть, наполовину машина. Огромное, похожее на птеродактиля тело было покрыто металлической броней и пульсирующей органикой, из которой росли кабели и сервоприводы. Одно крыло было кожистым, как у летучей мыши, другое – собрано из острых, как бритва, металлических пластин. Его голова была вытянутым черепом с рядами акульих зубов, но вместо одного глаза в глазнице вращался красный, многолинзовый объектив, испускающий лазерный луч целеуказателя. Это был Страж. Эксперимент, оставленный здесь Архитектором на случай, если кто-то пройдет испытания Наблюдателей.

Монстр издал еще один визг, зафиксировав на них свой оптический сенсор, и ринулся в атаку.

– Щит! – крикнул Лука, выставляя перед собой руки.

Вокруг них вспыхнул полупрозрачный купол из рун, но удар механического крыла твари был настолько силен, что щит треснул, и их отбросило в разные стороны, дальше от парящего в центре Обелиска. Степан, дезориентированный в невесомости, кубарем полетел в сторону, едва успев активировать магнитные ботинки, чтобы не улететь в бесконечность.

Монстр был невероятно быстр. Он метнулся к Луке, пытаясь пронзить его острым, как копье, хвостом. Лука увернулся, создавая в руках сгустки энергии и метая их в тварь, но они лишь бессильно отскакивали от ее брони. Красный луч сенсора метнулся к Степану. Тот, используя свои наручные репульсоры, пытался маневрировать между обломками, одновременно стреляя из плазменного пистолета. Плазма шипела, оставляя на хитине монстра лишь небольшие оплавленные пятна.

Они были в ловушке. Каждый раз, когда они пытались приблизиться к Обелиску, тварь атаковала, отбрасывая их все дальше и дальше. Добраться до кристалла не было никакой возможности.

– Он слишком силен! – крикнул Степан, уворачиваясь от очередного выпада. – Его броня адаптируется! Мое оружие скоро станет бесполезным!

– Моя магия тоже его не берет! – отозвался Лука, тяжело дыша. – Он создан, чтобы противостоять нам! Нам не победить его поодиночке!

Он на мгновение замер, и его лицо исказила мучительная решимость.

– Степан… есть один способ. Последний.

– Какой?! Говори!

– Объединяющее заклинание. Древний ритуал Наблюдателей. Он позволяет двум… или более… сущностям слить свои тела, разумы и души. Стать чем-то… большим.

Степан, петляя между астероидами из обломков, ошеломленно посмотрел на него.

– Слить?! Что ты несешь? Это физически невозможно! Что значит «чем-то большим»?

– Я не знаю, – честно ответил Лука, и в его голосе прозвучало отчаяние. – Я наткнулся на это заклинание, когда мне открылись архивы. Оно описывается как высшая форма синергии. Но… я не нашел ни одного свидетельства о том, что происходит с теми, кто его применяет. Возвращаются ли они? Остаются ли собой? Я не знаю!

Степан колебался. Его разум ученого восставал против самой идеи. Слияние душ, нарушение фундаментальных законов личности – это было безумием. Но в этот момент монстр, игнорируя их, издал торжествующий визг и ринулся к Обелиску. Его зубастая пасть распахнулась неестественно широко, и он, как змея, начал заглатывать черный кристалл. Руны на Обелиске вспыхнули, сопротивляясь, но тварь была сильнее.

– Он поглощает его! – в ужасе крикнул Степан. – Если он его переварит, мы потеряем все!

Времени на раздумья не осталось. В этой отчаянной ситуации, когда логика и наука были бессильны, оставалась только вера. Вера в друга.

– Делай! – крикнул Степан, устремляясь навстречу Луке. – Делай это!

Лука кивнул. Он подлетел к Степе, и они схватили друг друга за руки.

– Повторяй за мной! Словами и мыслями! Не сопротивляйся потоку!

Лука начал произносить слова на древнем, гортанном языке Наблюдателей. Это была настоящая песнь творения, формула, переписывающая реальность. Степан, не понимая смысла, повторял звуки, вкладывая в них всю свою волю, все свое отчаяние и доверие.

Их окутал слепящий, белый свет. Боль была невыносимой, но длилась лишь мгновение. Степан почувствовал, как его сознание расширяется, сливаясь с чем-то бесконечно древним и мудрым. Он увидел мысли Луки, его воспоминания, его боль. А Лука почувствовал четкую, структурированную логику Степана, его страхи, его преданность. Их «я» растворились, создавая новое, единое «мы».

Свет погас.

Вместо двух человек перед ошеломленным чудищем, которое как раз заканчивало поглощать Обелиск, появилось одно новое существо. Это был высокий, стройный воин, сотканный, казалось, из чистого звездного света. Его тело не было плотным, оно мерцало, переливалось, а за спиной развевались два крыла из чистой энергии. В его руках не было оружия, но сами его руки светились силой. Лица не было видно за ослепительным сиянием, но в нем угадывались и решимость Степана, и мудрость Луки.

Монстр взревел, почувствовав новую, неведомую угрозу, и выплюнул в воина поток плазмы. Воин выставил ладонь, и плазма, коснувшись ее, превратилась в рой безобидных светлячков.

Началась жестокая схватка. Монстр атаковал с яростью машины, воин отвечал с грацией и точностью, которой позавидовал бы любой мастер меча. Он двигался в невесомости так, словно это была его родная стихия. Он уворачивался от ударов механического крыла, пролетая сквозь него, как призрак, а затем наносил ответные удары сгустками света, которые прожигали броню твари.

Это был танец творения и разрушения. Логика Степана позволяла просчитывать траекторию атак монстра, а магия Луки – формировать контратаки, нарушающие законы физики.

Монстр взревел в последний раз и, раскрыв пасть, выстрелил концентрированным лучом из поглощенной энергии Обелиска. Это был его самый сильный удар.

Воин не стал его отражать. Он ринулся навстречу лучу, и его светящееся тело начало впитывать темную энергию, как губка. Он летел сквозь поток разрушения, становясь все ярче и ярче. Вылетев с другой стороны, он оказался прямо перед головой монстра и вонзил обе руки ему в грудь.

Раздался тихий мелодичный звон. Тело монстра начало распадаться. Металл превратился в серебряную пыль, плоть – в облако органических спор. Через несколько секунд от него не осталось ничего.

А в центре этой пустоты, освобожденный, снова парил Обелиск.

Воин медленно подлетел к нему. Как только его светящаяся рука коснулась холодной, гладкой поверхности черного кристалла, заклинание прекратило свое действие.

Ослепительная вспышка – и на месте воина снова оказались Лука и Степан. Они падали, обессиленные, но живые, в пустоту. Степан успел схватить Луку, а тот, последним усилием воли, соткал небольшую гравитационную платформу под их ногами.

Они пытались перевести дыхание, глядя друг на друга. Они снова были собой. Но что-то неуловимо изменилось. Они смотрели друг на друга и видели части себя. Они помнили все.

– Ты… ты видел? – прохрипел Степан.

– Все, – кивнул Лука. – И я… я чувствовал. Твою логику. Это… невероятно.

Они победили. Но цена этой победы и сама природа их нового единства были еще одной тайной, которую им предстояло разгадать.

Глава 16. Ключ и ловушка

Путь к Ольге Андреевне был вымощен холодной расчерченной реальностью. Мир-тюрьма Предтеч оказался не темным подземельем, а стерильным, безжизненным лабиринтом из гладкого черного металла и пульсирующих энергетических линий. Воздух здесь был настолько разрежен, что каждый вдох казался болезненным, а тишина – настолько плотной, что ее можно было потрогать. Иван и Майя двигались бесшумно, их шаги поглощались податливым полом. Они были призраками в царстве машин, тенями, скользящими по вечным коридорам.

Их вела Ольга Андреевна. Не сама, конечно. Ее разум, ее сознание, ее суть – все это было подключено к центральному компьютеру Предтеч, превращенное в живой, дышащий компонент их чудовищной машины. Сигнал, который уловил Степан, был не зовом о помощи, а скорее… пульсом. Слабым, но устойчивым биением разума, запертого в цифровой клетке, которое, казалось, пробивалось сквозь все помехи.

Наконец, они достигли цели. Коридор закончился массивной дверью, которая открылась перед ними беззвучно, словно сама стена расступилась. За ней была операционная. Стерильная, залитая ровным, белым светом, исходящим не из ламп, а из самих стен. По центру располагалось некое устройство. Оно напоминало сложную, футуристическую операционную кушетку, но вместо подушек и ремней ее опоясывала паутина из тонких, светящихся кабелей, уходящих в стены, в потолок, в пол. Эти кабели были сплетены из чистого света и энергии, и каждый из них, казалось, пульсировал в унисон с чем-то еще.

На кушетке покоилась Ольга Андреевна.

Иван и Майя замерли на пороге, их дыхание перехватило. Увиденное было хуже любых их ожиданий. Ольга Андреевна, их наставница, заботливая, мудрая женщина, которая заменила Майе мать, которую Иван уважал как старшего друга, выглядела… как кукла. Ее тело, облаченное в какой-то тонкий, серебристый комбинезон, лежало неподвижно. Глаза были закрыты, но на лице застыло выражение… не боли, не страха. Это было выражение полного, абсолютного отстранения. Будто душа ее покинула тело, оставив лишь пустую оболочку.

По ее лицу, рукам, ногам тянулись тонкие, светящиеся линии – те самые кабели, что опутывали кушетку. Они входили прямо в кожу, растворяясь в ней, словно были частью ее. По этим линиям текла энергия, мягкое, голубоватое сияние, пульсирующее в такт едва слышному гулу, который наполнял комнату. Это был гул жизни, но жизни искусственной, подключенной к чужому источнику.

– Ольга Андреевна… – в ужасе прошептал Иван. Он знал, что такое подключение к системе Предтеч. Сам едва не стал жертвой этого. Но видеть это на примере Ольги Андреевны, женщины, которая всегда была воплощением человечности, было невыносимо.

Майя подошла ближе, ее обычно ледяное спокойствие было нарушено. В ее глазах плескался тот же ужас, что и у Ивана, смешанный с яростью. Она знала Ольгу Андреевну с детства. Она была ее первым учителем магии, той, кто дал ей первые уроки контроля. Ольга Андреевна всегда поддерживала ее, когда другие отворачивались. И видеть ее в таком состоянии…

– Что… что они с ней сделали? – прошептала Майя дрожащим голосом. Она осторожно протянула руку к одному из кабелей, но тут же отдернула ее. Даже на расстоянии чувствовался холод, исходящий от этой энергии.

Комната была наполнена приборами, но они не были похожи на земные. Гладкие черные с мягкими пульсирующими линиями света, они были скорее органическими, чем механическими. Один прибор, расположенный рядом с кушеткой, казалось, был главным. Он напоминал сферы, соединенные тонкими, светящимися нитями, и от него исходил тот самый тихий гул. Он был подключен к Ольге Андреевне множеством кабелей, и казалось, что именно через него происходит вся связь. Другие приборы, расположенные по периметру, мерцали разными цветами – от холодного синего до пульсирующего зеленого. Они, очевидно, мониторили состояние волшебницы, ее жизненные показатели, активность ее разума.

– Они… – проговорил Иван, его взгляд скользил по сложной системе. – Они используют ее разум. Ее знания. Ее память.

Он вспомнил, как Багрин говорил о его собственном разуме как о «ключе», который они хотели использовать. Ольга Андреевна, картограф, знавшая пути между мирами, была для них не просто ключом. Она была картой. Живой, постоянно обновляющейся картой.

– Они высасывают все из нее. – Майя подошла к одному из приборов, ее кулаки сжались так, что костяшки побелели. – Ее опыт, ее знания… все, что делало ее Ольгой Андреевной. Это… это бесчеловечно.

– Для них мы не люди. – Иван чувствовал, как внутри него разгорается холодная ярость. – Мы – ресурсы. Данные. Аномалии, которые надо либо исправить, либо использовать.

Они бросились к центральному прибору. Иван, вспоминая все, что знал о технологиях Предтеч, начал лихорадочно искать точки отключения. Майя, с ее обостренным чувством магии, пыталась найти энергетические узлы, которые можно было бы разорвать.

– Здесь! – крикнул Иван, указывая на панель, покрытую рунами, которые он видел ранее, когда был в плену у Багрина. – Вот главный терминал. Если отключить его…

– Но как? – Майя смотрела на панель, покрытую сложной сетью светящихся линий.

– Не знаю, но должно быть… – Иван прикоснулся к одной из линий, пытаясь понять ее назначение.

В тот же миг комната наполнилась пронзительным звуком. Красные огни мигнули на приборах. Ольга Андреевна на кушетке дернулась, ее тело напряглось.

– Осторожнее! – крикнула Майя.

Но было поздно. Иван нашел комбинацию, которая, как ему показалось, должна была отключить питание. Он нажал на панель.

Раздался щелчок. И все.

Свет погас. Гул стих. Светящиеся кабели, исходящие от Ольги, погасли, словно их выключили. Сама она перестала пульсировать. Тело ее обмякло, словно потеряло всякую опору.

– Получилось! – выдохнул Иван, чувствуя облегчение.

Но облегчение было преждевременным.

В тот же минуту дверь, через которую они вошли, с грохотом закрылась. А затем, из стен, из пола, с потолка, начали проступать новые линии. Словно вырезанные из самой тьмы. Они были грубее, агрессивнее. Они обвили кушетку, на которой лежала Ольга, и начали сжиматься.

– Нет! – крикнула Майя.

Ольга Андреевна издала тихий, измученный стон. Ее тело начало дрожать, но не от боли, а от нового, чудовищного давления.

И тогда они увидели его.

Посреди комнаты, откуда ни возьмись, возникла фигура. Высокая, стройная, облаченная в одеяние, сотканное из звездной пыли и теней. Его лицо… Иван замер, его сердце остановилось.

Это был его дедушка. Его покойный дедушка. Тот самый, которого он помнил с детства – добрый, с морщинами у глаз, с всегда немного усталой, но любящей улыбкой. Только теперь эти морщины были глубже, а улыбка… улыбка была холодной, как лед.

– Дедушка? – прошептал Иван, его голос дрожал. – Ты… ты… – Иван не мог поверить своим глазам. – Как… как ты здесь оказался?

Фигура медленно повернула голову. Холодные, как два черных бриллианта, глаза уставились на Ивана. И в них не было ни капли узнавания.

– Я всегда здесь, Кузнецов.

Голос, который Иван слышал в своих худших кошмарах. Голос Багрина. Но теперь он был усилен, наполнен такой древней, такой чудовищной силой, что казалось, будто сама реальность дрожит от его слов.

– Я ждал тебя, – продолжил Архитектор, или как его там на самом деле звали. – Я ждал, когда ты доберешься сюда. Ты – самое интересное, что случилось с системой за последние миллионы лет.

– Что… что ты сделал с ней? – Иван кивнул на Ольгу Андреевну, которая теперь дергалась под напором черных кабелей.

– Использовал, – спокойно ответил Архитектор. – Использую. А теперь я использую еще и тебя. Ты – аномалия. Сбой. Но такой сбой, который может принести величайшую пользу. Ты дошел сюда. Ты смог противостоять моим лучшим творениям. Ты смог выбраться из Пустоты. Почему? Потому что ты – часть меня.

Иван отшатнулся.

– Что за чушь! – выкрикнул он. – Я – Иван Кузнецов! Я человек! Мой дедушка умер много лет назад!

Архитектор рассмеялся. Звук был сухим, как шелест песка.

– Дедушка? Прекрасная иллюзия. Ты действительно веришь, что твои воспоминания – твои? Ты действительно думаешь, что ты – это ты? – Он сделал шаг вперед, и его фигура начала меняться. Черты дедушки исказились, стали более угловатыми, более чужеродными. – Ты – мой эксперимент, Кузнецов. Ты – мой самый удачный проект. Я изучал тебя. Я наблюдал за тобой. Я хотел понять, что такое ваша так называемая «свобода воли». Что заставляет вас сопротивляться, искать, любить, жертвовать собой ради иллюзий.

– Ты… ты лжешь! – крикнул Иван, чувствуя, как земля уходит из-под ног. – Я не часть тебя! Моя семья – это моя жена, моя дочь, мои друзья! Ольга Андреевна! Они моя семья!

– Правда? – в голосе Архитектора прозвучало что-то похожее на удивление. – Иллюзия, которую я сам создал для тебя. Ты один из нас, Предтеч. Ты порождение моей воли. Ты тот, кто должен продолжить мое дело. Ты мое наследие.

– Никогда! – рявкнул Иван. – Ты можешь катиться к черту со своим наследием! Я не часть тебя! Моя семья – это те, кто любит меня!

Майя, которая все это время молча наблюдала, сжала рукоять меча.

– Ты играешь с нами, – сказала она ледяным тоном. – Ты хочешь сломать нас. Но ты не понимаешь. Мы уже были сломаны. И мы собрали себя заново. Сделали сильнее.

– Сильнее? – Архитектор усмехнулся. – Ты говоришь о силе, когда находишься в моей лаборатории, в моем владении? Когда твоя подруга – лишь набор биохимических реакций, которые я могу контролировать?

Он поднял руку, и черные кабели, обвивающие Ольгу Андреевну, начали сжиматься сильнее. Она издала тихий стон.

– Ты сказал, что изучал меня, – проговорил Иван, его голос стал тише, но в нем появилась новая, зловещая нотка. – Ты хотел понять свободу воли. Так вот тебе ответ. Свобода воли – это когда ты можешь выбирать. И я выбираю. Я выбираю не быть тобой.

Он бросился вперед. Майя последовала за ним.

Иван атаковал первым. Он не использовал сложные заклинания. Только чистую, сырую силу, которую он почувствовал внутри себя, пробужденную этим откровением. Он бросил в Архитектора сгусток энергии, который выглядел как раскаленный уголь, но имел форму разбитого сердца.

Архитектор легко отвел удар. Его рука, теперь похожая на коготь из черного кристалла, оттолкнула сгусток, и тот взорвался, рассыпавшись мелкими искрами.

– Наивно, – прозвучал голос.

Майя атаковала с другой стороны. Черные линии, которыми был оплетен Архитектор, оттолкнули ее. Она почувствовала, как нечто сопротивляется клинку, словно тот уперся в невидимую, но невероятно прочную стену.

– Ты думаешь, твоя игрушка может мне противостоять? – Архитектор насмешливо покачал головой.

Иван и Майя атаковали снова, теперь уже вместе. Иван пытался заблокировать его движения, Майя – найти брешь в его защите. Но Архитектор двигался с невообразимой скоростью. Он был везде и нигде одновременно. Он парировал их удары, как опытный фехтовальщик, отбрасывал их, как игрушки.

Один из его кристаллических когтей вонзился в плечо Ивана. Иван вскрикнул от боли, но не отступил. Энергия покинула его, но вместо слабости он ощутил лишь прилив ярости.

– Ты всего лишь кукла, Кузнецов, – сказал Архитектор, его голос стал громче. – Игрушка, которую я создал. А теперь я сломаю тебя.

Он ударил по Майе. Она отлетела к стене, меч выпал из ее рук. Ее тело обмякло, но она не издала ни звука.

Затем он повернулся к Ивану.

– Ты последний элемент. Ты завершишь мою работу. Ты станешь моим сосудом.

Иван чувствовал, как его тело становится тяжелым. Черные кабели, что обвивали Ольгу Андреевну, теперь тянулись к нему. Они были холодными, но несли в себе не смерть, а… слияние.

– Нет… – прохрипел он. – Ты не…

Он почувствовал, как его разум начинает распадаться. Воспоминания о Маше, о Степане, о Луке – все они тускнели, становились плоскими, как картинки. Его любовь к Майе, его ненависть к Предтечам – все это превращалось в чистую энергию, которую Архитектор жаждал поглотить.

Но в самый последний момент, когда он уже чувствовал, как его «я» растворяется, он услышал ее.

– Ваня!

Это был голос Майи. Слабый, но полный решимости. Она поднялась, несмотря на рану. Ее глаза горели.

– Ты не сломаешь его, – сказала она, ее голос дрожал, но был тверд. – Ты не понимаешь. Мы не просто люди. Мы то, что рождается из хаоса. Из боли. Из любви. И этой силы тебе не сломить.

Она подняла меч. Он казался слишком тяжелым для нее, но она держала его крепко.

– Ты хотел изучить свободу воли? – Ее голос звенел от ярости. – Вот она. Я выбираю не сдаваться. Я выбираю бороться. Даже если это означает…

Она не закончила. В ее глазах мелькнуло что-то, чего Иван не видел раньше. Ужас, готовность к жертве и… странное, мрачное предвкушение.

Затем она бросилась вперед. Не на Архитектора. На кушетку, где лежала Ольга Андреевна.

– Майя, нет! – крикнул Иван, чувствуя, как его тело начинает подчиняться чужой воле.

С диким, отчаянным криком Майя вонзила Обсидиановый меч прямо в центральный прибор, что показался им главным.

Раздался оглушительный треск. Энергия, которую она вытянула из себя, из меча, из самой своей души, хлынула в машину. Приборы замигали, заискрили. Черные кабели, опутывающие Ольгу Андреевну, вспыхнули, затем погасли. Волшебница издала глубокий, протяжный вздох, словно пробуждаясь от долгого сна.

Но Майя… Она стояла, обессиленная, с мечом в руке. А меч… ярко светился, словно в нем горел маленький яростный огонь. Ее жертва. Ее выбор.

Архитектор взревел. Его идеальная система была нарушена. Его контроль – подорван.

– Ты… ты заплатишь за это! – прорычал он, его тело начало трансформироваться, разбухая, становясь еще более чудовищным.

Иван почувствовал, как черные кабели, которые должны были поглотить его, теперь отступают. Его разум начал возвращаться к нему. Он посмотрел на Майю, на Ольгу Андреевну, которая открывала глаза, на Архитектора, превращающегося в нечто невообразимое.

– Мы боролись не за то, чтобы выжить, а за то, чтобы жить, – сказал он, ощущая, как возвращается его собственная сила, теперь уже не просто человеческая, а закаленная в Пустоте. – И это то, чего ты никогда не поймешь.

Он бросился вперед, рука Майи с мечом оказалась рядом. Вместе они атаковали. Теперь это был не просто бой. Это был танец жизни и смерти, свободы и рабства, порядка и хаоса. И в этом танце они не были котятами. Они были хищниками, загнанными в угол, но готовыми сражаться до последнего вздоха.

Архитектор, существо, чье имя само по себе звучало как приговор, парил в воздухе, игнорируя их яростные атаки. Его истинная форма была кошмаром из чистой геометрии, пульсирующей темной энергией. Множество глаз-линз, каждая из которых, казалось, видела не только настоящее, но и все возможные варианты прошлого и будущего, следили за их отчаянными потугами.

– Наивные, – прозвучал его голос, вплетаясь в их сознание, как холодный металл. – Вы думаете, что можете противостоять мне? Мне, кто видел рождение и смерть звезд? Мне, кто видел, как цивилизации расцветали и обращались в прах задолго до того, как ваши предки научились разводить огонь?

Его слова были не просто словами – они были ударами, направленными на то, чтобы сломить их дух, посеять сомнение и отчаяние. Иван чувствовал, как его собственная решимость колеблется под этим ментальным напором. Он видел, как Архитектор играет с ними, как кошка с мышью.

– Он наслаждается этим, – прошептала Майя, ее голос был напряженным, как струна. – Он ждал этого. Он ждал нас.

– Но почему? – выдохнул Иван, уворачиваясь от очередного сгустка темной энергии, который пронесся мимо, прожигая дыру в стене камеры.

– Чтобы изучить, – ответила Майя, ее глаза горели холодным огнем. – Чтобы понять, что такое свобода воли. То, что он не может контролировать. То, что делает нас… опасными.

Архитектор внезапно рассмеялся. Это была вибрация, сотрясающая самую структуру их реальности, заставляющая стены камеры дрожать и искривляться. Смех был лишен всякой радости, лишь пронизанный абсолютным, древним презрением.

– Изучить? Убить? Вы думаете, это так просто? – его голос звучал с оттенком насмешки. – Ты – аномалия, Кузнецов. Сбой в системе. Изучить тебя значит понять, как устранить подобные сбои в будущем. А ты, Майя, лишь инструмент, который я могу использовать.

Он сделал шаг вперед, и пространство вокруг него начало искажаться. Воздух стал плотным, как смола.

– Вы слишком привязаны к своей реальности, – продолжил он. – Слишком цепляетесь за свое «здесь и сейчас». А ведь существует столько всего… интересного.

Иван почувствовал, как его тело перестает быть целым. Он не чувствовал боли, но ощущал странное, тревожное расщепление. Не на части, как в кошмарах, а на… измерения. Его сознание, его тело, его душа – все начало растягиваться, как тонкая нить, проходящая через призму.

– Я покажу вам, что такое истинное разнообразие, – прозвучал искаженный смех Архитектора.

И реальность вокруг них взорвалась.

Они куда-то провалились. Мир вокруг них был чужим, не поддающимся логике. Они стояли на платформе из переливающегося, как мыльный пузырь, материала. Над ними клубилось небо, состоящее из вращающихся спиралей света и теней. Воздух был густым, пахнущим озоном и чем-то сладким, неестественным.

– Что… что это? – выдохнула с хрипом Майя. Меч в ее руке теперь светился странным, болезненным фиолетовым светом.

– Другой мир, – ответил Иван, его собственный голос казался ему чужим. – Или… не мир. Не знаю.

Перед ними простирался пейзаж, который невозможно было описать словами. Гигантские, кристаллические деревья устремлялись в небо, их ветви были сплетены из чистого света. По земле текли реки расплавленного золота, а над ними парили острова, удерживаемые в воздухе неведомой силой. Вдали виднелись города, построенные из живого камня, здания которых постоянно меняли форму.

– Он… он перебросил нас, – сказал Иван, его разум с трудом пытался осмыслить увиденное. – Разделил нас. Или… отправил в разные места?

– Нет. – Майя взглянула на него, и в ее глазах, обычно холодных, мелькнула тень страха. – Мы вместе. Но… это не одно место. Нас… как будто нас разорвали и поместили в разные кусочки одного пазла, который мы не можем собрать.

Они чувствовали присутствие друг друга, но не могли дотронуться. Их руки проходили сквозь друг друга, как сквозь дым. Их голоса звучали, но они не слышали их, только чувствовали вибрацию. Они были разделены на уровне самой реальности, но связаны невидимой нитью.

– Он играет с нами, – прошептал Иван. – Он хочет, чтобы мы потерялись. Чтобы мы сошли с ума от одиночества.

Он попытался сделать шаг к Майе, но его нога прошла сквозь платформу, и он почувствовал, как падает в бездну, заполненную радужным туманом. Он вскрикнул, но звук не последовал. Он почувствовал, как его тело снова начинает расщепляться.

– Ваня! – Он увидел ее лицо, искаженное ужасом, но оно было далеким, как звезда.

И тогда он все понял. Их расщепили. Архитектор не просто перебросил их. Он разорвал их на части, разбросал по множеству реальностей, превратил их в эхо самих себя. Он хотел, чтобы они испытали то же самое, что испытывают миры, которые он уничтожает. Одиночество. Распад. Небытие.

Иван чувствовал, как теряет себя. Воспоминания о Земле, об Академии, о Маше, о Луке, о Степе – все это становилось блеклым, расплывчатым. Его собственная личность, его «я», казалось, растворялось в этой бесконечной радужной мгле.

– Нет… – прошептал он, но это был уже не его голос.

Затем, так же внезапно, как и началось, все прекратилось.

Они снова оказались рядом. Их тела стали плотными. Они почувствовали друг друга. Иван смог обнять Майю, ее кожа показалась ему холодной.

Но мир вокруг них оставался чужим. Небо над ними было небом, но сотканным из тысяч разных небес одновременно – синее, красное, черное, золотое. Земля под ногами то становилась твердой, то превращалась в зыбкую субстанцию.

– Это… это не просто другой мир, – прошептала Майя, ее голос дрожал. – Это… все миры. Сразу.

Они оказались в месте, где сталкивались реальности. В месте, которое было одновременно везде и нигде. В месте, которое было создано Архитектором.

– Он создал для нас отдельную тюрьму, – понял Иван. – Тюрьму из множества реальностей.

Он взглянул на Майю. Ее лицо было бледным, но в глазах горел огонь.

– И он думал, что мы сдадимся, – сказала она, и в ее голосе звучала древняя холодная сила. – Он думал, что мы сломаемся.

Иван кивнул. Они были разделены, но не сломлены. Их связь, их любовь, их общая цель – все это было сильнее, чем любая магия Предтеч.

– Он дал нам выбор, – сказал Иван. – Выбор между одиночеством и… этим.

И он посмотрел на бескрайний, хаотичный пейзаж вокруг. Так выглядело состояние вечной борьбы.

– Значит, битва продолжается, – прошептала Майя, сжимая рукоять Обсидианового меча.

Иван кивнул. Они были в ловушке, но они были вместе. И пока это так, у них был шанс. Шанс найти выход. Шанс противостоять тому, кто считает себя богом.

На горизонте, среди мерцающих кристаллических лесов и золотых рек, что-то начало двигаться. Что-то огромное, темное, несущее в себе холод Архитектора.

Глава 17. Цена хаоса

Пространство вокруг Луки и Степана казалось им не просто пустым. Оно было… отсутствующим. Они парили в том, что осталось от Хронофага, в обрывках времени и пространства, которые он поглотил и изрыгнул. Обломки погибших миров – осколки городов, кристаллы забытых языков, призрачные силуэты существ, мелькавшие в бездне, – дрейфовали вокруг них, как космический мусор. Сам Хронофаг, некогда грозное порождение хаоса, теперь был лишь куском распадающейся материи, чьи останки медленно растворялись в небытии.

Степан, пристегнутый к креслу управления древнего корабля Наблюдателей, который Лука сумел оживить, – чувствовал себя так, словно его сознание было размазано по всей этой космической свалке. Приборы, что он принес с собой, сходили с ума, выдавая бессмысленные показания. Энергетические поля колебались, как будто кто-то постоянно дергал за ниточки самой реальности. Он попытался запустить сканер, чтобы определить их координаты, но экран лишь заискрил и погас.

– Ничего, – выдохнул он, откидываясь назад. – Никаких данных. Никакой стабильности. Мы… мы в центре чего-то очень плохого.

Лука, парящий рядом с ним, пристегнутый к креслу менее прочно, но с куда большей внутренней устойчивостью, лишь кивнул. Он сосредоточился на чем-то впереди.

– Мы там, где должны быть, Степа. В сердце того, что осталось от нашего врага. И там… наша цель.

Он указал рукой вперед. Среди дрейфующих обломков медленно приближалось нечто. Это был кристалл. Черный, как бездна, поглощающий свет, но при этом излучающий слабое, внутреннее сияние. Он был идеальной геометрической формы, словно выточенный рукой бога, но при этом казался живым. От него исходило… нечто. Не звук, который можно услышать ушами, а вибрация, пронизывающая каждую клеточку тела, каждую частицу сознания. «Пение звезд», как назвали бы его Наблюдатели.

– Обелиск, – выдохнул Лука. – Он здесь. Он выжил.

Степан смотрел на кристалл, слышал его, ощущал. Музыка звезд не поддавалась анализу. Она не была ни гармоничной, ни диссонансной. Она просто… была. Бесконечная, самодостаточная, чуждая всему, что он знал. Он попытался запустить спектральный анализ, но приборы лишь выдавали ошибку идентификации.

– Я слышу, Лука, – пробормотал Степан. – Ощущаю! Что это? Что ты с ним будешь делать?

Лука медленно отстегнулся от кресла, поплыл к шлюзу корабля и вылетел наружу. Словно следуя невидимой нити, он направился к Обелиску. Степан, несмотря на страх и непонимание, направил корабль за ним. Обломки мира вокруг них казались декорациями, не имеющими отношения к тому, что происходило.

Лука подплыл к Обелиску. Черный кристалл был размером с человека, гладкий, холодный на ощупь, и пел свою звездную песнь прямо в их душах. Степан инстинктивно потянулся к нему, забыв, что находится внутри корабля его пальцы задрожали.

– Я не могу… ничего понять, – прошептал он. – Что ты собираешься сделать, Лука?

Лука обернулся, словно услышал слова друга. Его взгляд был полон древней скорби.

– Это сущность, Степан. Наше наследие. – голос Луки раздавался в голове Степана.

Степан посмотрел на Луку. В глазах друга он увидел не просто печаль, а глубину, которую не мог охватить своим разумом.

– Чего он хочет? – спросил он, его голос был напряженным. – Мы готовы заплатить. Мы должны. Ради Ивана. Ради всех.

Лука отвел взгляд от Степана и посмотрел на Обелиск. Его песнь, казалось, стала громче, проникая в самые потаенные уголки их существа.

– Любое знание или сила требуют жертвы. Чем больше сила, чем глубже знание, тем выше и цена. Это справедливо.

Он повернулся к Обелиску, и его серебристое свечение стало ярче.

– Я – Наблюдатель. Я помню. Я помню свою расу, свою историю. Я помню, как создавались эти миры, как мы следили за ними. И я помню, как мы ошиблись. Как наша гордыня привела к тому, что мы стали свидетелями их гибели. Я не могу позволить этому повториться.

Он посмотрел на Степана, и в его глазах отразился свет звезд.

– Ты спрашивал, зачем мы здесь. Зачем я здесь. Я здесь, чтобы дать шанс. Шанс другим. Шанс миру Ивана. Это не моя личная война. Это война всех, кто ценит жизнь. Даже если эта жизнь будет забыта.

– Но… но как же… – Степан запнулся, пытаясь облечь свой страх в слова. – Если ты исчезнешь… никто не вспомнит, что ты был. Никто не узнает о твоей жертве. Это… это бессмысленно!

– Бессмысленно? – Лука тихо рассмеялся. – Степан, ты мыслишь категориями конечных результатов. А я мыслю категориями причин и следствий. Если они забудут меня, но будут жить в мире, который я помог спасти, значит, я не исчезну. Моя жертва станет частью их мира. Частью вас. Частью Ивана, который теперь несет в себе частичку моих знаний, частичку моей борьбы. Это не забвение. Это… трансформация.

Он протянул руку к Обелиску. Черный кристалл запел еще громче, и его песнь теперь звучала как зов. Зов к чему-то древнему, к самому началу времен.

– Я был свидетелем. Я был хранителем. Теперь я буду… инструментом. Инструментом, который принесет хаос в идеальный порядок. Я дам вам шанс.

Он повернулся к Степану, и его взгляд стал пронзительным.

– Ты человек логики, Степан. Ты видишь только то, что можно просчитать. Но есть вещи, которые нельзя измерить. Любовь. Самопожертвование. Надежда. Они не подчиняются законам физики. Они – то, что делает вас людьми. И именно это они, Предтечи, не могут понять. И именно это их погубит. Этого не могли понять и Наблюдатели, но я, кажется, понял.

Лука сделал последний шаг к Обелиску. Его руки, словно тянущиеся к давно потерянному дому, коснулись черной гладкой поверхности.

– Прощай, Степан, – прозвучал его голос, уже отдаленный, словно эхо из другой эпохи. – И помни. Даже если никто не вспомнит меня, ты будешь знать. И этого достаточно.

В тот же миг Обелиск вспыхнул черным светом. Этот свет всасывал в себя Луку, его серебристое сияние, его песнь звезд. Казалось, что кристалл пульсирует, напитываясь его сущностью. Степан кричал, но его крик тонул в безмолвии, которое наступило в тот момент, когда Лука исчез.

Пространство вокруг них, казалось, сжалось, а затем развернулось. Они все еще были в междумирье, но теперь вокруг них не было обломков. Была лишь та самая Пустота, о которой говорил Иван. Но она была иной. Ее наполняли возможности. Невероятный, необъятный потенциал. И в центре этой Пустоты, словно якорь, ярко сиял Обелиск, теперь наполненный светом Луки.

Степан смотрел на кристалл, и его разум, привыкший к четким алгоритмам, боролся с новой реальностью. Лука исчез. Полностью. Его имя стерлось из истории. Его жертва была абсолютной. Степан был уверен, что никто из его друзей не вспомнит Луку, нигде не сохранится никаких записей, упоминаний, даже малейшей крупицы информации.

Но Лука был прав. Степан помнил. И этого было достаточно.

Степан подвел корабль еще ближе и, выйдя в пространство междумирья, взял кристалл в руку. Теперь его песни казались ему не чуждыми, а наоборот, знакомыми. Он чувствовал в них отголоски Луки – его мудрость, его печаль, его жертву. И он знал, что делать. Он не мог вернуть Луку, но мог использовать его дар.

– Я не забуду, Лука, – прошептал Степан, и его голос, полный боли и решимости, прозвучал в безмолвии пустоты. – Никогда.

Обелиск лежал в его ладони обычным куском черного камня. Степан слышал его пение, но пока не понимал, каким образом выпустить эту музыку наружу. Другими словами, получить кристалл он смог благодаря жертве Луки, но вот активировать его предстояло уже самому Степану, а он совершенно не имел понятия, как это сделать.

Юноша шел по залам библиотеки, совершенно не пострадавшими от взрыва. Вокруг него возвышались бесконечные ряды стеллажей, уставленных кристаллами, свитками и артефактами, чье назначение было непостижимо для его земного разума. Каждый кристалл мерцал собственным, уникальным светом, словно храня в себе осколки забытых реальностей. Воздух здесь был пропитан не пылью веков, а чем-то иным – чистой, концентрированной информацией, от которой у Степана гудела голова.

Он полностью погрузился в себя. Мысли метались, как испуганные птицы в клетке. Он думал о Маше, о том, как она верила в него. Он думал об Иване, о его непоколебимой вере в команду, даже когда он сам сомневался в себе. Он думал о Майе, о ее ледяной решимости, которая пугала и восхищала одновременно. И, конечно, он думал о Луке. О той жертве, которую он принес. О полной потере себя, о стирании из истории. Степан не мог смириться с этим. Он искал другой путь, другую формулу, другой алгоритм, который позволил бы спасти друга и не разрушить все остальное. Но в голове была лишь пустота, наполненная отголосками слов Луки: «Цена хаоса…».

Он вышел на просторный балкон, который, казалось, простирался до самого края мироздания. Под ногами был не пол, а прозрачная субстанция, сквозь которую открывался вид на бескрайний космос. Он видел вращение галактик, медленное, величественное, как дыхание спящего гиганта. Видел, как гаснут и заново рождаются звезды, их свет достигал его через миллиарды лет, неся с собой истории вечности. Это зрелище одновременно завораживало и подавляло. Перед лицом такого масштаба его собственные жизнь и борьба казались ничтожными. Но именно здесь, в этой бесконечности, он должен был принять решение, которое определит судьбу миллиардов.

Он не заметил, как позади него, словно сотканные из теней и звездной пыли, появились фигуры. Они были облачены в просторные, ниспадающие балахоны, их лица скрывались в глубоких капюшонах. На груди каждого из них тускло светилось изображение открытого глаза. Они стояли молча и давили своим присутствием.

Степан чувствовал мощь кристалла, его потенциал.

– Постой, – раздался голос. Он был не громким, но проникал прямо в сознание, словно звучал внутри его черепа. Голос был спокоен, лишен эмоций, но в нем чувствовалась тысячелетняя мудрость и неоспоримый авторитет.

Степан замер и медленно обернулся.

Перед ним стояли три фигуры в балахонах. Их глаза, скрытые в тени капюшонов, светились серебром.

– Ты спешишь, дитя, – продолжил один из них, его голос был мелодичным, но твердым. – Принять такое решение, не взвесив всех последствий… это путь к еще большим разрушениям.

– Я… я должен, – прохрипел Степан, дрожа от перенапряжения. – Лука… он не может…

– Мы знаем все о Луке, – перебил второй Наблюдатель. – Мы знаем о его прошлом, о его ошибках и жертве. Он отклонение. Уникальное, но отклонение. И ты своим вмешательством только усугубляешь это отклонение.

– Но он мой друг! – выкрикнул Степан. – Лука – мой друг! Маша… они все…

– Мы не отрицаем ценность связей, – вмешался третий Наблюдатель, его голос был самым мягким, почти утешающим. – Но извечный закон природы, закон баланса, который мы, Наблюдатели, поклялись оберегать… он будет нарушен. Сам факт существования Предтеч – это уже аномалия. А их увядание – это естественный ход вещей. Если ты нарушишь его, если сделаешь их уязвимыми… Битва с ними будет сложной. Возможно, ты дашь шанс своим друзьям, но…

– Последствия могут быть ужасны, – закончил первый. – Ты открываешь ящик Пандоры, не зная, что внутри. Ты нарушишь естественный порядок вещей. Предтечи, даже ослабленные, не прекратят сопротивление. Они станут еще более яростными, еще более непредсказуемыми. Миры, которые должны были просто угаснуть, могут быть уничтожены в агонии. А ты… ты можешь оказаться в эпицентре этой новой, непредсказуемой войны.

Степан смотрел на них, пока его разум лихорадочно работал. Он понимал их. Он видел в них холодную, беспристрастную логику. Но его сердце, сердце человека, который сам потерял все и теперь боролся за то, что осталось, не могло принять их аргументы.

– Ужасны? – повторил он, и в его голосе появилась сталь. – Вы думаете, что происходящее сейчас – это не ужасно? Предтечи уничтожают миры. Они превращают разумные существа в топливо. Они стирают целые цивилизации из бытия. И вы, Наблюдатели, которые должны были следить за порядком, просто… бездействуете? Вы позволяете этому происходить?

– Оттого мы и Наблюдатели, – ответил второй Наблюдатель. – Мы не вмешиваемся в естественный ход событий. Лишь корректируем крайние отклонения.

– И вы считаете, что вмешательство Луки – это крайнее отклонение? – спросил Степан, его губы криво усмехнулись. – А уничтожение миров – это норма?

– Ты можешь присоединиться к нам, Степан, – предложил третий. – Оставь эту борьбу. Дай событиям идти своим чередом. Вмешательство Луки – это аномалия, которую можно исправить. Его жертва, его попытка изменить ход истории – это отклонение от нормы. Этого не должно было произойти. Но это случилось. Ты можешь вернуться. Отказаться от своих планов. Вернуть все на круги своя. И при этом остаться в живых.

Степан не сводил с них взора. С их бесстрастных лиц, скрытых в тенях. Вдумывался в их предложение, которое звучало как приговор. Остаться в живых. Не видеть больше боли друзей. Не чувствовать ответственности за судьбы миров. Просто вернуться к своей прежней жизни, к своим расчетам, к своей тихой, безопасной работе.

– Вернуть все на круги своя… – прошептал он. – Значит позволить Ивану погибнуть? Позволить Майе стать тем, кем она не должна быть? Позволить Маше увидеть, как гибнет ее мир? Позволить Луке исчезнуть навсегда, не получив шанса…

Он покачал головой.

– Я не могу. И не буду. Я не предатель. Я не могу предать их. И я не могу предать Луку. Он сделал свой выбор. А я сделаю свой.

Он повернулся к Обелиску. Его рука снова потянулась к кристаллу.

– Ты принял свое решение, – голос первого Наблюдателя стал холоднее. – А мы приняли свое. Протокол «Стабилизация».

В тот же миг зал наполнился серебристым светом. Наблюдатели атаковали. Не в привычном понимании – они начали воздействовать на саму реальность вокруг Степана. Воздух стал плотным, как вода. Полы под ногами начали вибрировать, словно готовясь разверзнуться. Степан почувствовал, как его тело сковывает, как магия, которой он так дорожил, оборачивается против него.

Он уклонялся. Инстинктивно, судорожно. Его тело, натренированное в схватках, двигалось быстрее, чем он сам успевал думать. Серебристые потоки энергии проносились мимо, оставляя за собой дыры в воздухе, которые тут же затягивались. Он видел, как его попытки активировать Обелиск – направленные мысли, магические импульсы – разбиваются о невидимые барьеры, установленные Наблюдателями. Они не хотели его убить. Они хотели его остановить. Сделать его бесполезным.

– Не выйдет! – крикнул он, чувствуя, как его силы иссякают. – Я техномаг! Я найду выход!

Он бросился в бегство. Он не мог сражаться с ними напрямую – их сила была слишком велика, слишком фундаментальна. Но он мог уйти. И он знал куда. В самое сердце библиотеки. В место, по его догадкам, где техническая магия Наблюдателей была самой концентрированной.

Он мчался по залам, минуя кристаллы и свитки, которые теперь казались частью коварной ловушки. Наблюдатели следовали за ним, их серебристые лучи пронзали стены, оставляя следы, которые тут же исчезали. Они не спешили. Они знали, что он загнан в угол.

Он добрался до центрального зала, где находился главный вычислительный узел Цитадели. Огромная сфера из переплетенных кристаллов и проводов, пульсирующая энергией. Здесь, среди сосредоточения технической магии, он почувствовал себя в своей стихии.

– Я не смогу активировать Обелиск здесь, – промелькнула мысль. – Но я могу создать инструмент, который они не смогут остановить.

Степан вытащил свой сканнер, модифицированный до предела. Он подключил его к одному из кристаллических узлов, перенаправляя энергию. Вокруг него начали формироваться силовые поля, сплетенные из потоков данных и чистой магии. Алгоритм, воплощенный в материи. Оружие.

Наблюдатели ворвались в зал. Их серебристые лучи были направлены на него. Но Степан уже был готов. Он активировал свое оружие. Луч чистой, пульсирующей энергии, направленный не на разрушение, а на дестабилизацию, ударил в серебристые потоки. Произошел информационный взрыв. Данные, чистая информация, разлетелись во все стороны, ослепляя и дезориентируя Наблюдателей.

В этот момент один из серебристых лучей пронзил его насквозь. Степан почувствовал жгучую боль в боку, но не остановился. Он знал, что время на исходе. Он схватил свое оружие – оно выглядело как переплетение светящихся проводов и кристаллов – и бросился обратно, к балкону.

Он бежал, спотыкаясь, истекая кровью, но его разум был ясен. Он видел цель. Он видел Обелиск. Наблюдатели пытались его остановить, но он, используя свое оружие, создавал вокруг себя пузыри искаженной реальности, где их силы действовали иначе.

Степа выскочил на балкон. Серебристый свет Наблюдателей был уже совсем близко. Он видел их, готовых нанести решающий удар. Но он был ближе к Обелиску.

Степан, задыхаясь, протянул свою руку к черному кристаллу. Он чувствовал его энергию, его суть. Он почти коснулся его.

– Ты не сделаешь этого, – прозвучал голос первого Наблюдателя, теперь полный решимости.

– Сделаю, – прохрипел Степан, хоть его пальцы дрожали, он был полон решимости.

Энергия Обелиска откликалась на его прикосновение. Он почти активировал его. Но серебристый луч был уже совсем близко. Степа видел, как он летит прямо к нему, к его сердцу, к его разуму.

Степан закрыл глаза. Он сделал последнее, отчаянное действие. Он направил всю оставшуюся энергию своего оружия, всю свою волю, всю свою боль и надежду в кусок темного камня, что все время сжимал в ладони. Он понимал, к чему это может привести: Наблюдатели достаточно ясно выразились. Но он тем не менее готов был пойти на риск. Лука пожертвовал своим прошлым и настоящим, чтобы получить Обелиск, Степан же жертвует возможным будущим всего мира, чтобы его активировать.

Взрыв. Серебристый свет Наблюдателей столкнулся с хаосом, который Степан привнес в этот мир. И в этот миг он почувствовал, как его пальцы отпускают кристалл.

Глава 18. Осада Цитадели

Цитадель Наблюдателей, перестроенная под нужды Академии, стала их убежищем, их крепостью. Но теперь она ощущалась как последняя линия обороны.

Главная башня, некогда служившая командным центром Наблюдателей, теперь была переоборудована в штаб. С ее обзорных платформ открывался захватывающий, но теперь тревожный вид. Не бескрайние просторы космоса, а зловещая, пульсирующая пустота междумирья, затянутая легкой дымкой, которая, как оказалось, была не пылью, а лишь завесой.

Маша, Серж, Алекса и Гидеон собрались у огромного голографического стола, где стекались данные со всех сканеров и датчиков Цитадели. В воздухе витал запах свежесрезанной травы из лаборатории Гидеона и едва уловимый аромат цветочных благовоний от Алексы. Но все это было лишь тонким налетом, поверхностным покрытием, под которым кипела тревога.

– Мы собрали все, что могли, – сказала Маша, ее голос был ровным, но в нем чувствовалась сталь. Она пыталась казаться спокойной, но в глубине глаз плескалось беспокойство.

– Защитные поля усилены. Энергетические ядра работают на пределе. Ученики распределены по секторам обороны. Все готовы.

Серж Герасимов кивнул. Его взгляд, тяжелый, как свинец, остановился на Маше. Он был старше других, повидал многое. Его прошлое – потерянный отряд, проваленная миссия, которую он до сих пор не мог простить себе – делало его особенно чутким к любой тени опасности.

– Готовы к чему, Маша? – его голос был хриплым, как будто он только что проглотил песок. – Мы получили данные, что они идут. Но… что, если они не вернутся? Что, если Иван, Майя, Лука, Степан не смогут пробить их защиту? Что тогда? Как нам, здесь, в этой… Цитадели, сражаться с армией, которая стирает миры?

Вопрос повис в воздухе без ответа. Это была самая главная, самая страшная мысль, которую все старательно избегали. Если первая битва была героическим, но все же локальным столкновением, то грядущая, скорее всего, станет полномасштабной войной. Войной, в которой они – лишь горстка выживших, пытающихся защитить не только свой маленький островок жизни, но и другие миры, да и всю жизнь в целом.

Маша выпрямилась. Ее взгляд давно растерял юношескую мягкость и теперь был твердым, как сталь.

– Чем бы ни окончились миссии наших друзей, мы будем сражаться до конца, – произнесла она, и ее голос, несмотря на молодость, звучал властно. – Мы не можем позволить себе проиграть. Не сейчас. Не здесь. Не когда мы знаем, что поставлено на карту. Даже если против нас будет сам… сам Архитектор этого кошмара. Мы будем сражаться. За них. За себя. За тех, кто верит в нас.

Ее слова были простыми, но в них была сила, которая заставила всех вздрогнуть. Это была не бравада. Это была чистая, непоколебимая решимость.

Алекса Мираталь подошла к обзорной платформе. Ее обычно спокойное лицо было встревожено.

– Я… я чувствую что-то, – прошептала она, ее голос был мелодичным, но в нем слышались нотки диссонанса. – Странное скопление звездной пыли. Необычное. Оно… движется.

Все повернулись к окну. Действительно, в дальнем углу обзора, там, где космос казался черным бархатом, мерцало скопление, похожее на туманность. Но оно не было статичным. Оно стремительно приближалось, меняя форму, словно живое существо.

– Пыль? – Серж недоверчиво хмыкнул. – С такой скоростью? Это не пыль, Алекса.

– Это… это не похоже ни на что, что я видел, – пробормотал Гидеон Смит. Его гномьи глаза были широко распахнуты от ужаса. Он прикоснулся к одному из датчиков, который был подключен к его гигантскому, эксцентричному набору инструментов.

– Энергетические сигнатуры зашкаливают. Невероятная плотность. И это не природное явление, а концентрированная воля.

Маша и Серж одновременно кивнули. Вторжение уже началось.

– Флот, – выдохнул Серж, его рука инстинктивно легла на рукоять боевого клинка, который он всегда носил с собой.

На голографическом столе появилось изображение. Скопление, которое они приняли за пыль, распалось на тысячи отдельных точек, каждая из которых быстро увеличивалась в размерах. Это были корабли. Не такие элегантные, как те, что они видели в видениях, но куда более многочисленные и угрожающие. Черные, угловатые, с острыми, хищными формами, они несли в себе холодную, расчетливую мощь.

– Предтечи, – прошептала Маша. – Они пришли.

Флот появился бесшумно, словно из тени. Тысячи кораблей, от громадных крейсеров до мелких быстрых истребителей, окружили Цитадель Наблюдателей, превратив ее в цель посреди бескрайнего океана космоса. В их черных корпусах не было ни одной лишней детали, ни одного декоративного элемента. Только чистая, смертоносная эффективность.

– Всем занять боевые посты! – голос Маши, усиленный акустической системой Цитадели, прозвучал уверенно, несмотря на дрожь в коленях. – Серж, Гидеон, Алекса, организуйте оборону на своих участках! Ученики, следуйте инструкциям старших наставников! Ни одна единица вражеского флота не должна прорваться!

Серж уже рванул вперед. Его взгляд был тяжелым, как свинец, в нем читалась вся боль его потерянного отряда. Он пришел в Академию в поисках искупления, желая научить новое поколение не повторять его ошибок. Сейчас его ошибки должны были стать их уроками.

– Я займу командный пункт обороны, – сказал он низким и ровным голосом. – Маша, ты будешь координировать общую оборону. Я займусь тактикой и направлю наши силы.

– Я займусь созданием отвлекающих маневров и защитных полей, – сказала она, ее голос звучал как тихая мелодия. – Я попытаюсь скрыть наши слабые места и ослепить врага.

Гидеон Смит суетился у одной из панелей. Его лаборатория была похожа на лавку сумасшедшего коллекционера, заставленную колбами с бурлящими жидкостями, клетками с диковинными зверьками и гербариями с плотоядными растениями. Он был убежден, что ключ к победе лежит в понимании природы, в использовании ее законов против тех, кто пытается их нарушить.

– Мои големы готовы! – пророкотал он, его борода развевалась от возбуждения. – Я модифицировал их для космического боя! Они смогут продержаться какое-то время. А еще… у меня есть кое-что для их кораблей. Алхимические заряды, вызывающие цепную реакцию в их энергетических ядрах!

С обзорной платформы открывался вид на приближающийся флот, и Маша ощущала, как холодок пробегает по спине. Она была молода, но теперь ей приходилось нести ответственность за жизни десятков людей здесь, в Академии, и мириад жизней за ее пределами. Она видела, как в глазах учеников, стоящих на своих постах, смешиваются страх и решимость.

– Запускаем големов! – крикнула Маша. – Пусть встретят их на подлете!

Из скрытых ангаров Цитадели, похожих на гигантские каменные пасти, вылетели создания Гидеона. Это были грубые, но мощные конструкции из магически обработанного камня и металла, напоминающие гигантских жуков или доспехи древних воинов. Они двигались неуклюже, но их энергетические пушки изрыгали потоки чистой магии, которые врезались в первые ряды вражеского флота.

Серж, заняв командный пункт, наблюдал за ними с суровым выражением лица.

– Големы их отвлекут. Но надолго их не хватит. Нужны наши истребители. – Он помнил, как во время перестройки Цитадели они обнаружили скрытый ангар, наполненный древними, но вполне рабочими космическими истребителями.

– Профессор Герасимов, вы уверены? – спросила Маша, видя, как напряженно он смотрит на карту.

– Уверен, – ответил он, его голос был тверд. – Я видел их. Они могут дать нам шанс.

Он быстро передал координаты ангара Маше и, не дожидаясь ответа, бросился туда. Он знал, что это безумие. Не имея опыта полетов на таких машинах, он должен был рискнуть, потому что не мог просто сидеть и ждать.

Тем временем Алекса начала свою работу. Из иллюминаторов Цитадели полился поток невидимых, но ощутимых вибраций. Это была музыка сфер, искаженная и усиленная магией. Она создавала иллюзии – призрачные корабли, несущиеся в другом направлении, энергетические помехи, искажающие навигацию врага. Затем она сплела свет – ослепительные вспышки, которые должны были сбить пилотов с толку.

– Их системы навигации дезориентированы! – крикнул Гидеон с главного экрана. – Но они адаптируются!

В этот момент ученики, видя отчаянное положение старших товарищей, запросили разрешение присоединиться к бою. Маша колебалась. Они были еще слишком неопытны. Но видя их горящие глаза, их решимость, она понимала, что не сможет их остановить.

– Хорошо! – крикнула она. – Но только под контролем старших учеников! Вы – поддержка! Не геройствуйте!

И тогда началось самое невероятное. Ученики, разделенные на группы, использовали свои силы. Одни, способные управлять гравитацией, создавали локальные аномалии, заставляя корабли Предтеч менять курс. Другие, чья магия была связана с элементами, вызывали в космосе левитирующие скалы из астероидов, которые становились смертельными ловушками для вражеских истребителей. Третьи, владеющие ментальной магией, пытались проникнуть в сознание пилотов, вызывая панику и хаос.

– Они используют магию против них! И это работает! – Гидеон наблюдал за этим зрелищем с изумлением. – Они создают ловушки из самой материи!

Серж тем временем обнаружил ангар. Внутри стояли десятки истребителей – элегантных, но смертоносных машин. Он выбрал один из аппаратов, самый большой, и, игнорируя все предупреждения и инструкции, забрался в кабину. Система была интуитивно понятной, как будто созданной для него. С ревом двигателей он вырвался из ангара, направляясь прямо в гущу битвы.

– Это… это безумие, – воскликнул Гидеон, когда увидел Сержа. – Он один против целого флота!

Но его одиночный бой был не напрасен. Он маневрировал между вражескими кораблями, уворачиваясь от огня, и своими атаками выводил из строя ключевые корабли, нарушая их построение. Его действия вдохновляли других.

– Серж, ты чертов безумец! – орал Гидеон, со страхом и восторгом глядя на маневры истребителя своего друга – Но ты дал им понять, что мы можем драться!

Битва кипела. Цитадель Наблюдателей, некогда символ мира и познания, превратилась в поле боя. Големы Гидеона падали, разбиваясь на куски, но унося с собой десятки кораблей Предтеч. Иллюзии Алексы сбивали с толку врага, но их системы адаптации работали быстрее. Ученики сражались отчаянно, но их силы были слишком малы.

Маша, используя тактические данные, что успели собрать системы Цитадели, и свою интуицию, держала оборону. Она координировала действия, направляла силы, принимала решения, от которых зависели жизни. Ее голос звучал спокойно, но в нем чувствовалась предельная концентрация.

– Серж, выводи из строя флагманский крейсер! Остальные – сосредоточьте огонь на его орудийных батареях! Големы, цель – корабли сопровождения! Алекса, создай завесу вокруг сектора Д, они пытаются прорваться!

Но силы были слишком неравны. Защитные поля Цитадели трещали под натиском вражеского огня. Корабли Предтеч, невзирая на потери, прорывались сквозь оборонительные линии. Один из крейсеров, словно гигантский черный паук, начал опускать свои многочисленные орудия прямо на главную башню.

– Попадание в сектор Альфа! – крикнул Гидеон. – Повреждение защитного поля на сорок процентов! У нас прорыв!

Внутри башни начался хаос. Ученики, которые должны были оборонять внутренние помещения, были вынуждены вступить в ближний бой. Искры летели от магических разрядов, стены трещали по швам.

Маша смотрела на экраны, на карту боя, где красные точки врага неумолимо приближались к центру. Она видела, как падают големы, как истребитель Сержа, изрешеченный, уплывает дальше в космос, как поля Алексы ослабевают. Она понимала, что они проигрывают.

– Отступаем, – произнесла она, ее голос был едва слышен. – Всем, кто слышит, отступаем к резервным бункерам. Уровень обороны – критический. Подготовить эвакуацию.

Но она знала, что это начало конца. Цитадель горела. И вместе с ней, казалось, горела вся их надежда.

Зал управления Цитаделью, некогда сияющий кристаллическими панелями и пульсирующий энергией Наблюдателей, теперь был похож на растерзанное тело. Осколки кристаллов усеивали пол, словно битое стекло, а из трещин в стенах сочился зловонный пар, свидетельствующий о грубом вторжении. Маша стояла у центральной консоли, ее лицо, еще недавно полное решимости, теперь исказилось отчаянием. На главном экране, сквозь дым и искры, виднелись приближающиеся силуэты кораблей Предтеч. Их методичные, безжалостные удары сотрясали стены Цитадели, подобно ударам молота по наковальне, разрушая ее древнюю структуру.

– Они прорываются, – тихо сказала она, ее голос дрожал. – Мы не сможем удержать их долго.

Рядом с ней стояли Гидеон и Алекса. Их лица были покрыты копотью и кровью, но в их глазах горел огонь. Они были последними, кто остался в этом секторе, защищая путь к сердцу Цитадели.

– Маша, это безумие! – воскликнул Гидеон, его голос был надтреснутым. – Ты не можешь остаться здесь! Мы должны уходить!

– Да, Маша! – поддержала его Алекса, ее голос был более спокойным, но полон решимости. – Мы можем уйти. Нас ждут. Мы нужны там, у Ивана…

– Нет. – Маша покачала головой, не отрываясь от экрана. – Мне нужно выиграть им время. Если я уйду, шансов на победу не останется. И тогда все будет кончено.

Она повернулась к ним, ее глаза, обычно полные юношеской искры, теперь горели холодной, взрослой решимостью.

– Вы должны уводить учеников. В самые глубокие бункеры. Профессор Смит, вы знаете путь. Профессор Мираталь, вы поможете ему.

– Но… – начал Гидеон.

– Никаких «но»! – Ее голос стал резче. – Вам нужно выжить. Вам нужно сохранить их. Это мой последний приказ. Я остаюсь здесь.

Она подошла к консоли управления, ее пальцы коснулись кристаллических клавиш.

– Я подключусь к системе. Дам им команду на самоуничтожение комплекса.

– Ты хочешь… взорвать Цитадель? – Алекса была в ужасе. – Но ведь…

– Это единственный способ. Если я подпущу их достаточно близко… взрыв уничтожит их флот. Или, по крайней мере, заставит отступить. Мне нужно выиграть время. Время, которое они смогут использовать.

– Маша, нет! – Гидеон схватил ее за руку. – Ты не должна жертвовать собой! Что мы скажем Ивану?

– Профессор, не надо, – она мягко отстранила его руку. – Я видела, как они убивали. Как они стирали миры. Я видела, как они несут только смерть. Я не могу дать им победить. Папа оставил меня за главную, он доверился мне, и я его не подведу.

Она повернулась к ним, ее взгляд был полон решимости, которая пугала своей окончательностью.

– Уходите. Сейчас же. Не тратьте мое время. И… позаботьтесь об учениках.

Гидеон и Алекса переглянулись. В их глазах была боль, но и понимание. Они знали, что спорить бесполезно. Маша была так же упряма, как и Иван.

– Мы позаботимся о них, Маша, – тихо сказал Гидеон. – Но… ты обещаешь, что попытаешься уйти, если появится хоть малейший шанс?

Маша лишь кивнула, не давая никаких обещаний. Она снова повернулась к консоли, ее пальцы замелькали над кристаллическими клавишами.

– Идите. Быстро. Я дам вам столько времени, сколько смогу!

Гидеон и Алекса, с тяжелым сердцем, покинули зал. Они знали, что видят ее в последний раз. В коридоре, ведущем к бункерам, их ждали ученики, напуганные, но собранные. Они шли стройным рядами, их лица были бледны, но в глазах горела решимость. Они шли за Гидеоном и Алексой, чувствуя, что их ведут не просто в укрытие, а в последний бой.

Маша осталась одна. Стены Цитадели вокруг нее сотрясались от ударов. Каждый из них попадал в ее собственное сердце. Она видела на экране, как корабли Предтеч, похожие на гигантских механических насекомых, методично разрушали защитные барьеры, пробивались сквозь древние стены. Они приближались. К тому месту, где хранились знания, к тому, что давало силу.

– Ну что ж, Предтечи, – прошептала она, ее голос был почти неслышен. – Посмотрим, как вам понравится сюрприз.

Она начала вводить код. Сложный, многоуровневый, требующий точной последовательности действий. Цитадель, послушная воле новой хозяйки, услужливо подсказывала, что и где нажимать и что вводить. Маша, будто ощутила дух этого места, его волю и теперь следовала за его указаниями. Взрыв должен был поглотить весь комплекс.

В этот момент в зал управления, разрушив одну из стен, ввалился человек. Его одежда была порвана, лицо покрыто пылью и кровью, но глаза горели лихорадочным, безумным огнем. Это был Серж. Чудом выживший в безумной и безрассудной битве с флотом Предтеч, он был поглощен желанием искупить свою вину.

– Нет! – крикнул он, его голос был хриплым и надтреснутым. – Не делай этого!

Маша обернулась, ее глаза расширились от удивления.

– Профессор Герасимов? Как вы…

– Я видел, – перебил ее Серж, его дыхание было тяжелым. – Я видел, что они сделали с моими людьми. Я видел, как я не смог их защитить. Я… я виноват.

Он подошел ближе, его взгляд был полон боли и отчаяния.

– Я потерял их. Я не смог. Я должен искупить это. Позволь мне.

Он подошел к консоли, почти отстранив ее.

– Я займу твое место. Я активирую бомбу. Я… я хочу умереть за них. За это место.

Маша смотрела на него, пораженная. Она видела в его глазах ту же боль, что чувствовала в себе. Ту же жажду искупления. Но ее жертва была запланирована. Его – спонтанна, вызвана отчаянием.

– Профессор, нет, – сказала она, ее голос стал мягче. – Вы не должны…

– Я должен! – прокричал он. – Я видел, как они умирали, потому что я не смог остановить беду. Я видел их страх. Я не хочу, чтобы кто-то еще это пережил. Я хочу… я хочу, чтобы моя смерть что-то значила. Чтобы она дала вам всем шанс.

Он посмотрел на нее, и в его глазах была мольба.

– Пожалуйста, Маша. Это мой единственный шанс. Мой единственный путь.

Маша колебалась. Она видела его боль. Она чувствовала его решимость. И она понимала, что он прав. Его жертва, его искупление могли дать ту самую надежду, которой им так не хватало.

– Я… я не могу позволить вам… – начала она.

– Ты должна спастись! – перебил он ее. – Ты должна спасти остальных. Ты должна жить. Я… я уже ничего не потеряю.

Маша посмотрела на него, затем на экран, где корабли Предтеч уже пробивали последние барьеры. Она видела, как ломаются стены, как сыпется пыль. Время уходило.

– Хорошо, – сказала она, уступая. – Но вы должны сделать это быстро. И… я надеюсь, вы обретете покой.

Маша назвала Сержу последовательность команд на консоли, тот кивнул, давая понять, что все запомнил.

Она отошла от консоли. Серж бросился к управлению, его пальцы, дрожащие от волнения, начали вводить код. Маша же, не теряя ни секунды, побежала к спусковой шахте. Стены Цитадели вокруг нее рушились, камни падали, воздух наполнялся запахом гари и смерти. Она слышала грохот взрывов, вой сирен, крики.

Она успела добраться до шахты, где ждала спусковая кабина. В последний момент, когда она запрыгнула внутрь, стены вокруг нее затряслись с чудовищной силой. Зал управления, где остался Серж, был уничтожен.

Маша закрыла глаза, прижимаясь к холодной металлической стене кабины. Она чувствовала, как ударная волна пронеслась по Цитадели, как затихли звуки битвы, как все погрузилось в оглушительный, всепоглощающий рев.

Серж наверняка погиб. Он сделал то, что хотел. Он искупил свою вину, обменявшись с ней билетом в один конец.

Когда кабина начала стремительно спускаться вниз, в глубокие, безопасные бункеры, Маша была уверена в одном: они будут сражаться до победного. За Сержа. За Луку и Степу. За Ивана и Майю. За всех, кто погиб. За всех, кого они любили. За мир, который они хотели сохранить.

Глава 19. Самая темная ночь

Стены мира, в котором Иван и Майя пытались выжить, потекли, словно воск, под натиском Архитектора. Он не сражался с ними в открытую – он играл. Играл с их жизнями, с их надеждами, с самой тканью их существования.

– Ты думаешь, это битва? – услышал Иван голос Архитектора, холодный и насмешливый, звучащий одновременно отовсюду и ниоткуда конкретно. – Это лишь разминка. Изучение противника. Понимание его… примитивных реакций.

В следующее мгновение они оказались в мире, залитом багровым светом. Небо было бурлящей лавой, а земля – острыми, как бритва, кристаллами. Из дымящихся расщелин поднялись драконы. Не те сказочные существа из легенд, а воплощение первобытной ярости и огня. Их чешуя отливала черным металлом, глаза горели адским пламенем, а из пастей вырывались потоки расплавленной плоти.

– Сражайся, герой, – раздался голос Архитектора, теперь звучащий из каждого драконьего рыка. – Покажи мне, на что способен тот, кто осмелился бросить вызов порядку.

Иван и Майя сражались. Иван, опираясь на инстинкты и отчаяние, уворачивался от огненных струй, пытался найти уязвимые места в броне исполинов. Майя рассекала воздух мечом, оставляя за собой шлейфы тьмы. Она действовала быстрее, чем Иван, ее движения были отточены, лишены всякой жалости. Меч, казалось, сам вел ее руку, жаждая крови, любой крови. Они убили одного дракона, затем второго. Но на их место появлялись новые, еще более свирепые.

– Утомительно, не правда ли? – голос Архитектора звучал с легким скучающим оттенком. – Эта ваша магическая энергия… она так быстро истощается. Вы всего лишь батарейки, разряжающиеся на глазах.

И реальность снова сменилась.

Теперь они стояли на залитой неоновым светом платформе. Вокруг них возвышались гигантские, сверкающие небоскребы, и в воздухе висел запах машинного масла. Появились они. Роботы. Идеально отполированные, с красными оптическими сенсорами, они двигались слаженно, как единый организм. Их оружие – плазменные бластеры и звуковые пушки – было настроено на полное уничтожение врага.

– Здесь ваша магия бесполезна, – смеялся Архитектор. – Здесь царит логика. Чистая, холодная логика машин. Попробуй, герой. Попробуй преодолеть то, что создал разум, а не слепая страсть.

Иван чувствовал, как силы покидают его. Его магия, хоть и сильная, была хаотичной, интуитивной. Против этих запрограммированных убийц она была как камень против лазера. Майя, наоборот, казалось, нашла нужную тактику. Ее меч, рассекая реальность, вносил в идеальную систему роботов сбои. Те начали давать осечки, их движения стали неестественными. Но их было слишком много. Они были везде.

– Даже твоя тень, – голос Архитектора снова проникал в их сознание, – не может приспособиться к каждому вызову. Ты – всего лишь человек, Кузнецов. С ограниченными ресурсами.

И реальность снова сменилась.

Теперь они были в средневековом замке. Каменные стены, факелы, запах дыма и гнили. Перед ними стоял рыцарь. В сияющих латах, с двуручным мечом, он был воплощением чести и отваги.

– Последний бой, герой, – прозвучал голос Архитектора, теперь более спокойный, но от этого еще более угрожающий. – Поединок чести. Один на один. Прояви себя. Или пади.

Иван почувствовал, как его тело само приходит в движение. Он сжимал в руке меч, которого никогда не видел, но который ощущался как продолжение его руки, а в другой руке нашелся щит. Рыцарь был силен, быстр, и его удары были точны. Иван сражался, чувствуя, как каждая мышца кричит от боли. Он видел, как Майя, стоящая рядом, тоже бьется на износ, давая Ивану время собраться с силами.

– Ты измотан, Кузнецов. – Архитектор наслаждался их агонией. – Твоя любовь… она была твоей силой. Но теперь она – твоя слабость. Ты боишься за нее, боишься за своих. И это делает тебя предсказуемым.

Рука Ивана дрогнула. Рыцарь воспользовался этим, и меч пробил его щит, врезавшись в плечо. Боль была невыносимой. И в этот момент он увидел ее – Майю. Она тяжело дышала, ее лицо побледнело, но глаза по-прежнему горели. Она смотрела на него с такой тоской, такой болью, которой он не видел в ней уже давно.

– Мы проиграли, – прошептала она, смирившись с положением.

Иван чувствовал, как Архитектор медленно, но верно, затягивает петлю.

***

На балконе библиотеки Наблюдателей, среди пыльных фолиантов и мерцающих голограмм, лежал Степан. Он не мог пошевелиться. Его тело было искорежено, покрыто ожогами и рваными ранами, оставленными атаками Предтеч. Он чувствовал, как жизнь медленно покидает его. А вот боли не было – он уже почти не ощущал ее. Только холод. Абсолютный, всепоглощающий холод, который проникал в каждую клеточку его тела, в каждый нейрон его мозга.

– Я… я больше не могу, – прошептал он, обращаясь к пустоте. Его голос был едва слышен. – Я… я не справился.

Он чувствовал, как его сознание меркнет, как последние искры разума угасают. Он умирал. И умирал в одиночестве, вдали от тех, кто мог бы его скрасить его последние мгновения.

***

Архитектор, наслаждаясь своим триумфом, решил показать им исход сражения. Не в виде видений, а как реальность, происходящую в этот момент.

Перед Иваном и Майей разверзлись порталы, ведущие в разные уголки реальности.

Первым показался образ Цитадели Равновесия. Она была охвачена пламенем, ее идеальные конструкции трещали и рушились, как карточный домик. В центре, среди пылающих залов, виднелись силуэты учеников, столпившихся в бункере, их лица были искажены ужасом. Среди них – Маша, пытающаяся успокоить самых маленьких, ее голос был слышен даже сквозь рев пламени.

– Они обречены, – прозвучал голос Архитектора, полный торжества. – Они падут первыми. А затем и все остальные.

Затем портал показал балкон библиотеки Наблюдателей. Степан лежал там, его тело было неподвижно, а свет в его глазах угасал. Луки рядом не было.

– Этот… Наблюдатель. – Архитектор презрительно фыркнул. – Думал, что сможет обмануть меня. Его жертва была… интересной. Но бесполезной. Он лишь ускорил процесс.

Иван видел это, и его сердце сжималось от боли при виде, что Степан умирает.

Наконец, последний портал. Он показал пространство вокруг Цитадели. Оно было залито багровым светом флота Предтеч. Гигантские корабли, похожие на хищных насекомых, медленно спускались к поверхности, их орудия были нацелены на бывший оплот Наблюдателей с учениками Академии внутри, который теперь представлял собой лишь груду дымящихся развалин.

– Смотри, Кузнецов! – Архитектор ликовал. – Твоя жалкая попытка сопротивления привела к их гибели! Твоя гордыня, твоя глупая надежда – за все это заплатили они! А ты? Ты не остался защитить тек, кто тебе поверил, не защитил своих близких! А может, не так уж они и близки тебе? Может быть, тебе и не нужна семья? Друзья? Наверное, ты жаждешь лишь силы, знания? И между нами больше общего, чем ты думаешь?

Майя упала без сил к ногам Ивана. Меч выскользнул из ослабевших пальцев. Она была полностью истощена.

Иван видел умирающего друга, падающую Цитадель, флот, несущий смерть. Он чувствовал, как его тело отказывается подчиняться. Его магия угасала. Его воля ломалась. Он был сломлен.

Он посмотрел на свои руки. Они были испачканы кровью – его, Майи, драконов, роботов, рыцаря. Они были испачканы кровью тех, кого он не смог спасти.

– Я… я не смог, – прошептал он, и его голос был едва слышен. – Прости… Маша… Прости…

Он сделал шаг назад, в сторону Архитектора. Его взгляд был пустым. Он был готов сдаться. Признать свое поражение. Позволить этой чудовищной силе поглотить себя, чтобы положить конец этой боли.

– Вот и все, Кузнецов. – Архитектор приблизился, его истинная форма начала проявляться, заполняя пространство вокруг них. – Ты сделал все, что мог. И это было ничто. Теперь ты станешь частью моего великого замысла. И твоя… аномалия принесет пользу.

Он протянул руку, и из нее вырвалось щупальце из чистой, белой энергии. Оно медленно, неумолимо потянулось к Ивану.

Иван закрыл глаза. Он ждал конца.

Но вместо ледяного прикосновения он почувствовал… тепло. Слабое, но настойчивое. Тепло, которое он знал. Тепло, которое он любил.

– Папа…

Это был голос Маши. Он пробился сквозь шум битвы, сквозь боль, сквозь отчаяние. Он был тихим, но нес в себе столько любви, столько веры, сколько не могли разрушить никакие щиты и никакие армии.

Иван открыл глаза.

Он все еще был в этой искаженной картине, где реальность рассыпалась. Майя лежала у его ног. Архитектор стоял рядом, его рука с щупальцем была готова нанести последний удар. Но Иван чувствовал себя иначе.

Его израненное тело готово было сражаться. Его истощенный разум не собирался сдаваться. Его душа искала выход, ведь все еще была жива.

И он почувствовал щупальце Архитектора. Оно было рядом, готовое его поглотить. Мир Ивана сузился до клочка реальности, где он стоял, окруженный щупальцами, которые медленно, неумолимо тянулись к его разуму, к его душе. Боль была невыносимой, но не физической. Это было ощущение распада, стирания, превращения в нечто чужеродное, нечто, что никогда не было им. Голос Багрина, а теперь и Архитектора, звучал как приговор:

– Ты будешь нашим орудием. Ты станешь мостом. Ты не имеешь права на свою волю.

Он уже почти сдался. Почти позволил этой белой мгле поглотить себя, стать частью холодной, бездушной машины. Но вот он услышал шепот, пробившийся сквозь океан боли и пустоты. Голос его Маши. Его дочери.

– Папа… я знаю, ты слышишь… мы с тобой… мы всегда вместе…

И что-то в нем дрогнуло. Вспыхнуло. Воспламенилось.

В этот момент, когда Архитектор готовился нанести последний, решающий удар, когда герои были на грани поражения, когда надежда почти угасла, Иван нашел в себе силы продолжать бой.

Пространство вокруг Ивана, сжатое и искаженное щупальцами, вдруг вспыхнуло ослепительным пламенем, которое, казалось, исходило из самой его груди. Щупальца, обвившие его, зашипели, как вода, попавшая на раскаленный металл, и начали отступать, сгорая. Его тело, казавшееся прежде слабым и растворяющимся, вдруг обрело плотность, вес. Он почувствовал, как его ноги касаются пола, как напрягаются мышцы.

– Р-р-р-руки прочь от моих детей! – прорвался сквозь пустоту хриплый, раздирающий горло рев, в котором было все: боль, ярость, любовь и непокорность.

Иван Кузнецов открыл глаза. Они пылали. Не только силой, но и чем-то гораздо большим. Он был целым. Плотью, кровью, костью и духом. Он не просто разорвал щупальца – он вобрал их в себя, переварил своей аномальной сущностью и сделал частью себя. Он стал самим разрывом. Аномалией. Живым воплощением свободы воли.

Он встал во весь рост, и вокруг него закружился вихрь энергии, в котором смешались все цвета радуги и все оттенки тьмы. Он почувствовал, как к нему возвращается сила, но уже не та, что раньше. Это была сила, закаленная в бездне, сила, рожденная из отчаяния и любви.

Архитектор замер. Его многоликая голова медленно повернулась к Ивану. В его глазах-линзах, обычно полных холодного расчета, мелькнуло нечто новое – замешательство.

– Невозможно! – прозвучал его голос в их сознании, искаженный шоком. – Ты… ты должен был быть стерт! Ты был расщеплен! Я чувствовал это!

– Ты предвосхитил мой конец, – прорычал Иван, его голос был подобен грому. – Но ты ошибся. Ты забыл, что даже из праха рождается жизнь. И моя жизнь – это мои дети.

Он почувствовал, как Майя, лежащая у его ног, открывает глаза. В них, несмотря на боль и усталость, мелькнула искра надежды. Он верил, что Степан поднимется, что Маша и Академия выстоят, несмотря на все иллюзии Архитектора.

В этот момент что-то новое, неведомое, рождалось внутри Ивана. Пробудилась отцовская защита, в игру вступил инстинкт защитить свое потомство. Он посмотрел на Майю, и в его глазах мелькнула искра, которую она узнала. Искра жизни. Той самой, которую она, казалось, потеряла навсегда, но искра жила в Иване и он готов был ею поделиться

– Ты… ты беременна? – выдохнул он, не веря ни себе, ни ощущениям.

Майя с удивлением посмотрела на него.

– Что? – В голосе девушки слышалась робкая надежда. – Но это невозможно, мне сказали…

Майя приложила ладонь к своему животу и на миг закрыла глаза.

– Кажется, ты прав…

Эти слова ударили Ивана сильнее любого заклинания. Ребенок. Его ребенок. Дитя от Майи. Существо, которое должно было родиться в мире, где существовала любовь, где была надежда, где не было места Пустоте. Эта мысль, эта крошечная искра будущего, стала последним, что было нужно. Он не даст Архитектору победить, просто не имеет на это права. Их ребенок будет жить, и ни одной силе во всех мирах не помешать этому!

Его тело, казалось, наполнилось самой энергией бытия. Он выпрямился во весь рост, и его грудь, еще недавно казавшаяся слабой и уязвимой, теперь была его щитом. Он сделал шаг вперед, навстречу Архитектору.

– Ты не тронешь их! – рявкнул он.

Архитектор, ошеломленный возвращением Ивана, его новой силой, на мгновение замешкался. Он привык к страху, к подчинению, к разрушению. Но не к такой ярости, рожденной из любви. Он не мог понять. Его идеальный, логичный мир не имел места для такого иррационального мотива.

Иван, воспользовавшись замешательством врага, сам перешел в наступление. Он не знал, откуда пришла эта сила, но чувствовал ее. В его руках начало формироваться копье. Оно было сплетено из чистого белого пламени, из света, который, казалось, исходил из самой его души. Это было пламя надежды, пламя жизни, пламя отцовской любви.

Он швырнул копье в Архитектора. Оно пронзило Багрина насквозь, не оставляя следов на его броне, но вызывая в диссонанс. Архитектор отшатнулся, его идеальная форма исказилась. Он никогда не чувствовал такого сопротивления. Его атаки, призванные стереть, встретили отпор.

– Невозможно! Никто не может противостоять мне! – прошипел Архитектор, его голос был полон злобы и недоумения. – Ты – аномалия! Сбой! Я сотру тебя!

***

Тем временем искра жизни Степана в библиотеке Наблюдателей почти угасла.

И вдруг…

«Степан… не теряй надежды!..»

Это был Лука.

Степан открыл глаза. Он не видел Луку, но чувствовал его присутствие. Как будто друг стоял рядом, положив руку ему на плечо. В этот миг Степа понял, что умирать он не имеет никакого права. И он не умрет. Не здесь. Не в этой холодной библиотеке, окруженный древними, но такими чужими знаниями.

– Ты здесь… Лука… – шептал Степан, его голос дрожал от слез. Ликование захлестнуло его. Лука не исчез. Он был жив! Или, по крайней мере, его дух остался рядом.

Кристалл, который Степан держал в руке, словно ожил. Он потеплел, завибрировал, и в нем вспыхнул светло-голубой свет. Неведомая сила окутала Степана, подняла его в воздух. Он почувствовал, как его тело, его разум, все его существо настраивается на новую неведомую частоту. Кристалл не был обычным артефактом. Лука оставил для него ключ.

– Лука… что ты сделал? – прошептал Степан, чувствуя, как его поднимает все выше.

«Я дал тебе то, что ты искал, – прозвучал голос Луки в его сознании, теперь более ясный и сильный. – Возможность. Возможность быть там, где ты нужен. Возможность изменить ход игры».

Мир вокруг Степана начал меняться. Кристаллы библиотеки Наблюдателей засветились ярче, их свет слился в единый луч, направленный куда-то ввысь. Реальность вокруг него начала расходиться, как слои бумаги. Он видел, как открывается проход. Не портал, а скорее, окно в другую реальность, где бушевала битва.

«Ты не один, Степан, – голос Луки звучал теперь как эхо, но это было эхо, наполненное силой. – Ты нужен им. Иди. Спаси их. Спаси Ивана».

Степан, охваченный невероятным приливом сил и решимости, поднялся на ноги, которые больше не дрожали от слабости, и устремился в открывшийся проход. Он летел сквозь вихри энергии, сквозь осколки реальностей, ведомый голосом друга и своим собственным пробудившимся желанием действовать. Он летел на зов битвы, к Ивану и Майе. К Маше.